Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.com: http://royallib.com

Все книги автора: http://royallib.com/author/biryukova_tatyana.html

Эта же книга в других форматах: http://royallib.com/book/biryukova_tatyana/moskvichi_i_moskvichki_istorii_starogo_goroda_.html

Приятного чтения!




Татьяна Бирюкова

МОСКВИЧИ И МОСКВИЧКИ







Предисловие



Среди русских пословиц есть такая: «С родной стороны и ворона мила». В ней заключена добрая мысль об отечестве, о местности, в которой случилось человеку родиться или жить.

Будучи москвичкой с самых первых своих дней, не могу быть равнодушной к судьбе моего города. Более всего интересуюсь буднями его обывателей в те времена, когда древнюю столицу величали многозначно: Москва-матушка, Православная столица, Белокаменная, Златоглавая, Царелюбивая, Словоохотливая, Хлебосольная.

Говаривали, что «Москва из книг сложена». И, живя в нашем городе, не переворачивать прочитанные страницы «везде и всюду» (дома, в библиотеке, в аудиториях, в транспорте) — просто невозможно. Мой любимый приют для такого занятия — залы Исторической библиотеки (ГПИБ).

Фонды дореволюционных книг и периодических изданий стали для меня источником к написанию многих газетных и журнальных статей, также — и книги «В Москве-матушке при царе-батюшке», вышедшей в 2007 году (с авторскими графическими рисунками).

Новую работу не стоит считать продолжением предыдущей: она вполне самостоятельна и дополняет первую. Очерки между собой почти не связаны, и потому книгу можно читать с любого места: с начала, с середины, выборочно.

Замечательный художник Павел Дмитриевич Корин (1892–1967) известен монументальными полотнами, изображающими людей, весьма заметных в истории Москвы: Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьму Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова. Несколько его работ легли в основу мозаичного украшения свода московской метростанции «Комсомольская-кольцевая».

В середине XX века Корин написал картину с названием «Русь уходящая», в которой заключена мысль о грусти по безвозвратно утерянным дореволюционным ценностям. Он представил целый ряд россиян старого времени, имевших особой силы дух и нравственные устои.

К нашему веку из тех «уходящих» людей уже никого в живых не осталось. Но вспоминать о них, об их складе ума, об отношении к жизни никак не надоедает. Даже временами очень хочется, как в театре, приподнять пыльный занавес и заглянуть туда, где только что ходили, о чем-то судили-рядили, хохотали, безобразничали или, после нарушения добрых моральных традиций, спешили замаливать грехи.

С уничтожением в грамматике долго служивших при письме букв «Ять», «Фита» или «I» (прописная — с точечкой наверху), с отменой изучения в школах Закона Божьего жизнь русского человека в корне изменилась. Как будто были отпилены все ножки у столов или убраны державшие устоявшийся мир «три кита». Многое перешло в разряд «ненужного хлама», было выброшено на помойку.

Любителя найти что-то «новенькое в стареньком» не так просто испугать трудностями. Именно он направит свои стопы к той библиотеке, которая имеет дореволюционные фонды, где есть подшивки с чудесными листами прессы и книги без современных иллюстраций с режущими глаз пестрыми красками. Хорошо, что «Москва любит запасец», как говаривали москвичи. Для торговцев же, бюрократов и… библиотекарей подходила (и раньше, и теперь) другая поговорка: «Захотят булавок — будут у наших лавок». Так вот за этими старыми «булавками» (равно — историческими материалами) я уже не одно десятилетие приезжаю в «Историчку».

Газеты и журналы, безусловно — кладезь «архивного исторического факта». Как в речёвке: «Утром в газете — вечером в куплете», если что-то крупное или малозаметное, но важное, случалось в Москве, корреспондент тут же об этом писал: дата и детали события здесь были самые правильные. Они попадали сюда оперативно вослед тому, что произошло.

		Дотошное чтение увлекает:
		«Ведь что ни камень здесь —
		То крови отчей след,
		Что столб — то памятник,
		Что церковь — то сказанье!»

Жаль, что под этими словами в книге, выпущенной в 1912 году, подпись не стояла. Этот москвич, как и другие жители города давних лет, перешел из того «коринского» разряда «уходивших» в другой — «ушедшие», О жителях Москвы того и более раннего времени написаны нижеследующие очерки.

Насколько по составу населения велика была Златоглавая до революции, можно судить поданным 1912 года. Тогда в ней проживало 1 617 157 человек: 879 381 мужчин и 737 776 женщин. С приезжими было больше. Например, район Хитровской площади представлял собой место сосредоточения огромного количества приехавших на заработки бескровных «новых москвичей». Например, только в одном Ляпинском ночлежном доме, находившемся на Хитровке, с 1 января по 27 октября 1892 года перебывало ночлежников до 240,6 тысяч человек. Иногда число «квартирантов» доходило до 1,3 тысяч в сутки. Но при заражении москвичей в страшную эпидемию тифа городской санитарной комиссией было указано, чтобы число ночлежников не превышало количества коек. Поэтому с первых чисел марта того же года ежедневный прием снизился вдвое, лишь в редкие дни в хитровском приюте принималось более 800 человек. А ночлежных домов, помимо Ляпинского, здесь было несколько. Эти цифры даю как справку к статьям о хитрованцах и для того, чтобы представить, насколько притягательным магнитом для рабочих рук являлась с давних пор наша столица.

Полагаю, что люди, родившиеся в Москве, прибывшие сюда на проживание в силу разных причин или отмеченные памятными знаками, а также каким-то образом промелькнувшие в документальной хронике, имеют право на воспоминание. Даже те, что делали ошибки в жизни, своей судьбой переплетались с добропорядочными обывателями, давали им поводы для пересудов. А так как многие факторы влияли на жизнь всего города, то и такой материал в назидание будущим поколениям и в решение их проблем не хотелось бы откладывать в сторону. Может, грабли, которые постоянно ждут одних и тех же ног, можно было бы убрать.

Особое место в книге дано теме московской проституции, которая по количеству вовлеченных в нее жителей значительно превосходила санкт-петербургскую. И, конечно, другую — иногороднюю. Система надзора за пороком была введена в нашем городе в 1889 году.

До закрытия публичных домов в Москве официально считалось, что уличные проститутки стекались только в одно место — на Тверскую улицу, бывшую единственной большой в городе. Но в последующие годы полиция и обыватели уже наблюдали, что таким контингентом стали переполняться: Сретенка, Чистые пруды, проезды бульваров от Мясницкого до Страстного монастыря. Особенно — Тверские бульвар и улица, которые кишмя кишели армией «живого товара» с обычными своими спутниками — сутенерами. Для раскладки «мухи — налево, котлеты — направо» было предложено отдать проституткам в зимнее время после 9 часов вечера бульвары и скверы, одновременно закрывая вход на них после этого часа для учащейся молодежи. А летом, когда места отдыха переполнялись прогуливавшимися москвичами, проституток через калитки в зоны отдыха сторожа не пускали бы, а им давался бы доступ в рестораны, кофейни и почему-то на скейтинги (то есть катки с асфальтовым или деревянным покрытием для катания на роликовых коньках). В то время боролись не с проститутками, а с тем злом, что они несли в общество (нравственное разложение, распространение заразы). Практически целый раздел книги касается женских проблем и порядка в семьях.

Без происшествий и развлечений в крупном городе не обойтись. Досуг москвичей в их жизни имел не последнее место.

А если «женился богатый на сонливой — оба счастливы» или когда «все просто замечательно», то не лишним будет заглянуть в статьи «Повивальное дело» и разделы «Извлечения из свода законов гражданских», чтобы представить нюансы семейных отношений «до» и «после».

В книге даю много скобок — в объяснение забытых ситуаций и понятий, также и перевод старых мер в современные. Для иллюстраций статей старалась выбрать в дореволюционных изданиях наиболее уникальные.

Даты в тексте представлены по старому стилю, то есть — по Юлианскому календарю. При переводе их на современный стиль надо помнить, что к числам XVIII века надо прибавить 11, XIX века — 12, а начала XX века — 13.

Об ушедших людях, пожалуй, лучше всех сказал В. А. Жуковский (1783–1852):

		О милых спутниках, которые наш свет
		Своим сопутствием для нас животворили,
		Не говори с тоской: «Их нет»,
		Но с благодарностию: «Были».

Буду рада, если мой труд вызовет некоторое удивление к «новинкам-сюжетам» из прошлого у москвичей всех возрастов.





Часть первая

Народная память





Достопамятности




Хранить и накапливать

Петр Первый говаривал: «Пусть только живет Россия верою и благочестием». Многое о России узнают, приезжая в гости к москвичам.

Сравнить Москву с каким-либо другим городом на планете совершенно невозможно: Москва уникальна по внешнему убранству и по обычаям жителей, ее населяющих. Иностранцам панорама нашего города представлялась как сплошной лес церквей и необыкновенных других красивейших сооружений.

Преобразования советского времени, конечно, нанесли Москве значительный урон. Однако они не смогли до основания разрушить то, что создавалось веками перед началом 70-летней безрассудной вакханалии. Теперь же усилиями столичных властей, реставраторов, благотворителей, энтузиастов ведется восстановление утраченных памятников и украшение сохранившихся.

По выражению московского митрополита Филарета (1782–1867), «памятник есть безмолвный проповедник, который в некотором отношении может быть превосходнее говорящего, потому что не прекращает порученной ему проповеди, и таким образом она доходит до целого парода и до многих последовательных родов».

Древняя Москва со своими замечательными окрестностями, с многочисленными роскошными зданиями (и где-то, к сожалению, — с их развалинами) принадлежит к описанным (или нераскрытым еще исследователями) памятникам очень разных эпох.

Город был особо выделен из среды других русских поселений еще во время монгольского владычества, когда первые московские князья получили Великокняжеское достоинство от ханов, которые дали повеление всем другим русским князьям слушаться Московского.

С Иоанна Данииловича могучий Великий Новгород уже признавал великих князей из Москвы своими Государями. Такое положение обязывало Москву к преобразованию своего внешнего облика, к становлению ее в положение накопительницы русских богатств.

И хотя в окрестностях Москвы находились достаточные материалы для фундаментальных сооружений, она долго не имела, при повсеместном деревянном строительстве, своих искусных зодчих и каменных дел мастеров. Как христианская вера была заимствована из Византии, так и основы церковного зодчества имели византийские корни. Но москвичи, вместе со всем нашим народом, премного дополнили эту область собственным духом, национальным творчеством и изобретательностью.


Символика и традиции

Первыми по значимости памятниками зодчества в Москве были, конечно, Божьи храмы. В стенах или в подвалах храмов, по древним обычаям, часто хранили казенные деньги. Так было надежнее. Например, под церковью Святого Иоанна Предтечи в Кремле лежала казна великой княгини Софьи, а под церковью Благовещения на Великокняжеском дворе — Государева.

Москва в строительстве своих церквей придерживалась определенной символики. Ее, к сожалению, современные москвичи (да и многие россияне) практически не знают.

Самые первые, ранние, церкви имели, как правило, одну главу. Но с XI века русские храмы строились с двумя верхами, в ознаменование двойственной натуры Иисуса Христа, с тремя главами — Троицы, с пятью — Иисуса Христа как главы и четырех Евангелистов (еще пятиглавие означало пять язв Христовых), в семь верхов — в знак семи таинств, семи даров Святого Духа и семи Вселенских соборов, в девять глав — в девять чинов Ангельских, в тринадцать — Иисуса Христа и двенадцати апостолов. Колокольни, или, как говорили, раньше — колокольницы, чаще всего возводились с западной стороны от храма. Исключений было немного. Московские храмы обильно украшались иконами, поскольку наши соотечественники, по традициям предков, всегда особо почитали божественные лики.

Большое впечатление на любого входящего в церковь производит иконостас с крупными изображениями Христа, Богородицы, апостолов и многих святых перед алтарем.

Узорчатая деревянная резьба иконостасов перешла в Москву из древней русской столицы — Киева. В зодчестве и живописи в византийско-русский стиль впоследствии добавилось немало классических европейских элементов. Однако русские всегда любили видоизменять все иноземное на свой лад. Так, к примеру, главки церквей в своем большинстве, в отличие от чужеземных шлемовидных куполов, имеют форму «маковицы» — «луковки» с заметными «шеями».

Над церквами обыкновенно ставился четырехугольный крест. Иногда под ним располагали полумесяц. Это объяснялось народом как победа креста над луною. То есть в эту символику закладывалась память о свержении монголо-татарского ига (правда, существуют и другие трактовки такого знака). Интересную форму имел крест на каменной церкви Рождества Иоанна Предтечи (или Св. Уара), возведенной вместо деревянной своей предшественницы у Боровицких ворот. Эта церковь, в отличие от древней царской церкви Спаса на Бору (домовой, при дворце), являлась самой первой соборной и приходской в Москве для всего городского населения, когда оно проживало сугубо внутри защитных стен на Боровицком холме.


Руками литейщиков и спасателей

В столице очень хорошо развивалось церковное искусство. Особенной славой пользовались мастера по литью колоколов и пушек.

Заметный интерес современных экскурсантов привлекает к себе величайший в мире Царь-колокол, отлитый в Москве в 1733 году колокольных дел мастером Иваном Федоровым Моториным и его сыном. В состав металла частично вошли расплавленные остатки колокола, вылитого при царе Алексее Михайловиче и поврежденного в пожаре 1701 года.

На Царь-колоколе есть рельефные изображения этого царя (отца Петра Первого) и императрицы Анны Иоанновны. Над ними — лики Спасителя, Богородицы, Иоанна Предтечи, святого апостола Петра и пророчицы Анны.

Для поднятия колокола на колокольню над ямою, в которой был отлит и лежал на железной решетке Царь-колокол, была возведена специальная деревянная постройка. Но в большой московский Троицкий пожар (29 мая 1737 года) эта постройка загорелась. Колокол раскалился. От него откололся большой кусок: из-за резкого перепада температур при обильной поливке водой в пожаре. Здесь надо отметить неопытность поливавших, потому что русские в старину не использовали воду на пожарах. Они не имели в этом деле достаточной практики и во время загорания уменьшить буйство огня никак не пытались. Обыватели не тушили пламя, а лишь не давали ему распространяться вширь, спасая соседние постройки и добро методом разрушения и удаления их от огня (поэтому у русского поселянина признаком принадлежности к пожарной дружине служил подвешенный за пояс топор). Из сохранившихся бревен сооружались обновленные постройки — вот в этом-то деле москвичи весьма искусно преуспевали. Растащили, построили. В следующий пожар — те же действия. Говаривали: «Шей да пори — не будет пустой поры».

Видимо, из-за недостатка подготовки жителей и спасательных средств Москва очень часто подвергалась действию разрушительной стихии. Историки-исследователи в своих рассуждениях редко обходятся без фразы, ставшей в их обиходе крылатой, которую повторю и я: «История Москвы есть история пожаров»…

Но вернемся к нашему чудесному Царь-колоколу.

После той неудачной встречи холодной воды с раскаленным металлом колокола гигант оставался очень долго в земле — 103 года. И только по повелению императора Николая Павловича 23 июля 1836 года Царь-колокол был поднят из земли трудами москвичей (по проекту французского инженера Монферрана) и поставлен на гранитный пьедестал у подножия колокольни Ивана Великого. К нему был приставлен отбитый от монолита кусок. По преданию, находящийся здесь же язык колокола принадлежал другому подобному творению литейщиков.

Приезжающих в Россию иностранцев удивляет, что во время церковного колокольного звона звучание обеспечивает звонарь, раскачивающий язык колокола. Сам же колокол имеет свободную подвеску и не оснащен никаким механизмом для движения (в отличие от западно-европейских).

Получилось так, что в Царь-колокол никто никогда не звонил. Как, впрочем, и в его соседку, Царь-пушку, никто никогда не закладывал ядер для боевой стрельбы.

Царь-пушка, или «Дробовик Российский» по-старинному, замечательна по величине, а также — своей изящной красивой отделкой.

«Слита бысть сия пушка в преименитом царствующем граде Москве лета 7094… Делал пушку пушечный литец Ондрей Чохов» — из надписи на пушке. Поскольку в 1700 году Петр Первый ввел на Руси европейское летоисчисление от рождения Иисуса Христа, то старый 7094 год русского календаря от Сотворения мира соответствует современному 1586-му.

На дульной части пушки находится конное барельефное изображение царя Федора Иоанновича. Государь сидит верхом в полном царском наряде со скипетром в руке и в венце на голове (в подобных венцах рисовались святые).

Царь-пушка не была предназначена для боя, так как, несмотря на толщину ее стен и видимую крепость, она не выдержала бы очень сильного напора внутренних газов и разорвалась бы. Идея создания такого колоссального орудия возникла у правившего Федора Иоанновича, скорее всего, как обыкновенное стремление любого русского ко всему великому, грандиозному — по возможностям нашей нации. Три параметра этой пушки производят удивительное впечатление: вес — 40 тонн, длина — 5 метров 34 сантиметра, наружный диаметр ствола — 120 сантиметров.

Гигантские творения никак не свидетельствуют об агрессивности русских и их непременном настроении на воинствующий лад. По своему духу мы чрезвычайно миролюбивы, созидательны, и творения своих предшественников представляем как монументальные образцы талантливого рукоделия и мастерства.


Вторая жизнь большого колокола

Царь-колокол, Царь-пушка…

В Москве на Воробьевых горах, чуть левее того места, где сейчас смотровая площадка, вполне могла бы стоять Царь-колокольня.

Проект ее сооружения имел авторов: Н. Н. Бенардоса и М. Ф. Коровина. Композиция с редкой перспективой обозрения Москвы несла бы память о чудесном спасении Государя Императора Александра III и Августейшей семьи при крушении императорского поезда в 1888 году. Катастрофа произошла в середине дня 17 октября на 277-й версте перегона между станциями Тарановка и Борки Курско-Харьковско-Азовской железной дороги.

Идея памятника заключалась в том, чтобы, отреставрировав Царь-колокол в Кремле, перевезя его на этот московский холм и подняв на огромную колокольню, дать ему величавое звучание.

Новая колокольня имела бы вид гигантского колокола, увенчанного башней, тремя коронами и тремя орлами. Памятник был задуман трехгранным. Он состоял бы из четырех частей: постамента-музеума, колокольни, храма с семью престолами и башни. В музее должно было храниться все то, что включало в себе память о событии: рукописи, книги, модели памятников. Над музеем в части, составленной тремя устоями, соединенными куполом, был бы подвешен Царь-колокол. Он мог просматриваться через открытые арки со всех трех фасадов колокольни. На шести внутренних стенах были бы помещены шесть картин с изображениями сцен полудня 17 октября, портреты Государя и членов Августейшей семьи. Семь храмовых престолов имели бы посвящения святым: Александру Невскому, Марии Магдалине, Николаю Чудотворцу, великомученику Георгию, преподобной Ксении, преподобному князю Михаилу Тверскому, равноапостольной княгине Ольге.

Башня — четырехэтажная, с площадками, с подсвеченными окнами — была бы покрыта фарфоровыми изразцами. Ребра, глава и крест — золотые. Памятник опоясывал бы карниз с гербами Российской империи. На стенах витой гранитной лестницы, шедшей через все стороны памятника, были бы помещены металлические скрижали (каменные доски с памятными надписями) и бронзовые барельефы. На досках — описания самого события, подробности сооружения Царь-колокола и этой колокольни.

Стиль памятника был выбран древнерусский, а преобладающий цвет — серовато-белый с цветными орнаментами. Весь памятник до башни — из камня и кирпича, а башня — железная.

Общая высота памятника от постамента до креста предполагалась в 88 сажен. Диаметр площади подошвы постамента — 50 сажен.

Царь-колокольня в торжественные дни своим звоном, буквально разливающимся над всей Москвой, созывала бы народ для молитвы.

Проект колокольни не был реализован. Но московский памятник октябрьскому событию все-таки имел место. И не где-нибудь на окраине, а в самом центре города.


Реализация задумки

К пятилетней дате события на заседании Московской думы в 1891 году, за год до обнародования того проекта Царь-колокольни, гласные постановили «соорудить на средства города икону в память чудесного избавления Августейшей семьи от грозившей ей опасности» в здании своего учреждения.

Домовой церкви в Думе не было, потому для иконы устроили специальную нишу на наружной стене со стороны часовни Иверской Божьей Матери.

Большую икону-памятник, сделанную за границей из разноцветной лавы мозаичным способом, установили 24 октября 1892 года. Ее ширина составляла более аршина, высота — два аршина.

На иконе были лики тех же святых, которых предполагалось отметить в сооружении Царь-колокольни. 17 октября русская церковь отмечала их память.

По вызолоченному фону изображения размещались следующим образом. В центре — св. Александр Невский. По его правую сторону: св. Николай Чудотворец, св. преп. князь Михаил Тверской и св. равноапост. княгиня Ольга; а по левую: св. Мария Магдалина, св. великомчн. Георгий Победоносец и св. преп. Ксения. Вверху иконы были изображены Спас Нерукотворный и два ангела. Икона весила 10 пудов. Ниша для иконы венчалась крестом, утвержденным на золотом яблоке. Перед иконой повесили неугасаемую лампаду…

Советское время этот памятник не пощадило. Угасла лампада. Была сбита икона. Ниша в стене Московской думы заложена. А на ее уровне от угла дома до линии Иверских ворот московские революционеры начертали свой лозунг «Религия — опиум для народа» со звездой вместо точки.

Народная память об октябрьском событии 1888 года в октябре 1917 года была уничтожена: «забита», замурована. Позже все залы Думы отдали для демонстрации предметов в воспоминание о жизненном пути нового героя, а также — для выставки подарков других вождей…

Теперь же лишь острый глаз созерцателя может заметить над третьим с левого угла окном (между первым и вторым этажами) на стене бывшего «Музея В. И. Ленина» разницу в оттенках красного кирпича ранней и более поздней кладки.



На трон в Московию



Считается, что историю России мы все хорошо знаем. По крайней мере, курс этой науки в школах преподается неплохо. Но смею предположить: ученики изучают даже основные темы поверхностно, и многое интересное мы открываем лишь потом, повзрослев, из каких-то других источников. Наилучшими из последних являются описания историков-исследователей, живших в далеком прошлом, а также архивные материалы.

Вот пример. Что мы слышали о письме спасителя России времен Великой Смуты (Ляхолетья) князя Дмитрия Михайловича Пожарского к римскому императору Матиасу, которое было отправлено из Ярославля 20 июня 1612 года и получено адресатом в Вене 24 октября?


В город Рим — императору

Большое послание подробно излагало картину 14-летних страданий русского народа. В нем князь просил, чтобы император помог ему деньгами на последние усилия для спасения отечества, чтобы он постарался убедить польского короля Сигизмунда прекратить кровопролитие и вернуться к данным им обещаниям.

Пожарский писал, что прежние русские цари и великие князья с прежними римскими императорами и нынешним же императором (Матиасом) «при изъявлении братства и дружбы» находились «в добрых сношениях и в нужде помогали друг другу сокровищами и другими вещами». Русские помогли римлянам того же поколения во время ведения теми войны с турецкими султанами. Все христиане объединились против турок, и русский царь Федор Иоаннович послал со своими представителями римскому императору как помощь много сокровищ.

От царя Бориса Федоровича польский король Сигизмунд потребовал мира и согласия. Его желание исполнилось: русские и поляки заключили между собой мир на 22 года. Договор стал серьезною клятвою о том, что два государства в течение этих лет жили бы «в братстве и дружбе, не имели между собою неприязни, не нападали на земли пограничные, не посылали друг другу в землю войско, не пропускали друг к другу в землю неприятеля и не помогали врагам провиантом, деньгами или людьми».

Далее князь, будущий освободитель, писал, что три года спустя, после заключения этого мира, «явился мошенник, монах, чернокнижник по имени Гришка Отрепьев, который убежал из русской земли в Польшу и выдал себя за царя Димитрия Угличского, говоря, будто он державнейшего царя и великого князя Ивана Васильевича сын». Польские князья, среди которых был и воевода Сандомирский — Георгий (Юрий) Мнишек, поверили словам этого злодея-монаха.

Пожарский констатировал, что Мнишек обрадовался перспективе кровопролития в христианском мире. Он привел Отрепьева к польскому королю Сигизмунду и сказал, что доподлинно уверен в царском его происхождении. Отрепьев просил короля о содействии в получении им московского трона. Алчному Сигизмунду будущий Московский царь посулил отдать много городов и русских земель. Сигизмунд изменил своей клятве и миру, дал злодею деньги из своей казны. А Георгий Мнишек пообещал Отрепьеву отдать дочь Марину в жены.

Царь Борис Годунов, услышав о великом злодеянии в его государстве (как сообщал в Рим Пожарский), послал к Сигизмунду и к польским князьям отца злодея — монаха Смирного-Отрепьева. С ним царь писал королю уведомление о деяниях Григория, что прежде он был обыкновенный монах и чернокнижник, убежал из монастыря и выдал себя за сына царя Ивана Грозного. Борис требовал, чтобы «сего злодея поставили против его отца, и чтобы его королевское величество не давал тому элодею веры, не нарушал присяги и мира, не проливал бы христианской крови». Но польские вельможи скрывали Гришку Отрепьева и не допустили его к встрече с его отцом. Смирного-Отрепьева надолго задержали в своей земле, а потом отпустили на родину.

Соблюдая хронологию, Дмитрий Пожарский сообщал императору, что Сигизмунд написал ответное письмо Борису Годунову. В нем польский король успокаивал царя Бориса: он не даст изменнику помощи, не нарушит мира. Однако уже вскоре содействовал Григорию в объединении вокруг него польских и литовских войск: ему было выгодно считать самозванца настоящим наследником Грозного.

Дошедшему до Москвы Отрепьеву удалось получить корону. Он воссел на московский царский престол, приняв титул «Царя всея Русския земли».

«Настоящий наследник престола» послал польскому королю и воеводе Сандомирскому «много казны, которую прежние цари и великие князья собирали в течение многих лет»…

Но, прервав чтение послания в Рим, обратимся к событиям, связанным непосредственно с прелюбопытной личностью — Мариной Мнишек, о судьбе которой мы знаем крайне мало. А ведь она была первой среди цариц, венчанных в России, в Москве, на царствование. До нее ни одна из женщин этого торжественного обряда не проходила.

«Маришка-безбожница» принадлежит нашей истории. И потому среди женских личностей Русской земли она занимает одно из видных, хотя не почетных, мест.


В грезах о престоле

Марина, или Марианна, родилась в богатом и знатном польском семействе. Ее отец, конечно — лях (это русское название поляков), прославился на своей родине тем, что лучше всех умел потворствовать наклонностям своего короля, который имел заметную слабость к прекрасному полу. Мнишек считал, что высокому вельможе все позволительно. К тому же он имел большую власть в Польской Речи Посполитной (Посполитой).

Марина Мнишек славилась красотой и ловкостью. Была легкого нрава, умна и с огромной силой воли. Страстно любила наряды, всякую роскошь, с удовольствием носила бриллианты и другие очень дорогие украшения.

Что касается будущего Марининого мужа, беглеца Григория Отрепьева, то он, сняв монашескую одежду (получив при том прозвище «расстрига»), поступил в Польше на службу к князю Адаму Вишневецкому, через которого познакомился с его родным братом Константином, женатым на дочери Сандомирского воеводы Мнишека, Урсуле. Урсула и Марина были сестрами.

Честолюбивая княжна Марина поверила легенде Отрепьева, увидела в нем наследника российского престола и захотела стать его женою, но не простой, а именно — царицею.

Когда от «Димитрия» поступило предложение к супружеству, Марина схватила судьбу «за нить» и тотчас (а именно 23 мая 1604 года) пообещала стать его женою, но только после получения им московского престола.


Образец для всех негодяев

Отрепьев был из боярского рода, но из того, что считался захудалым и опустившимся. Родился под Ярославлем. Мягкий характером, он производил прекрасное впечатление на современников. Несмотря на это, близкие отмечали, что Гришка в юности вел жизнь «самую распутную и мог служить образцом для всех негодяев». Родители отдали его в монастырь, чтобы он привык там к благочестивой жизни.

Григорий имел широкие плечи и грудь, плотное телосложение, средний рост, круглое, желтовато-смуглое, часто мрачное и задумчивое лицо, большой рот, толстые губы, густые черные волосы (правда, по некоторым другим источникам — рыжеватые). Глаза — темно-голубые. На крупном носу около правого глаза у него была бородавка, другая бородавка — на левой стороне лба, у правого плеча — родимое пятно. Одна рука по длине несколько отличалась от другой. И, как ни странно, многими этими приметами он походил на Димитрия, убитого сына Ивана Грозного, хотя в его лице ничего царского не отмечалось.

Отрепьев (Лжедимитрий I) был необыкновенно силен в руках, мускулист, смел. Когда понадобилось научиться владеть конем и мечом, стрелять и рубить, он очень быстро все это освоил.

Отличаясь начитанностью, остроумием, необычайной храбростью, Лжедимитрий имел и недостатки: беспечность, дерзость, высокомерность. А позднее, будучи уже на троне, он затмевал пышностью всех своих предшественников и величал себя царем царей, принимая титул цесаря и императора. Его телохранители должны были в скором порядке становиться на колени, когда он или царица Марина, в подобие божествам, к ним выходили.

Русские монахи говорили, что если бы тогда истинный Димитрий вступил на престол, то он был бы не старше 22 лет. А Лжедимитрий в тот момент имел не менее 30. лет отроду.


Посулы в Польше

Любовное объяснение Отрепьева и Марины Мнишек произошло в Кракове на прогулке в саду. С этого момента Марина всецело овладела сердцем «Димитрия», взяла его в невольное подчинение и так держала до самого последнего его вздоха в Московском Кремле.

25 мая 1604 года в Самборе Лжедимитрий, перешедший в католичество, дал присягу польскому духовенству и подписал грамоту о том, что, во-первых, по своем восшествии на престол он женится на Марине Мнишек и даст ей в собственность Великий Новгород и Псковское княжение со всеми жителями и, во-вторых, в России повсеместно будет введен католический закон. Еще Отрепьев пообещал выдать Марине один миллион злотых.


Пришел державствовать

13 апреля 1605 года после трапезы внезапно скончался царь Борис Годунов. И новым царем был признан 16-летний его сын Феодор. Бунтовщики, принявшие сторону Лжедимитрия, заточили вдову-царицу с сыном и дочерью под стражу. Впоследствии супругу Годунова и его сына удавили, а дочь-красавицу Ксению отдали Лжедимитрию «для забавы».

20 июня 1605 года самозванец с русскими мятежными и польскими войсками с великолепием и пышностью въехал в Москву.

Первое народное неудовольствие по отношению к Отрепьеву проявилось в тот же день в момент, когда он прикладывался к русским иконам, а рядом играла польская музыка. В русских храмах вовсе никогда не играли на инструментах. К тому же народ отметил: во время проезда Лжедимитрия «живым мостом» (то есть по тому временному, что шел к Балчугу) поднялась сильная буря, которая приостановила его торжественное шествие. Это приписали дурному предзнаменованию.

Не польстило народу и то, что Димитрий ввел иноверцев в Успенский собор. А понравилось, что в Архангельском соборе он со слезами на глазах произнес над гробом Иоанна:



«О, любезной родитель мой! Ты оставил меня в сиротстве и гонении, но святыми твоими молитвами я цел и державствую».


Иноков Чудова монастыря, знавших лично Отрепьева, срочно сослали в дальние города. А наЛобном месте свидетель угличского несчастья, изменник Бельской, целуя образ Николая Чудотворца, поклялся гражданам, что новый государь есть истинный Димитрий. Народ тогда провозгласил «Многие лета».

Для полного утверждения на престоле недоставало только свидетельства царицы-инокини, матери настоящего Димитрия. Потому самозванец встречался с ней наедине в подмосковном селе Тайнинском.

Позже отставная царица, будучи во злобе на Бориса Годунова и не видя возможности противодействовать ситуации, перед глазами народа нежно обнимала Григория и вся в слезах признала его.

Москвичи удивлялись: царь очень редко посещал русские храмы, не клал поклонов перед образом Николая Чудотворца, не имел обязательной русской привычки, закончив обед, ложиться спать, «после свадьбы ни разу со своей поганою женою не мылся в бане», хотя баня ежедневно топилась.


Варианты к сватовству

Уже 4 июля 1605 года Лжедимитрия венчали венцом Мономаха на русский престол. Утвержденный на престоле Отрепьев послал в октябре в Краков посольского дьяка боярина Афанасия Ивановича Власова-Безобразова (Власьева) с требованием к супружеству своему с Мариной. Вместе с Власьевым выехал и секретарь царя Бунинский, которому Димитрий поручил, чтобы тот выпросил у папского легата позволение Марине причаститься у обедни из рук патриарха, так как иначе она не будет считаться коронованной, и чтобы ей позволили ходить в православную церковь (но втайне оставаться католичкою), чтобы она убирала голову по-русски.

Пока поляки тянули время с выдачей Марины и выдвигали разные дополнительные требования и выгодные для Польши условия, австрийский император пожелал породниться с «Димитрием» и сулил ему руку одной из своих принцесс. Мало того, сам польский король через посредников предлагал этому русскому царю в жены либо свою сестру, либо княжну Трансильванскую. Однако, несмотря на все эти соблазны, Отрепьев оставался верен Марине.

Когда до Сигизмунда и Мнишека дошли точные вести, что в Москве на троне — не истинный царский сын, те замедлили с отпуском Марины в Москву.

Но главной причиной к долгому удержанию Марины в Польше были сплетни, дошедшие до Кракова, об отношениях нового русского царя Димитрия с дочерью предыдущего царя Бориса.

Мнишек-отец написал тогда самозванцу:



«Есть у Вашей царской милости неприятели, которые распространяют о поведении Вашем молву. Хотя у более рассудительных людей эти слухи не имеют места, ноя, отдавши Вашему Величеству сердце и любя Вас, как сына, дарованного мне от бога, прошу Ваше Величество остерегаться всяких поводов, и, так как девица Ксения, дочь Бориса, живет вблизи Bac то, по моему и благоразумных людей совету, постарайтесь ее устранить от себя и отослать подалее».


Действительно, многие говорили о том, что Димитрий полюбил красивую Ксению. Их современник Кубасов так описал эту девушку:



«Царевна Ксения, отроковица чудного домыгиления, зельною красотою лепа, бела и лицем румяна, очи имея черны, велики, светлостию блистаяся. Когда же в жалости слезы от очию испущагие, тогда наиначе светлостию зельною блисташе; бровьми союзна, телом изобильна, млечною белостию облиянна. Возрастом ни высока, ни низка. Власы имея черны, велики, аки трубы по плечам лежаку. Воистину, во всех женах благочиннейта, и писанию книжному многим цветуще благоречием, во всех делах чредима. Гласы воспеваемые любляше, и песни духовныя любезне слышати любляше».


У Марины появилась равная соперница. И хотя истинные отношения Димитрия с Ксенией остались для историков тайною, но известно, что она была неотлучною при царе около года. В то же время Димитрий часто писал к невесте Марине о своей любви именно к ней. Марина не отвечала на письма, сердясь на Ксению, ревнуя царя к русской красавице с «трубчатыми косами». Наконец, Лжедимитрий решил постричь несчастную Ксению в монахини под именем Ольги и сослать ее в Белозерский монастырь.

Как ни странно, в дело включился сам папа Климент VIII. Самозванец писал письма к всесильному папе с надеждой о скором выпуске из Польши к нему Марины. Папа отвечал:



«Мы не сомневаемся, что так как ты хочешь иметь сыновей от этой превосходнейшей женщины, рожденной и свято-воспитанной в благочестивом католическом доме, то хочешь также привести в лоно римской церкви и народ московский… Верь, что ты предназначен от Бога к совершению этого спасительного дела, причем большим вспоможением будет для тебя твой благороднейший брак».


Все надежды католичества и Польши покоились на Марине.

В другом письме папа писал самой Марине:



«Мы оросили тебя своими благословениями, как новую лозу, посаженную в винограднике Господнем. Да будешь дочь Богом благословенная, да родятся от тебя сыны благословенные, каковых надеется, каковых желает святая матерь, наша церковь, каковых обещает благочестие родительское».



Обручение

По записям современников Лжедимитрия, тот «перепортил несчетное число молодых москвитянок». И даже особая близость его с русской красавицей Ксенией Годуновой не повлияла на твердое решение вступить в брак с Мариной.

Русский царь в письмах упрекал Мнишека за их с Мариной молчание. Спустя некоторое время, в Польшу поскакал посол Власьев. И в Кракове 12 ноября 1605 года произошло заочное обручение с венчанием.

В краковской церкви предстали Марина и в роли жениха… высокий и сухой, уже далеко немолодой, посол Власьев.

Обручение было очень пышным, торжественным, в присутствии самого короля, кардинала Мацейовского и высоких сановников.

Марина была в «белом алтабасовом платье, унизанном жемчугами и драгоценными камнями». На ее голове блестела бесценная корона, а от короны с драгоценными камнями по распущенным волосам скатывались нити жемчуга, перемешанного с бриллиантами.

Послом Власьевым, канцлером Сапегою и кардиналом говорились речи.

Запели «Veni, Creator!». Началось обручение.

Умнейший Власьев произвел на всех собравшихся в церкви некоторое странное впечатление. Он будто всех смешил. Кардинал велел послу говорить за собой по форме клятвенное обещание на латинском языке. Поляки удивились, что Власьев произносил все правильно, что он знал латинский. Потом вдруг, прервав кардинала, сказал: «Панне Марине говорить имею я, а не Ваша милость». Власьев произнес обещание невесте от имени царя. Марина ответила от себя — царю. Когда в числе других вопросов кардинала прозвучал вопрос о том, не обещался ли Великий царь кому другому в супружестве, Власьев отвечал: «Разве я знаю? Царь ничего не поручил мне на этот счет». И, услышав гомон вокруг себя, добавил: «Если бы он дал обещание другой девице, то не посылал бы меня сюда».

Когда пришлось давать кольца, то посол вынул из маленького ящичка царский алмазный с большой и острой верхушкой перстень, величиной с крупную вишню, и подал его кардиналу. Священнослужитель надел его невесте на палец, а от невесты посол принял перстень не на палец и не на ладонь обнаженной руки, а прямо — в тот ящик.

При связывании эпитрахилью (ковриком) рук бракосочетавшихся из уважения к будущей царице Власьев не решился взять Марину просто за руку. Он обернул свою руку чистым платком и всячески остерегался, чтобы его одежда никоим образом не прикасалась к платью сидевшей с ним рядом «молодой».

Потом за столом король уговаривал Власьева есть. Но тот отвечал, что холопу неприлично это делать при таких высоких особах, что с него довольно и чести смотреть, как кушают они.

Марина тоже ничего не ела за обедом. Власьев, правда, без оговорок пил за столом за здоровье обрученных. Но, когда Марина со слезами падала перед королем на колени, чтобы поблагодарить его еще и еще за все милости, посол Русского царя стал громко жаловаться на такое унижение будущей московской царицы.

После пира был бал. От «мужа Димитрия» Марине были поднесены дорогие подарки. За подарками холопы несли шесть очень тяжелых кирпичей, вылитых из золота. Также шла телега с пятью сотнями тысяч «чистыми деньгами», из которых Сандомирскому воеводе было дано 300 тысяч.


Сон осуществился

Необычайно пышный и торжественный въезд Марины в Москву состоялся лишь 3 мая 1606 года.

Интересна такая зарисовка современников. Когда колесница с Мариной въезжала в Кремль, на Спасском мосту 50 польских барабанщиков и столько же трубачей «производили шум несносный, более похожий на собачий лай, нежели на музыку, оттого что барабанили и трубили без всякого такта, как кто умел». Это музыканты старались сыграть польскую народную песню.

Сначала Марина навестила в Вознесенском монастыре царицу-старицу Марфу, которая вынуждена была признавать в Марине жену родного сына. На встречу с Мариной духовенство не вышло, так как она была иноверкою.

До коронования в первый свой день по приезде в Кремль Марина ничего не ела, потому что русские монастырские кушанья ей были не по вкусу. Лжедимитрий, узнав о том, прислал ей польских поваров. Кроме того, он развлекал ее музыкой и плясками скоморохов, что было вовсе неприлично в монастырских стенах, где она жила до дня свадьбы.

Волшебный свадебный сон Марины наяву осуществился 8 мая. То было следование в торжественной процессии на коронование и венчание вместе с царем в Успенский собор Кремля, потом возведение Марины (в русском платье) патриархом на трон, возложение на нее барм, диадемы и короны, цепи Мономаха.

Все прошло в круговороте: помазание на царство, венчание, свадьба, пиры, балы, танцы, подарки от мужа. Последние стоили около четырех миллионов рублей из русской казны.

Случилась и неприятность: когда брачный пир закончился и вечером молодых повели в спальню, вдруг у порога комнаты из царева перстня выпал дорогой камень. Его стали искать, но не нашли. Это было зловещим предзнаменованием супругам. И верно: всего восемь дней была на троне гордая полячка. Все оборвалось заговором русских патриотов…


Лучше негр, чем Шуйский

К утру 17 мая Димитрий, проснувшись, увидел, что заговорщики ворвались во дворец. Он бросился к покоям Марины и закричал ей: «Сердцемое, здрада!» Сам выскочил из окна с высоты 15 сажен, сломал ногу. Под окном его и докончили.

Марина, услышав крик мужа, побежала, стала в разных местах прятаться. От смерти ее спасли маленький рост, худоба и пышная юбка крупной «охмистрины». Дама из свиты сказала, что царицы в доме нет, что она ушла к отцу…

Потом, когда Марину с отцом в окружении трех сотен охранников выдворяли из Кремля, она сказала: «Я бы желала, чтобы мне отдали моего маленького негра, а прочее, так и быть, пусть пропадет, хотя у меня было немало драгоценностей». Позднее она дала обет по освобождении никогда не быть высокомерною.

Чтобы Марина не лишилась московского владычества, Юрий Мнишек хотел выдать ее замуж за Василия Шуйского, но тот женился на другой — княжне Марии Буйносовой-Ростовской.


Второй муж груб

При заключении 25 июля 1608 года русско-польского перемирия Мнишекам предоставили свободу. Они хотели вернуться на родину.

Но обстоятельства изменились: у появившегося на Руси нового «уцелевшего Димитрия» не было достаточно денег, и он решил воспользоваться сохраненным за Мариной богатством (ведь она странным образом еще считалась наследственною государыней, ей бояре присягали в верности, она носила драгоценную русскую корону).

С этой полячкой Лжедимитрий-II (или «Тушинский вор») был бы сильным, а без нее — ничто.

Марина поехала к нему с надеждой на возможную встречу с венчанным своим мужем. Но, как оказалось на самом деле — к неведомому ей человеку. По дороге она веселилась, пела.

Когда на месте верные люди донесли царице, что в Тушине не ее Димитрий, Марина поначалу испугалась. Но, поразмыслив, признала, для блага Римской церкви, его своим. В сентябре 1608 года произошло их тайное венчание.


Жилось Марине в Тушинском стане скверно. Без любви, в безденежье. Но она не падала духом, была энергичной и в письме к отцу отмечала:



«Солнце не теряет своего блеска потому только, что его иногда черные облака заслоняют».


27 декабря 1609 года грубый и порочный «царик» тайно бежал из своего стана от непослушных ему поляков в Калугу. Он вместе с преданным шутом выехал переодетым, в навозных санях.

Марина осталась одна в обширных тушинских деревянных хоромах среди массы палаток, землянок, шалашей, обозов, среди буйного войска, каких-то женщин, взятых в плен или добровольно нахлынувших к тушинцам, с которыми жилось плохо, но часто — весело.

Она, бесконечно рыдающая и растрепанная, ходила по своему «табору», умоляя ратных людей не покидать ее. Воины жалели и обещали защиту этой жалкой маленькой женщине.

Однако измученная Марина в середине февраля 1610 года сама решилась бежать из лагеря, переодевшись в военное платье, ночью, верхом, в окружении нескольких сотен донских казаков, в Калугу ко второму своему супругу.

Через месяц все тушинское войско куда-то само собой разбрелось.

В середине декабря Самозванца-II убили татары из его же войска. Уцелевшая Марина была на последнем месяце беременности.


Вон вылетела

Новорожденного сына Марины окрестили по православному обряду и назвали Иваном Димитриевичем. Калуга присягнула этому новому царевичу. В борьбе за возвращение на престол Марина осталась практически одна. Ей верен был только один красивый и статный казачий атаман Иван Заруцкий.

«Государыня царица и Великая княгиня Марья Юрьевна» скиталась вместе с Заруцким по разным российским городам. Заруцкий ее искренне любил…

Долго жили в захваченной Астрахани, где царица не велела в церквах рано звонить к заутрене, чтобы звон не будил ее ребенка. Оттуда в конце мая 1614 года они бежали на Яик (Урал), где были схвачены стрельцами. Через Казань их доставили в Москву.

Здесь Ивана Заруцкого принародно посадили на кол, а трехлетнего Ивашку-царевича повесили.

Последние события из жизни Марины достоверно неизвестны. В Москве ее или сразу умертвили (задушили или повесили), или она умерла в темнице.

При обмене пленных поляков на русских воинов польским властям сообщили, что «Марина на Москве от болезни и от тоски по своей воле умерла».

В русском народе о Гришке-расстриге и его карьере сложили предание, в котором упоминали и гордую красавицу-полячку:

		«А злая его жена, Маринка-безбожница,
		Сорокою обернулася
		И из палат вон она вылетела».

Может, так оно и было.




Московские немцы



Историю страны и ее народа в наибольшей степени сохраняют культовые сооружения. Именно они в первую очередь строились из наиболее крепкого материала (чаще из камня), к ним бережнее относились, нежели к собственному имуществу, их лелеяли, украшали на протяжении столетий. Московские древние сооружения исстари называют особым благоговейным словом — «достопамятности».

Москва как столица и как город со свойственным русской нации гостеприимством доброжелательно принимала в число горожан иноземцев. Если обратиться к статистике прошлого века, то без труда можно заметить, что в Первопрестольной значительную часть населения составляли немцы.

Никто не будет спорить: любая нация нуждается в отправлении религиозных культов. Поэтому в Москве, пригласившей к себе для пользы Отечества немалое количество немцев и предпочитающей в большей мере лютеран, нежели латин-католиков, рядом с их поселениями стали строиться лютеранские церкви (кирки).

Начиналось все с молитвенных домов. Первая же лютеранская церковь была основана между 1560 и 1565 годами по разрешению Иоанна IV. Это случилось почти в одно время с открытием в Москве типографии, которую датский король Христиан III хотел сделать проводником Лютерова учения в России.

Прихожане этой церкви присоединились к лифляндским дворянам, служившим при царе. Членом церкви был и посол датского короля Яков Улфельд. С прибытием голштинского герцога Магнуса, брата датского короля Фридриха II (нареченного жениха царской племянницы), и его свиты число лютеран в городе увеличилось. В доме герцога Магнуса богослужения начал проводить пастор Христиан Бокгорн, которому русский царь пожаловал золотую цепь и богатую одежду.

В 1575 году Магнус ходатайствовал у Иоанна Васильевича дозволение построить церковь своего вероисповедания и совершать в ней богослужения. Место для этой цели царь отвел в двух верстах от Кремля, в районе современных Чистых прудов. И в той кирке читались первые проповеди преемником пастора Бокгорна — Иоакимом Скультетом.

Некоторым православным москвичам стало нравиться новое учение, да так, что у них возникло желание изменить своей вере. Против вероотступничества не раз собирались соборы. Летописцы того века жаловались, что «Немчин Елисей (Бомелий), лютый волхву чуть было и царя не отвел от православной веры». Между тем Иоанн IV Васильевич вовсе не собирался менять вероисповедание, а свое дружественное отношение к лютеранам разумно объяснял. Ему приписывались слова о Лютеровом учении: «Оно гораздо ближе к истине, чем Римско-католическое, и по сему может быть терпимо». Когда же посол папы, Антоний Поссевин, убеждал московского царя выгнать лютеранских магистров и принимать только одних латинских священников, ответом Иоанна Грозного было: «Лютеране, как и все иноверцы, живут свободно в России, но не смеют сообщать другим своих мнений». Весьма важным было то, что лютеране по духу своего учения, в отличие от католиков, не вмешивались в политические дела России и не проводили духовную пропаганду.

При царе Борисе Годунове была построена просторная кирка в Белом городе у Покровских ворот, недалеко от церкви Св. Николая в Столпах. В 1600 году в старой лютеранской кирке у Яузы был избран пастор Мартын Бер. О точном ее местонахождении сказать трудно. Предполагается, что у этого притока Москва-реки было старинное поселение немцев.

По преданию, тот же царь, с дружеским расположением и для большего удобства датчан, предложил построить другую лютеранскую кирку… в самом Кремле. Эту церковь поспешно соорудили на площади вблизи Гостунского собора. Царь на свои средства поставил здесь же деревянную колокольню и повесил на ней три колокола. Прихожанами церкви была свита принца и немецкие рейтеры, служившие при государе.

Однако бояре и простой московский народ не одобрили такую веротерпимость и инициативу Годунова. Иноверческую церковь в недрах самого Кремля, где хранились святыни отечественной Церкви, сочли за поругание национального достоинства. Поэтому новое строение оставалось здесь совсем недолго.

При Отрепьеве, в 1606 году, во Дворец для богослужений был вызван пастор Мартын Бер. Здесь он говорил лютеранские проповеди для капитанов, докторов и других немцев, которым было далеко ходить в немецкую кирку к Яузе.

После Ляхолетья для постройки лютеранской кирки отвели землю на Моховой улице, где позднее было определено место для университета. Но о ее судьбе ничего не известно.

В 1616 году бывшие в Москве лютеранские церкви разделились на Старую и Новую. Москвичи их называли ропатами и молитвенными избами.

Первый Романов-царь (Михаил Федорович) в 1629 году пожаловал землю для построения церкви реформатам за Земляным валом, где в 1639 году была построена первая реформатская деревянная кирка, а в 1684 — уже каменная. Через одиннадцать лет там на Большой Немецкой улице, напротив старого Сената, по ходатайству Франца Лефорта была сооружена обширнейшая каменная церковь со школой. А лютеранам в том же районе за Земляным городом в 1635 году была отведена слобода, впоследствии названная Новою Иноземскою. Новою она именовалась потому, что в Москве ранее находились еще две иноземские слободы: одна — за Яузскими воротами, а другая — у Крымского двора за Москва-рекой (Наливки).

Царским указом 2 марта 1642 года было велено «сломать немецкие ропаты в Китае, Белом и Земляном городах». После этого лютеранская община выпросила себе в 1643 году дозволение у Земского приказа поставить свою кирку за городом на «садовом месте Никиты Зюзина» вблизи православной церкви Св. Николая, что в Кобыльском, в 20 саженях от Земляного вала и рва. Община объясняла, что там исстари была «у попа их на дворе поставлена изба с комнатою, где они вместе с докторами по праздникам и воскресным дням для богомолья и Евангельского чтения сходились».

На этой земле, длиною в 30 и шириною в 30 сажен, и была сооружена деревянная кирка с колокольней, над которой были поставлены четырехконечные кресты. На современной карте Москвы это место из-за архитектурных перестроек обнаружить невозможно. Отмечу лишь, что обозначенный район находился у Садового кольца чуть севернее Курского вокзала.

13 июня 1643 года лютеране получили от русского царя «Данную» на это место и разрешение собираться в будущем в свой молитвенный дом иностранцам всех сословий, переводчикам Посольского приказа, золотых и серебряных дел мастерам и немецким купцам в Москве. Кирха была названа Михайловскою в честь Св. Михаила Архангела. Возможно, так прихожане хотели изъявить царю Михаилу Федоровичу признательность и благодарность. «Данная» была утверждена государем в день его ангела — Святого Михаила Малеина. После постройки лютеранской Михайловской кирки за нее ходатайствовал доктор Иван Белов, который 4 мая 1645 года подал челобитную царю о дозволении иноземцам сходиться здесь на молитву.

Через три года после сооружения немецкой церкви произошел досадный случай.

Юный царь Алексей Михайлович, вступивший на престол после кончины родителя, как-то проезжал мимо этой кирки. По ошибке, как бывает в молодости, он принял ее за православную. Снял по русскому обычаю перед нею шапку и перекрестился у всех на виду. Духовник царя, заметив это, спешным порядком разъяснил «конфуз». И тогда раздосадованный молодой царь велел перевести «провинившуюся» кирку подальше за город, за речку Кокуй (Кукуй). На то место, где она впоследствии долго и находилась. К тому же Алексей Михайлович решил еще дальше переместить иноверческие церкви от центральной части столицы. Было запрещено ставить над ними кресты и строить при них колокольни.

Новая Иноземская (или Немецкая) слобода отстроилась, по большей своей части, в 1652 году. Видимо, по отношению русских к немецкому говору (слово «gucke» — «смотри» — здесь часто употреблялось), стала именоваться «Кукуем». Это название и выражение «Ступай на Кукуй!» использовались как бранные и были оскорбительными для слободчан.

В Немецкую слободу впоследствии была переведена основанная пастором Глюком (Гликом) на Покровке школа — «Первоначальная гимназия».

Численный перевес жителей в этой московской слободе постоянно был на стороне немцев. Другие же иностранцы для удобства взаимных отношений должны были изучать и использовать немецкую речь. По вероисповеданию здесь были почти одни протестанты. К Яузе за Покровские ворота были выселены те, кто не принимал православной веры, а в самом городе остались проживать некоторые врачи и наиболее крупные негоцианты.

Так сложилось, что кирки в Немецкой слободе строились на участках, отведенных пасторам, которых было трое: два лютеранских и один реформатский. Туда, где поселился старший из них, пастор Валтасар Фадемрехт, была перенесена его так называемая «старая» лютеранская кирка. На участке пастора Иоакима (Ивана) Якоби была вторая лютеранская кирка. На земле голландского пастора Кравинкеля — реформатская церковь.

По официальным данным, в 1666 году в слободе числилось 204 дома, из которых две трети принадлежали военным чинам.

Между переехавшими в эту местность «старыми» немцами, потомками тех, что жили в Москве при Иване Грозном, и «новыми», вызванными отцом Петра I и им самим для развития военного дела в России, бывали частые распри. «Старые» считались невежественными, ленивыми и глупыми. А вторые были, в большей своей массе, военными, учеными, мастеровыми. Это соперничество, к сожалению, не способствовало добрососедству среди самих же немцев, объединенных общими национальными традициями, религией и оторванностью от родины.

Значительное место в истории создания московских кирок занял Николай Бауман. Не следует его путать с ветеринаром-революционером начала XX века Николаем Эрнестовичем Бауманом, памятник которому стоит в сквере рядом с православным Елоховским собором. Имя Н. Э. Баумана носят: главная улица близлежащего района, станция метро, институт и некоторые другие московские объекты. Этот мятежный агитатор прославился тем, что очень эмоционально выступал на политических собраниях. За ним не было никакого конкретного полезного для народа дела. Но в историю вошло поразившее всех москвичей грандиозное шествие во время похорон молодого агитатора. Многотысячная процессия следовала в течение нескольких часов из Немецкой слободы в диаметрально противоположный конец города — на Ваганьковское кладбище. Она была хорошо организована и явилась опытом для революционной борьбы большевиков.

О другом Николае Баумане, достойном памяти москвичей-немцев и жителей современной местности Немецкой слободы, стоит рассказать особо.




Николай Бауман служил России



В 1657 году князь Даниил Мышецкий встретил в Копенгагене иноземного полковника Николая Баумана, которого пригласил на русскую службу.

В свою очередь Бауман предложил знакомому Ивану Дитрику Фокероту (родом из Мюльгаузена в Тюрингии) ехать вместе с ним в столицу России и занять место одного умершего там пастора.

На денежные средства Баумана в феврале 1658 года товарищи прибыли в Москву.

Фокерот поступил пастором в одну из немецких церквей. Приехавшие с Бауманом офицеры были приняты в Посольском приказе очень любезно. К тому же их щедро наградили за желание посвятить себя службе России.

Вступив в русскую армию, Николай Бауман достойно отличился при осаде Конотопа (апрель-июнь 1659 года) и за то, что там «с неприятели татары и черкасы бился, не щадя головы своея», был произведен в генерал-поручики.

По своем возвращении в Москву в 1660 году Бауман часто посещал другую немецкую церковь — Валтасара Фадемрехта. А чуть позднее он проявлял активность по восстановлению пришедшей в ветхость кирки пастора Якоби. Делал это он для своих подчиненных офицеров-немцев, которых немало вернулось с войны в столицу России. Бауман прочил Фокерота в пасторы кирки Якоби.

В начале осени 1660 года иноземцы-военные стали просить русского государя об обновлении своей кирки. После Якоби с новыми владельцами земельного участка, где стояла ветхая кирка, было судебное разбирательство. 12 ноября того же года было присуждено отдать двор с богомольной хороминой прихожанам и их новому пастору Фокероту, а на владение выдать им «Данную».

Устранив возникшие препятствия, члены общины выстроили свою церковь заново. Здесь главным вкладчиком, потратившим значительные свои средства, был Николай Бауман. Часть издержек покрыли пожертвования прихожан, собранные по церковной «сборной книге».

Богослужения в новой церкви проводил Фокерот. По преобладанию среди прихожан военных из высших чинов церковь стали называть «офицерскою».

Судя по записям учителя и сподвижника Петра I — Патрика Гордона, в 1660–1662 годах в Россию прибыло очень много иноземных военных со своими семьями. Потому значительно увеличился приход «Офицерской» кирки. Ее пастору стало очень трудно справляться со своими обязанностями.

Случилось так, что Бауман со временем охладел к Фокероту. Ему нравился учитель из немецкой школы в Иноземной слободе, Иван Грегори. Именно его Бауман захотел видеть пастором в приходе военных. Между прочим, в Россию был приглашен через Грегори его отчим Блюментрост в качестве доктора к самому государю.

Активная деятельность Николая Баумана и получение им в феврале 1668 года генеральского звания вызвали зависть к нему со стороны сослуживцев. В Немецкой слободе начались неприятности и стали строиться козни по отношению к Бауману, пастору Грегори и приехавшему доктору Блюментросту. Фокерот, по личным соображениям, с корыстными целями перешел в этой «гражданской войне местного значения» в лагерь противников Баумана. В распри были включены и многие прихожане-лютеране.

Ситуация приняла серьезный оборот, и разборкой дела пришлось заниматься правительственным органам, в том числе Посольскому приказу.

Главными соперниками стали пастор Фокерот и претендент на его место Иван Грегори. Бауман активно поддерживал Грегори.

И как прежде, только до царя дошли сведения о междуусобицах в Немецкой слободе между пасторами, государь повелел сломать источник конфликта — новую кирку. Тогда Бауман, всегда опекавший этот приход, решил перевезти кирку в свой собственный сад. Он начал хлопоты по восстановлению лютеранской кирки и купил рядом со своей землей, по переулку к Яузе, у соседа капитана Буларта весь его участок, состоявший из двух частей в 20 и 28 квадратных сажен, а также 6 сажен из участка живописца (из Голландии) Петра Инглиса.

На этой просторной земле Бауманом и была построена перенесенная церковь. Здесь пастором стал служить Иван Грегори, оказавшийся на редкость талантливым проповедником.

Приход составляли бывшие прихожане из лютеранской церкви, что стояла на дворе Якоби. Сад Баумана (бывший в Немецкой слободе, а не современный Парк культуры и отдыха имени Н. Э. Баумана на Ново-Басманной улице) был расширен так, что церковь очутилась среди красивых растений. Это свое детище Николай Бауман назвал «тюльпаном».

Вскоре оставшиеся без церкви сторонники Фокерота добились разрешения и построили на прежнем месте новое церковное здание.

Таким образом, в Немецкой слободе оказались три лютеранские церкви: каждая со своим приходом и пастором. В первой — «старой» лютеранской кирке — пастором служил Валтасар Фадемрехт, проповедником был Александр Юнг. В другой, отстроенной на месте «офицерской», — пастор Фокерот, и в Бауманской («тюльпане») — пастор Иван Грегори.

При церкви Баумана была заведена новая школа, где пастору Грегори помогал выписанный в Москву ректор Нарвской школы Герард Линау. Благодаря содействию немецкого герцога Эрнста (что известно из его письма от 8 января 1670 года), община сделала школу бесплатной.

Сюда брали на учебу совсем юных москвичей, богатых и бедных юношей, а также детей служанок, холопов и холопок, пленных и купленных турок, татар, поляков. Их учили религии, немецкому и латинскому языкам, счету и письму, музыке. Школа быстро разрасталась и требовала расширения. Польза от школы была несомненной.

Бауман решил вновь обратиться за помощью к дружественно настроенному герцогу Эрнсту и 12 сентября 1670 года написал в Германию о бедственном материальном положении служивших в России военных иноземцев, что произошло из-за задержки и уменьшения размеров их жалованья: это было связано с сопротивлением русского правительства бунту Стеньки Разина. Николай Бауман просил не прекращать «изливания щедрот на немецкую нацию в России».

Поступившие от герцога средства были употреблены на содержание школы и на оплату учителей. В этом учебном заведении был создан интересный театр из учеников разных национальностей, о котором потом много говорили.

Самолично царь Алексей Михайлович 30 декабря 1670 года отпустил с почестями генерала Николая Баумана в Данию, дав необходимые сопроводительные бумаги. В них государь писал, что генерал исполнил все дела, которые обещал устроить в России. Отпускная грамота от 28 февраля 1671 года сообщала:



«Приезжал к нашему Царскому величеству в службу полковник Николай Бауман и, будучи у нашего Царского величества в нашем Государстве, нам, Великому государю, служил, против наших недругов стоял и бился мужественно, своих полковых людей, которые у него были в регименте, управлял, к бою и справе приводил, и все строил и делал верно, как угодно шляхетному начальному человеку. За это мы его пожаловали из полковника в генерал-поручики и из генерал-поручика в генералы и наградили великим кормовым и денежным жалованьем, по его достоинству. Ныне, по его челобитью, он отпущен за море, в Датскую землю…»


Прошло некоторое время, и письмом от 4 апреля 1673 года из Копенгагена к Артамону Сергеевичу Матвееву Бауман сообщил царю Алексею Михайловичу о своем желании и готовности вернуться и вновь послужить Русскому государству. Просьба по каким-то причинам не была тогда рассмотрена. Но 27 марта 1679 года, когда Артамон Матвеев попал в опалу, Бауман снова послал из Гамбурга письмо, или «длинную просьбу» — уже к царю Федору Алексеевичу.

К тому времени Николай Бауман был уже стар. Новые правители в России заслуги его забыли, потому отнеслись к нему равнодушно. Бауман был неглупым человеком. Поняв новые обстоятельства в далекой, но ставшей ему почти родной стране, он навсегда оставил свою надежду на возвращение в нее.




Мечты Ломоносова



Вопросом, сколько в том или ином городе наличествует памятников, озадачивались жители и власти поселений в разных странах.

Среди парижан, живших в начале XX века, был представлен любопытный письменный опрос. В Париже для сохранения памяти о выдающихся деятелях им устанавливались всевозможные статуи, бюсты, медальоны. Их в 1913 году пересчитали. Получили цифру «285». После этой процедуры с памятниками знаменитым мужчинам и женщинам в тот же год решили провести среди жителей города опросное анкетирование.

К парижанам обратились:



«Если бы вышел закон, предписывающий уничтожение всех памятников знаменитостей, то кого, по Вашему мнению, следовало бы наградить почетным исключением?»


На вопрос откликнулись не только парижане, но и жители всей Франции, добровольно прислав множество писем-ответов. По количеству голосов в пользу прекрасно живших, почивших и увековеченных получилось следующее распределение.

На первом месте по всеобщей любви и преклонению оказался ученый доктор Луи Пастер, создавший прививку от бешенства и спасший несчетное количество человеческих жизней. Далее шли: Жанна Д’Арк, Наполеон, Виктор Гюго. Наименьшее число голосов получили: Гамбетта, Генрих IV и Людовик XIV, еще меньше: Лафонтен, Мольер. На последнем месте оказался кардинал Ришелье.

Когда искусствоведы уже в самом начале XXI века посчитали московские памятники-монументы, то выявилось их общее число — 571. Это — без тех, что представляли какие-то случайные решения вольнодумства: изображений предметов, животных, каких-то абстрактных символов (типа «Похищения Европы» из металлических труб у Киевского вокзала).

В лидирующую по числу первую тройку входят памятники двум Михаилам Васильевичам: Ломоносову и Фрунзе. Но максимальное количество принадлежит, конечно, В. И. Ленину.

О том, кто такой был Фрунзе (военный нарком), нынешняя молодежь, вероятно, не знает практически ничего.

А то, что Михаил Ломоносов был серьезным ученым и перед двумя зданиями Московского университета стоят ему памятники — об этом имеют представление все московские студенты. Однако рассказать о нем поподробнее смогут не все. Для людей, стремящихся к знаниям, неплохо было бы обратиться к фрагментам из жизнеописаний того, кем наша страна более 250 лет гордится. Наш восторженный поэт А. С. Пушкин выразился так:



«Соединяя необыкновенную силу воли с необыкновенною силою понятия, Ломоносов обнял все отрасли просвещения. Жажда науки была сильнейшею страстию сей души, исполненной страстей.

Историк, ритор, механик, химик, минералог, художник и стихотворец, он все испытал и во все проник…»


М. В. Ломоносов родился 8 (19) ноября 1711 года в деревне Мишанинской Архангельской губернии, расположенной на Курострове в дельте Северной Двины, вблизи Холмогор. До возвышения города Архангельска город Холмогоры являлся центром всего Поморского края.

Отец будущего ученого — Василий Дорофеевич, вел успешный рыбный промысел. Был человеком не бедным, о чем можно судить по наличию у него одного из первых на Севере «новоманерных судов», которые начали строить архангелогородцы по личному распоряжению Петра I. Он относился к «черносошным крестьянам», то есть к освобожденным, владевшим общинными землями (но несшими некоторые феодальные повинности). Мать Елена Ивановна (урожденная Сивкова) была из семьи дьякона соседнего прихода в селе Матигоры. Вероятно, она обучила сына первым азам грамоты. По некоторым данным, в 1719 году Елена Ивановна умерла. Через два года отец снова женился. Но прошло еще трехлетие, и новую жену (Феодору Михайловну Ускую) он тоже похоронил. Немалую лепту в духовное становление Михаила внес его «учитель» односельчанин Иван Шубин — отец будущего известного скульптора Федота Шубина.

Северная земля кормила крестьян очень скудно, поэтому почти все занимались морскими промыслами. В возрасте 9–10 лет Михаил, как и многие сельские дети, уже ходил с отцом в море. В то время Беломорье в большом количестве заселяли весьма мудрые и порой хорошо образованные раскольники. Их кредо как христиан: «Свет Христов просвещает всех» в этих краях имело действенный смысл, и влияние на округу по части просвещения и образования было значительным. Вовсе не в глуши, а в той реальной среде с уклоном в саморазвитие рос подросток. Во время плаваний с отцом в низовьях Северной Двины и в море Ледовитого океана он осваивал технику, потому что поморы пользовались компасами, зрительными трубами, угломерными и другими инструментами, развивал свой кругозор, наблюдательность, пытливый ум.

Василий Дорофеевич занимался не только уловом рыбы, но и перевозил с сыном товары в другие районы для продажи. Такие рейсы позволили юному Михаилу увидеть работу судостроительных верфей, посмотреть на добычу слюды, соли, металлических руд, познакомиться с трудом мастеровых.

На Севере, где велись поиски рудных месторождений, возникали новые заводы. Двинские кузнецы и литейщики славились своим мастерством. Много познавательного Михаил встретил в Соловецком монастыре, который владел огромным хозяйством. В нем применялись механические машины для облегчения разного рода работ.

Любимой книгой юноши стала «Арифметика» Магницкого — преподавателя Московской школы математических и навигационных наук (издания 1703 года). Тогда это была энциклопедия не только математических знаний, но и многих прикладных наук с основами по астрономии, геодезии, навигации, строительству, механике, по системе мер и монет. Принцип Магницкого о полезности знаний заключался в следующем: наука «требна каждому государству», она способна «грады укрепить и построить и всю землю си успокоить». Другая, не менее важная книга для Михаила — «Грамматика» Мелетия Смотрицкого (впервые изданная в 1621 году) удовлетворяла его природную любовь к русскому слову, к родной речи.

Поскольку Михаил Ломоносов был в семье единственным ребенком, то, по русской традиции, в полной мере наследовал отцово ремесло. Но он не захотел стать хозяином-рыболовом и торговать рыбой: его влекло к наукам. Однако в Холмогорах его хорошо знали как крестьянского сына, потому на обучение не взяли бы по сословным правилам — надо было уезжать на учебу в другие края. Отец был против такого отъезда: на будущее своего Михаила он имел другие планы и видел его как опытного помора-промысловика.

Чтобы крепче привязать сына к родному селу, Василий Дорофеевич стал искать ему здесь невесту в надежде, что жена, дети, семейные заботы свяжут тому руки-ноги. Михаил, утвердившийся в своих прожектах, поступает не очень хорошо по отношению к своему самому близкому человеку и решается на нетрадиционный дерзкий шаг.

В декабре 1730 года М. В. Ломоносов тайно получает паспорт в Холмогорской воеводской канцелярии. Этот документ был ему выдан на короткий срок, и в нем указывалось, что его отпускают в Москву до сентября 1731 года.

Быстро собравшись, холодной ночью сын уезжает от отца.

Дорога беглеца с попутным рыбным обозом заняла долгие три недели. Но из-за плохой информированности у Ломоносова случается незадача: ему надо было бежать не на юг, в Москву, а направиться чуть в сторону на том же севере — в Санкт-Петербург. По его понятию, объект вожделения и дворец знаний — Навигационная школа — находилась в Сухаревой башне. И вот, когда в канун нового 1731 года ноги целеустремленного архангелогородца коснулись московской земли, они сразу направили своего хозяина именно к ней. Здесь юношу постигло разочарование: еще в 1716 году по указу Петра I Навигационная школа была преобразована в Морскую академию и переведена в Санкт-Петербург.

Что делать? Ехать обратно к любящему отцу и рыбным снастям, чтобы всю жизнь провести на судне среди морской стихии? Михаила Ломоносова, почувствовавшего в Москве собственную свободу, не отягощали чувство сыновнего долга и тоска по рыбьей чешуе. Он узнал, что в Китай-городе на Никольской улице существует другое замечательное учебное заведение — Славяно-греко-латинская академия. Правда, в нее принимались дети только из высших сословий. И Ломоносов, уже предприняв со своей поездкой серьезную авантюру, решается и на другую: он объявляет себя сыном холмогорского дворянина. В помощь идут его безупречные знания в арифметике и грамоте, напористость, ладная гордая стать и некоторый артистизм.

Ложь Михаила Ломоносова нельзя было отнести к святой, но и материальной корысти в ней не было. Какая-то неведомая сила помогала и подсказывала ему, как и в чем надо было лукавить и приспосабливаться. И что удивительно: деревенский парень из глубокой провинции невероятно быстро освоился в Москве. Его без робости, без уничижений перед московскими вельможами при приеме приняли в академию. Этому 19-летнему детине не было зазорно сидеть в классах и иметь общий досуг с намного младшими по возрасту ребятами.

Стипендия в Славяно-греко-латинской академии составляла 3 копейки в день. На них надо было питаться, одеваться, покупать бумагу и перья. От отца помощи с попутными обозами ждать не приходилось. Да и нечестными были бы такие «переводы» от обиженного батюшки.

Стремление Михаила Ломоносова к знаниям уподобилось какой-то неуемной хронической болезни. За первый год обучения он сумел закончить три класса академии, неплохо освоить латынь, на которой тогда печаталась вся серьезная научная литература. Юноша стал читать все философские, математические и другие книги из библиотеки академии.

Когда в 1735 году Санкт-Петербургская академия наук, по традиции, обратилась в Москву за пополнением в свой академический университет, то в числе дюжины претендентов на обучение, соответствовавших по знаниям требованиям сенатского указа, оказался Михаил Ломоносов. С января 1736 года он стал жить в Северной Пальмире. К этой радости прибавлялось огорчение: студентам жалованья не полагалось. Бытовые вопросы надо было решать каждому самостоятельно.

Через земляков-поморов Михаил имел некоторую связь с отцом, который по-прежнему настаивал на возвращении сына домой. Уговоры не помогали. Отцу приходилось платить за сына государству «подушный налог» до самой своей смерти в 1741 году, а после того налог оплачивали крестьяне Куростровской волости из общей мирской суммы.

Санкт-Петербургская академия наук давала серьезные возможности для исследовательской работы ученых. При ней существовали: обсерватория, физический кабинет, кунсткамера, анатомический театр, ботанический сад, географический департамент, инструментальные мастерские, типография, библиотека, архив. Академия обладала совершенным по тем временам инструментарием. Через эту академию проходили новые введения в отечественную и зарубежную науку.

Из-за отсутствия в России химиков-металлургов высокого уровня в сентябре 1736 года три студента университета были посланы для обучения специальностям по горному делу в Германию с такой инструкцией: «…ничего не оставлять, что до химической науки и горных дел касается, а притом учиться естественной истории, физике, геометрии и тригонометрии, механике, гидравлике и гидротехнике». Этими студентами были: Г. У. Райзер — сын советника Берг-коллегии, Д. Виноградов — сын священника, и Михаил Ломоносов — «дворянин».

Трое русских претендентов на самые высокие знания по части горной промышленности попали к преподавателю Марбургского университета Христиану Вольфу, весьма известному в Европе механику и оптику, человеку обширнейших знаний и большому философу, вместе с тем бывшему почетным членом Санкт-Петербургской академии наук.

Студенты обучались техническим наукам, разным языкам, логике, философии, рисованию, фехтованию, бальным танцам. Ну какому черносошному крестьянскому сыну все это было нужно? Конечно, исключительно и только Ломоносову. Христиан Вольф отзывался о Ломоносове, как о человеке «преимущественного остроумия», который «безмерно любил основательное учение».

Спустя три года эти студенты, ставшие, наверное, друзьями, отправляются в Саксонию. В городе Фрейберге им предстоит обучение горному делу, металлургии и химии у горного советника И. Ф. Генкеля. Однако очень скоро Михаил замечает, что с этим преподавателем у него никак не складываются хорошие отношения. Ему кажется, что Генкель по мелочам вмешивается в жизнь студентов, пытается влиять на судьбу каждого. Потому в мае 1740 года Ломоносов самовольно покидает Фрейберг. Он почти год ездит по рудникам и заводам Германии и Голландии, вместе с тем все время пытаясь вернуться в Россию. Летом он возвращается в Марбург, где б июля того же (1740-го) года венчается с дочерью марбургского ремесленника, который был членом городской Думы и церковным старшиной реформатской общины, — Елизаветой Христиной Цильх. В будущем Михаил делит с женой все радости и трудности жизни.

Из-за задержек с оплатой обучения за границей из Санкт-Петербурга у Михаила Ломоносова образовались немалые долги кредиторам. Спасаясь от них, молодые супруги бегут в Голландию, а оттуда с помощью русского посла пытаются попасть в Россию.

В процессе разных перипетий на территории Пруссии Михаил попадает в руки вербовщиков, поставлявших в гвардию Фридриха Вильгельма I гренадеров. Вербовщикам нужны были статные, высокого роста и сильные парни. Ломоносов подходил по всем этим критериям. Отделаться ему от вербовщиков было не так-то просто. Русскому студенту помогли природный ум, хитрость, резвые ноги и неустойчивые законы в раздробленной тогда Германии. Он убежал из военной гарнизонной крепости, переплыл ров, и, опередив предпринятую погоню, смог добежать до границы другого княжества, где был уже вне опасности.

В июле 1741 года удачливый беглец увидел ставшую родной для него Санкт-Петербургскую академию наук. Михаил Ломоносов продолжал числиться студентом университета до января 1742 года.

Когда в академии наук начался серьезный скандал среди его членов, связанный с И. Д. Шумахером, Михаил Васильевич, каким-то образом «вышел сухим» из неприятной «заварушки». А в июне 1745 года на заседании академического собрания ему было присвоено профессорское звание по кафедре химии — он стал первым русским академиком в составе Санкт-Петербургской академии наук.

Приобретя значительный авторитет, Ломоносов решительно выступал против разделения «благородного юношества с детьми самых подлых людей», когда те обучались наукам («подлыми» называли самые низшие сословия). Как правило, талантливых детей из простонародья к научным знаниям не допускали.

Имея большой опыт по чтению лекций студентам, по написанию учебников, Ломоносов предложил основать в Москве университет и сам разработал программу его устройства. Эти его «предположения» вошли в сенат как «Доношение» от имени влиятельного вельможи и поклонника поэтического творчества М. В. Ломоносова — И. И. Шувалова.

Позднее историк, филолог, профессор М. А. Максимович написал:



«Шувалов, как просвещенный вельможа и царедворец, был ходатаям у Елизаветы за Университет, основателем его и первым куратором. Ломоносов внушил ему эту мысль, составил план для учреждения Университета и был главным действующим лицом в этом деле… Ломоносов сделал все для просвещения России, что только можно было сделать гению-гражданину».


Указ об учреждении в Москве университета императрица Елизавета подписала 13 января 1755 года (в переводе дат следующего века — 12 января, а по современному календарю — 25 января). Страна получила новую кузницу по подготовке высокого уровня специалистов, а московская студенческая молодежь — незабываемый праздник в середине зимы с особым почитанием всех Татьян.

Ломоносов был первым русским ученым. Он заложил основы физики, физической химии, минералогии, кристаллографии, языкознания, филологии, многих других наук, полезных для хозяйства и промышленности, первым в России сделал успешную попытку по созданию научной физической карты мира, чем поднялся на высокий уровень европейских ученых-энциклопедистов. По мнению известного литературоведа Ю. М. Лотмана, Ломоносов владел, по минимуму обиходных знаний, приблизительно тридцатью мировыми языками.

М. В. Ломоносов надеялся, что «в пространном сем государстве высокие науки изберут себе жилище и в российском народе получат к себе любовь и усердие». Все его помыслы были во славу и процветание родной России.




В память о Екатерине II



В старые времена говаривали, что Москва не любила Екатерину Великую. И это несмотря на то, что императрица всячески способствовала украшению города, его благосостоянию, делала вклады в благотворительность. А если ей пришлось бы за свои добрые дела отчитываться, то в списках замечательных городских сооружений непременно стояли бы: линии водопровода, Воспитательный дом, гранитные набережные Москва-реки, здание Сената, Генерал-губернаторский дом на Тверской, Путевой дворец в Петровском парке, возобновленные кремлевские соборы. Все они, по сути, несут память о ее трудах, заботе, попечении.

В построенном Екатериной здании Сената (арх. М. Ф. Казаков), иначе — Московских Судебных установлений (где позднее размещались Окружный суд, Межевая канцелярия, Совет присяжных поверенных, архив) под огромным куполом находилась Круглая зала (она же — «Екатерининская»). В каждом из 18 настенных горельефов Круглой залы можно найти сходство с самой царицей. Ваятели (предположено, что ими были скульпторы Г. Замараев и И. Юст) представили ее как гения добра — в виде богини мудрости Минервы. Каждый образ — это действующее лицо в разных событиях, связанных с историей России. Сюжет, имевший номер «№ 12» и название «Погибавших сохраняет», считался самым замечательным. Горельеф изображал Минерву, окруженную детьми. Сзади нее — здание московского Воспитательного дома, основанного императрицей, справа — Сатурн, пишущий слово «Бессмертие»…

В настоящее время краеведы и специалисты по искусству ведут хлопоты по возвращению на старое место низвергнутого в революционных преобразованиях, но сохранившегося памятника Екатерине работы В. И. Демут-Малиновского. Скульптура была установлена в 1834 году в отдаленной от Москвы (несколько километров от станции Кучино по Горьковскому направлению железной дороги) деревне Фениной, что на речке Пехорке.

А непосредственно в Москве и ближнем пригороде значительными памятниками в традиционном смысле (то есть — объёмными монументами) стали три статуи и колонна посвящения Екатерине II.

Одна из статуй предстала перед взорами посетителей 21 апреля 1812 года в нарядном зале Благородного собрания на Моховой. Спустя совсем короткое время, в варварское наполеоновское нашествие, фигура упала с пьедестала, вследствие чего у нее отбилась рука и от герба отлетела орлиная голова. Памятник был отнесен к числу потерь в ту Великую Отечественную войну. Правда, в исторических материалах 1902 года можно обнаружить информацию о том, что в начале века в Круглой гостиной Благородного собрания снова стояла статуя Екатерины И. Остается открытым вопрос: «Тот ли это был памятник?»

Другую величественную Екатерину могли видеть обыватели, прогуливавшиеся вблизи Петровского Путевого дворца. Фотографическое изображение этого памятника начала XX века сохранилось: «Жена Великая» стоит перед дворцом на постаменте (в виде тумбы) с жезлом в левой руке.

Еще задолго до кончины императрицы Екатерины Второй (это скорбное извещение Россия получила 6 ноября 1796 года) хозяин кунцевского имения задумал установку памятной колонны перед фасадом своего барского дома. На вершине монумента красовалась громадная литера «Е», осененная императорской короной. С южной стороны колонны было написано: «Столб, первый сибирский мраморный, привезенный в Санкт-Петербург в 1769 году. Поставлен в селе Кунцеве в 1841 году», а с северной стороны, обращенной к дому, в воспоминание о дарении усадьбы: «Пожалована Её Императорским Величеством Екатериною II в 1769 году господину обер-шталмейстеру Льву Александровичу Нарышкину».

Впоследствии у колонны, называвшейся не иначе как «памятник Екатерине», сложилась добрая традиция: здесь в праздники собирался, гулял, водил хороводы простой народ, а в день святых Петра и Павла (29 июня) старые владельцы, а потом и новый барин К. Т. Солдатенков, всегда раздавали крестьянам подарки…

В архивах Московской городской управы есть документ, в котором отмечено, что Думою в 1888–1889 годах предполагалась установка на Воскресенской площади в 1890 году памятника императрице по модели скульптора М. М. Антокольского. Правда, вскоре Дума изменила это решение, и при своем переселении в 1892 году во вновь отстроенное здание запланировала в недалеком будущем поставить статую царицы внутри помещения.

Такой день настал в августе 1896 года: в Думе появился памятник императрице из каррарского слегка сероватого мрамора (во весь рост: высотой в 3,5 аршина и весом около 175 пудов), который водрузили в Большом зале Мосгордумы слева от входа, перед средней аркой, предварительно заложенной кирпичом. Вдень столетия со смерти Екатерины состоялось его торжественное открытие.

Академик А. М. Опекушин от души вложил в свое творение верноподданнические чувства. Пьедестал из порфира был возведен на основание-ступеньки из серого финляндского гранита. Голову Екатерины венчала золоченая малая корона, в правой руке — бронзовый скипетр, также золоченый, а левая как бы отбрасывала назад надетую на императрицу порфиру. Бюст императрицы пересекали лента Андрея Первозванного и цепь этого ордена. На красном пьедестале — бронзовый вызолоченный картуш с инициалом Ее Величества, окруженный лавровыми ветвями. У самого подножия постамента, на первой ступеньке к нему, лежал золоченый лавровый венок с пальмовой ветвью — из бронзы.

Интересным, на мой взгляд, является описание современником чествования заслуг Екатерины в день столетней годовщины со дня ее смерти. Вот краткое его изложение.

6 ноября в 10 часов утра в Архангельском соборе Кремля прошла заупокойная литургия, а после нее — панихида.

Оттуда к половине четвертого часа в Городскую думу прибыли Московский генерал-губернатор Великий князь Сергей Александрович с супругой Великой княгиней Елизаветой Феодоровной в сопровождении лиц свиты. Их Высочества были встречены городским головою К. В. Рукавишниковым. Все проследовали в Главный зал Думы.

На помосте, расположенном справа от входа в зал, были поставлены святыни, перед которыми преосвященным Тихоном, епископом Можайским, в сооружении многочисленного духовенства прошла еще одна торжественная панихида по Екатерине II. Здесь же помимо названных персон присутствовали: Московский губернатор А. Г. Булыгин, Московский вице-губернатор Л. А. Боратынский, Московский комендант генерал-от-артиллерии С. С. Унковский, управляющий канцелярией Московского генерал-губернатора гофмейстер Высочайшего Двора В. К. Истомин, Московский почт-директор К. Г. Радченко, товарищ (то есть — заместитель) Городского головы Н. Н. Щепкин, представители сословных управлений, члены Управы, гласные Думы и многие другие приглашенные почетные лица города и дамы высшего общества.

Задрапированный белой материей памятник ожидал внимания к себе в противоположной от помоста стороне зала. Когда богослужение закончилось, все обратили взоры на академика А. М. Опекушина, а тот торжественно подошел к своей работе и снял со статуи накидку. После этого преосвященный Тихон окропил мраморную фигуру священной водой, и Городской голова сказал перед присутствовавшими речь со следующими словами:



«Сегодня… открытием этого памятника приведен в исполнение Высочайше одобренный приговор Московской городской думы, пожелавшей, по случаю столетия дарования жалованной грамоты городам, постановкой изображения Великой императрицы увековечить память об этом событии (В ноябре 1782 года была открыта Московская губерния с новым уездным делением, и тогда для 15 городов-центров уездов были подробно расписаны права и обязанности властей. — Т. Б.). В заботах своих об устройстве государства Великая Екатерина даровала первое городовое положение и тем положила начало городскому самоуправлению. Благодарная память об этом знаменательном событии навсегда сохранится в Московском городском управлении… Ей Москва обязана удовлетворением самой насущной потребности своей: она дала городу первый водопровод — ту прекрасную мытищинскую воду, которою до сих пор пользуются жители древней столицы… Да вызовет же это изображение здесь, в зале Московской городской думы, во всех будущих поколениях работников на пользу города Москвы всегда чувства благоговения и признательности к Великой Екатерине. Вечная память Великой Монархине!»


По окончании выступления господин Рукавишников вместе с господином Щепкиным возложили к подножию памятника перевязанный черной шелковой муаровой лентой лавровый венок с надписью: «От города Москвы».

Статуя эффектно выделялась на фоне оливкового цвета плюшевой драпировки. Она была расположена под малиновым бархатным балдахином с золотыми кистями, на верху которого красовалась золоченая императорская корона. По бокам стояли украшения из тропических и других цветущих растений…

Долгое советское время Москва была лишена монументальных изображений Екатерины на улицах, площадях, в других публичных городских местах.

Прошедшая осень преподнесла мне неожиданный сюрприз: при Посещении вновь построенного Царицынского дворца я вдруг увидела давно забытую статую из здания Городской думы (превращенного в Музей вождя В. И. Ленина) на Воскресенской площади. Памятник стоит в новом красивом белом зале с позолоченной лепниной. Правда, не в том шикарном убранстве, как раньше, именно для статуи затеянном. К сожалению, к нашим дням утрачены многие детали полной композиции. Но великое чудо: мраморная Екатерина за полное страшных событий столетие не погибла, не исчезла! Ее сохранили заботливые руки и сердца («лиц кавказской национальности»?) где-то в добро-христианской Армении! Поклон им от москвичей.

Однако вот незадача: Царицыно весьма отдалено от центра Москвы, от тех памятных мест, где так ярко проявились инициативы государыни. Старая Москва имеет свои вполне определенные границы. Для выражения чувств благоговения и признательности к деяниям Екатерины простому обывателю так далеко ехать неудобно. Было бы неплохо переместить завещанное городу творение Опекушина в более открытое для москвичей и гостей столицы (закрытое лишь от непогоды и вандализма) помещение. В прямом и переносном смысле: вход в новый прекрасный дворец Царицына по удаленности и цене билетов не всем доступен.

К тому же насильственное помещение образа Екатерины в стены дворца, строившегося на местности «Черная Грязь», который при своем визите императрица сравнивала с сырой темницей… туда, где ей всё не нравилось — явление, согласитесь, немного странное.




О знаменитом москвиче



В 1899 году германская печать очень отзывчиво отнеслась к бывшему в России столетнему юбилею самого А. С. Пушкина.

С некоторыми творениями великого поэта немцы познакомились вскоре после его смерти, хотя переводы из Пушкина на немецком языке делали еще и при жизни поэта.

Минул тот юбилей, и через год археограф, директор московского Румянцевского музея Михаил Алексеевич Веневитинов (1844–1901) решил для интереса сгруппировать все немецкие отзывы о Пушкине. А о нем тогда говорили 54 немецкие газеты в 86 статьях или заметках.

В большинстве откликнувшихся на событие газет были: германские — 40, австрийские — 9, русские — 4 и одна американская. Встречались как большие статьи, переходившие из номера в номер, так и короткие корреспонденции, небольшие заметки в хронике.

Наибольшее внимание авторов было отведено личности поэта, а не его произведениям. Факты личной жизни в немецком изложении были переполнены всяческими небылицами и переделками.

Прежде всего, часть германской прессы, не считаясь с разницей в своем и российском календарях (наши даты отставали от европейских), отпраздновала юбилей Пушкина не позднее, а, наоборот, на 12 дней раньше, чем в России.

Касательно происхождения Пушкина, журналисты сообщили читателям, что Пушкин происходил по матери от Ивана Грозного, а по отцу — от негра. Или говорилось так: по матери — от негра, а по отцу — от немца. Некоторые даже изловчились и быстренько провели генеалогическую ветвь древа к «испанскому гранду графа Лермы».

Относительно места рождения Пушкина большинство этих газет ничего не знало о Москве и вообще умалчивало на этот счет. Лишь одна указала на Псков, другая — на Псковскую губернию. Годом же рождения, независимо от юбилейности ситуации, во многих случаях указан «1777» (!).

В материалах одного журнала Пушкин назван «Otto Alexander Sergejevitsch». По-прежнему, как и в 1837 году, Пушкина по фамилии величали либо «Мусин-Пушкин», либо «Мушкин-Пушкин».

В детские годы поэт, согласно мнению журналистов, говорил, думал, а также писал стихи только по-французски. Русскую же речь поэт изучил у своей «учительницы русского языка» Арины (или Арианы) Родионовны. Дальнейшее воспитание и образование он получил в Царскосельском лицее, откуда вышел гусаром, а по другим газетам — гвардейским офицером.

Констатировалось, что молодость поэта проходила очень бурно. Например, кроме кутежей и разгулов, Пушкин участвовал во всяких тайных обществах и союзах: «славянофильских, космополитических, демократических, аристократических». О Пушкине было написано: «Он еще не знает, как спасти Россию, но уже решил низвергнуть правительство».

Ангелом-хранителем Пушкина в эту опасную его молодость был некий Цуковский, или Ионковский, придворный поэт Екатерины II.

По мнению немецких журналистов, первое произведение, которое прославило Пушкина, называлось «Аркан и Людмила». Именно оно разделило русских литераторов на два противоположных лагеря.

Немецкие писатели более-менее правильно определили время и продолжительность ссылки поэта на юг. Но само место, то есть, где был этот «юг», представляли неясно. Некоторые полагали, что Пушкин отбывал ссылку в «негостеприимных пространствах между Уралом и Тихим океаном». Многие этапы и события из жизни поэта представлялись с грубыми ошибками. Что же касалось его смерти, то она «произвела такое впечатление, что в Петербурге опасались народного возмущения и, в предупреждение его, украдкою увезли гроб ночью и похоронили Пушкина в соседнем с его Михайловским имением Успенском монастыре, в могиле его матери».

Это, напомню, были выдержки из статей для немцев, опубликованных в их стране в столетнюю годовщину со дня рождения Пушкина. А вот что узнали немцы в связи с его смертью.

Вследствие медлительности прохождения информации по почтовым сообщениям первое краткое известие 1837 года о смерти Пушкина достигло Берлина лишь через 12 дней. Оно появилось в Берлинской королевской привилегированной газете в № 46 в виде странного текста, в котором утрата Россией своего великого (ausgezeichnete) поэта (Dichter) приравнивалась к смерти незначительной немецкой актрисы, игравшей на сцене одного из Санкт-Петербургских театров:



«Россия. 10-го этого месяца (10 февраля по европейскому исчислению, или 29 января — по православному) умер в возрасте 37 лет выдающийся поэт Александр Пушкин, а за несколько дней перед тем умерла любимая публикою драматическая актриса госпожа Шварц, урожденная Брейтер, 33 лет отроду».


Эта новость была представлена через запятые одним предложением.

Такое же краткое известие появилось на другой же день во франкфуртской прессе («Frankfurter Journal», «Fr&#228;nkfurter-Ober-Postamts Zeitung»). Эти издания поместили похожие сообщения, по-видимому, одного и того же собственного корреспондента из Санкт-Петербурга от 11 февраля (нового стиля), который взял информацию от 30 января из сообщения «Санкт-Петербургских ведомостей» или «Русского инвалида».

В немецкой «Всеобщей газете» («Allgemeine Zeitung») в приложении № 64 от 5 марта, под рубрикою «Russland» было написано:



«…Вчера получены письма от 12-го этого месяца из Санкт-Петербурга, сообщающие из достоверных источников о кровавом поединке, в котором участниками были с одной стороны представитель русской знати, носящий выдающееся придворное звание, именно граф М. П. (так обозначено в газете. — Т. Б.), а с другой-иностранец, служащий офицером в императорских кавалергардах. Граф М. П. пал жертвою первого выстрела, но успел приподняться и выпустил заряд пистолета в своего противника, после чего упал снова и тотчас же скончался. Событие это произошло, так сказать, почти на глазах императора, который повелел предать офицера военному суду».


В тех же немецких газетах (в том числе: «Blatter f&#252;r literaturische Unterhaltung», «Didaskalia») переписывались из французских об этом происшествии подробности и сообщалось: «Жертвою дуэли оказался Мусин-Пушкин». Здесь произошло смешение имени Пушкина с неким представителем графской семьи Мусиных-Пушкиных.

В одной из газет можно было прочесть, что, когда Пушкин узнал о том, что смертельно ранен, он бросил свой пистолет в голову противника. А в других печатали:



«Поэт так был возбужден в своем гневе, что несмотря на смертельную рану, полученную в нижнюю часть брюшной полости, выпустил заряд из своего собственного пистолета, которым в свою очередь смертельно ранил своего соперника».


Получалось, что на дуэли были убиты оба дуэлянта.

Немецкие обыватели, видимо, не могли толком разобраться, о каком русском поэте шла речь в газетах, где его раньше часто величали как «М. А. фон-Пушкин». А здесь «М. А.» означало двойное имя «Мусин Александр».

Было и такое высказывание «Недавно убитый на дуэли поэт Мусин-Пушкин… был изгнан из России за либеральный образ своих мыслей». Или другое о том, что Пушкин начал «… свое образование с Петербургской академии». А также: «…он стал рано и с успехом упражняться в обращении со всякого рода оружием и сделался опасным «бретером», «Er war ein gelehrter, aber ein russischer und d&#252;rch und d&#252;rch Russe (перевод: Он был учен, как может быть русский, которым он был душою и плотью)».

Еще писали:



«Он никогда не покидал пределов своего отечества и знал об остальных краях Европы только по рассказам либо своих земляков, либо иностранных уроженцев тех краев. Тем не менее он говорил с редким совершенством по-немецки и по-французски, был знаком с нашими классическими писателями и вообще имел глубокие познания (sein Wissen &#252;berhaubt tief)… Пушкин очень остроумно рисовал карикатуры. С куском мела в руке он каждый вечер обходил карточные столы и на их углах чертил портреты партнеров. Эти насмешливые изображения служили предметом беспрестанной потехи присутствующих.

Затем он сам садился к столу и вставал из-за него лишь около 10 часов для ужина, а поужинав, опять играл вплоть до утра. Жизнь его делилась между страстью к картам и к поединкам… Его напускной цинизм доходил до бесстыдства. Своих гостей он принимал, лежа в постеле без всякой одежды. Противоречием в характере этого, проникнутого резким национальным духом, русского человека было то, что он не обращал никакого внимания на религию и с особенным усердием старался казаться атеистом… Он легко поддавался смеху».


Любопытным был в газете и следующий фрагмент из жизни поэта. В нем говорилось, что:



«Император Александр прикомандировал Пушкина к управлению Бессарабией, где Пушкин стал серьезно заниматься политикой и ограничился воспеваниям в стихах лишь исключительно посещаемых им местностей этого края».


А также далее:



«Азию постигло нашествие саранчи, которая проникла в Бессарабию. Губернатор собрал мужиков и солдат, которые должны были стучать в медную посуду и бить в барабаны, чтобы шумом пугать и прогонять насекомых. В случае же, если шум не подействует, то для пожирания саранчи были припасены свиньи. Губернатор поручил Пушкину начальство над этой экспедицией, но последний отклонил от себя оказываемую ему честь, ссылаясь на то, что он не умеет ни убивать насекомых, ни пасти свиней».


Однако на самом деле Пушкина послал на саранчу не губернатор, а наместник Новороссии граф Воронцов, и притом дело происходило не в Бессарабии, а в Одессе в 1824 году.

Один журналист поведал:



«Пушкин был невелик ростом, имел курчавые волосы и выразительное лицо, искаженное оттенком иронии. Он написал очень много такого, что сохранилось в памяти парода и получило широкое распространение. Он сочинил также пиэсу в стихах под заглавием «Фауст».


Смерть великого русского писателя не произвела на обывателей в Германии особенно сильного впечатления. И в 1837 году внимание немецких газет к личности Пушкина было обращено не столько его произведениями, сколько — подробностями злополучной дуэли.

В то же самое время россияне с большим опозданием узнали об истинной причине смерти поэта.

Так, «Северная пчела» упомянула без объяснений причин трагедии о «непродолжительных предсмертных страданиях поэта». В Москву же грозная весть о кончине дошла лишь через несколько дней. И 6 февраля в № 11 «Московских ведомостей» было повторено петербургское сообщение от 31 января. Немецкая «Sankt-Peterburger Zeitung» в своем февральском № 25 (вослед за № 24 от 31 января «Петербургских ведомостей») сообщила о том, что «Пушкин был как будто внезапно вырван смертью в полном расцвете своих творческих сил».

Русские цензурные условия того времени не позволяли газетам упоминать об истинных причинах насильственной смерти Пушкина. Они стали официально известны русской общественности только через 2,5 месяца из приговора о разжаловании и высылке за границу Дантеса «за вызов на дуэль и убийство камер-юнкера Пушкина». Приговор был утвержден 18 марта. Информацию о том опубликовала лишь 12 апреля «Северная Пчела» в № 81 и 15 апреля «Русский инвалид» в № 94.

Издатели-иностранцы через своих корреспондентов раньше русских были информированы о дуэли Пушкина. Они срочным порядком оповестили своих читателей через статьи на этот счет. И так, как смогли.

Не лишним будет отметить, что впервые «Евгений Онегин» появился на немецком языке в рифмованном переводе Липперта в 1840 году.

По мнению М. А. Веневитинова, исследовавшего посмертные о Пушкине немецкие публикации, «любопытство немцев было возбуждено прежде всего скандальными подробностями романических похождений Дантеса». А свое отношение к Пушкину немцы тогда «во многом позаимствовали из французских повременных изданий, отражавших события в связи с участием в нем своего соотечественника француза (Zeitgenosse)».

Именно смерть поэта, его трагическая судьба явились причиной проникновения его произведений в область западно-европейских культур.




Памятники на Скобелевской



Апрельскими днями 1147 года русский князь Юрий Долгорукий написал письма-приглашения на пиршество в свою усадьбу на Боровицком холме. В одном из них, найденном историками, он упомянул наименование своего владения на реке Москве. Это письмо было первым по дате среди найденных исследователями. Поэтому условным основателем города Москва стал Юрий Долгорукий. История установки памятника ему, а также других важных символических сооружений на этой — одной из центральных — площадей Москвы, весьма любопытна.


* * *

На пустом пространстве перед генерал-губернаторским домом (ныне — Тверская улица, 13; до расширения и перестройки улицы в советское время дом числился под номером 31) в старину не было никаких особых отметин. Эта земля принадлежала Кремлевской экспедиции, а в 1809 году по распоряжению ее начальника П. С. Валуева была отдана гражданскому ведомству.

В начале XIX века напротив дома, на довольно значительном расстоянии, поставили пожарную каланчу над полицейской Тверской частью. Каланча симпатично украшала город и выполняла все свои прямые обязанности по противопожарной безопасности центра Москвы. Сама просторная площадь была очень неприглядной и использовалась как место для разворотов городских экипажей и стоянка транспортных средств.

Перед домом генерал-губернатора (резиденцией главы города и губернии) собирали москвичей, чтобы они могли прослушать зачитываемые с его балкона городские постановления, распоряжения, разного рода приветствия.

14 октября 1782 года, в день рождения Марии Феодоровны (жены Павла I), на Тверской площади и в залах своего владения графом З. Г. Чернышевым был организован роскошный маскарад с участием пяти тысяч масок. Здесь, напротив дома, «для иллюминации в бессмертную славу Великой Екатерины» несколькими «добродетелями» был сооружен оригинальный обелиск. Этот недолговременный памятник «Храм блаженства народов» имел два входа по противоположным своим сторонам. Все строение украшали различные аллегорические изображения и гербы новоучрежденных Екатериной Второй городов Московской губернии…

Через столетие в центре Генерал-губернаторской площади был определен к установке памятник герою войны с турками за свободу Болгарии — Михаилу Дмитриевичу Скобелеву.

Этого русского генерала считали продолжателем славных ратных дел А. В. Суворова. Скобелев был одним из образованнейших людей своего времени. Он учился в Париже, затем в Санкт-Петербургском университете, вел переписку с русскими писателями. Являлся настоящим патриотом России, глубочайших знаний интеллигентом. Он был благороден, мужественен, заботлив по отношению к подчиненным. Скобелева очень любили солдаты, он умел зажигать их сердца… К сожалению, Скобелев прожил всего 39 лет.

Когда было решено увековечить имя этого «белого генерала русской армии» и поставить ему памятник в Москве, то был проведен специальный конкурс. 27 проектов выставили для обозрения в Императорской Николаевской военной академии. В результате соревнования, проводившегося инкогнито (проекты стояли строго под номерами), первую премию получил скульптор-самоучка подполковник ПА. Самонов. Вторая премия досталась М. М. Страховой, третья — С. А. Евсееву, четвертая — И. И. Лаврову.

Выполненная П. А. Самоновым фигура воина на боевом коне (который не вздыбился, а остановился на склоне горы) смотрелась просто замечательно. По бокам от основной композиции пониже, на двух других платформах пьедестала, были расположены бронзовые фигуры и барельефы с воинами, задействованными в батальных сюжетах. На правой части солдаты двигались по приказу в атаку. На левой — группа из семи человек защищала знамя. По сторонам верхнего постамента изображались штурмы Хивы (29.05.1876 г.) и Геок-Тепе (12.01.1881 г.); чуть ниже — эпизоды войны 1877–1878 годов: атака Зеленых гор, взятие приступом редута под Плевной, переправа через Дунай, штурм Андижана, взятие Ловчи, переход через Балканы, Шипка-Шейново. Голова генерала, обращенная к пешим бойцам, была повернута вниз и влево. Правой рукой с саблей он указывал направление на врагов. Это был рядовой момент движения командира перед атакой.

В соревновании авторов создания патриотической фигуры не повезло молодому русскому художнику В. П. Пациорковскому, который сделал весьма удачную модель для памятника. Но из-за полученной мастером ошибочной информации проект опоздал по времени к конкурсу. В этой работе, как отметили специалисты, не было «шаблонной монументальности, лишней декоративности, фальшивой напыщенности». Пациорковский лепил фигуру Скобелева по старым портретам и гравюрам. Автор проекта окончил Мюнхенскую художественную академию, где был стипендиатом, командированным за границу Московским обществом любителей художеств. Досадно было не только молодому скульптору, но и уважаемым членам соревновательного жюри. Однако на законных основаниях делу был дан определенный условиями конкурса ход…

По Всероссийскому сбору пожертвований (всенародной подписке) к началу мая 1910 года собрали лишь 73 645 рублей. Самые крупные пожертвования были сделаны Москвой: от М. Ф. Морозовой, от Московской городской думь! и от Московского Бегового общества — по 5 тысяч рублей. По расчетам, на установку памятника М. Д. Скобелеву требовалось 120 тысяч рублей. Вскоре Московской городской думой была отпущена недостающая сумма. И 9 мая Дума сообщила москвичам, что «памятник будет поставлен на Генерал-Губернаторской площади».

По докладу начальника Императорской Николаевской военной академии Генерального штаба генерал-лейтенанта Д. Г. Щербачева, назначенного председателем комиссии по сооружению монумента, гранитные работы заканчивались к 15 октября 1911 года, а бронзовые — весной следующего. Но из-за внезапных проблем на грунте стоимость памятника возрастала до 150 тысяч рублей. Д. Г. Щербачев вынужден был просить Городскую думу о денежном пособии для покрытия недостающей разницы. Что же произошло на месте?

Устроителей символа русской воинской славы и исполнителей задуманного немало удивило состояние грунта Генерал-Губернаторской площади (коротко ее называли «Тверской»). Здесь неожиданно был обнаружен засыпанный старинный колодец. И потому для крепости земли под памятником решили усилить фундамент постамента. Кроме того, был сооружен специальный «бетонный тюфяк». Работавшему на площадке при сооружении всей композиции взводу солдат-рабочих 5-го гренадерского Киевского полка пришлось значительно «попотеть».

Для увеличения своих денежных средств Скобелевский комитет обратился в Городскую управу с просьбой о разрешении ему поставить вблизи площадки для памятника свой киоск для продажи алюминиевых календарей, которые комитет выпустил в память 300-летия царствования Дома Романовых. Ходатайство управа удовлетворила. А в том случае, когда комитет на огородительном заборе памятника без разрешения поместил московские рекламы, он получил замечание от городских властей. Рекламы не убрали. В этом случае, как исключение из городских правил, управцы «закрыли глаза» и оставили дело без изменения.

О серьезности работ над памятником и важности его установки в стране можно судить по такому факту.

В апреле 1912 года из Санкт-Петербурга в Москву приезжала специальная государственная комиссия для выяснения причин задержки в строительстве. В заседаниях комиссии участвовали председатель комиссии по сооружению памятника Скобелеву генерал-лейтенант Д. Г. Щербачев и автор проекта П. А. Самонов. Также — представители от Москвы: инженер-полковник Воронцов-Вельяминов, полковник Никольский, гласный И. С. Кузнецов и делопроизводитель комиссии капитан Левошко. Комиссия осматривала памятник, отлитый на Санкт-Петербургском бронзово-литейном заводе А. Моран. Фигура Скобелева на коне, возвышавшаяся в высоту на 7 аршин, уже была поставлена на Тверской площади. Комиссия выяснила, что досадная задержка в ходе плановых работ произошла вследствие того, что штанга, проходившая внутри стоявшей чуть сзади ноги лошади и опиравшаяся в фундамент, была немного укорочена. Часть штанги пришлось заменить особым железным постаментом, соединенным болтами с ее продолжением, после чего эту стыковку залили цементом. И в этом месте образовался некий монолит. Такой упор для ноги лошади комиссия признала вполне надежным.

До момента открытия, назначенного на конец мая, почти готовый памятник в окружении четырех стальных огромных канделябров (с пятью «стильными электрическими фонарями каждый») оставался под пеленой, которая закрывала лишь скульптуру, без пьедестала. Занавес задергивался на шнурах. Такое новшество позволяло устраивать осмотр еще не открытого монумента высокими гостями Москвы, в том числе — членами царской фамилии, во время их визитов.

Дата торжества, в силу разных причин, была перенесена. Открытие окончательно назначили на понедельник 25 июня 1912 года.

Начиная с утра 22 июня на Тверской площади производились спешные работы по снятию временного деревянного заграждения, окружавшего место постройки. Первоначально с забора были сняты все рекламные вывески (те самые, по размещению которых у комитета по сооружению памятника были конфликты с Управой). Затем разобрали доски и опоры заграждения. Выровняли мостовую, вокруг памятника ее обсыпали желтым песком. Справа от памятника для Великого князя Михаила Александровича воздвигалась палатка с портьерами из малинового бархата, желтыми стягами с императорским гербом. Над ней устанавливался георгиевский штандарт, увенчанный флагами из георгиевских лент. На все здания, окружавшие площадь, и на каланчу Тверской части вывешивались национальные флаги.

В день открытия с 10 часов утра улицы, прилегающие к Тверской площади, стали заполняться народом. Для сдерживания многотысячной толпы сюда прибыли усиленные наряды конной и пешей полиции и жандармов. Вдоль по тротуарам встали лица, получившие специальные билеты, и воспитанники некоторых московских учебных заведений. На правом фланге Александровского военного училища находилось знамя, бывшее в бою под Плевной.

На автомобиле на площадь привезли градоначальника генерал-майора А. А. Адрианова. Приехал и прибывший в Москву из Санкт-Петербурга Его Императорское Высочество Великий князь. От завода Моран — представитель Э. П. Гакер; из-за границы — приглашенный племянник «белого генерала» Петр Васильевич Шереметев (женщины его отметили: «молодой, высокий и стройный»). Еще из родственников здесь были сестра Скобелева — Надежда Дмитриевна Белосельская-Белозерская с дочерью княгиней В. К. Орловой, несколько племянников и их внуков. При приглашении не были забыты генералы-сподвижники героя: Глазов и барон Мейендорф, а также генерал-майоры М. И. Ушаков, А. Н. Маслов, А. М. Мейер и другие. Также и депутации от румынских, болгарских, сербских и черногорских войск, гражданские лица.

Деревянный помост перед памятником накрывало красное сукно.

Великий князь в 12 часов 30 минут начал обход фронта военных. Он здоровался и приветствовал войска. На похвалы Великого князя гремело ответное: «Рады стараться, Ваше Императорское Высочество!» После того Его Высочество Михаил Александрович проследовал в близ расположенный храм святых Косьмы и Дамиана.

Церемония началась с крестного хода из этой церкви к скульптурной композиции. Крестный ход совершался с золотыми хоругвями, с большим числом певчих, одетых в красные с золотым шитьем кафтаны. Во главе его шествовал владыка митрополит московский и коломенский высокопреосвященный Владимир в роскошном облачении, за ним следовали епископы Анастасий и Василий, два архимандрита, протопресвитер армии и флота отец Шавельский, митрофорный протоиерей Зверев, попарно 18 священников, Чудовский хор в полном составе и духовно-певческая капелла Ф. А. Иванова из двух сотен человек. Тут же находился протодиакон протопресвитера армии и флота С. И. Демин (обладатель редкого по красоте голоса). Сверкали штыки, блестели обнаженные шашки. Когда крестный ход остановился, оркестры начали играть торжественное «Коль славен наш Господь в Сионе». Наверное, стоит вспомнить слова этого старого русского гимна (сочиненного Михаилом Матвеевичем Херасковым, жившим в 1733–1807 годах, и положенного на музыку Дмитрия Степановича Бортнянского, жившего в 1751–1825 годах):

		«Коль славен наш Господь в Сионе,
		Не может изъяснить язык.
		Велик он в небесах на троне,
		В былинках на земле велик.
		Везде, Господь, везде Ты славен,
		В нощи, во дни сияньем равен.
		Тебя Твой агнец златорунный
		В Себе изображает нам;
		Псалтырью мы десятиструнной
		Тебе приносим фимиам.
		Прими от нас благодаренье
		Как благовонное куренье.
		Ты солнцем смертных освещаешь,
		Ты любишь, Боже, нас как чад,
		Ты нас трапезой насыщаешь
		И зиждешь нам с Сионе град.
		Ты грешных, Боже, посещаешь
		И плотию Твоей питаешь.
		О, Боже, во твое селенье
		Да внидут наши голоса,
		И взыдет наше умиленье
		К Тебе, как утрення роса!
		Тебе в сердцах алтарь поставим,
		Тебе, Господь, поем и славим!»

У подножия памятника стоял отдававший приказания Великий князь.

По знаку командовавшего всем парадом генерал-лейтенанта В. Н. Горбатовского пение и музыка прекратились. Затем он подал приказы: «К но-ге!», «Барабанщики и трубачи — на молитву!» и «На молитву — шапки долой!» Благоговейно обнажились головы многих тысяч собравшихся на площади и на всех прилегающих улицах. Где позволяло место, эти люди опустились на колени. Владыка митрополит начал благодарственное молебствие. Москву в торжественной передаче памятника городу представляли Городской голова Н. И. Гучков, члены Управы В. Н. Литвинов и В. Н. Лузин, многочисленные гласные Городской думы.

Председатель комиссии по постройке памятника генерал-лейтенант Д. Г. Щербачев зачел акт передачи, написанный на пергаменте, и положил его в специальный футляр. В этом акте было написано:



«Комиссия по постройке памятника генерал-адъютанту Михаилу Дмитриевичу Скобелеву — Московской городской Думе. С Высочайшего соизволения, воспоследовавшего 26 февраля 1908 года, был начат Всероссийский сбор пожертвований на сооружение памятника народному герою генерал-адъютанту Михаилу Дмитриевичу Скобелеву и образована под председательством генерал-лейтенанта Д. Г. Щербачев а комиссия по постройке памятника. В августе 1910 года Высочайше утвержден к возведению проект памятника скульптора подполковника в отставке П. А. Самонова, и работы по постройке сданы бронзо-литейному заводу А. Моран. В настоящее время, по окончании постройки и после торжественного открытия памятника в присутствии Его Императорского Высочества Великого князя Михаила Александровича, памятник передается в ведение Московского общественного самоуправления. Исполняя это, комиссия уверена, что заботливое попечение его навсегда сохранит этот памятник для потомства как нагляднейшее напоминание о народном герое, столь способствовавшем укреплению могущества России и возвеличению имени русского во славу Государя и Родины».


Соединенный хор Чудова монастыря и хоровая капелла Иванова запели «Вечная память».

Н. И. Гучков произнес речь. По ее окончании хор болгарских учительниц, приехавших на открытие памятника освободителю их родины от турецкого ига, стройно пропел «Боже, царя храни!» Все выслушали пение с обнаженными головами, под конец кричали «Ура!».

Народ на Тверской был взволнован. Из открытых настежь окон генерал-губернаторского дома глядели десятки пар глаз сестер милосердия различных общин «Красного Креста». Эти женщины время от времени выкрикивали восторженные приветствия в адрес Великого князя.

Хорошее впечатление оставил парад войск Московского гарнизона всех родов оружия. Шествие проводилось церемониальным маршем по Тверской улице: от Газетного переулка к Страстному монастырю. Во время возложения венков игрался «Скобелевский марш». Пела капелла Ф. А. Иванова, которая исполняла музыкальные произведения в этот день совершенно безвозмездно.

Венки на памятник возложили депутации от Орловского общества ревнителей военных знаний (депутация в 20 человек); от сподвижников генерала; от свиты Его Императорского Величества государя Императора (представитель — генерал-адъютант Васильчиков); от роты дворцовых гренадер; от Всероссийского национального союза; от Кавалергардского Ее Императорского Величества Государыни Императрицы полка (в нем Скобелев начал службу); от лейб-гвардии Гродненского гусарского полка (в нем генерал Скобелев получил первое боевое крещение); от 64-го пехотного Казанского полка (в списках которого он значился); от 14-го Туркестанского стрелкового генерала Скобелева полка; от 16-й пехотной дивизии (которою в 1877–1878 годах командовал); от 4-го армейского корпуса; от Генерального штаба; от Императорской Николаевской военной академии; от города Скобелева; от Ферганской области; от Ферганского губернатора; от Туркестанского дивизиона (личный состав которого был набран из потомков туркменов, покоренных Скобелевым); от военного губернатора Ферганской области и много-много других…

Прошел всего лишь год после открытия памятника, а он уже нуждался в реставрации — оксидировке. Из-за скверного влияния городского воздуха металлические части стали окисляться. Появились грязно-зеленоватые потеки, которые испортили гранитную поверхность пьедестала. Городское управление поначалу посчитало достаточным ограничиться чисткой поверхности памятника, но потом решило заново оксидировать бронзовые фигуры. На исправление памятника Управа выделила 1200 рублей.

Между тем в одной из газет конца того же 1913-го года прошла информация о том, что полковник П. А. Самонов завершил работу над скульптурной композицией Кочубею и Искре (убитых по приказу Мазепы) для установки в Киеве. Скульптор был уже не подполковником: после создания своего шедевра в Москве он был повышен в воинском звании.

По имени народного любимца-генерала московская площадь стала называться «Скобелевской». Такое наименование сохранялось до ленинского декрета о монументальной пропаганде. То есть до 1918 года, когда бронзовый памятник «белому генералу» был безжалостно распилен «на пушки» по той причине, что рядом с московским штабом революции (дом генерал-губернатора был превращен в Моссовет) подобный «символ белогвардейцев» (а по сути — русских героев) оказался неуместным. Топоним изменился — площадь стала называться «Советской».

7 ноября 1918 года на этой площади, согласно декрету, открыли обелиск Конституции. Вскоре его дополнили статуей Свободы (скульптор Н. А. Андреев). Получилась новая композиция.

Лицом статуя, изображавшая стремление в свободные небеса, была ориентирована строго на Запад. В ту же сторону она махала свободной от посторонних предметов рукой. От далекого американского символа (в прибрежных водах Нью-Йорка) женщина отличалась отсутствием факела и оригинального головного убора. Но у нашей статуи Свободы были в наличии барельефные крылья, переходившие на обелиск Конституции. Что же касалось платья, то наша женщина почему-то имела одеяния лишь в нижней половине тела и в верхней — практически мужскую грудь. Видимо, в нашей стране свобода относилась в равной мере к людям противоположных полов.

Этот памятник долгое время рисовался в центре герба города Москвы. С такой эмблемой на своих вагонах городские трамваи развозили москвичей по разным районам. Также изображение герба было помещено на перилах главного моста через Москва-реку — Большого Каменного. Сейчас, пожалуй, только на этом сооружении можно увидеть сохранившийся скульптурный барельеф старого герба столицы.

Не могу удержаться, чтобы не добавить в рассказ о Тверской площади плановые соображения властей по ее реконструкции.

В августе 1923 года Тверская пожарная часть окончательно была обречена на снос. На ее месте предполагалось соорудить портик с лоджиями, а позади — аркаду. В эффектную колоннаду поместились бы статуи рабочего, крестьянина, других тружеников. «Далее, вглубь, площадь разбивается под итальянские террасы с лестницами и стены, обработанные вытесанным камнем. На этих террасах будут находиться фонтаны, памятники, цветочные клумбы и лиственные насаждения… А в части, прилегающей к Большой Дмитровке, будет выстроено трехэтажное здание, в котором будет находиться музей, читальный зал и т. д. Вся площадь будет окаймляться проездом в форме прямоугольника. Все работы ведутся московской государственной конторой «Мосстрой» по проектам академика архитектуры Щусева и архитектора Ильи Волосова. За работами наблюдают инженер Гублер и его помощник Н. Пещеров» — с таким сообщением были ознакомлены читатели журналов по коммунальному хозяйству.

Через восемь лет после открытия обелиска Конституции за монументом, на месте упраздненной полицейской части с пожарной каланчой был построен корпус Института марксизма-ленинизма. Перед этим домом, практически за спиной статуи Свободы, в 1940 году установили памятник сидящему в задумчивости Ленину (работы скульптора С. Д. Меркурова).

Новая фигура вождя мировой революции, видимо, ожидала отрыва от земли «свободной» статуи при обелиске. Странное наблюдение Ленина за устремлением «Свободы» вдаль затянулось до мая 1941.

За месяц до начала войны на Советской площади прогремел не случайный, а запланированный властями, взрыв. Статуя Свободы и обелиск Конституции рассыпались на мелкие кусочки. Москвичам этот акт разрушения объяснили как плохое состояние материала памятника. В те дни один сердобольный проходивший мимо москвич, оказавшийся знатоком-историком (предположительно, это был директор ГТГ), подобрал женскую голову статуи и отнес в Третьяковскую галерею. Там она до сих пор и пребывает.

После разрушительного взрыва прошло трудных для всей страны шесть лет. И в дни празднования в Москве 800-летия города на магическом месте недолговременных памятников торжественно водрузили валун с обязательством по установке здесь фигуры Юрия Долгорукого. Достопамятного князя на коне, работы скульпторов во главе с С. М. Орловым, москвичи увидели только в 1954 году.

Памятник сразу вызвал народные симпатии. Однако о чем думает Ленин, отдыхающий за спиной всадника и за лошадиным крупом, сказать трудно.




Французы в Воспитательном доме



В 1763–1764 годах была сломана стена Белого города вдоль Москва-реки для освобождения здесь места под строительство уникального и нового в России учреждения. 21 апреля 1764 года, в день рождения Екатерины Второй, на левом берегу реки торжественно открыли Воспитательный дом.

По мысли Ивана Ивановича Бецкого[1 - Фамилия «Бецкой» с буквой «о» — верное написание. Об этом свидетельствует факсимильная подпись самого вельможи и факт его рождения от отца «Трубецкого». По причине незаконного рождения Ивана Ивановича передаваемая ему отцом фамилия требовала изменения, и первые ее три буквы были удалены.] (умнейшего сановника, того единственного человека, который в присутствии императрицы мог сидеть), питомцы первого в стране Московского Воспитательного дома «назначались к умножению в Государстве среднего состояния людей». В этом учреждении должны были воспитываться будущие художники, ремесленники, позднее — и сельское сословие, приготовительная прислуга. Дети стали поступать сюда со всех концов России.

Первым младенцам, записанным в регистрационной книге, были даны имена в честь царицы и ее сына: Екатерина Алексеева и Павел Петрович. Катеньку подобрали в приходе церкви Богоявления, что в Елохове, а Павлика — в Немецкой слободе у Детковских бань. Обоим матерями-отказницами в пеленки было положено по голландскому червонцу…

В день открытия Воспитательного дома за праздничными столами со скамьями, выставленными вдоль вала к Китай-городу, было накормлено до тысячи городских нищих. Многим убогим раздавалась милостыня деньгами.

Обычай милосердия очень долго сохранялся в работе Московского Воспитательного дома. Комплекс занимал целый городской квартал между Солянкой, Китайским проездом, Варварской площадью и Москва-рекой, с большим количеством подсобных домов. В начале проспекта, который приводил к главному зданию, каменному квадрату с корделожей Воспитательного дома, были поставлены композиции в мраморе И. П. Витали «Воспитание» и «Милосердие», символизирующие главные идеи в работе Дома. Скульптуры сохранились и до наших дней.

Главное здание Воспитательного дома, построенное в 1763–1781 годах (архитектор К. И. Бланк), в царское время было самым крупным жилым сооружением Москвы. А в основном фундаментальные каменные здания Воспитательного дома закончили к 1825 году.

После смерти учредительницы Воспитательного дома Екатерины Второй это детское заведение попало под крыло императрицы Марии Феодоровны, жены Павла Первого. Оно вошло в число учреждений, составлявших огромное Ведомство IV отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии.[2 - Позднее оно было переименовано в «Мариинское ведомство», или, как часто говорили, «Ведомство Марии».]

Воспитательный дом был крупнейшим благотворительным заведением не только в Москве, но и во всей империи. По статистике, с начала своего существования по 1 января 1863 года он принял под свой кров за сотню лет 470 тысяч детей. Общее число призреваемых в различных его заведениях в 1863 году было свыше 35 тысяч человек, в том числе в самом Доме — от 3 до 4 тысяч детей.

Иностранцы, посещавшие Дом, всегда дивились порядку и благоустройству в нем. Они ставили этот Дом выше самого образцового тогда Воспитательного дома в Вене.

Когда в 1812 году в Москву вошли французы, все начальство из города выехало (попросту бежало), кроме одного — главного надзирателя Воспитательного дома, действительного статского советника, гражданского героя той войны Ивана Акинфиевича Тутолмина.

При И. А. Тутолмине в здании Дома осталось до 350 малолетних питомцев обоего пола. Остальные дети и все воспитанники других московских учебных заведений Ведомства Марии были эвакуированы в Казань.

В огромном пожаре Москвы 1812 года почти все здания Воспитательного дома остались целы. И вот почему.

2 сентября, чтобы спасти сирот, рискуя собой, в твердом духе, И. А. Тутолмин пошел с двумя чиновниками-переводчиками (архитектором Жилярди и помощником по экономии Зейпелем) в Кремль к Наполеону. Граф Дюронель, определенный Наполеоном губернатором Москвы, приняв Тутолмина, приказал дать в охрану Воспитательного дома караул из 12 человек — конных жандармов с офицером.

У всех ворот Воспитательного дома тогда были поставлены часовые; также закрепили доски с французско-русскими надписями: «Сие заведение есть дом несчастных и сирых детей». А некоторые французские чиновники даже специально, с любопытством, осматривали это детское учреждение и хвалили заведенные здесь порядок и чистоту.

Во время пребывания неприятеля в Москве в доме несчастных детей стояло 8 тысяч французов, из них 3 тысячи — раненых и больных. И надо отдать должное порядочности этих иноземцев: во время оккупации не было ни одного случая в Воспитательном доме, чтобы кто-то из французов посягнул на невинность малолетних и девушек. Также никто не тронул и молодых женщин, оставшихся в Доме для призрения за малышами и за больными.

А вот что касается вещей, то никоим образом не удалось спасти мебель, заборы, часть полов. Все они пошли на топливо. Перегородки и печи Дома были поломаны. Мало того, где раненые французы лежали, там же они оставляли свои испражнения. Поэтому позднее Тутолмин велел на зиму конца 1812 года для обеззараживания воздуха оставить все окна и двери надолго открытыми. Смертность французов была высока: ежедневно умирало по 50–80 человек. Их хоронили на пустыре вблизи Китайгородской стены (всего полторы тысячи человек) и у Окружного строения (тысяча человек).

Во время нахождения в Воспитательном доме военных очень трудно было добыть для детей продовольствие. Но Тутолмину как-то все-таки удавалось получать хлеб и скотину с Украины, мелкую живность — из ближайших к Москве областей.

Полезная практичность Ивана Акинфиевича была безграничной. Так, в сентябре 1812 года в распоряжение Воспитательного дома попала 41 корова. Новое французское начальство Москвы пригнало их с ограбленного московского скотного двора. Тутолмин велел убить из них 35 животных. Некоторое время ими кормили и ребятишек, и французов. Шесть живых коров оставили для кормления рожковых детей. Этих буренок скрывали от неприятеля и прятали в подвалах и садах. Коровам в питание давали рубленую солому из матрацев (на которых спали кормилицы и дети) с подсыпкой муки. Худо-бедно с питанием перебивались.

Когда Наполеон бежал из Москвы, он перед выходом приказал маршалу герцогу Тревизскому Мортье зажечь Кремлевский Дворец, кремлевские стены, казармы и все городские общественные здания. Но его особым приказом Воспитательный дом было велено сохранить от огня.

Правда, в этом доме от взрыва Кремля были перебиты все стекла, во многих местах осыпалась штукатурка, а в корделоже появились трещины. Сгорели аптека, мельница и все бани: Устьинские, Москворецкие, Островские — с питейными домами, которые приносили значительный доход Дому. Французами во время их бегства была разграблена библиотека Воспитательного дома, местами вырублена его роща.

В итоге самым важным и утешительным в этом кошмаре было то, что главному надзирателю Тутолмину удалось спасти детей, девиц и молодых женщин.

Все с радостью ждали русских освободителей…

11 октября в Москву вступили казаки под начальством генерал-майора Иловайского. И вот что удивительно: эти казаки в Воспитательном доме занялись мародерством. То ценное, что не взяли французы, вдруг стало расхищаться. Безобразие продолжалось до тех пор, пока опять, заботами И. А. Тутолмина, Воспитательный дом не был снабжен полицейским (уже русским) караулом. Порядок восстановился.

Отступая, французы оставили в Воспитательном доме раненых и больных: 1,5 тысячи рядовых и 16 офицеров. Вскоре, по просьбе Тутолмина, их перевели в другие больницы, за исключением лишь десяти офицеров, которых продолжали здесь опекать. Чуть позднее императрица взяла их под свое покровительство.

Мария Феодоровна была очень удивлена, когда из отчета Тутолмина узнала, что для сохранения Дома он истратил на подарки французам только две тысячи рублей. Она предполагала более значительные на то издержки.

Авторитет начальника Воспитательного дома был велик, подтверждением тому служит исторический факт: именно через И. А. Тутолмина Наполеон сделал первые попытки к заключению мира с императором Александром I.

Иван Акинфиевич Тутолмин за свои неимоверные труды по спасению детского учреждения получил орден Святой Анны I степени. В Высочайшем рескрипте императрица Мария Феодоровна отмечала Тутолмина особыми словами:



«Посреди ужасов и бедствий неприятельского нашествия сохранил вверенный ему Дом от разорения и погибели и усердием своим и деятельностью, во время несчастия, которому примера не было и помощию Божию более не будет, доведен был до жалостного состояния здоровья».


В старости, без увольнения со службы, Тутолмин получал пенсию, которая впоследствии перешла к его вдове в полном составе, с прибавлением еще и квартирных денег.

Тутолмин скончался на 64-м году жизни, 17 сентября 1815 года. Похороны его проходили за счет Воспитательного дома. Надгробный памятник в Донском монастыре был поставлен на частные пожертвования москвичей. На этом мемориале изобразили герб Воспитательного дома — пеликана с тремя птенцами. Раньше говорили:



«Пеликан, кормящий кровью своих детей, символизирует самоотвержение в пожертвованиях на общую пользу и заботливость о жизни других».


На могильном памятнике Тутолмину написали: «Муж добродетельный, честный, справедливый».

В портретной галерее спасенного от грабежа и пожара Воспитательного дома поместили живописный портрет этого героя…

После социалистической революции главное здание Московского воспитательного дома заняла военная академия. Ей присвоили почетное имя Феликса Эдмундовича Дзержинского. Наверное, в воспоминание о том, что «железный комиссар» не смог сохранить в советской Москве для нескольких тысяч несчастных детей, собиравшихся по всей империи, огромного здания, созданного специально для них, где эти несчастные имели приют, заботу, питание, обучение.

Несколько лет назад посвящение Ф. Э. Дзержинскому у академии было отобрано и заменено на имя Петра Первого. Теперь стала уже совсем непонятна эта метаморфоза с именами. Ведь замысел строительства и открытия первого Воспитательного дома в России родился спустя несколько десятилетий после смерти Петра Великого — у И. И. Бецкого. Огромное количество энергии и денежных средств по организации воплощения доброй идеи вложили Екатерина Вторая, Иван Бецкой и императрица Мария Феодоровна. В дальнейшем доброе государственное дело было продолжено женами других русских царей.

Без сомнения, нельзя отрицать гражданского и служебного подвига И. А. Тутолмина. Жаль, что Москва забыла этого достойного своего гражданина!

Ни Ф. Э. Дзержинский, ни царь Петр Алексеевич к комплексу строений Воспитательного дома на Солянке никакого фактического и «виртуального» отношения не имели.




Пионеры пчеловодства




При садах Измаилова

С очень давних времен цветущие деревья, луга и огороды подмосковного села Измайлово располагали к созданию пчеловодства как большой отрасли.

Здесь имелись сады с кустарниками шиповника, барбариса, крыжовника, синели, был насажен виноград, росли яблони, груши, дули, сливы, вишни и другие «странные деревья». Аллеи лип, по преданию, сажал сам царь Алексей Михайлович. Известно, что в середине XVII века за измайловскими пчельниками вел надзор хозяйственник Феодор Иванов. В 1677 году пчельники собрали 178 пудов меда и почти столько же воска.

Позднее сад царя Алексея Михайловича стал принадлежать некой «мисс Баринг», которая устроила в Измайлове образцовые огородное и полевое хозяйства.

Вблизи села Измайлово существовал зверинец, на месте которого в 1865 году Императорское Русское общество акклиматизации животных и растений (И. Р. О. А. Ж. и Р., возникшее в начале 1864 года) организовало Образцовую опытную пасеку как станцию для ведения своих научных работ по акклиматизации. Пасеку основали на средства, пожертвованные А. И. Евсеевым. Пчелы были только «русской породы». В 1867 и 1875 годах здесь прошли первые (очень интересные) выставки по пчеловодству.


Первый заведующий

Конечно, главное назначение пасеки было научным.

Среди московских пчеловодов 1860-х годов особо выделялся потомственный почетный гражданин города Федор Семенович Мочалкин, который занимался своим любимым делом в окрестностях Москвы более 40 лет. На него обратили внимание члены И. Р. О. А. Ж. иР. и назначили его заведующим Образцовой пасекой в Измайловском зверинце.

Долго и бессменно здесь работая, Федор Семенович на сцри средства перестроил всю пасеку. Он также нашел жертвователей, которые обеспечили ее существование значительным капиталом. Когда в 1865 году по проекту архитектора Кампиони построили главный дом для пчеловодов, его назвали не иначе как «Дворцом Измайловской пасеки».

Мочалкин являлся главным организатором в нашей стране всех выставок по пчеловодству, в устройстве пчеловодных курсов инструкторов и первой в России школы пчеловодов.

По воскресным дням он читал познавательные лекции по пчеловодству для простого народа. На них собирались крестьяне из московского пригорода, также и из дальних концов уезда. Здесь же ставились опыты с различными системами ульев.

Путеводитель 1881 года по московским окрестностям приглашал в село такими словами:



«Осмотр Измайловской пасеки посетителями — ежедневно с 10 часов утра до 7 вечера, За объяснениями по пчеловодству можно обратиться к наблюдателю пасеки, который живет при ней же. А в его отсутствие — к главному пчеловоду Пасека находится в 5 верстах от Москвы за Семеновской заставой, помещается на лесной даче, принадлежащей Удельному ведомству и называется «Измайловский зверинец». На пасеке можно получить чай, молоко, мед.

Главное здание пасеки (также — его фермы и тутовые плантации) построено в старинном русском вкусе в подобие бывшего здесь охотничьего домика царя Алексея Михайловича. Вблизи от этого здания помещаются: здание лаборатории, музей, шелковня, омшаник и службы, также — площадка для постановки ульев.

На пасеке проводились две выставки по пчеловодству: в 1867 и в 1875 годах. Здания и предметы, оставшиеся после последней выставки, послужили основанием для музея по пчеловодству. По предложению профессора А. П. Богданова при пасеке основали лабораторию и прикомандировали наблюдателя-зоолога. Все пчелы на пасеке — русской породы».


На пасеке была устроена мастерская по изготовлению разных принадлежностей для разведения пчел. А замечательный Музей пчеловодства стал гордостью Измайлова.

Ф. С. Мочалкиным были написаны очень интересные статьи по развитию отечественного пчеловодства. Он состоял почетным членом разных обществ: И. Р. ОА. Ж. и Р. и Сельского хозяйства — в России, нескольких заграничных сельскохозяйственных обществ. Федор Семенович был неравнодушен к судьбе московского Зоологического сада, тесно связанного с И. Р. О. А. Ж. и Р., и принимал активное участие в строительстве в нем новых зданий для зверей. Ведь звери и пчелы — дети одного зоологического мира планеты.

Благодаря заслугам Мочалкина перед его детищем — Измайловской пасекой, о ее замечательной работе узнали не только в нашей стране, но и в Европе. А на Всемирной выставке в Париже экспонаты пасеки получили высшую награду.


Хороводы после заседаний

В начале августа 1892 года в Москве проходил Международный Зоологический конгресс. 12 числа, после осмотра университетского зоологического музея, 60 членов конгресса (как иностранцев, так и русских) совершили поездку в село Измайлово. Здесь к ним навстречу вышел не чопорный чиновник, а очень простой и добродушный заведующий. Прибывшие весьма заинтересованно осмотрели всю пасеку.

На природе после такой экскурсии почетным гостям предложили «прекрасно сервированную закуску и вина». Также подали чудесный мед из собственных сборов. Во время застолья на просторной поляне запел хор русской народной песни. Одновременно с тем местные крестьяне в русских костюмах затеяли хороводы.

Конечно, это симпатичное выступление вызвало неописуемый восторгу всех иностранцев, что было приятно хозяевам и русским посетителям пасеки. По просьбам членов конгресса крестьянские песни и хороводы были повторены несколько раз.

Когда же наступили сумерки, в небе Измайлова разразилось красивое зрелище от фейерверка и бенгальских огней. Под их сияние гости небольшими группами начали прощаться и разъезжаться по гостиницам.


Одна из годовщин

Со дня основания на Опытной пасеке в Измайловском зверинце сложилась традиция празднования ее годовщин. Например, в московской хронике была описана рядовая — 31-я.

Тогда, 27 июля 1896 года, на пасеке состоялось заседание членов Императорского общества акклиматизации (И. Р. О. А. Ж. и Р.) и его отделов. Вначале были проведены молебствие и провозглашение вечной памяти царю Алексею Михайловичу, «положившему благоустроенное начало сельскому хозяйству и Измайловскому пчельнику», императору Александру II — основателю И. Р. О. А. Ж. и Р., и государю-императору Александру III, бывшему августейшим покровителем И. Р. О. А. Ж. и Р.

Затем, в заседании, заведующий опытной пасекой Ф. С. Мочалкин прочел отчет о пасеке, где незадолго до того на свои средства построил для своего проживания дом, в который впоследствии предполагал поместить школу пчеловодства. Строительство и обустройство дома обошлось в 5 тысяч рублей. Вместе с тем были отстроены и начали работать летняя аудитория на сто человек для демонстративных чтений по рациональному пчеловодству и мастерская, в которой под наблюдением заведующего сосредоточивались работы по приготовлению разных предметов по ведению пчеловодного хозяйства. На пасеке регулярно проводились чтения практического курса по пчеловодству, были открыты три передвижные выставки.

Мочалкин отметил, что 12 ноября предыдущего года в омшаник убрали 117 пчелиных семей с достаточным количеством меда, а в апреле ульи открыли. Этот опыт прошел удачно. Вместе с тем, в самом начале 1896 года пасека получила заказы от пчеловодов из 12 российских губерний, и она уже успела поставить многим заказчикам 646 разных предметов, в том числе 75 ульев.


Съезды — для улучшения работы

В 1902 году при Московском обществе сельского хозяйства был утвержден комитет пчеловодства. Комитет вскоре предложил организовать пасеки на Бутырском хуторе и Богородской ферме своего общества.

Почти ежегодно в Москве проходили выставки и съезды пчеловодов.

Так, на осень 1905 года запланировали Всероссийскую выставку и съезд по пчеловодству. Согласно полученному разрешению министра земледелия и государственных имуществ, в сентябре в московском Зоологическом саду устраивало свою выставку отделение пчеловодства И. Р. О А. Ж. иР. Отделение вело работу этой выставки и параллельно — организацию всего съезда.

Целью выставки стало выяснение положения пчеловодства того времени в России и пособие в распространении сведений о рациональном пчеловодстве. Выставка имела шесть отделов: 1) пчеловодные хозяйства с их подробным описанием; 2) жилища пчел и пчеловодные принадлежности; 3) медоносные растения в гербариях, семенах и натуральном виде; 4) продукты пчеловодства: мед, воск, напитки, пряники, свечи, цветы и т. п.; 5) научный отдел с исследованиями, таблицами, проч.; 6) учебно-педагогический с учебными ульями, пасеками, курсами, препаратами и т. п.

Перед открытиями выставки и съезда в бюро отделения пчеловодства поступило значительное количество заявлений к участию в них, в том числе от земств: Коломенского, Клинского, Покровского, Костромского, Томского, Орловского, Туркестанского края и других. Также: от разных пчеловодных обществ, от Владимирской и Казанской губерний, из многих селений и городов Бессарабии, от пчеловодов Лифляндской губернии, от инструкторов-пчеловодов Черниговской губернии. Из иностранных экспонентов в члены пчеловодного съезда записался всемирно известный пчеловод господин Рут из города Медини штата Огайя Северо-Американских Соединенных штатов, который прислал в московское бюро более 150 экземпляров предметов, касавшихся пчеловодства.

Членский взнос участников был определен в 1 рубль при бесплатных местах для выставлявшихся экспонатов. Иногородние члены съезда и экспоненты могли поселяться в лучших гостиницах Москвы. Для членов-учителей из тех земств, которые дали отделению пчеловодства на устройство съезда и выставки субсидии, отводились льготные и бесплатные квартиры для проживания и стол.

Выставка размещалась в концертном павильоне Зоологического сада и в здании для попугаев. В зданиях Зоосада и в грузинском народном доме Общества трезвости отводились залы для рабочих заседаний съезда, где членам съезда разрешалось пользоваться библиотеками этих учреждений, театром и недорогим столом.

Награды за экспонаты состояли из золотых, серебряных, бронзовых медалей, похвальных отзывов и премий. К золотым и серебряным медалям выдавались еще и дипломы. От Министерства финансов были назначены 2 больших серебряных, 3 малых и 5 бронзовых медалей и 10 похвальных отзывов. Подобные же награды представило и И. Р. О. А. Ж. и Р.

Открытие выставки началось молебствием, на котором присутствовала весьма почетная персона — председатель И. Р. О. А. Ж. и Р. князь Ф. Ф. Юсупов граф Сумароков-Эльстон. Количество экспонентов в Зоологическом саду составило 269 человек.

Интересные отраслевые предметы представил ставший уже известным на всю Россию своей рабочей энергией и учеными трудами Ф. С. Мочалкин. К особо выдающимся экспонатам относились пасека Московского сельскохозяйственного института со своей богатой коллекцией пчеловодных принадлежностей и сделанной «центробежкой для очистки меда от сотов».

В коллекции профессора Г. А. Кожевникова имелись дикие индийские пчелы.

Профессор И. А. Каблуков со своей пасеки вблизи подмосковной станции Пушкино экспонировал образцы меда и демонстрировал результаты анализа перчи (пчелиного клея).

О развитии пчеловодства в России сообщало огромное количество диаграмм и картограмм. Тогда в стране продавалось русского меда на 8,5 млн. рублей, а воска — на 5,5 млн. рублей. Однако своего воска не хватало, и страна импортировала его еще на 3,5 млн. рублей.

Из всех губерний обширной Российской империи наибольшее количество ульев приходилось на Полтавскую (294 тысячи). Там же отмечался и максимум пасек —18 773, а наименьшее их число — 40 было в Олонецкой губернии. В Московской губернии насчитывалось 1166 пасек.

Всех удивил господин Д. Г. Карчевский из Великих Лук Псковской губернии, который выставил семь томов редких старинных книг, касавшихся пчеловодства.

К работе съезда допускались все лица, в том заинтересованные. Однако заседания съезда не были публичными.

16 сентября в аудитории Политехнического музея состоялось заключительное собрание этого очередного съезда, которое продолжалось немыслимо долгое время — 6 часов. Под конец известный пчеловод В. И. Ламакин продемонстрировал свою машинку для выработки искусственной вощины (ее стоимость составляла 50 рублей), а механик-самоучка крестьянин Собанский показал изобретенную им машину для насечки валиков, которыми вырабатывалась искусственная вощина. Собанского наградили значительной денежной суммой, собранной здесь же среди присутствовавших членов съезда. Ведь это изобретение стало первым в отрасли не только у нас, но и в мире.

Следующий съезд назначался по прошествии года.


Заведующего несли на руках

Прожив неполные 70 лет, 24 февраля 1910 года скоропостижно скончался Ф. С. Мочалкин.

На его похоронах присутствовали важные персоны: московский губернатор свиты Его Величества генерал-майор В. Ф. Джунковский, члены обществ акклиматизации и сельского хозяйства, представители других ученых обществ Москвы, много попечителей пчеловодства. На гроб было положено очень много венков от обществ и от частных лиц, в том числе — от председателя И. Р. ОА. Ж. иР. — князя Ф. Ф. Юсупова графа Сумарокова-Эльстон. На похороны пришли прихожане храма Спаса, что в Чигасах, где Ф. С. Мочалкин был ктитором. От дома покойного похоронная процессия с огромным числом москвичей направилась к Зоологическому саду. Около входа в сад была отслужена лития. Отсюда гроб понесли на руках до самой могилы на Ваганьковском кладбище…

Место замечательного специалиста должен был занять достойный продолжатель его дела.

Идеи пчеловодства на практику рядом с Ф. С. Мочалкиным активно проводил Г. А. Кожевников. Он, еще будучи приват-доцентом Московского университета и ассистентом Зоологического музея, в 1900 году был избран (причем в Санкт-Петербурге от Русского общества пчеловодства с разрешения министра земледелия и государственных имуществ) делегатом на Международный конгресс пчеловодства в Париже в качестве председателя его секции анатомии и физиологии. А 15 февраля 1901 года Кожевников защитил в Харьковском университете диссертацию на тему «Материалы по естественной истории пчелы» и стал магистром зоологии. Его докторская диссертация имела название: «Ополиформизм у пчелы и у других насекомых».

К 1905 году Г. А. Кожевников был профессором Московского университета. Совет общества акклиматизации избрал его на смену Ф. С. Мочалкина в качестве заведующего Измайловской пасекой.


Съезд отметил император

19 июля 1912 года в Зоологическом саду торжественно, с молебствием открылась выставка пчеловодства, устроенная комитетом Всеславянского съезда пчеловодов в Москве. В саду находились члены организационного комитета съезда — профессора Н. М. Кулагин и ГА. Кожевников, директор Зоологического сада ВА. Погоржельский, члены съезда, экспоненты, приглашенные лица. Выставку можно было посетить до 8 августа.

24 июля поезд с иностранными делегатами съезда, прибывая на Брянский (ныне Киевский) вокзал, был перемещен по Александровской соединительной железнодорожной ветви на более престижный и обустроенный тогда Брестский (нынче — Белорусский). У Тверской заставы толпа москвичей с цветами встретила 370 славян-гостей: болгар, сербов, хорватов, чехов, словаков. Большинство из них составляли обыкновенные крестьяне, правда, весьма отличавшиеся глубокими знаниями в пчеловодстве.

Славянский съезд пчеловодов проходил три дня в зале Городской думы на Воскресенской площади. Чтобы поздравить его участников, из Санкт-Петербурга прислал свою телеграмму Николай II.


Выпуски специалистов

В дни проведения съезда прошел первый выпуск инструкторов-пчеловодов, которые успешно выдержали экзамен в школе при Измайловской пасеке. Из 31 явившихся — 21 пчеловод показал на испытании хорошие знания. Это были первые «кадровые пионеры для пчеловодства» всей нашей страны.

Измайловская пасека пропагандировала пользу ведения пчеловодства не только на стационарных выставках, но и на плавучих передвижных. На ежегодные летние курсы пчеловодства в Измайлове собирался не один десяток любителей пчел.










































































































Иконы на пасеках

Русские пчеловоды имели в календаре и свой праздник— 17 апреля (по Юлианскому стилю), связанный с памятью о преподобном Зосиме, родом из новгородских краев. О Зосиме повествовалось, что он, будучи в юных летах, отправился из родительского дома на Соловки, где связал свою жизнь с подвижничеством.

Существовало предание, что Зосима принес с Афона на родину в наконечнике своего жезла пчелиную матку, чем положил начало новому делу на Руси. На Соловках он устроил пасеку. При хорошем уходе за пчелами обитель получала немалый доход от пчеловодства.

Зосима скончался в 1478 году старцем иноческой обители. О нем стали говорить как о покровителе пчел и всего пчеловодства. Зосима пользовался уважением народа, через него, как Божьего посредника, за свое дело просили пчеловоды. В молитве к преподобному стояли такие слова: «Попаси, Зосима Соловецкий, пчелок стаями, роями, густыми медами».

Пчеловодами почитается, вместе с Зосимой, и преподобный Савватий. Потому в дореволюционной России на каждой пасеке обязательно имелась икона святых Зосимы и Савватия. На иконах изображались ульи с пчелами, а святые угодники окропляли их водой. Некоторые пасечники прибавляли в корм для пчел просфору, освященную на Всенощной праздника Благовещения пресвятой Богородице. Именно так когда-то делал преподобный Зосима.




Два товарища



В популярных энциклопедиях последних лет обнаружить имя Николая Федоровича Золотницкого читателю, скорее всего, не удастся. Еще труднее разыскать его книги в библиотеках, в том числе на полках центральных городских библиотек. Странное дело: в стародавние времена издавалось очень много работ этого автора (статьи в журналах, отдельные книги, доклады). На его лекции, проводившиеся в разных московских публичных аудиториях, ходили так, как сейчас в кино или театры — с интересом и ожиданием чего-то нового.

Начало жизни Золотницкого по своему распорядку почти ничем не отличалось от фрагментов биографий обыкновенных русских интеллигентов. Вехи на дорогах жизни у них были очень похожими.

Н. Ф. Золотницкий родился в 1851 год); в Брест-Литовске. Учился в Дрезденской гимназии, после 1866 года — в 5-й Московской гимназии, затем — на математическом факультете Императорского Московского университета. В 1875 году он поступил на государственную службу — стал преподавателем в лицее цесаревича Николая.

Параллельно с основной работой ученый-математик вдруг увлекся загадочным миром растений и животных. Став на досуге активным наблюдателем за живой природой, он как-то незаметно перевоплотился в серьезного. много знающего ботаника: собирал гербарии, наблюдал за жизнью насекомых, рыб, прочих животных.

Николай Федорович полюбил разные экскурсии, дальние походы. Под каждый листочек-травинку он совал свой неугомонный любопытствующий глаз-нос. Почти все свои наблюдения он записывал в простую тетрадочку или запоминал. Так собиралась копилка знаний. Большим удовольствием для натуралиста стало чтение мировой специальной литературы по естествознанию. Хорошо зная иностранные языки, он читал по этому предмету даже то, что не издавалось в России.

В результате деятельной жизненной организации, умению общаться с аудиторией, Золотницкий пришел к решению начать пропагандировать свои знання среди россиян. Так он перевоплотился в популяризатора естественных наук. Главным образом — цветоводства, ботаники, аквариумистики, наблюдений за жизнью подводного мира. Пришла удача — его книга «Аквариум любителя» получила золотые медали на выставках в Москве, Киеве, а также почетную медаль в Париже. Изданное в 1888 году специальное руководство «Детский аквариум» читалось юными зоологами как художественное произведение, наравне с увлекательными книгами Верна, Диккенса, Томпсона.

Николай Федорович за короткое время вошел в число активных членов многих научных обществ: Любителей естествознания, антропологии и географии. Русского императорского общества акклиматизации животных и растений (в сокращении — Р. И. О. А. Ж. и Р.), других. В Р. И. О. А. Ж. И Р. Золотницкий был председателем отдела ботаники и товарищем (то есть заместителем) председателя отдела ихтиологии. Также — инициатором создания Московского общества любителей аквариума и комнатных растений, в котором он собрал вокруг себя свыше четырех сотен членов-единомышленников и активных работников. У этого общества рядом с Сухаревой башней, в доме церкви Троицы в Листах, было свое помещение для работы. Общество организовало выпуск собственного журнала «Аквариум и комнатные растения».

В московском Зоологическом саду на Пресне (ныне — Московский зоопарк), принадлежавшем Р. И. О. А. Ж. И Р., регулярно устраивались выставки аквариумных рыб и самых разных растений. На них Николай Федорович часто раздавал обыкновенным школьникам небольшие аквариумы, черенки и семена для посадок.

Николай Федорович хорошо разбирался в вопросах акклиматизации в России и интродукции растений, принимал участие в работах Акклиматизационного ботанико-зоологического съезда, в организации общественного московского «Большого аквариума». Он был естествоиспытателем самого широкого профиля, настоящим энциклопедистом.

В 1911 году вышла в свет книга Н. Ф. Золотницкого «Наши садовые цветы, овощи и плоды. Их история, роль в жизни и верованиях разных народов и родина», а через 3 года — очаровательная книга «Цветы в легендах и преданиях» (Санкт-Петербург, Девриен, 1914 год).

Когда произошла Октябрьская революция, Николай Федорович не прекратил свою работу. Его подключили к делам в Народном комиссариате просвещения, где поручили вопросы, связанные с методикой преподавания естествознания. В эти годы вышли из печати его популярные труды: «В мире пресных вод», «Живая природа в школе», «Из сказок природы», «Практические прогулки с учениками в лес». В своих книгах знаток растений учил детей не только наблюдать за природой, но и собирать полезные для человека травы, плоды, корни.

Любопытно, что одним из учеников преподавателя Н. Ф. Золотницкого был гимназист — будущий знаменитый кукольник Сергей Владимирович Образцов. Этот артист на протяжении всей своей жизни очень любил животных, серьезно увлекался аквариумами и террариумами. В фойе его «Театра кукол» (на Тверской у «Маяковской», а позднее — на Садовом кольце) для зрителей были поставлены великолепные аквариумы с рыбками и земноводными. От таких «театральных встреч» радостно ребятишкам и в наши дни.

Умер неугомонный натуралист Золотницкий в 1920 году в милой его сердцу Москве.

Этого человека на протяжении жизни окружали многие крупные русские ученые, любознательные ученики, заинтересованные читатели из разных сословий, товарищи по увлечениям. Из них всех для посвящения своей уникальной книги о цветах он выбрал друга — Д. В. Феррейна.

Кто же был этот человек, чей прах покоится нынче на московском Введенском кладбище?

Александр Владимирович Феррейн родился 31 января 1864 года в Москве. Его отец, Владимир Карлович Феррейн, владел известнейшей Старо-Никольской аптекой в Китай-городе. А мать была родной сестрой замечательного русского писателя (к нынешним дням незаслуженно забытого) Василия Петровича Авенариуса — Софья Петровна.

В детстве А. В. Феррейн обучался сначала дома, затем в 3-й Московской классической гимназии. Имея значительную практику в Старо-Никольской аптеке и прослушав курс у R.Fresenius’a в Висбадене, он выдержал экзамены на аптекарского помощника, а спустя три года — на провизора при Московском университете. Затем Александр поступил в Берлинский университет, где учился у A. W. Hoffmann’а, работал в аптеке MarggrafFa. После надлежащего экзамена и защиты в 1894 году диссертации «Yerba santa (Eriodictyon californicum) в фармакогностическом отношении» при Московском университете он был удостоен высокой научной степени — стал, как и отец, магистром фармации.

Известно, что семья Феррейнов много сделала для развития аптечного дела в Москве. Эти фармацевты считали, что лекарства всегда «должны быть доступны населению, но не быть дешевкой». И несмотря на то, что корни семейства шли от предков-выходцев из Германии, все Феррейны относились к России как к родному отечеству…

Н. Ф. Золотницкого с А. В. Феррейном, младше его на 13 лет, связывала близкая дружба и активнейшая работа в Р. И. О. А. Ж. и Р. Ведь Александр Феррейн был талантливым ученым-фармацевтом, ботаником, автором многих научных трудов. К тому же А. В. Феррейн являлся хранителем ценнейших, мирового уровня, гербариев Р. И. О. А. Ж. и Р., Московского Фармацевтического общества, других объединений. Его значительная коллекция рыб, бабочек, морских животных, начатая собранием отца Владимира Карловича, считалась настоящим шедевром. В ней были редкие экземпляры, привезенные в Россию В. К. Феррейном во время продолжительных путешествий по миру, в том числе: морской волк (зубчатка), иглобрюх (морской попугай), очень опасные для людей голубые акулы.

«Справочная книга для фармацевтов в применении к практической рецептуре» (Москва, Кушнерев,1890) А. В. Феррейна была настольной для многих поколений специалистов. В ее предисловии стоял такой абзац: «Если эта книга сколько-нибудь удовлетворит ощущаемой в ней потребности и принесет известную долю пользы дорогим товарищам, то автор этого более чем скромного труда будет считать себя вполне вознагражденным». К слову, товарищество «В. К. Феррейн» выпускало много своих книг и брошюр по применению лекарственных средств: давало их описания, состав, советы при различных заболеваниях (для москвичей это было подобие палочки-выручалочки, с которой порой можно было не обращаться к услугам дорогих практикующих врачей).

Феррейны стремились довести русскую фармацию «до желанной и законной цели: быть достойной и необходимой помощницей медицины». Кроме этих слов, в предисловии к одной из своих работ основатель товарищества В. К. Феррейн написал, что для него «сознание исполненного долга есть высшее счастье». Наверное, эта фраза могла бы быть линией жизни не только для его сына.

У Александра Феррейна и его жены Каролины Генлейн (дочери учителя гимназии, кандидата Богословия) родилось шесть детей. К сожалению, в 1906 году после смерти отца эти ребятишки осиротели. И неизвестно, как сложилась бы их судьба, если бы их отец дожил до старости и передал им ответственное семейное дело, которое на протяжении почти столетия способствовало оздоровлению россиян.

В воспоминание о потерянном друге, ботанике и магистре фармации Н. Ф. Золотницкий на второй странице своей работы о цветах написал:



«Памяти симпатичнейшего Александра Владимировича Феррейна, так искренне увлекавшегося растениями и их историей».


Замечательно, что в 1991–1994 годах эта книга была вновь перепечатана — в Киеве, в Минске и два раза в Москве. Поскольку интерес к ней до сих пор не пропадает, возможно, в каких-то других городах существуют и более поздние переиздания.




Последние дни Гоголя



В 1850-х годах главным доктором больницы графа Шереметева в Москве работал Тарасеиков Алексей Терентьевич. Он пользовался большой популярностью в городе как врач и как гуманный человек. Именно по его ходатайству на средства графа Шереметева в больнице на Сухаревке было устроено отделение для бесплатной врачебной помощи приходящим бедным больным.

Тарасенков хорошо знал Н. В. Гоголя, и в 1852 году ему пришлось наблюдать за последними днями жизни писателя.

В апреле 1852 года Тарасенков по свежим впечатлениям сделал записи трагедии ухода из жизни гордости русской литературы. Наверное, стоит их вкратце пересказать.


В продолжение масленицы 1852 года Гоголь старался полностью держаться церковных назиданий. Он говел, ходил в церковь, чистосердечно много молился. Очень мало ел: за обедом употреблял несколько ложек капустного рассола или овсяного супа на воде. Еще задолго до этой Сырной недели он чувствовал себя нездоровым морально и телесно. Когда ему предлагали поесть что-нибудь другое, он отказывался, ссылаясь на свои недуги. Объяснял, что чувствует «что-то в животе», что «кишки у него перевертываются», что это «болезнь его отца, умершего в такие же лета», и притом «от того, что его лечили».

В это время болезнь его выражалась, по большей мере, одной слабостью. Чрезмерное напряжение в работе, в эмоциях привели его к «мрачному состоянию духа и изнемождению тела». Несмотря на физическое изнурение в последнее время Гоголь продолжал ограниченно питаться, в посты — поститься и проводить целые ночи в молитве. Он, очень ослабленный, иногда делал визиты своим знакомым.

Близкий друг граф А. П. Толстой знал, как Николая Васильевича прежде успокаивало причащение святых Тайн, что оно гнало прочь его уныние. Поэтому граф, видя состояние Гоголя, посоветовал ему пораньше причаститься. И Гоголь причастился в четверг на Масленицу в церкви, находящейся на значительном расстоянии от его дома на Никитском бульваре — на Девичьем поле. После того он заехал, там же поблизости, у Царицынской улицы, к М. П. Погодину.

Давний друг отметил Николая Васильевича очень расстроенным. Тот ничего не хотел есть и, когда проглотил просфору, назвал себя «обжорою, окаянным нетперпеливцем», сильно сокрушался тому.

В эти дни особенно заметно было, что его поступки сделались страннее обыкновенного, что уже нельзя было ни услышать, ни угадать его сокровенных желаний и намерений.

В один из следующих дней он взял извозчика и поехал в Преображенскую больницу. Подъехав к воротам больничного дома, Гоголь вылез из саней, стал ходить у входа туда-сюда. Потом он отошел от ворот, постоял довольно продолжительное время на одном месте в поле, на ветру, в снегу. Но во двор не вошел, а сел в сани и велел ехать домой. (Отмечу, что тогда в Преображенской больнице жил Иван Яковлевич Корейша, известный прорицатель, признававшийся помешанным.)

Знакомые, заметив перемены в привычках и поведении Николая Васильевича, уговорили его посоветоваться с врачом.

Домой к Гоголю был позван давний его знакомый доктор Ф. И. Иноземцев, который нашел у больного «катарр кишок». Доктор назначил ему спиртные натирания, лавровишневую воду и ревенные пилюли, запретил на некоторое время выходить из дома.

Писатель, никогда не доверяя врачам, не воспользовался советами медиков, хотя чувствовал себя очень плохо. Он перестал принимать у себя знакомых и всю масленицу после вечерней дремоты в креслах оставался в полной тишине один.

Ему, уже изнеможденному, удалось в ночь с масленичной пятницы на субботу уснуть на диване, но вдруг он почувствовал что-то загадочное. Проснувшись, он послал за приходским священником, объяснил ему, что, несмотря на прошедшее причащение, хочет вновь примаститься и соборовать себя: он видел себя мертвым, слышал какие-то голоса и чувствовал приближение своей смерти.

Священник увидел говорившего с ним на ногах, решил, что особо спешить не стоит, уговорил отложить исполнение таинств до другого времени. Николай Васильевич немного успокоился.

В понедельник и во вторник первой недели поста в доме, где жил Гоголь, наверху, в комнатах графа Толстого, были вечерние богослужения. Писатель, оставаясь эти дни почти без пищи, был так слаб, что едва мог в понедельник дойти до комнаты, где молились. Он шел по лестнице медленно, останавливаясь на ступеньках, присаживаясь на стул. Но во время службы молился стоя.

Ночью, в тот же день, больной велел своему мальчику-слуге раскрыть печную трубу. Он вынул из шкафа большую кипу написанных тетрадей, положил их в печь и поджег. Мальчик спросил: «Зачем Вы это делаете? Может, они и пригодятся еще?» Когда почти все сгорело, Николай Васильевич заплакал и попросил позвать к себе графа. Он показал Толстому догоравшие листы бумаг и горько сказал: «Вот что я сделал! Хотел, было, сжечь некоторые вещи, давно на то приготовленные, а сжег все! Как лукавый силен! Вот он к чему меня подвинул! А я, было, там много дельного уяснил и изложил. Это был венец моей работы. Из него могли бы все понять и то, что неясно у меня было в прежних сочинениях». До этого случая Гоголь делал завещание графу после своей смерти передать все свои сочинения митрополиту Филарету. Но в те минуты, сжигая бумаги, он выразил другую мысль:



«А я думал разослать друзьям на память по тетрадке: пусть бы делали, что хотели. Теперь все пропало!»


С этой ночи Гоголь стал еще слабее. Он жаловался на головную боль, на то, что зябнут руки. Один раз у него было кровотечение из носа, но по всю неделю он не имел «испражнений на низ». В сношения с женщинами он давно не вступал, признавался, что у него не было в том потребности, а ранее — и удовольствия. Ходил он немного сгорбившись, мало заботился о своей внешности.

В субботу первой недели поста врач Тарасеиков, из-за болезни Иноземцева, посетил Гоголя. Тарасеиков нашел совершенно ослабленного, как бы чахоткою, человека, очень сильно похудевшего телом, со слабым голосом, со странным изнеможденным лицом, похожим на мертвеца. Пульс прощупывался очень слабо, язык был чистым, но сухим. При осмотре Тарасеиков не отметил у Николая Васильевича горячечного состояния. Врач настаивал, чтобы больной, если даже не хочет принимать плотную пищу, хотя бы пил побольше, особенно молока и бульона. Гоголь все спокойно слушал. Он смотрел взором человека, для которого все уже было понятно и решено.

Когда митрополит Филарет узнал об опасной болезни Гоголя, его упорном и жестком посте, то прослезился и с горечью сказал, что на Гоголя надо было действовать через убеждение того, что его спасение не в посте, а в послушании. После этого он ежедневно призывал к себе окружавших больного священников и подробно их расспрашивал. Он говорил нм, чтобы те просили Гоголя беспрекословно исполнять врачебные назначения «во всей полноте».

С приходившим священником Гоголь иногда немного ел саго, чернослив. Друзья не могли повлиять на состояние больного. Не было лекарства, которое он смог бы принять и измениться к лучшему.

В воскресенье приходский священник убедил больного выпить ложку клещевинного масла. В тот же день Гоголь согласился было употребить еще одно медицинское пособие — «elysma», но это осталось лишь на словах. Он уже не слушал врачей и не ел, просил только для питья красного вина.

На второй неделе поста он лег в постель в халате и сапогах. До того спал в кресле, так как считал, что умрет непременно в постели.

Приезжали разные врачи, но Гоголь в полном сознании отвергал лечение. Врач Клименков решился на резкое обращение с ним. Потому он стал кричать, но Гоголь сказал умоляюще и спокойно: «Оставьте меня». Клименков советовал кровопускание, лед, завертывание в мокрые холодные простыни, но все это отложили до консилиума. Врачи лишь при перевертывании больного вложили ему suppositorium из мыла, но это не обошлось без крика и стона.

На следующий день на консилиум собрались доктора: Овер, Евениус, Клименков, Сокологорский и Тарасенков. Иноземцев хворал.

Овер предположил meningitis и предложил врачам решить вопрос: оставить ли больного погибать так, без пособия к выздоровлению, или поступать с ним как с человеком, не владеющим собой, и не допускать его до «самоумерщвления». Евениус ответил: «Да, надобно его кормить насильно. Посадить в ванну и крикнуть — ешь!»

Когда Гоголю давили на живот, тот был так мягок и пуст, что легко прощупывались позвонки. Больной стонал и просил оставить его в покое. Овер поручил Кли-менкову поставить две пиявки к носу, сделать холодное обливание головы в теплой ванне. Врач Ворвинский сомневался, сможет ли Гоголь по слабости вынести пиявки. Однако Клименков, когда все разъехались, сделал больному ванну по назначению Овера, поставил восемь пиявок к ноздрям, а на голову примочку. Потом ему еще ставили горчичники на конечности, мушку на затылок, лед на голову, внутрь влили отвар алтейного корня с лавровишневой водой. С Гоголем обращались, как с сумасшедшим.

Когда врачи уехали, Тарасенков наблюдал, как резко у больного упал пульс, как затруднилось дыхание. Вечером Гоголь стал забываться, терять память, иногда просил пить. Один раз даже сказал: «Давай бочонок!» Когда ему подали прежнюю рюмку с бульоном, он уже не мог сам приподнять голову и держать рюмку. Поздно к ночи он вдруг громко закричал: «Лестницу, поскорее давай лестницу!» Казалось, что он хотел встать. Гоголя подняли с постели и посадили на кресло. Он был такой слабый, что шеей не мог держать голову (она падала, как у новорожденного ребенка). Глаза были закрыты. Потом он потерял сознание, его уложили.

В 12-м часу ночи у писателя стали холодеть ноги. К Гоголю опять приехал Клименков. Он давал больному каломель, обкладывал все тело горячим хлебом. К 8 часам утра 21 февраля дыхание у Гоголя совсем прекратилось… Лицо умершего выражало спокойствие, ясную мысль, но никак не страдание.

Врачи, по объективным показателям, без анализа состояния души больного, называли его заболевание: typhus, gastro-enteritis, meningitis, mania religiosa…

Болезнь Николая Васильевича, наверное, была исключением из ряда других известных.




Уста исполнит смеха



В Гоголевском комитете, образованном в 1890 году к празднованию столетия рождения писателя, в начале июня 1906 года было решено заказать статую Н. В. Гоголя. Постановили ассигновать на это 70 тысяч рублей…

Известно, с какой радостью, с каким всенародным подъемом 26 апреля 1909 года в Москве у Арбатской площади, в конце Пречистенского бульвара, открывали этот памятник работы скульптора Николая Андреевича Андреева.

А к столетию со дня кончины великого мастера слова в городе поставили вторую статую — работы Николая Васильевича Томского, в виде крепкой свечки. Для установки памятника ваятеля Николая Васильевича в память великого писателя Николая Васильевича первую скульптуру Н. А. Андреева переместили. Приблизительно на 100 метров в сторону — в глубину двора на Никитском бульваре — к дому, где Н. В. Гоголь проживал и где его застала смерть.

Интересно, что до тех двух торжественных монументов наш город уже имел два памятника автору незабываемой поэмы «Мертвые души». Они пользовались достаточной известностью, хотя были надмогильные: оба находились на кладбище Даниловского монастыря. Скромные и очень простые.

Первый представлял из себя высокую плиту из черного мрамора, сделанную в форме гробницы. На плите монументалистами были размещены следующие надписи.

Сверху, на горизонтальной поверхности: «Здесь погребено тело Н. В. Гоголя, род. 19 марта 1809 года, сконч. 21 февраля 1852 г.».

Спереди, на вертикальной глади: «Горьким словом моим посмеюся.

Слева — две: «Муж разумивый престол чувствия и «Правда возвышает язык.

Справа: «Истинным же уста исполнит смеха, уст не же их исповедания.

С западной стороны захоронения стоял другой памятник в виде брошенной гранитной глыбы, на которую был водружен высокий крест из толстых спаянных медных пластинок.

На глыбе была аккуратно выбита надпись: «Ей, гряди, Господи, Иисусе.

Что еще мог увидеть почитатель таланта Гоголя, подошедший поближе к этому медному кресту на Даниловском некрополе?

Предполагалось, что начертанных профессионалами слов на этих памятниках вполне достаточно для размышлений о писателе. Но нет! На кресте со всех сторон находились бесчисленные кривые буквы, нацарапанные разными обывателями. Слова из этих букв свидетельствовали о том, что Гоголь не был забыт, что к его могиле «народная тропа» никак не заросла.

Самовольные надписи на кресте состояли, в большей своей части, из имен, фамилий, прошедших календарных дат. Были и наименования сословий, к которым принадлежали любители чтения гоголевской прозы. Встречались (судя по отметкам) студенты, сельские учителя, рядовые, вольноопределяющиеся, многие другие — всех не перечислить. Удивительно: даже учителя словесности. Один писавший сообщил, что он из Полтавской губернии. Видимо, хотел отметить в веках, что Гоголь — его земляк, с родственниками которого он вполне мог за деревенской околицей запросто поболтать. Здесь были короткие стихотворения и изречения, какие-то простые характеристики этих маленьких писак.

Двое рядовых из Софийского полка, перепутав обыкновенные тетрадные или книжные листы с медью креста, начертали:

		«Миллионы людей, чтя память твою,
		Тебе поклониться спешат.
		И любовь выражая у камня свою,
		О ранней кончине твоей сожалеют».

Хорошо, что не все те «миллионы» удосужились о своей действительной скорби так открыто поведать другим русским «миллионам».

Еще два посетителя выскребли: «И мы (перечислены…такие-то. — Т. Б.) пришли к тебе, о, Гоголь милый, поплакать на твоей могиле». Интересно, плачет ли кто искренне или манерно у какого-нибудь из памятников Гоголю сейчас? Ни на Гоголевском бульваре, ни на Никитском такого не видела. Но, ручаюсь, Николая Васильевича до сих пор действительно не забывают и очень любят.

Поклонник неопределенного пола написал восклицание: «Человек он был!» Другой осмелился дать характеристику: «Ты правдою своей заслужил себе бессмертие».

Посетитель кладбища, прочитавший по максимуму буквы, которые можно было разобрать здесь на медном кресте, получал общее впечатление о тех, кто не забыл Гоголя: о задушевности его почитания, о сердечности нахлынувших чувств перед могилой, о невозможности удержаться от подступивших мыслей, о широкой забывчивости по части того, что плохо портить надгробия пусть даже с добрыми порывами.

Вышло так, что в связи с уничтожением в начале советского времени всего Даниловского кладбища и переносом праха писателя в другой московский некрополь (на старое кладбище Ново-Девичьего монастыря) все самодельные надмогильные надписи пропали. Вместе с меднымы пластинами креста.

Каюсь: хотя я не отношусь к разряду тех обывателей, что за отсутствием собственных мыслей читают разные послания на заборах, стенах домов и бытовых кабин, но удосужилась представить в выше стоящих абзацах то, что уже давным-давно в истории исчезло и не имеет никакого шанса на возврат. Сделала это не только для того, чтобы кто-то мог сравнить эпистолярный жанр давно забытых предков и современный. А лишь с целью как-то отметить почти незаметные фрагменты жизни страны, которые какой-то своей малой частичкой связались с именем человека, что две сотни лет назад был рожден для гордости русскоговорящих людей.




Несостоявшийся музей




Крест Георгиевского кавалера

В журнале Московской городской думы 21 апреля 1917 года была помещена любопытная запись. В ней речь шла о том, что особоуполномоченный Всероссийского союза городов по Западному фронту Н. Н. Щепкин послал в Московскую думу Георгиевский крест 2-й степени под номером 30 442.

Посылка до адресата дошла. При ней было сопроводительное письмо господина Щепкина с рассказом, каким образом крест к нему попал.

Однажды Щепкин, выполняя поручение председателя Государственной думы (она находилась в Петрограде), посетил 3-й Гренадерский Перновский полк.

Визит высокого армейского гостя произвел очень сильное впечатление на одного из подпрапорщиков этого полка А. В. Пролыгина. С большим эмоциональным подъемом и с волнением подпрапорщик снял со своей груди Георгиевский крест и, протянув Щепкину, попросил передать его городу Москве как символический залог родного полка. Причиной тому было принятое полком решение до самого конца той мировой войны, до последних сил исполнять воинский долг по защите Родины от оккупантов. Москва, всегда считавшаяся сердцем России, должна была быть в том уверенной.


Открыть музей в центре страны

Такой подарок оказался своевременным. Ведь чуть ранее того, 25 октября 1916 года (ровно за год до переворота), в Мосгордуме приняли решение об организации в Москве — по причине ее центрального положения и за исторические заслуги города перед страной — Всероссийского центрального музея войны. Речь шла о войне, которую историки позднее назвали Первой мировой, а те, кто испытал все ее ужасы на себе — Второй Отечественной войной. Первой считалась война в предыдущем веке с Наполеоном.

Постановлением Мосгордумы было решено: Георгиевский крест А. В. Пролыгина присоединить к числу предметов, хранимых в том Музее войны.

В постановление Думы внесли и такую запись:



«Принесши подпрапорщику А. В. Пролыгипу привет Московской Городской Думы за выраженный им высокопатриотический порыв перед Родиной».


В исторических фондах Мосгорархива имеется дело, касающееся организации Всероссийского центрального музея войны и революции 1914–1917 годов в Москве. Название музея после Февральской революции немного изменили, дополнили. Это дело имеет дату своего закрытия — 26 мая 1917 года.

Ни в одном из справочников о Москве нет ни малейшего упоминания о Всероссийском центральном музее войны.

Несомненным был факт: война сыграла виднейшую роль в политических и экономических переворотах начала XX века.

В заседании соединенного совещания Городской управы и Комиссии гласных по мероприятиям, вызванным войной, 19 декабря 1914 года, по предложению С. В. Бахрушина, было постановлено: «Поручить Городской управе приступить к собиранию коллекций предметов, имеющих отношение к военным событиям». Тогда же Управа постановила организовать собирание указанных материалов при Музее городского хозяйства, поручив заведывание этим собиранием заведующему музеем.


Дом — от ИИМ

В 1916 году вместе со своим постановлением о признании «желательным учреждение в Москве Всероссийского центрального музея Второй Отечественной войны» Дума единогласно решила «наладить сбор по всей России материалов для музея» и подыскать просторное для него помещение.

Для сбора материалов Городской управой были определены специальные люди. В активной работе по организации Музея войны приняли участие: А. Д. Алферов, А. А. Бахрушин, С. Б. Веселовский, князь В. Д. Голицын, профессор Ю. В. Готье, И. Э. Грабарь, князь Н. С. Щербатов, профессор А. А. Кизеветтер, профессор Н. И. Романов, член Управы Г. А. Пузыревский, Д. Н. Телешев, П. А. Котов, К. В. Кузнецов, Д. Н. Калинин, В. Я. Уланов, В. П. Кранихфельд, Г. А. Рачинский, П. В. Сытин, А. А. Сытина, М. С. Воробьев и Ф. А. Фортунатов. Временное помещение до окончания войны предоставил Императорский Исторический музей (ИИМ) «для нужд Управы, на собственное ее усмотрение». Это был «бывший дом Петра Ивановича Щукина» на Малой Грузинской улице, № 15.[3 - В ноябре 1912 года Военно-Историческое общество предложило Городскому управлению в намять о скончавшемся П. И. Щукине, передавшем в ведение Императорского Исторического музея свои ценные исторические коллекции, переименовать Малую Грузинскую улицу, на которой находился частный музей П. И. Щукина, в Щукинскую. Предложение было отклонено.]

К слову, о членах семьи Щукиных известно как о больших знатоках и коллекционерах предметов старины и изобразительного искусства. Дом Щукина в двух строениях, шикарный частный Музей русских древностей (образованный Петром Ивановичем, коллекционером-любителем, в 1893 году, бывший лучшим по качеству и наиболее богатым по количеству экспонатов во всей России) владелец завещал городу Москве. Два здания музея были специально возведены в стиле старинных русских построек из красного кирпича. Они стояли на холме, и их пестрые купола виднелись из многих местностей Златоглавой.

Одно из зданий, перешедших от П. И. Щукина в собственность ИИМ, где собирались экспонаты для экспозиции Музея войны, выделялось бесплатно, а его отопление шло за счет города. Одновременно с тем еще и Военное ведомство России приступило к созданию Военного музея Первой мировой войны. Оно взяло на себя сбор и сохранение материалов исключительно специальной военной тематики. То есть всего того, что касалось типов вооружения, снарядов, укреплений, стратегических и тактических приемов, обмундирования.


К подбору гражданской экспозиции

Русское общество склонялось к мысли, что России необходим музей с посвящением той стороне войны, которая для историков, общественных деятелей и граждан государства являлась наиболее важной. А именно — с раскрытием темы влияния и отражения событий на жизнь всей России, в особенности — на политический переворот. Музей рисовал бы жизнь русского народа за 1914–1917 годы со всеми подвигами, недостатками и ужасами.

По замыслу организаторов, новый музей стал бы «настоящим памятником той эпохи, той войны».

Создание и открытие такого грандиозного музея были по силам лишь Московскому городскому общественному управлению, так как Москва считалась «умственным и общественным центром России». На материалах музея можно было бы «вести научный анализ и историко-экономические розыски, популяризацию научных сведений и выводов о войне как таковой». Экспонаты должны были представлять из себя макеты, фотографии, рисунки, карты, диаграммы, мемуары, описания обывателей и врачей, работавших с ранеными бойцами.

Памятники в качестве музейных экспонатов были бы доступны для обозрения и представлялись бы несложными в изложении материалов.


Разные аспекты войны

В архивном деле хранятся рассуждения городских общественных деятелей, теперь уже забытых.

Мое внимание привлекла следующая запись, обобщавшая предположения многих:



«Война, как и любое другое грандиозное событие, имела значительное влияние на все стороны русской народной жизни, и, наоборот, самые различные проявления народной деятельности прямо или косвенно влияли на ход войны.


Музей не должен собирать материалы, иллюстрировавшие военно-технические стороны войны. Они могли быть представлены здесь в качестве (в небольшом количестве) создания атмосферы войны. В музее должны представляться политическое и экономическое положения России во время войны, так как именно они обычно являются в большей степени предпосылками к ее началу и ведению. Должны отражаться такие аспекты, как влияние на состояние России войны и революции. Также и колоссальный подъем общественных действий в России, вызванных войной. В том числе — движение различных общественных организаций в помощь государству в области снабжения армии, устройства лазаретов и проч.



«Так как война оказала значительное влияние на человеческую психику, мысли, поступки, религию, быт русского народа, как призванного в войска, так и оставшегося в тылу, — эти стороны явились бы предметами документальной экспозиции. На пей представлялись бы также законы и акты Церковного Управления, манифесты, состав, биографии, доносы, nefjenucKa высших деятелей и других частных лиц, активно участвовавших в политическом положении страны, материалы местных властей (комиссариатов Временного правительства, городских и земских общественных властей, Исполнительных комитетов, комиссий. Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов), политических партий, сословных групп, профессиональных союзов, императорской фамилии и «темных сил», программы, прокламации, митинги, конференции, обращения, частная переписка, состав и деятельность духовенства, финансовые мероприятия, транспортные средства, эвакуация, народное хозяйство, демография, жилищный кризис, движение преступности, наука и искусство, развлечения, народное образование, шпионаж, диверсии, жизнь под властью противников, пленение, положение беженцев, подвиги, раненые и трупы».



Планы простирались до начала 1918 года

В музее предполагалось иметь библиотеку, архив и экспозиционное отделение.

Наибольшая помощь в организации музея ожидалась от агентов, работавших в Петрограде (Санкт-Петербург в связи с началом воины с немцами был переименован на русский лад), в Киеве, Одессе, Кишиневе, Пскове, Тифлисе, Риге, Житомире, Минске, Могилеве, Двинске, Черновцах, Астрахани, Самаре, Саратове, Томске.

Всего на организацию, собирание, приобретение, хранение, систематизацию материалов для Музея войны, на выдачу денежного вознаграждения персоналу и иногородним агентам на срок до 1 января 1918 года планировалось затратить 86 007 рублей.

В Московской городской управе с обширным докладом-проектом по организации в Москве этого Музея войны выступил 26 мая 1917 года депутат П. Бурышкин.

Интересно, что в рассуждениях о Музее войны отмечались предпосылки военного времени к революционному перевороту в России. И нс менее серьезному, чем Февральская революция. Тогда никто не мог предположить, что это событие, обозначенное на бумаге лишь как вероятное и произнесенное вслух на заседании в Московской городской управе, может очень скоро произойти в действительности и стать грандиозным переворотом в жизни страны.

В бурном течении реки времени за сотню прошедших лет мысль о создании уникального Музея войны с назиданием к будущим поколениям странным образом затерялась и забылась.

Отмечу и одну любопытную деталь. Судя по распискам в архивном деле о Музее войны, оно до начала XXI века выдавалось на руки исследователям лишь два раза, а именно в 1947 и 1968 годах.


Организатор рекламы



«Неужели вы еще не курите папиросы «Мускат», 10 штук — 6 копеек, 25 штук — 15 копеек, фабрики братьев Шапшаль?»




«Гранд-отель-Париж. Угол Тверской улицы и Охотного ряда. Телефон № 6–88. Гостиница находится в самом центри; города: близ Кремля, Новых торговых рядов и театров. По случаю перехода к новому владельцу вновь роскошно отделана. 100 прекрасно обставленных номеров и семейных отделений. В сутки — от 1 руб. 50 кои. до 20 руб.; помесячно — от 40 до 300 руб. Электрическое освещение, отопление голландскими печами, читальня, ванны, омнибусы на вокзалы всех железных дорог. Прислуга говорит на иностранных языках. При гостинице — ресторан 1-го разряда. Вина — лучших погребов. Плавное внимание владельца гостиницы обращено на кухню, чистоту и опрятность. Цены на все умеренные.

    



«Дюжина стульев только в торговом доме «Александров с сыновьями»; Красная площадь, Верхние ряды, подъезд от памятника Минину».




«На Никольской в доме Ремесленного общества отдается большое торговое помещение в 3-м этаже за 1 тыс. руб. в год. Узнать тут же, в часовом магазине В. Габю».


Нет никаких сомнений: это — обыкновенные объявления. Время публикации — сентябрь 1903 года. Самым распространенным местом их помещения были ежедневные газеты. В некоторых изданиях подобные объявления занимали целые страницы. Бывало, что в номере их помещалось порядка двух сотен. В газетной «шапке» на первой странице давались расценки:



«…впереди текста — 40 копеек, позади текста — 15 копеек за строку нонпареля (определенного типографского шрифта. — Т. Б.). За перемену адреса платят: городского на городской — 15 коп., иногороднего на иногородний — 30 коп., городского на иногородний — 1 рубль.»


Археологи, раскопавшие древние города Помпею и Геркуланум, нашли на одной из колонн запись с информацией — некоторое подобие объявления. Это открытие стали считать за находку самой древней рекламы, от которой можно вести отсчет ее возраста.

Разные объявления в России появились, конечно, тоже очень давно, и наши землекопатели дадут тому массу подтверждений. Однако специалистам-рекламщикам хочется иметь свою, более точную дату рождения профессии, чтобы кого-то почествовать, собраться, повеселиться. И потому российскими владельцами разных печатных изданий 28 сентября 1903 года в Москве праздновался совершенно исключительный юбилей.

В этот день «Центральная контора объявлений Л. М. Метцль» отмечала 25-летие своего существования. Вернее — юбилей работы на этом поприще своего основателя, служившего добровольным посредником между публикаторами и газетными столбцами.

Дата имела полное право быть отмеченной всей российской печатью не только по значению роли объявлений в коммерческой стороне газетного дела, но и по характеру деятельности данного предприятия.

Когда за четверть века до того братья Метцль открывали свою «Контору объявлений торгового дома Л. и Э. Метцль и К&#186;», доставление газетной рекламы через комиссионеров было в стране делом практически новым, неразвитым. Оно не имело той широты, что обнаружилась позднее.

Изменилось многое. Отдел объявлений в газетах увеличился, стал постоянным. А обе заинтересованные стороны — объявители и публика — прекрасно поняли значение этих систематических публикаций как регуляторов отношений между спросом и предложением во всех областях производства, в торговом обороте и на рынке труда.

Именно предприятие братьев Метцль добротно поработало над упрочением такого взаимодействия. Оно поставило в свой девиз простые слова: «Реклама есть двигатель торговли». Вместе с тем Метцль не ограничились в работе простым собиранием и систематизацией объявлений. Они поменяли общественное сознание, открыли ворота в новую отрасль деятельности, которая способствовала развитию разнообразных сфер жизни страны.

Кроме того, через соглашения с зарубежными фирмами и конторами объявлений братья Метцль смогли увеличить в русских газетах число заграничных объявлений.

В «Конторе объявлений торгового дома Л. и Э. Метцль и Ко» всегда работали внимательные и отзывчивые люди, которые тактично относились и к частным лицам, и к представителям учреждений, предприятий.

Поскольку газетное и журнальное дело стало зависеть в значительной мере от коммерческой выгоды с рекламных публикаций, именно такие редакции имели особую благодарность к конторе братьев Метцль.

Ко дню четвертьвекового юбилея конторы делами в ней управлял уже один из братьев — Л. М. Метцль. Немного изменилось и ее наименование.

Торжество, по обычаю, началось с молебствия, совершенного местным духовенством. Затем поздравляли самого юбиляра и его верную помощницу в делах за многие годы — супругу, Л. Н. Метцль. Подносились подарки. Говорились речи, на каждую из которых эта пара отвечала словами благодарности, после чего все аплодировали.

От всей российской печати Л. М. Метцль получил громадный альбом с серебряной доской. В этом «коллективном» фолианте были помещены фотокарточки редакторов и издателей большого количества газет и журналов.

Австро-Венгерское вспомогательное общество в Москве, президентом которого Л. М. Метцль состоял, вручило ему свой адрес. Много подношений было принято от частных лиц.

Вечером в ресторане «Эрмитаж» состоялся праздничный обед. И здесь рекой полились речи. Были прочитаны многочисленные телеграммы со всех концов России и из-за границы от частных лиц, от знакомых, друзей и от издательств, с которыми «Центральная контора объявлений Л. М. Метцль» имела связи. Вечер прошел весьма оживленно.

В этот и последующие дни газеты по-прежнему печатали рекламную информацию. Вроде такой:



«Пользуйтесь случаем! Сдается колониальная торговля, при ней — квартира, за скорым отъездом хозяина, на полном ходу, бойкое место, в людной местности, аренда дешевая. Справки: Арбат, Бол. Николо-Песковский пер., дом церкви Николо-Пески, кв. Косникова».

    



«Господа велосипедисты! Параграф 13 Обязательных постановлений Мосгордумы о порядке езды по городу на велосипедах гласит: «Употребление при езде на велосипедах непривычных для публики, обращающих на себя внимание костюмов воспрещается». Ваш поставщик Жак, руководствуясь этим параграфом, заготовил соответственные костюмы, и вы можете смело доверить его предусмотрительности и вкусу выбор велосипедного костюма».

    



«Московская Государственная сберегательная касса имеет честь довести до всеобщего сведения, что с 1 сентября сего года 25-е ее отделение переводится из Воспитательного дома — напротив, в дом «Российского страхового общества» ни Солянке. Кроме того, с 1 сентября открываются три новые отделения: 28-е — на Ильинке в Средних торговых рядах, № 137 (вход со двора), 27-е — на Большой Кисловке рядом с Никитским монастырем, в доме Силина, и 28-е на Волхонке у храма Христа Спасителя, в доме Голофтеева.

    

Для современного исследователя-историка работа супругов Метцль дает массу полезной познавательной информации. А потому если бы мне пришлось побывать на том 25-летии со дня основания конторы, то и мой голос, наверное, не был бы лившим в потоке благодарностей и поздравлений.

Издателям, желающим точно определиться с календарной датой активизации издательской рекламы и рождения надежного источника денежных поступлений в нашем веке, сообщаю: это — 11 октября.




Часть вторая

Беда и смелость





Противопожарное дело



История московских пожаров по охвату их числа широка, а по сюжетному составу, но самоотверженному подвигу пожарных — глубока и трогательна.

Усмирение огня, противодействие ему— логика действий разумного человека, попавшего в беду, желающего выжить и оставить потомству наследство для существования.


* * *

В старину для охранения домов от пожаров принимались разные, очень простые, меры.

Из «Наказа объезжим головам» 1649-го года видно, что боярин с подьячим и решеточными приказчиками, которые считались начальниками стражи, должны были ездить по городу непрестанно день и ночь и надзирать, чтобы «воры нигде не зажгли, не подложили бы огня, не накинули его ни со двора, ни с улицы».

Решеточниками, или воротниками, называли надзирателей за городскими воротами Кремля, Китай-города, Белого города. У решеточников находились ключи от ворот, которые на ночь запирали.

Сперва, до 1658-го года, воротники жили в Земляном городе у Пименовской церкви, что «в старых Воротниках» (район современного Воротниковского переулка у Тверской). Вскоре на это место, по указу царя Алексея Михайловича, поселились стрельцы. Вместе с тем воротникам отвели место ближе к Сущеву, где они и построили на свой кошт (то есть собственные средства) церковь Нового Пимена. Это место стало называться «Новые Воротники».

Однако пожары могли произойти не только от поджогов, но и от бытовой неосторожности, поэтому обывателям запрещалось топить бани и избы весною, летом и осенью, а также в ясные дни. Не разрешалось в позднее время дня сидеть с огнем. В домах, где топились печи, при этом действии должны были присутствовать решеточные приказчики (их было значительное количество в Москве). Приказчики смотрели, чтобы люди того двора, где проводилась топка, находились тут же с водой, помелами и вениками. Кроме того, было постановлено, чтобы с десяти дворов наготове имелся человек с рогатинами, топорами и водоливными трубами.

В каждом доме у хозяев должны были быть медные противопожарные трубы, а у обычных простых обывателей с пяти дворов — по одной трубе. Вдобавок: кади, ведра, помела и веники. Кстати, про пожарные трубы в народе ходил анекдот: «Когда их пробуют, они отлично действуют, а когда доходит до дела, они ни капли не дают».

По поводу содержания печных труб строго указывалось, что их надо было часто чистить, чтобы «руда в них не загоралась». С целью очищения их естественным образом в растопку периодически шла осина, которая недурно справлялась с намеченным делом и росла в пригороде практически повсеместно. Трубочистов же в городе было не очень много. Их услуги были иедешевы.

Печь хлеба и пищу варить можно было только в дозволенные дни до четвертого часа дня, а после того «ни у кого огня в печи быть не должно». При ветре печи топить запрещалось.

Если, несмотря на все предосторожности, где-нибудь показался бы пожар, то объезжие со своими людьми и «с запасом» должны были явиться на пожар, стараясь «дворы от огня отнять и огонь утушить».

К 1681 году относится распоряжение о том, что если кто не в состоянии построить дом из кирпича, тот должен отгораживаться от соседа не забором, а каменною стеною, брантмауэром (в старых документах часть слов «брант» писалась через «т»), чтобы «свободно было домы отнимать от пожара».

В 1711 году был сформирован Московский гарнизон, который снабдили всеми снарядами против пожаров: топорами, ведрами, кошелями, лопатами, крюками, трубами, щитами, парусами, прочими инструментами. Этому гарнизону отдали в заведывание все дела объезда в Кремле, Китай-городе, Белом и Земляном городах. Таким образом, обыватели были отстранены от надзора за городским противопожарным порядком. Видимо, это время можно считать началом-рождением должности профессионального «пожарника», по старому определению — «пожарного».

В 1722 году в Москве была учреждена «для лучших порядков» должность обер-полициймейстера. Этот главный полицейский между другими обязанностями должен был каждую четверть года (то есть раз в квартал) осматривать печи и трубы и приказывать держать на чердаках домов воду, мочалы и веники, а в определенном удобном месте иметь пожарные снаряды. Жители были расписаны по слободам с выделением, кому и с чем являться на пожар. Им приказывалось слушаться офицеров, определенных для тушения огня.

В каждую из 12 частей, на которые в те годы была разделена Москва, было выдано по шесть щитов, сделанных из толстого хряща, за неимением которых в пожары середины XVIII столетия полиция не могла отстаивать не только домов города, но и его святынь.

В 1763 году образовали пожарные команды с одним брант-майором, одним брантмейстером, с несколькими унтер-брантмейстерами, трубочистами и прочими работниками.

Князем А. А. Прозоровским (главнокомандующим Москвы в 1790–1795 годах) было предписано: в случаях пожаров людям, высылаемым из обывательских домов на помощь, для отличия от прочих обывателей носить картузы (головные уборы) определенных цветов, сообразно прикреплению к городским частям. Например: 1-й части — белый цвет, 2-й — красный, 3-й — зеленый, 4-й — синий, 5-й — желтый, 6-й — голубой и т. д.

В 1804 году городские власти отказались от участия жителей города в качестве пожарной стражи.

Правда, забегая вперед, скажу, что через полвека горожане небольшими своими группами все-таки могли самостоятельно объединяться для активной борьбы с огнем. У основания такого движения был крупный московский капиталист Густав Лист, на чьем металлическом заводе на Софийской набережной позднее стали изготавливаться разного рода противопожарные приспособления. В 1856 году именно он учредил первую в России вольную пожарную команду. Такие команды укомплектовывались жителями окраинных районов Москвы. Добровольных пожарных называли еще коротко «охотниками» (от слова «охотно»)…

До прихода в город французов на Фурманном дворе была заведена мастерская для починки пожарных инструментов. В начале 1812 года подполковник Яковлев дал очень большие по тем временам деньги — 10 тысяч рублей — для лучшего обустройства этой мастерской.

По Высочайшему повелению в Санкт-Петербурге и Москве в том же году было учреждено по одному депо для изготовления пожарных инструментов с целью их рассылки по всем губерниям. В оба этих городские депо присылались способные люди для изучения дела и непростого производства. Присмотр за депо в Санкт-Петербурге был поручен брант-майору, а в Москве — особому чиновнику под покровительством обер-полициймейстера.

Из-за неприятельского нашествия французов действия Московского пожарного депо были прекращены. В 1815 году они возобновились, и потом, в 1827 году, присмотр за материалами и производством работ был возложен нa брант-майора.

Реорганизации в пожарном деле проходили нередко. Так, в 1825 году в Москве упразднили три пожарные команды: Таганскую, Покровскую и Новинскую. Служащие и инструменты, находившиеся при них, были переведены в Хамовническую, Пятницкую и Сретенскую команды, а большая их часть — в здание Пожарного депо, где образовался хороший резерв для остальных пожарных команд. С 1835 года это депо размещалось в купленном казной у семьи Ермоловых владении на Пречистенке (современный дом № 22). Центр красивого особняка отметили пожарной каланчой. На кольцевом ее балконе день и ночь несли службу сигнальщики. Здание депо несколько раз перестраивалось (в 1930-м году его каланча была снесена).

Новых лошадей, необходимых для состава обоза, взяли из упраздненных пожарных команд. А также, что удивительно для нашего современника, для пополнения резерва лошадей их отбирали у обывателей за запрещенную быструю, опасную для окружающих, езду по городу.

Затем появились частные мастерские, которые вошли в конкуренцию с работами пожарного депо. Из провинциальных городов стали меньше присылать рабочих. Потому дело депо постепенно вовсе сократилось. К тому же и мера отбирания лошадей у москвичей тоже перестала существовать (наказания видоизменились). Это депо перешло в ведение пожарной команды Пречистенской части.

В середине декабря 1902 года Московской городской пожарной командой было сделано ценное приобретение — гигантская, по тем временам, пожарная лестница. Лестница имела при полной своей раздвижке 120 аршин высоты и давала возможность пожарным взбираться при исполнении своих обязанностей на самые высокие дома города (тогда это было шесть-семь этажей). Она выгодно сравнивалась с той «пожарной спасательной лестницей нового образца», что десятилетием ранее (в 1892 году) была доставлена в Московское пожарное депо из-за границы и была пристроена к особой повозке, вращавшейся на ней во все стороны и раскидывавшейся на 50 аршин в высоту. Новую технику отдали в ведение пожарного расчета Тверской части, что находилась на Тверской площади. Лестницу-гигант можно было применять не только на пожарах, но и в других экстренных случаях.

Статистика по всей Московской губернии показала, что к 1910 году губерния располагала 55 противопожарными организациями. В это число входили 14 пожарных обществ, 36 добровольных дружин и 5 команд при заводах и фабриках.

Пожарная стихия одолевает москвичей по нынешние дни. Техника борьбы с ней совершенствуется, но, к сожалению, нет надежных средств, которые могли бы свести потери от огня к желанному «нулю».




Добровольное объединение




Образцовая дружина

В дореволюционное время жилой фонд села Богородское (как и во многих ему подобных других подмосковных селах) состоял из невысоких деревянных построек. Красивая Спасо-Преображенская церковь тоже была деревянной (такой она сохранилась и до наших дней).

Пожарная опасность в селе всегда была актуальным вопросом для всего населения. Богородское славилось своей насыщенной жизнью из-за близости к городу, к уникальному Лосиному острову, театром, да и вообще имело незаурядную популярность среди москвичей-дачников. Для борьбы с огнем в последнее десятилетие XIX века здесь была организована весьма «показательная» пригородная добровольная (или вольная) пожарная дружина. И действительно, дружина работала слаженно. От нее было много пользы.

На сельской улице с названием «Московская» пожарное общество построило собственное здание депо, подобное действовавшим в городе. В этом доме ежегодно проходили отчетные собрания членов местного пожарного общества, а также прочие сельские общественные заседания.

Приведу один пример такого собрания добровольной дружины, сохранившийся в архивной записи.

В воскресенье 8 сентября 1896 года в 4-м часу дня в депо, украшенное флагами и цветами, пришло немало народа. И не только активистов пожарного общества. Открытию собрания предшествовало совершение благодарственного молебна за благополучие в прошедший годовой срок. Здесь присутствовали: священники, уполномоченный московской губернской земской управы, секретарь страхового отдела господин П. А. Серебряков, местный становой пристав И. И. Ландышев, почетные гости из Москвы, члены общества и обыкновенные дачники.

По окончании молебна и окропления святой водой всего здания пожарного депо (именно в этот год оно и было завершено в постройке) началось заседание. Его председателем единогласно избрали господина ПА. Серебрякова.

Из прочитанного доклада правления пожарного общества о деятельности как правления, так и самого общества, стало известно, что на 20 августа того года в обществе состояло 234 члена (!) К 20.08.1895 г. общество обладало наличными средствами в размере 1530 рублей 30 копеек, а за время следующего года в кассу поступило 1758 рублей. В том числе: 100 рублей как пособие Московского губернского земства — в вознаграждение страховых обществ за участие в тушении пожаров, бывших в отчетном году в Богородском, 150 рублей, вырученные от данного в этом селе 20 июля бала, и 656 рублей — от спектакля, состоявшегося 9 августа. К 1 сентября 1896 года в остатке бухгалтерии правления было 1328 рублей 23 копейки.

В течение отчетного года в Богородском произошло пять пожаров. Предполагаемый расчет на предстоявший год по содержанию депо, прислуги и лошадей был исчислен в 1400 рублей. Из этой суммы было ассигновано на жалованье брантмейстеру 240 рублей, его помощнику — 168 рублей, на содержание лошадей — 300 рублей, на ремонт баков и пожарного обоза — 100 рублей.

Присутствовавшими отчет был заслушан с большим вниманием. Его текст и смету расходов утвердили.

Затем слово попросил господин Ф. С. Лохин. В своем заявлении Лохин отказался от звания председателя правления добровольного пожарного общества села Богородское по личным обстоятельствам. И до следующего общего собрания сельчан председателем был избран начальник «охотников» господин И. И. Горюнов.

В конце этого собрания прозвучали весьма важные для добровольных пожарных (они и были «охотниками») слова: «За все время своего существования добровольное пожарное общество проявляло очень полезную деятельность». И еще: «Пожары в Богородском стали довольно редки. А если они случались, то перестали быть опустошительными». Были отмечены заслуги господина И. И. Ландышева.

Очередное заседание общего собрания господ членов добровольного Богородского пожарного общества 11 сентября 1899 года в здании местного депо открывал председатель И. А. Маторин. Здесь собралось много жителей села.

Именно в этот день исполнялось пятилетие основания общества и создания пожарной команды. Ко дню образования общество располагало немалыми деньгами — 2829 рублей 52 копейки.

Вспомнили первые дни работы дружины, когда, в 1894 году, постройка здания депо еще не была окончена, был недостаток в своих постоянных лошадях, инструментах, ощущалась нехватка пожарных колодцев, опытных в пожарном отношении людей. На густонаселенных улицах села дороги представляли собой, по словам обывателей, «отвратительное зрелище», и по ним во время пожаров практически нельзя было проехать. Лишь благодаря участию в этих делах господина И. И. Ландышева («в изыскании средств и в попечении общества») многое удалось благоустроить. За пять лет выстроили здание пожарного депо и некоторые противопожарные сооружения, были вырыты два больших пруда, замощены три улицы и один переулок. Причем смогли сэкономить 700 рублей.

Весь же денежный оборот общества за этот срок составил 20 тысяч рублей. Кроме того, для удобного сообщения жителей с городом пожарное общество в течение двух последних зимних сезонов взяло на себя открытие санного движения от своего села до Преображенской заставы.

В 1899 году в отчетном заседании сообщили цифру: за последний год в селе произошло семь пожаров. Наиболее пожароопасными местами были признаны скученно расположенные деревянные строения. Распространение огня по соседним постройкам останавливалось благодаря заранее проведенным мерам усилиями членов пожарной команды под руководством ее брантмейстера господина Матвеева. На содержание команды, на починку мостов, замощение улиц и прочие работы было израсходовано 3756 рублей 30 копеек. В остатке значилось 665 рублей 99 копеек. В предстоявшем году предполагалось затратить 2232 рубля, из которых: на жалованье брантмейстеру — 240 рублей, его помощнику — 168 рублей, содержание постоянных лошадей при депо 500 рублей, на покупку лошадей — 320 рублей и их содержание — 200 рублей.

Собрание такой отчет одобрило и утвердило. Члены правления, в числе которых почетный его член И. И. Ландышев, отдавшие много сил в течение пятилетнего срока существования сельской пожарной команды, получили благодарности. Прежнее правление полностью было перевыбрано на новый срок.


И. И. Ландышев. Выписка из кондуитского списка

Иван Иванович Ландышев поступил на службу по Министерству внутренних дел в 1875 году. В 1878 году он был назначен смотрителем Верейской тюрьмы, а в 1882 году определен приставом 2-го стана Верейского уезда, в 1887 году переведен приставом в 1-й стан Богородского уезда. В 1891 году стал коллежским асессором, в 1892 назначен приставом 2-го стана Московского уезда.

Благодаря заботам И. И. Ландышева подмосковное село Богородское преобразилось и стало иметь вполне цивилизованный вид — устроено много мостовых, тротуаров, проведено освещение. Было организовано воль-ное пожарное общество, проводилось регулярное дежурство сторожей. По его инициативе также стали работать пожарные общества — в Марьиной роще, в селе Черкизове, а также за Семеновской и Крестовскою заставами.

За выдающуюся деятельность на пользу всего Московского уезда Ландышев в 1893 году был награжден орденом Святой Анны 3-й степени, а 24 августа 1900 года назначен на должность помощника московского уездного исправника. На следующий год он был произведен в надворные советники. В том же 1901 году получил орден Святого Станислава 2-й степени.


По сигналу тревоги

8 июля 1899 года в 12-м часу ночи дачников Богородского разбудил звон набатного колокола. В предыдущие годы пожары в этом пригородном селе были крайне редки. Поэтому звонкое известие о беде всех очень испугало. Дачники, кто в чем, прямо из постелей, заторопились на пожарище.

Зарево было высоким. Это давало повод предположить, что «красный петух» скоро широко расправит свои крылья.

Пожар начался на чердаке двухэтажной дачи госпожи Тюриной, находившейся поблизости от развлекательного «Большого круга». Первыми огонь заметили не спавшие дети господина Алексеева, крупного московского домовладельца. Несмотря на то что погода была совершенно тихой, без ветра, пожар принял грандиозный размах. А так как к загоревшейся даче непосредственно примыкало несколько каретных сараев с хранившимися там сеном и соломой, перспектива происшествия рисовалась совсем невеселой.

Укрощать огонь быстро собралось Богородское добровольное пожарное общество, которое действовало под руководством пристава 2-го стана Московского уезда И. И. Ландышева. Его пожарной дружине удалось не только локализовать сам пожар, но и отстоять уже начинавшие загораться соседние дачи.

Роща вблизи Большого круга представляла собой большое скопление успевших выскочить из соседних дач жильцов, прихвативших свой наиболее ценный «скарб». Кто-то кричал, многие в панике перебегали с одного места на другое. В отсветах зарева все это напоминало цыганские вечерние праздники, но в том сборище никто не плясал, и вместо задорных песен в воздухе висел какой-то сплошной истошный гул.

Без досадных приключений не обошлось: во время тушения огня пострадали двое вольных пожарных. Они забрались в горящую кухню, где вскоре на них рухнула часть стены. Среди видевших это неравнодушных дачников нашлись смельчаки, которые тут же, пренебрегая опасностью, бросились на помощь пожарным. Один дружинник был быстро освобожден. Другого пришлось с риском для жизни выносить на руках. Сам он идти не мог, так как оказался сильно раненным упавшей на голову доскою. Из спасателей никто серьезно не пострадал.

При подсчете потерь после пожара в денежном убытке оказалась одна госпожа Тюрина. Возместила ли его страховка — неизвестно.

Не только это приключение имело связь с дружиной Ландышева. Случаев было много. А один из них непосредственно затронул хозяйство самого этого пожарного, помощника московского исправника (должность бывшего уездного пристава в связи с присоединением новых районов к Москве была преобразована). Тот сельский пожар вспыхнул в 2 часа дня 13 мая 1906 года по Черкизовскому переулку во владении господина Уткина.

От невыясненной причины загорелась квартира И. И. Ландышева. Исправник проживал в верхнем этаже двухэтажной деревянной дачи, которая полностью в пожаре сгорела. Конечно, имущество Ландышева погибло вместе с этой дачей. Все вещи в квартире господин Ландышев заранее застраховал в обществе «Якорь». Но получилось так, что он в повседневной суете и по большой служебной занятости не нашел времени заявить страховому обществу о своем недавнем переезде со старой квартиры на дачу Уткина и, таким образом, просрочил несколько дней в оплате. Из-за этого для получения компенсации своего ущерба исправнику и его друзьям пришлось изрядно похлопотать. К сожалению, всем известно, насколько крохобористы страховщики и что в подобных случаях они стоят «насмерть», независимо от того, огнеборец ли ты сам или лишь зритель пожарного происшествия. Для них главное — порядок в квитанциях и других несгоревших бумажках.

Вместе с тем в соседнем владении господина Глебова в том пожаре сгорели деревянный забор и сарай. Недвижимое имущество обоих дачевладельцев (куда, естественно, не вошел перечень личных вещей исправника И. И. Ландышева) имело правильно оформленную страховку общества «Саламандра». Общий убыток от пожара составлял около 15 тысяч рублей. Здесь придраться было не к чему.




Подвиги в Богородском



Близ села в июне 1899 года произошел возмутительный случай. Жена купца К., богородская дачница, вместе со своей матерью-старушкой пошла в 3 часа дня прогуляться в ближайший лес, к пчельнику. Не доходя до пасеки, в перелеске у «Черкизовского поля», они встретили какого-то оборванца. Тот, поравнявшись с дамами, вдруг набросился на госпожу К. и повалил ее на землю.

Старушка, естественным образом, вступилась за дочь. Но незнакомец сильно ударил «божьего одуванчика», чтобы тот не мешал. Затем негодяй схватил купчиху К. за ноги и, как тяжелый мешок, потащил из леса в сторону ржаного поля. Обе женщины беспрерывно громко кричали. Они были услышаны — им на помощь прибежали владелец игрушечной лавки господин Смирнов и еще один дачник.

Оборванец решил, что ему не совладать с образовавшейся на дороге к ульям компанией.

Ничего не оставалось делать, как броситься наутек, прихватив с собой лишь зонтик объекта своего вожделения. За незнакомцем погнались. В этом соревновании по бегу дачники оказались «на высоте»: догнали, схватили, скрутили руки и показали перед носом несостоявшегося насильника свои большие кулаки.

В дознании полицейского околоточного выяснилось, что обладателем того носа и нарушителем нравственного поведения был мещанин С-в, который до своего налета в ближайшем лесу «слегка приложился к горлышку бутылки». Мещанину пришлось давать подробные объяснения о случившемся. Мужчины же, выполнившие свой гражданский долг и отстоявшие богородских женщин, вернулись к своим повседневным делам. Зонтик мирно встретился со своей хозяйкой.

А в середине июля того же года возле дачи господина Гейца на Шестаковской улице произошла другая неприятность.

Здесь в мирной беседе сошлись крестьянин Скулов (дворник дачи господина Фриденберга) и какой-то неизвестный мужичок. Заметив за забором сторонних людей, к ним подошел пьяный дворник с дачи Гейца — крестьянин Сергей Петров Зайков — и стал требовать от Скулова отойти подальше от этого места. Но дворник Скулов не счел нужным послушаться другого дворника и кивнул собеседнику оставаться на месте. Реакция распорядительного Зайкова была странной: он набросился на Скулова и, изловчившись, прокусил ему до кости один из пальцев правой руки.

Надо сказать, что в селе об агрессивности Зайкова давно хорошо знали: в предыдущее лето решением судьи Сокольнического участка, господина Лилина, ему запретили работать на должности дворника за пьянство и драку. Несмотря на это господин Гейц вновь нанял Зайкова, который нагонял страх на крестьян и дачников села.

Видимо, хозяин — барин, и ему не указ решения какого-то судьи Лилина. Драчун, вероятно, служит не хуже дворовой собаки.

Что касалось собак, то через два месяца, в сентябре, был такой случай.

Почтальон Московского почтамта Дмитрий Кондратьев, проживавший в Богородском, возвращался со службы домой. Когда он проходил по Оленьей просеке, на него с дач набросились пять собак, порвали одежду и сильно искусали все тело. Кондратьев едва остался жив. Его отвезли в медицинскую клинику. Все собаки были пойманы и отправлены для освидетельствования к ветеринарному врачу на предмет определения бешенства.

К сожалению, кусающегося дворника Зайкова на наличие в крови этой болезни не проверяли…


В селе было и место подвигу.

30 мая 1910 года 12-летняя крестьянская девочка Александра Власьева купалась вместе с подругами в Яузе около огородов господина Тряпки.

На середине реки Власьева стала тонуть. Девочки позвали на помощь плававших поблизости мужчин. Но те почему-то лишь посмеялись, и никто из них на помощь не пришел. С испуга все девочки, сидевшие на берегу, разбежались. Осталась лишь 16-летняя крестьянская дочь Елизавета Федоровна Кузьмина.

Увидев, что никто не подает помощи погибающей, Елизавета бросилась в воду и поплыла к тому месту, где Власьева уже пошла на дно. Утопавшая схватилась под водой за подружкину ногу, очень крепко уцепилась и стала увлекать спасительницу за собой.

Елизавета, предвидя беду уже для них обеих, закричала. Тщетно. Сообразив, что никто им не поможет, нырнула в глубину и сама схватила Власьеву за ее ногу. В таком сцепленном состоянии девочки то всплывали на поверхность, то шли на дно. Захлебываясь, Елизавета решила не отпускать Власьеву, как ни трудно ей было это делать. Под водой она дотащила Шуру из глубины до прибрежья. И только здесь почувствовала, как ослабла.

Наконец у мужчин, как говорится, «пробудилась совесть»: они по мелководью подошли к девочкам и вытащили их обеих на берег. Подруги были в бессознательном состоянии. В чувство их приводили те же мужчины.

Самоотверженный поступок Елизаветы Кузьминой, засвидетельствованный несколькими очевидцами, был отражен на страницах протокола полицейского участка. И всего-то.

Доподлинно известно, что в 1910-х годах в стране не было пионерских организаций. А вот они могли бы, к примеру, ходатайствовать о присвоении названия одной из сельских улиц имени смелой Елизаветы Кузьминой — вроде «Кузьминская» или «Кузьминки».


Отец Володи Дубинина

Издавна самоубийство на Руси считалось тягчайшим грехом.

Иногда людей, попавших в трудную ситуацию, для сведения счетов с жизненными неприятностями манила река. Как раньше, так и теперь, заранее или случаем выбирался какой-нибудь мост-мосточек. И человек, в подобие непотребному тяжелому мешку, летел в стремнину… Были и нечаянные падения: от рук преступников, по неосторожности, из-за ошибок транспорта, по пьяному состоянию.

В московской практике на городской реке устраивались специальные станции Императорского Российского общества спасания на водах (образовалось в 1866 году). Они оказывали помощь пострадавшим. Вначале спасали, потом старались возвратить к жизни. В полицейских участках проводились дознания.

Газетная страница конца весны 1896 года сообщила, что 23 мая неизвестный человек, проходивший по Крымскому мосту, вдруг быстро перешагнул через перила и упал в Москва-реку. Однако его действия были вовремя замечены с берега матросом Александром Дубининым. На глубине 4 аршин этот матрос вытащил из воды начавшего тонуть. Незнакомец был доставлен в участок, где он назвался крестьянином Подольского уезда Иваном Петровым Котовым, 26 лет. Котов недавно приехал в Москву, особых причин на прыжок с моста не имел, но врач дал заключение о том, что крестьянин страдал припадками белой горячки…

5 мая 1912 года исполнялось 25 лет со дня начала службы в Московском округе Императорского Российского общества спасания на водах того самого матроса Александра Дубинина.

Будущий матрос вырос в Костромской губернии, в крестьянской семье. Его, после отбытия с военной службы, уволили в запас фельдфебелем. С 1887 года он стал служить в обществе спасания на водах.

Первоначально Александр был матросом-спасателем станции у Москворецкого моста, затем — матросом Николаевской спасательной станции, которая находилась у Крымского моста.

В течение продолжительной службы на этих станциях Дубининым было спасено и извлечено из воды огромное количество людей, подвергшихся опасности утопления — более 60 человек (!)

Традиционно б мая 1912 года по случаю высокоторжественного дня рождения Его Императорского Величества на той самой Николаевской (имени правившего царя) спасательной станции совершили торжественное молебствие о здравии Николая Второго. Здесь присутствовали председатель правления Г. А. Смирнов, почетные и действительные члены округа. По окончании молебствия в связи с юбилеем матроса Александра Дубинина ему председателем правления и всеми присутствовавшими были сказаны добрые слова благодарности и приветствия от всего Московского округа общества.

Юбиляру, конечно, сделали подношения. За неоднократные человеколюбивые подвиги Александр Дубинин был пожалован высочайшими наградами: двумя золотыми и двумя серебряными медалями с надписью «За спасание погибавших» для ношения на груди на Владимирской ленте, из которых две — с бантами. Эти знаки отличия присоединились к ранее полученным Дубининым трем медалям с надписью «За усердие». Мало того, в юбилей этот героический человек за самоотверженность в случаях на воде получил от Московского окружного правления золотые и серебряные часы с надлежащими именными надписями, а также денежную награду.

Можно сказать, что с часами никакого «перебора» не случилось: у матроса в городе была многочисленная семья.

Дети Дубинина воспитывались на примере отца. Потому не удивительно, что сын-подросток Владимир в 12 лет проявлял себя как взрослый смелый человек. Володя Дубинин видел опасность не в кино или на картинках, а на нашей же Москва-реке и, рискуя собственной жизнью, неоднократно бросался на помощь в водную стихию. Не ожидая никакого юбилея, его, так же, как отца, отметили медалью с надписью «За спасание погибавших».

К сожалению, отчества Александра Дубинина выяснить не удалось.




Герои Хапиловского пруда



В Москве есть немало улиц, названия которых сохраняются в течение нескольких столетий. К ним относится улица Буженинова (или по-старому — Божениновская), что проходит параллельно Электрозаводской улице вблизи станции метро «Преображенская площадь». Топоним несет в себе память о строителе Преображенского дворца на левом берегу реки Яузы, чуть ниже Матросского моста — М. Буженинова (или Боженинова).

Улица — весьма отдаленная от центра города, и транспортное движение здесь очень спокойное. Описания жизни на ней практически не попадают на страницы столичной прессы. Но вот в начале XX века внимание читателей привлекла заметка о героических событиях по спасению трех жителей этой улицы на большом, нынче почти полностью засыпанном, пруду. От этого протяженного широкого пруда, образованного течением речушек Сосенки и Серебрянки, остались лишь фрагменты в виде водоема у Заваруева переулка и Черкизовского (Митрополичьего, Архиерейского) пруда, а также, для исторической памяти, — топоним «Хапиловский проезд».

30 марта 1906 года проживавшие в доме госпожи Лаврентьевой крестьяне Фекла Самухина, Николай Васильев и его жена Ксения Иванова полоскали белье на Хапиловском пруду. Они стояли вблизи берега на небольшой льдине.

Внезапно льдина отделилась от берега и почему-то стремительно понеслась на самую середину огромного пруда. Когда вновь образованное холодное транспортное средство с крестьянами было уже на расстоянии сорока сажен от берега, где глубина пруда достигала трех сажен, их заметил проходивший по берегу рабочий фабрики господина Зелига. Рабочий не запаниковал и не растерялся. Он бросился во двор близ расположенного дома, где снял с петель сарая дощатую дверь, прихватил еще и несколько каких-то досок. У берега пруда ему попался на глаза висевший на столбе спасательный круг. Все эти предметы пошли на извлечение людей из воды.

Рабочий быстро и ловко приспособил дверь и доски для плавания и поспешил к погибавшим. Сняв со льдины на свой плот Ксению Иванову, смельчак вместе с ней стал грести к заветному берегу. Но вдруг на расстоянии двух сажен от него самодельное плавучее средство опрокинулось, и два пассажира плота упали в воду и стали тонуть.

Все это событие проходило невероятно шумно, с криками. Естественным образом на берегу Хапиловского пруда собралось много народа. В толпе оказался и управляющий фабрикой господина Бровкина (которая помещалась в том же районе, в доме Круговихиных) — Н. Г. Жабров.

Управляющий почти моментально связал веревками три бревна, положил на них дощатую дверь сарая, что теперь оказалась поблизости от него, взял шест, встал на этот плот и поспешил к утопавшим. Рабочий и Ксения Иванова были вытащены из воды довольно быстро. Затем Жабров пытался вторым и третьим рейсами подплывать к льдине. В результате ему удалось перевезти на берег поодиночке Самухину и Васильева. Причем как только управляющий снял последнего крестьянина со льдины, она на глазах у всех зевак и потерпевших, без постороннего вмешательства, раскололась на мелкие части. Куски льда расплылись в разные стороны по поверхности пруда, как будто крепкого снежного монолита и вовсе не было.

При спасании погибавших прохожий-рабочий (имя которого осталось невыясненным) и господин Жабров, сохраняя полное душевное равновесие, действовали смело, мужественно и самоотверженно. За это на берегу свидетели события устроили им настоящую овацию. Правда, герои дня не раскланивались перед публикой, в подобие театральным артистам, на все стороны. Им было не до того: спасатели нуждались в тепле и отдыхе.




Помощь высокого начальника



Общественная жизнь и административная работа правительственных особ достаточно хорошо отражается в информационных источниках. О том же, что делают и как живут эти люди в обыкновенной жизни, известно совсем немного. На что способен мэр, губернатор, президент в обыденной ситуации? В предсказаниях можно ошибиться.

Сюжет из жизни одного московского губернатора, о котором сообщила газета ведомства внутренних дел в 1910 году, произвел на его современников доброе впечатление. Происшествие имело место и время: Москва, 25 июня, вечер, 8 часов.

Этим часом некий бомж (в газете человек обозначен не современной аббревиатурой, а полным наименованием «не имеющий определенного места жительства и занятий»), крестьянин Иван Федорович Ионов, 27 лет, пребывал в нетрезвом виде.

Непонятно, из каких побуждений он вдруг внезапно набросился сзади на городового Ново-Андроньевского участка Дмитриева (в отличие от хулигана, в газете по имени-отчеству последний не назван).

Дмитриев в это время стоял при службе на полицейском посту в местности Хохловке.

Иван Федорович сшиб постового с ног, зажал тому правую руку и начал ее очень больно для Дмитриева грызть. Полицейский взвыл.

Между чувствительным Дмитриевым и хмельным Иваном Федоровичем завязалась борьба, далеко не спортивная, а гражданская — за травмирование или сохранение тела постового. Хотя городовой был вооружен, стрелять в нападавшего он не стал. Тому было две причины. Первая: к нетрезвым, по уставу, оружия не применяли. Вторая: именно правая прицельная рука Дмитриева (вот незадача!) находилась в зубах крестьянина Ивана Федоровича, а на левую для выстрела страж не был натренирован.

Тут-то и появился смелый герой.

Случайно, или по воле небес, на подмогу городовому был послан проезжавший мимо того поединка на автомобиле московский губернатор, «Свиты Его Величества генерал-майор» (бывший натренированный воспитанник Пажеского корпуса) Владимир Федорович Джунковский.

Конечно, этот губернатор не отвернулся, не проскочил вперед, как бы ничего не заметив («не вижу, не слышу, ничего никому не скажу»). Будучи порядочным военным царской закалки и верным присяге, Джунковский приказал персональному шоферу немедленно остановить автомобиль и поспешно выскочил из него на мостовую. Долг офицера и простого очевидца возбудили в губернаторе чувство солидарности к обозначенной жертве пьяницы Ионова. Дмитриев по всем признакам, безусловно, нуждался в помощи.

Имевший хорошую военную подготовку В. Ф. Джунковский применил свою силу против И. Ф. Ионова. Он ловко оторвал его от городового, который так и не понял, по какой причине на него произошло нападение со стороны бывшего крестьянина.

Оставив на посту Дмитриева, губернатор посадил бомжа рядом с собой в автомобиль и довез его до другого постового городового на Нижегородской улице. Тот свистком призвал на помощь двух дворников, вместе с которыми направил буйного Ионова в полицейский участок.

Отмечу, что у пострадавшего настолько сильно была искусана рука, что без серьезного лечения он не мог обойтись.

Когда начальство Дмитриева доложило об этом происшествии московскому градоначальнику генерал-майору А. А. Адрианову, тот незамедлительно сделал распоряжение о выдаче потерпевшему денежного пособия на восстановление организма. А именно — 5 рублей. Сумма эта была немалой. В то время деньги имели более значительный вес: на 10–12 копеек можно было в течение дня нормально прокормиться.

Вероятно, у губернатора В. Ф. Джунковского в жизни были и другие подвиги.

Между прочим, он еще руководил Московским обществом трезвости, работал в Красном Кресте, в 1892 году возглавлял борьбу с голодом в Саратовской губернии, имел за заслуги ряд русских и иностранных орденов. Известно, что современники-москвичи его любили и очень уважали.




Часть третья

Для порядка в семье





Повивальное дело



Всем с детства известно значение слов «бабушка» и «дедушка». В русских семьях пожилых людей иногда называют еще «бабка» и «дедка». А вот в старину слова «бабич» и «бабка» имели своеобразный профессиональный смысл.

Первым величали докторов, принимавших роды, помогавших женщинам в их проблемах. Это были исключительно мужчины, так как поначалу слабый пол на лекарей не готовили. Обученным докторам неплохо платили.

«Бабкой» не по родственной связи, а по работе, была шустрая и ловкая женщина, обыкновенная простолюдинка, которую приглашали на родовспоможение. Никакой «женской науки» она не знала, но «опытным путем» обучилась содействовать роженице: принимать в домашних условиях ребенка, отрезать его пуповину, обмывать и делать все то, что требовалось по ситуации. Специальной организации повивальных бабок, конечно, не было, и каждая из них работала самостоятельно по вызовам через знакомых или по рекомендациям. Позднее таких бабок стали называть еще «акушерками».

Первые официальные повивальные бабки появились в Москве в конце XVIII века. Тогда, в 1792 году, по предписанию князя А. А. Прозоровского Приказ общественного призрения истребовал из Медицинской коллегии «для отвращения бедствий, происходивших от неискусных бабок», 20 опытных повивальных бабок для определения их при полицейских частях города с жалованьем по 100 рублей в год. А так как этот Приказ не имел у себя денег для того жалованья, то назначено было собирать пожертвования с «доброхотных дателей». После объявления в Москве предложения о затее Приказа общественного призрения таковых «дателей» нигде не нашлось. И Приказ, не смея отказаться от доброго начинания во имя здоровья младенцев и рожениц, расплачивался с бабками сам, как мог.

Через пять лет, в 1797 году, по Высочайшему повелению Приказ общественного призрения стал получать из Думы на выдачу бабкам ежегодно по 2 тысячи рублей. Но прошло еще пятилетие, и по указу от 12 февраля 1802 года в пособие Приказу общественного призрения из общих городских доходов было повелено отпускать только 37 тысяч рублей на все его нужды, причем о бабках в указе вовсе не было упомянуто. Теперь из казны Приказу направлялась намного меньшая сумма, из которой он не мог выделять жалованья бабкам. Дума никаким образом не оказывала помощи в решении вопроса и стала упорно спорить на этот счет с Приказом. Что же было делать бабкам, пока ссорилось начальство? У бабичей на ожидание конца этих пересудов, вероятно, не хватило бы терпения. Но бабками были добрые русские женщины. Без них могло бы прекратиться воспроизведение рода москвичей. А потому бабки продолжали выполнять свою работу без городского жалованья, правда, не забывали постоянно просить о нем главного начальника Москвы.

Дело определилось таким образом, что по Высочайше конфирмованному штату (от 12 февраля 1803 года) на 1804 год Москве полагалось только две повивальные бабки. Всех других велено было уволить. Их и уволили, а долги по жалованью не выплатили. «Вот тебе, бабка, и Юрьев день!»

Конечно, на вызовы к роженицам повивальные бабки не ходили голодными, раздето-разутыми. Ночами им не приходилось спать в подворотнях: с каждых родов они имели «свой навар». Бывало, что и немалый: эта работа московскими семьями ценилась высоко. Для примера приведу газетное сообщение, правда, более позднего времени — 1892 года.

В информации говорилось, что 27 ноября скончалась акушерка Анна Михайловна Герман, которая, будучи одинокой, «завещала в пользу приходского при Вознесенской церкви комитета Елисаветинского благотворительного общества (что за Серпуховскими воротами. — Т. Б.) свой деревянный одноэтажным дом». После утверждения духовного завещания А. М. Герман члены комитета церкви решили открыть в акушеркином доме приют «Ясли».

Годы шли, и каждый из них вносил свои изменения в привычный быт горожан.

В 1878 году было основано Долгоруковское училище для обучения повивальных бабок, где они учились также распознанию и лечению венерических болезней у женщин и детей. Московское управление взяло училище на свое содержание.

С 1880 года город стал выделять средства в бесплатные родильные приюты. В 1894 году в ведении городского управления находилось уже 11 самостоятельных родильных приютов, а к началу следующего века к ним добавились и 3 приюта при городских больницах. За 15-летний период в этих специальных учреждениях для родовспоможения приняло необходимую помощь более 54 тысяч рожениц.

Однако могли посодействовать в родах не всем. Например, в 1901 году эти приюты приняли 10 562 женщины, что было на 947 меньше, чем в 1900 году. Количество отказов роженицам достигло 3070 случаев (в предыдущем году их было 1597). Кроме того, за счет города (на пособие выделили 3250 рублей) приняли еще 650 рожениц в приюте при Голицынской больнице. Вместе с тем Москва не осталась в стороне, когда в 1902 году государственной властью было предложено на всех железнодорожных линиях России организовать акушерскую помощь с устройством родильных приютов…

В начале 1903 года Дума с благодарностью приняла от господ Абрикосовых щедрый дар в 150 тысяч рублей. Жертвователи пожелали, чтобы город устроил на эти деньги новый родильный приют. И вскоре, 26 сентября, на Миусской площади совершилась закладка этого приюта имени А. А. Абрикосовой. Правда, с постройкой очень спешили, и она началась месяцем ранее — за это время был возведен весь первый этаж. А раз так получилось, то торжественное молебствие прошло не на голом месте, а в одной из будущих палат. Здесь был обустроен особый шатер из материй цветов национального флага: белого, синего и красного. На памятной доске, предположенной к замурованию, стояла надпись о времени закладки приюта. Духовенство окропило священной водой стены сооружавшегося здания. Среди присутствовавших были: городской голова князь В. М. Голицын, члены Городской управы, гласные и, конечно, — члены семьи Абрикосовых. Здание предполагалось построить в три этажа, с расчетом на палаты с 51 койкой для рожениц, а также — лазаретную палату на 4 койки. Общие затраты превышали сумму подаренных денег. Вместе с оборудованием новшество, по смете, обошлось бы в 203 тысячи рублей.

Новый родильный дом на Миусской площади имени А. А. Абрикосовой начал работать с 25 мая 1906 года. (В советское время дом заменил свое посвящение на имя другой очень известной, но никакого отношения к родам и родовспоможению не имевшей женщины — Н. К. Крупской, жены В. И. Ленина.)

Любопытны цифры тех лет по рождаемости в городе. В 1909 году, когда было заключено 8337 браков (на 114 меньше, чем в 1908 году), детей родилось 46 229 (против 50 662 в предыдущем году), из них 23 627 мальчиков и 22 602 девочек.

Другая статистика о родовспоможении и акушерской хирургии за 1903 год по всей Московской губернии показала, что в течение того года в родильные приюты, которых здесь при больницах было 134, обратились 14 337 женщин. Из их числа 1333 пациенткам были сделаны разные акушерские операции. Почти все операции закончились вполне благополучно: в несчастных случаях числились только 16 умерших после них. В губернии тогда проживали 124 фельдшерицы-акушерки и 234 простые акушерки (без образования).

Казалось бы, что доброе дело в помощь московским семьям более-менее было налажено. Однако ничего нельзя пускать на самотек. Появилась необходимость контроля.

Как правило, проверки в государственных учреждениях проходили при уведомлении начальства в дневное время. Но однажды в 1911 году, по указанию Городской думы или по собственной инициативе (теперь это не столь важно), гласные господа Пиленко и Зиленко отправились на осмотр городских родильных приютов ночью. Что же они узнали в ходе своей экскурсии?

Из общего числа всех приютов — пятнадцати — большинство оказались закрытыми. А в действовавших порядки не только удивляли, но прямо-таки возмущали.

Так, в Рождественском городском приюте с 27 кроватями помещалось в полтора раза большее число рожениц — 40. Здесь кто-то лежал на составленных вместе табуретках, повивальных столиках, кто-то — на кухонной плите и… на полу. Вентиляция в помещениях не работала, потому воздух был просто ужасным. Белье сушилось на протянутых через кухню веревках.

У входа в другой приют — 14-й городской — застали женщину, мучавшуюся в родовых схватках. Думцы выяснили, что она отказалась лечь на пол, а другого места для нее просто не нашлось. Гласные посадили роженицу в свой экипаж и повезли в другой приют. Как только она сошла с экипажа, то тут же разрешилась от бремени. Без выбора для того себе места.

А в родильном приюте под номером «13» господа проверяльщики увидели характерную почти для всех приютов картину.

В коридоре на полу, поблизости от своих матерей (определенных тоже на половицы), лежали четыре младенца с нарисованными химическим карандашом на лбах номерами: 178, 179, 180 и 181. Что это за знаки? Оказывается, работницы делали такие оригинальные пометки с целью различения детей между собой.

Практика карандашных росчерков на лбах, грудках, ручках малышей сложилась в большинстве родильных приютов в России после того, как в Надеждинском родовспомогательном доме (в Санкт-Петербурге) перепутали более двадцати младенцев.

О вопиющей ситуации с родовспоможением в нашем городе господа Пиленко+Зиленко доложили членам Московской думы.

Вместе с тем, часто на страницах газетных объявлений можно было прочесть рекламу вроде такой:



«Бесплатная гинекологическая лечебница и родильный приют Е. В. Горбуновой (Пречистенка, Левшинский пер., свой дом). Прием страдающих женскими болезнями производится ежедневно, кроме праздничных дней, от 8 до 11 час. утра. Беднейшим больным выдается бесплатно и лекарство. Роженицы принимаются во всякое время дня и ночи. Для больных, требующих оперативного лечения или постельного содержания, имеются постоянные койки с полным бесплатным содержанием.

    

Рядом, в отдельной рамке: «Родильный приют открыт. Повивальная бабка М. Л. Яковенко. Сретенка, Ащеулов пер., дом Титова». Были выбор и конкуренция.




Постирушки



Бытовая жизнь москвичей не раз привлекала внимание членов Московской городской управы. В начале XX века управа взяла в свою практику командирование своих инженеров за границу для ознакомления с работой различных местных городских предприятий. Среди задач, поставленных перед посылаемыми инженерами, была и та, которая касалась работы прачечных. Управа имела целью узнать преимущества и недостатки московских заведений. И, если потребовалось бы, то довела бы их работу до мирового уровня.

Из продолжительной командировки по западно-европейским городам в начале 1903 года вернулся инженер А. С. Свинарский. Он представил Управе свой отчет.

Первоначально Свинарский хотел доказать всему миру, что московская городская прачечная, без всяких сомнений, лучше всех других на свете. Но когда он осмотрел все крупные муниципальные и частные прачечные Германии, Австрии, Франции и Англии, то удивился и призадумался. На основе своих впечатлений от увиденного там Свинарский готов был вынести беспристрастный, строгий и объективный приговор Москве. Оказалось, что она обладала весьма жалкою и примитивною городскою прачечною, но ограничился лишь составлением подробного и интересного доклада о том.

По его мысли, с одной стороны, в аспекте наличия добротного технического оборудования Москва могла считаться первой среди всех прачечных Европы. Это, несомненно, было в плюсе этой работы. Однако тот плюс тонул в разных минусах, как капля растворяется в широком море.

В сравнении с другими европейскими городами Москва обладала лучшими и новейшими машинами. Но на этом чудесном оборудовании белье стиралось настолько плохо, что и сопоставлять-то не было смысла.

Свинарский нашел тому очевидное оправдание: белье, поступавшее в прачечные, в своем большинстве было из городских больниц, а там положение с ним значительно отличалось от московского. Инженер привел по этой части собранные на местах цифры.

В то время, когда на одного больного в московских больницах полагалось в год 333 килограмма белья, в берлинских приходилось 700 килограмм, в парижских —1000. То есть, в берлинских больницах белье менялось в два раза чаще, чем в московских, а в парижских — втрое чаще. Конечно, нетрудно понять, что менее загрязненное белье и стирается чище. Домашние хозяйки это знают.

С другой стороны, если сравнить московскую городскую прачечную со всеми ей подобными и осмотренными в Варшаве, Вене, Берлине, Париже и Лондоне, то ни одна из них не могла конкурировать с нашей по тесноте помещения при почти равном объеме работы, по отсутствию хорошей прислуги, по помещениям для проживания прислуги, по дешевизне процесса стирки и прочему.

В заграничных прачечных, как и у нас, практиковался только женский труд. Но там он оплачивался настолько хорошо, что привлекал к себе не «грязных деревенских баб, как у нас, а вполне приличных и аккуратных женщин» (со слов инженера). Сообразно с этим и условия жизни у прачек разнились с нашими. Жилье прачек «за бугром», например, было не только хорошим и благоустроенным, но, на взгляд Свинарского, иногда просто «роскошным».

Московский командированный отметил, что в Варшаве при прачечной больницы Младенца Иисуса и при прачечной в берлинском «Charite» прачки обитали в высоких, светлых, украшенных стенной живописью комнатах. Их собственные постели были «образцами чистоты и изящества». А в их личных гардеробах находилось много шелковых платьев. Ни у одной из прачек не было менее трех модных шляп. Жалованье у каждой (в пересчете на русские деньги) составляло от 15 до 20 рублей в месяц. Причем еще им полагались: утренний завтрак из двух блюд, кофе и обед из трех блюд. За квартиру вычетов не было. При этих условиях прачки держались за свои места и старались хорошо работать. Привычка к чистоплотности не позволяла кое-как стирать белье на службе.

Также большое значение для сокращения времени стирки и лучшей продуктивности состояло в том, что во Франции и в Англии дезинфекция проводилась отдельно от работы прачечных. Белье дезинфицировалось или при больницах, или в особых дезинфекционных городских камерах.

А самым главным, что отметил Свинарский в докладе, было то, что в большинстве западно-европейских прачечных всю администрацию представлял лишь один человек, и очень редко — два. Этот работник являлся и управляющим всем производством, и монтером оборудования, и электротехником, и еще кем-то необходимым в рабочем процессе прачечной. Он получал порядка 250 марок в месяц и исполнял разные обязанности, в которых сам видел необходимость.

В России же тогда была дана четкая установка практически во всех делах: «кесарю — кесарево, монтеру — монтерово». На каждый большой или самый маленький «чих» была самостоятельная штатная единица. Даже способный сделать какую-то простую операцию работник никогда сам ее делать не будет. Он подождет соседа или своего товарища по труду, по должности определенного на поправку того самого «чиха». Потому, как отметил дотошный инженер, еще со старых времен у нас так раздут состав подсобных специалистов. И, по деньгам, он вместе с такой же многочисленной администрацией стоит очень дорого.

Свинарский в докладе не сделал никаких заключений, не дал предложений, а только показал картину всего того, что видел сам в больницах и прачечных Запада. Выводы и действия для пользы дела предполагались со стороны Московской городской управы.




Прислуга




С Европой можно поспорить

За западными границами нашей страны к началу XX века существовали два ордена, предназначенных исключительно для прислуги.

Один был учрежден великой герцогиней Гессен-Дармштадтской. Он представлял собой золотой крест, покрытый эмалью с монограммой принцессы и надписью «За 25 лет верной службы». Конечно, буквы читались по-немецки. Орден носился на груди награжденного на розовой ленте. Права на него имели лица обоего пола, представившие законное свидетельство о том, что они на протяжении всего обозначенного времени находились в услужении в одном и том же доме или продолжали службу у родственников прежних господ. По наведении справок просителю выдавались орден с патентом, написанным на пергаменте (тоже не по-русски, но немцам очень понятно). Кроме того, награжденному полагалась ежегодная пенсия от 250 до 400 марок, в зависимости от его возраста.

Другой такой же орден был учрежден в Англии королевою Викторией за 25, 40 и даже 50 лет верной службы в одной и той же семье. К 1900 году этот орден насчитывал 2247 членов. Из них 160 человек имели 50 лет безупречной работы.

У нас в стране официальных орденов по этому роду работы не выдавалось. Но свою долю внимания власти прислуге каким-то образом оказывали. Вернее, ею давались разные предписания. Например, в 1910-х годах вместо награды, согласно постановлению для всей Московской губернии, прислуга получала как дополнительную обязанность указание сообщать в полицию о лицах, прибывших на жилую площадь ее хозяев.

В большей мере это касалось зажиточных семей, где практически всегда, в силу давно сложившейся привычки, держали в доме 5–10 человек домашней прислуги. Причем обычно для хозяйственной надобности на практике требовалось значительно меньше людей. Для исполнения многих работ, которые в то же время за границей делались вне дома, русские из-за слабого развития или отсутствия разных технических сооружений и механизмов (водопровод, канализация, электрическое освещение, прочее) вынуждены были иметь лишних домашних работниц и работников.

Именно б семьях была организована одна из главных областей приложения женского труда.

Процент московских хозяйств, имевших домашнюю прислугу, был весьма значительным — 39,5. Для сравнения, тогда же в Берлине их было только 18 %.

Наибольшее количество прислуги — до 62,5 % — было в семьях на участках, приближенных к центру Москвы. На окраинах же (1-й Серпуховский, 2-й Рогожский, 2-й и 4-й Мещанские участки) таковых хозяйств с прислугой было особенно мало: от 15,8 до 22,9 %.


О числе помощниц на дому

На Новую площадь (нынче топоним изменен на «Старую площадь»), что располагалась между Никольскими и Варварскими воротами Китай-города, еще с начала XIX века ходили нанимать в московские дома нянек, кормилиц и кухарок. По соседству, на Лубянской площади, свои руки предлагали лакеи, кучера, прочие дворовые люди, какие-то чернорабочие.

По данным переписи 1902 года, общее количество женской прислуги в Москве превышало 70 тысяч человек (или одна прислуга приходилась на 12 человек населения нашего города). Но эта цифра, конечно, была средней, и по фактическому состоянию число семейных помощников ее следовало бы увеличить, так как если из общей цифры жителей вычли бы громадную часть населения, которая обходилась вовсе без прислуги, то одна прислуга обслуживала 5–6 человек. Чаще всего попадались семьи, состоявшие из 2–5 членов, содержавшие 2–10 помощников по хозяйству (бывало, и более того).

Известно, что домашние дела требуют значительных затрат физических сил. И потому основную массу прислуги составляли не слабые женщины, а те, о которых говорили, что они «в полном расцвете сил». Более 80 % всей московской прислуги приходилось на долю лиц рабочего возраста (20–60 лет). Но в кадрах прислуживавших находилось значительное количество малолетних и подростков (5–19 лет) — это около 12 % всего числа прислуги. А около 5 % составляли люди старше 60 лет.


Семейное положение, грамотность и родина этих работников

В большинстве женская прислуга из-за условий своей профессиональной деятельности была лишена возможности выхода замуж. Замужние помощницы по хозяйству нанимались весьма неохотно. Принятые девицы заранее обрекались на безбрачие. По данным переписи 1902 года, в среде московской женской прислуги замужних оказалась лишь треть.

Прислуга, как правило, относилась к некультурным слоям населения.

Из 70 тысяч человек грамотными оказались только 19 тысяч (27 %), то есть чуть более четверти. Если сравнить общую грамотность прислуги, то было видно, что она в два раза ниже общемосковской, совокупной по другим профессиям.

Основной поставщицей таких кадров в Москву была, конечно, деревня. Всякие природные недороды гнали жителей из разных поселений в город «жить в людях».

Главный приток, из которого в русло городского населения шло ежегодное перемещение «разных крестьян», находился в восьми подмосковных губерниях, которые, по данным переписи 1902 года, дали 86 % всей московской прислуги. Пальма первенства в этом отношении принадлежала Московской, Тульской и Рязанской губерниям.


Распределение по специальностям

Самой обширной группой в составе городских помощниц по хозяйству оказались поварихи и кухарки. Эта группа включала в себя почти половину (44 %) всей прислуги.

Вторую по численности группу составляли горничные и камеристки — 18 %. Следующей шла группа нянек и поднянек —13 %.

Наверное, учитывая высокую долю поварих в среде обслуживания жизни городского населения, пролетарский вождь именно этих кухарок упоминал в своих речах о членстве в будущем правлении государства.


Трудоустройство

В Москве существовало два типа учреждений, рекомендовавших прислугу и разного рода наемных служащих: частные рекомендательные конторы и городская посредническая контора.

Первый тип взимал определенную мзду за свои услуги как с работодателей, так и с работников.

В начале XX века в этой сфере произошли изменения в пользу нанимавших.

Импульсом к тому стало заявление от Московского городского головы Н. И. Гучкова от 27 мая 1908 года в Московскую городскую думу, где в пункте 3 было написано:



«Предоставить в кратчайший срок соображения по вопросу о немедленном закрытии частных контор по рекомендации прислуги на места и об устройстве рекомендательных контор от города, приняв во внимание утвержденный Городской) думою 2 ноября 1899 года проект положения о городских посреднических конторах».


Городскую контору открыли в том же, 1908-м, году. Она заработала бесплатно. Однако московские обыватели, очень медленно приспосабливавшиеся к нововведениям, мало доверявшие бесплатным услугам, с наибольшим удовольствием обращались к частным конторам. Но они просто не предполагали, какого сорта прислугу доставляли эти конторы и что творилось за их «кулисами». Ведь сюда мог записаться всякий охотник до работы, стоило только внести в кассу определенную сумму. Мало того, почти никогда не наводились справки о прежнем месте работосоискателя. А если они и поступали, то по указанию самого же записавшегося, нуждавшегося в работе. Конечно, никто не укажет тех хозяев, у которых плохо служил. В такую контору приходило немало лиц, давно переставших работать, предпочитавших честному труду разные махинации и аферы на бульварах. Иногда это были те лица, что побывали в Мясницкой больнице в отделении сифилитиков.

Риск взять к себе в услужение подобную прислугу и заразить всю семью ужасною болезнью был слишком велик. Честная, вполне добропорядочная прислуга, обращавшаяся в частные рекомендательные конторы, составляла не более 25–30 % из всего выставленного конторами на биржу труда «рабочего материала».

Согласно статистике, некоторые из этих контор в 1910 году поставили на места по 1800–2500 человек. Атак как в Москве всех рекомендательных контор имелось 23 (продолжавших каким-то образом работать), то каждый год они вместе давали работу приблизительно пяти десяткам тысяч разного рода «прислуживателей» и других служащих. То есть, за минусом порядочных, они снабжали московского обывателя-нанимателя не менее чем 35 тысячами работников из «рабочего отброса»: больными, ворами, аферистами.

Из таких частных контор в городе была только одна (и то общественная) — при Обществе взаимопомощи домашней прислуги — где прием на рекомендацию был поставлен очень строго. А именно: 1) обращавшийся был членом этого общества, рекомендованным в него самими же хозяевами (почетными членами или членами правления); 2) во все время службы об этой прислуге между правлением общества и ее хозяевами велась деятельная переписка: канцелярские уведомления, разные запросы и прочее.

В городской посреднической конторе каждая прислуга обстоятельно допрашивалась о прежних местах службы, список которых передавался в руки нанимателя. Но здесь также производились расследования о прошлой работе обратившегося. О бывших военных чинах брались сведения в полку у воинских начальников, а об остальных служащих — даже в сыскном отделении, откуда почти каждый день поступал целый ворох справок.

Через справки можно было иногда обнаружить, что искавшими места являлись лица, судившиеся и осужденные за кражу по 5–6 раз в разных городах, бывавшие в тюрьме за вымогательство, лишенные особых прав и преимуществ и изгнанные на несколько лет из столичных городов. Именно из городской посреднической конторы получать таких субъектов работодателю не приходилось. Правда, единственно, чего еще не хватало в городской конторе, так это медицинского осмотра прислуги. При его введении семья могла бы быть вполне обеспечена хорошими и здоровыми помощниками.

Надо отдать должное: постепенно, с годами, именно городская контора стала пользоваться симпатиями москвичей, и спрос на работников в ней стал превышать предложение.


Прожект графини

По части труда и положения женщин в обществе особой активностью отличалась графиня В. Н. Бобринская. Считая недостаточными практические знания московской прислуги, она решила предпринять собственные усилия для улучшения качества работы женщин. Для этого графиня в конце ноября 1912 года выехала в Санкт-Петербург, где собиралась выхлопотать у российских властей разрешение на открытие в Москве академии для прислуги.

Бобринская предполагала поставить на серьезный уровень обучение москвичек, желавших овладеть различными приемами услужения. В своем учреждении она пожелала открыть несколько отделений для подготовки горничных, кухарок, экономок и прочих нанимаемых в дом специалистов.

Для академии заботливая графиня арендовала помещение вблизи Болотной площади — один из корпусов бывшего Кокоревского подворья. В нем заранее начали создаваться для будущих сорока женщин-учениц учебные помещения: прачечные, кухни, номера для горничных, другие аудитории. Студенткам отдавались бы удобные мастерские классы.

Информация о возвращении в Москву графини В. Н. Бобринской и об итогах ее переговоров с членами правительства в архивных записях как-то затерялась. Зазывные объявления о приеме студенток в академию для прислуги в газетах также не замечены.




Против разврата




«Девкин» топоним

Всем известно, что на улицах происходят самые разные «разности», которые бывают и вполне обыкновенными, разрешимыми, или какими-то странными, загадочными. Точно так же происходит и с людьми, обитающими в домах на таких улицах. То они живут-поживают тихо-мирно, а то вдруг начинают как-то беспокоиться.

Так произошло и с несколькими домовладельцами с Девкиного переулка: они в начале весны 1910 года почувствовали себя шокированными неблагозвучным наименованием своего переулка. (Надо сказать, что этот дорожный проезд находился между Ольховской и Немецкой улицами, что с 1922 года он имел наименование «Бауманский переулок», а во второй половине XX века, по указу Моссовета, топоним «Бауманская улица» — бывшая «Немецкая улица» — полностью поглотил в себе «Девкин переулок»).

Настроенные на новизну, эти люди-домовладельцы обратились в письменной форме в Городскую думу с просьбой о переименовании своей родной улицы в «Елоховский переулок». Однако комиссия по регулированию города Москвы признала, что название «Девкин переулок» имеет историческое происхождение, так как здесь в значительном количестве с давних пор селились женщины-работницы с близлежащих фабрик. Также эта комиссия заметила, между прочим, что далеко не все жители желали присоединиться к просьбе единичных домовладельцев.


Число домов терпимости уменьшалось

Что же стало импульсом для обращения домохозяев в Гордуму?

Скорее всего то, что на апрель 1910 года в Санкт-Петербурге Министерством внутренних дел был назначен Всероссийский съезд по борьбе с проституцией. И маленькая группа сознательных москвичей решила побороться с дурной напастью, как могла, в своем родном городе.

Почти одновременно с тем или вослед инициативе «девкинских» домовладельцев, 13 апреля 1910 года, на квартире московского градоначальника состоялось учредительное собрание нового для Москвы отдела Российского общества борьбы с вовлечением женщин в разврат. Видимо, таким образом городские власти подготавливались к предстоящему в Санкт-Петербурге съезду.

На съезд от Московского городского управления в качестве его официального представителя был откомандирован ординатор Мясницкой больницы С. Е. Молоденков. Вместе с ним там были и другие специалисты: врачи, преподаватели разных уровней, представители рабочих союзов, женских организаций.

В течение многих десятилетий в Москве в специальном врачебном пункте официально подвергались обязательному осмотру занимавшиеся здесь проституцией женщины. В июле, как правило, наблюдался максимум пришедших на осмотр. Например, в 1909 году городской Врачебно-санитарный надзор дал следующие статистические цифры: январь — 745 осмотренных женщин, февраль — 638, март — 614, апрель — 661, май — 1031, июнь — 1169, июль — 1281, август — 1226, сентябрь — 1164, октябрь — 1237, ноябрь — 1012 и декабрь — 1005.

Перед съездом положение с цифрами по распространению московскими проститутками венерических болезней было таким. В течение 1909 года были осмотрены проститутки: 2216 — из домов терпимости, 2217 — задержанных и приведенных полицией женщин с разных концов города и 7349— «квартирных». В первой категории было обнаружено больных женщин — 27, во второй — 486 и в третьей — 269. Таким образом, проститутки, приведенные на пункт осмотра с улицы, имели заразу в 10 раз, а «квартирные» — почти в 6 раз чаще, чем из домов терпимости.


Статистика проституции

Сифилитики редко желали лечь на излечение в больницу. Простолюдины не обращались в городские амбулатории, а кое-как лечились у фельдшеров, знахарей и знахарок, лишь в крайних случаях поступали в больницы. Потому показатели распространения сифилиса всегда были заниженными.

По расчетам врачей, в 1903 году всех учтенных сифилитиков во всей Московской губернии было 15 282 человека. Из них 1619 пользовались госпитальным лечением и 13 663 были амбулаторными пациентами.

В целях ограничения распространения болезни принимались разные меры: 1) заразных больных изолировали в больницы; 2) родным больных врачи старались объяснить признаки болезни и тот вред, который она наносит не только больным, но и будущему поколению; 3) осматривали всех рабочих, как поступавших на фабрики, так и уходивших с них (в течение 1903 года таких осмотров было сделано 135 881); 4) в тех уездных городах, где имелись дома терпимости, проституток (также и одиночек) осматривали не реже одного раза в неделю.

Чтобы объединить разные статистические данные в одном месте, воспользуюсь теми интересными цифрами, что в 1913 году были предоставлены комиссии при Пироговском обществе врачей в докладе доктором Малышевым, который рассказывал о состоянии проституции в Москве в 1889–1912 годы.

По его исследованиям, в 1889 году всех домов терпимости в Москве было 111. Это число постепенно уменьшалось, и в 1910 году осталея только один такой дом.

В 1889 году число проституток в этих домах было 902, а в 1910 году осталось 20. В 1889 году проституток-одиночек было 284.

С уменьшением количества домов терпимости число одиночек возрастало.

Приводимых полицией в больницы с улиц проституток докладчик поделил на зарегистрированных и незарегистрированных. В 1889 году всего их было приведено 852. В 1912 году полиция привела 483 зарегистрированных и 1546 незарегистрированных. Нетрудно посчитать общее их число.

По сословному положению среди проституток было: 70 % — крестьянок, 20 % — мещанок, 5 % — иностранок, 2 % — цеховых, 0,5 % — почетных гражданок, 0,4 % — духовного звания и 0,3 % — дворянок.

А по семейному положению они делились так: 95 % — девиц, 3,5 % — замужних и 1,5 % — вдовы.

За время обследования больных проституток в домах терпимости насчитывалось от 46,3 % до 55,7 %, а обнаруженная заболеваемость от них колебалась между 58,4 % и 106,4 % (то есть, последняя цифра, которая была выявлена только в 1896 году, указывала на то, что одна проститутка заражала нескольких мужчин).

У живших на частных квартирах проституток как их болезни, так и заболевания от них мужчин наблюдались гораздо реже: болезнь колебалась между 11,4 % и 33,4 %, а заболеваемость — между 13,8 % и 42 %. Такую громадную разницу в процентном отношении между домами терпимости и частными квартирами доктор Малышев объяснил тем обстоятельством, что проститутки домов терпимости являлись на осмотр два раза, а из частных квартир — только один раз в неделю.

Заболевания сифилисом наблюдались в домах терпимости — от 12 % до 33 %, на частных квартирах — от 6,5 % до 16 %; перелоем: в домах терпимости — от 15,8 % до 32 %, а на частных квартирах — от 1 % до 10,05 %; мягким шанкром: в домах терпимости — от 4 % до 14 %, на частных квартирах — от 2 % до 11,5 %.

Кроме всего этого, у вольно-практиковавших московских врачей получили свидетельства о состоянии своего здоровья (для той же цели) за последние три года 4935 женщин. Этими врачами было произведено 10 684 осмотра и зарегистрировано 538 женщин, больных венерическими болезнями.

В Москве среди многих молодого возраста проституток, прогуливавшихся на бульварах с целью поиска клиента, практиковалось копирование добропорядочных гимназисток. Они, не будучи таковыми учащимися, одевались и убирали свои волосы соответствующим образом: ведь гимназистки — это чистые и наивные создания. Отличить таких проституток (как их называли — «гимназисток») от настоящих учениц можно было с трудом, впрочем, развязность манер и густо накрашенные губы делали свое дело. Полицейские «выбирали» костюмированных без особого труда.


Анкетирование в Северной Пальмире

В Санкт-Петербурге же к началу 1910 года попечительный комитет Дома трудолюбия, по предложению международного союза аболиционистов (то есть сторонников отмены рабства), провел анкетирование среди проституток города. Из 3800 зарегистрированных проституток ответили на нее свыше 600 женщин.

Анкеты представляли большой интерес для выяснения причин ужасавшего развития проституции. Как они показали, огромное количество проституток поставлялось от домашней прислуги, из которой многие девушки начали заниматься этим промыслом с 14 лет. Но были и такие, что были «вынуждены идти на панель» в возрасте 40 лет.

Большинство ответов показало, что домашнюю прислугу толкала на путь разврата острая нужда. 120 из 199 женщин, о том сообщивших, должны были поддерживать семью и помогать своим родителям. И только 79 женщин из того числа работали как проститутки «на себя».

Одной из важных причин, толкавших их на путь разврата, была «необеспеченность от заработка».

Вторая крупная категория падших женщин — это ремесленницы. Их в числе шести сотен было 143 (и 9 — те, что бросили обучение, то есть — бывшие ремесленные ученицы). Они, в основном, начали заниматься «этим делом» с 13–25 лет. На непристойный путь разврата их толкнула опять-таки нужда. По данным анкеты, средний их заработок составлял 15 рублей в месяц. И это — при довольно длинном рабочем дне — не менее 12 часов. Только 84 работницы работали проститутками «на себя», 59 должны были отсылать деньги родителям, которые содержали их детей.

Третья значительная группа — фабричные работницы. Из общего их числа (85) — 32 женщины написали, что занялись проституцией из нужды и необеспеченности, 51 была вынуждена не только себя содержать, но также родных и детей. Следующая группа — прачки и поденщицы — 34 женщины. Они зарабатывали своим трудом от 20 до 80 копеек в день. Затем шли кассирши, конторщицы, продавщицы — их было 20; экономки и буфетчицы -13; кафе-шантанные певицы — 11; гувернантки — 11; сиделки, массажистки и акушерки — 10. Все они вместе дали довольно значительный процент проституток.

Помимо нужды, необеспеченности, много сделали и беспомощность, влияние подруг и прочее. И, конечно, временная безработица толкала их всех на путь проституции.

В анкетах был отмечен сословный состав других падших женщин: крестьянки — 101, мещанок — 15, дворянок — 1, дочь врача — 1, духовного звания — 1.


Первенствовало матросское Причерноморье

Группа лиц, участвовавших во Всероссийском съезде по борьбе с проституцией в 1910 году, возбудила перед министром народного просвещения ходатайство об устройстве для воспитанников старших классов средних учебных заведений курсов или лекций по школьной гигиене. В нем она указывала, что «разумное и осторожное ознакомление учащихся старших классов с основами половой жизни и с венерическими заболеваниями настоятельно вызывается жизнью и является насущной необходимостью». По мнению инициатора этого ходатайства, «нравственное оздоровление и воспитание молодежи играет важную роль в деле борьбы с проституцией».

Перед съездом, в начале весны 1910 года, Управление главного врачебного инспектора опубликовало свод данных о размерах проституции и о распространении венерических болезней в России за 1907 год. Из него следовало, что периодическому освидетельствованию в том году подверглись 13 385 проституток домов терпимости и 12 267 одиноких проституток. По подозрению в занятии тайной проституцией были задержаны и подвергнуты освидетельствованию 8964 женщины. По данным отчета о распространении сифилиса в 1907 году было зарегистрировано 1 000 944 человек, что составляло 73,6 больных на 10 тысяч населения. Число таких зарегистрированных больных в стране увеличивалось из года в год. Так, в 1895 году их было 804 тысячи, в 1900–937 тысяч, а в 1901–962 тысячи.

Интересны были данные о распространении сифилиса в отдельных городах.

Первое место занимала Одесса, затем шли Николаев, Москва, Санкт-Петербург. Из общего числа зарегистрированных больных одна треть приходилась на городские поселения. И наибольшее их число в европейской части России приходилось на средне-волжские и центральные земледельческие губернии.

Распространение сифилиса среди зарегистрированных проституток в 1907 году было таким: в домах терпимости— 47 %, среди одиночек-проституток — 48 %, среди задержанных по подозрению — 36 %. В Санкт-Петербурге на дату «1.01.1908 г.» под надзором врачебно-полицейского комитета состояли 2268 проституток.


Интересный съезд

Параллельно со Всероссийским съездом по борьбе с проституцией в Санкт-Петербурге весной 1910 года проходили еще несколько других важных всероссийских съездов: по борьбе с туберкулезом, Пироговский, криминалистов, эсперантистов, еще и писателей. Наибольшее внимание общественности было приковано именно к первому, который проходил очень активно, потому что затрагивал давно наболевшие вопросы падения нравственности. Здесь выступали самые разные докладчики: управленцы, статистики, преподаватели, врачи, представители рабочих организаций, женщины-активистки, присяжные поверенные.

В съезде по борьбе с проституцией приняли участие член Государственного Совета сенатор А. Ф. Кони, профессор Д. А. Дриль, представители министерств: внутренних дел, юстиции и иностранных дел, также известные сифилидологи из Санкт-Петербурга: профессор Петерсен и приват-доцент Манасеин. Председателем съезда стал член Государственной Думы В. К. Анрепа. Из Москвы еще приехали приват-доцент административного права профессор А. И. Елистратов (известный своими работами о проституции), специалисты по сифилису: заведующий санитарным бюро по осмотру московских проституток С. Е. Молоденков, приват-доцент М. И. Членов, состоявший при градоначальстве врач Ю. Ю. Татаров и три депутатки от Московской лиги женского равноправия.

Центральным вопросом съезда стало обсуждение регламентации проституции в стране. Его участники надеялись наметить ряд законопроектов против сводничества, против торговцев живым товаром, соблазнителей и др., поднять вопрос о возбуждении ходатайства об отмене существовавшего закона, по которому «привлечение растлителей к ответственности возможно только в случае согласия родителей или опекунов потер певшей». Также должно было обсуждаться наиважнейшее предложение о закрытии домов терпимости (публичных) повсеместно в России. Здесь уже показала тому пример Москва: в городе имелся лишь один открыто существовавший публичный дом. И то этот дом не закрывали до окончания какого-то его «контракта» — до октября 1910 года.


По материалам прений

Приват-доцент Членов высказался о рациональности ознакомления учеников старших классов средних учебных заведений с сущностью полового вопроса и об опасности заражения, о введении в этих классах соответствующих лекций. Кроме того, он отметил необходимость борьбы с порнографией. Этим, вероятно, должны были бы заняться литературные организации и общество.

Членов возражал против распространенного мнения о существовании двух моралей: мужской и женской: «Презрение, которым клеймится оступившаяся женщина, должно уступить место сочувствию и сожалению. Заклеймлять нужно вовлекающих в разврат одинаково мужчин и женщин». Господин Боровитинов сказал об усилении ответственности органов власти, а также о воспрещении «марьяжных» (брачных) объявлений. Он привел пример, разоблачавший сводническую деятельность художника-педагога П., содержавшего школу специально для совращения девушек.

Было сказано о необходимости немедленно провести через Государственную Думу законопроект о карах за сводничество, сутенерство и тому подобные действия третьих лиц. В результате всех прений была принята резолюция: «Секция съезда признает желательным, чтобы на страницах периодической печати ни явно, ни в скрытой форме не помещались объявления, клонящие к вовлечению в разврат. Для борьбы с ними, кроме предупредительных мер, необходимо издание соответствующего уголовного закона, направленного против авторов подобных объявлений и против редакторов периодических изданий». Все, конечно, считали, что в распространении проституции пагубную роль играли брачные конторы, работа свах-своден, влияние подруг-проституток и прочее, вроде соответствующих объявлений в прессе, также работа хористок и танцовщиц (подневольных рабынь).

Секция предложила возбудить перед правительством ходатайство о том, чтобы притоны разврата всякого рода (в том числе и дома свиданий) были закрыты, чтобы их содержание преследовалось по закону. Для борьбы со сводничеством (за вербовку женщин для целей проституции, за притонодержательство и маклерство, за обогащение за счет проституции) предполагалось ввести уголовные кары. Вспомнили и закон от 9 декабря 1909 года о мерах борьбы с торгом женщинами: «Для проведения закона… было бы весьма важно установление возможно более строгих кар для должностных лиц за бездействие власти по отношению к посреднической деятельности в целях разврата и купли-продажи женщин».

Далее москвич господин Ю. Ю. Татаров заявил, что городской опыт убедил его, что некоторый надзор за проституцией просто необходим. Нельзя отказываться от выработки норм для борьбы с тайной проституцией: закрытие домов терпимости и домов свиданий приведут, скорее всего, к увеличению количества тайных притонов. Он был уверен, что необходима борьба с тайной проституцией путем уголовной кары.

Татаров отметил быстрый рост числа венерических заболеваний за последнее десятилетие в Московском гарнизоне: цифра заболевших воинов на одну их тысячу увеличилась с 10,39 до 16,57.

Этот же докладчик отметил интересный факт: как в Московском гарнизоне, так и среди гражданского населения наибольшее усиление венерических заболеваний за первые 10 лет XX века пришлось на 1906 и 1907 годы, когда в народе резко увеличилось потребление алкоголя. Он сказал и о характерных данных о посещаемости Мясницкой больницы, в которой в 1898 году было зарегистрировано 45 500 посещений, в 1908 году — уже 147 204, в 1909 — 180 192 и в год съезда, по предварительным подсчетам, ожидалась цифра 210 000. В 1904 году в городе было 73 публичных дома и 2 дома свиданий. В публичных домах была зарегистрирована 1021 проститутка, а одиночек было 643. В 1909 году при 2 домах терпимости — 56 проституток, одиночек было 893, а женщин, действовавших под так называемыми «свободными визами», — около 250. Снижение числа развратных женщин Ю. Ю. Татаров объяснял более гуманными правилами, которые проводились московскими властями под влиянием санитарного бюро. На осмотр в Мясницкую больницу в начале 1908 года явилась 51 женщина, во второй половине того же года — 207, в начале 1909 года — 404, а во второй его половине — уже 859.

Профессор Елистратов закончил свою речь такими словами: «Осудите куплю женского тела в целях разврата как посягательство на личную свободу, на человеческое достоинство женщин, возведите эксплуатацию женщин в целях разврата в деяние, позорящее виновных в ней, и вы создадите твердый этический фундамент для борьбы с проституцией».

Московские рабочие организации прислали на этот съезд пять своих представителей (из них — две работницы). В делегации приняли участие люди тех профессий, в которых наибольшим числом был представлен женский труд: текстильщики — 1, портные — 2, печатники — 1, чаеразвесочники — 1. Рабочие в своих докладах отметили, что главной причиной распространения проституции является бессемейность рабочих, приезжавших на работу в Москву без жен, оставленных в деревнях.

Путем специального опроса работниц-текстилыциц была установлена значительная роль мелкой фабричной администрации в деле совращения женщин. Начальники широко пользовались своим правом распределения работы, наложения штрафов и прочих манипуляций для достижения своих похотных желаний. Кроме того, были факты проживания (как, к примеру, на крупной фабрике господина Михайлова, других) в общих больших комнатах фабричных казарм — до сотни обитателей обоего пола.

Одна из работниц сообщила, что «в Финляндии вопросом борьбы с проституцией занимается «Союз белой ленты», который ведет, главным образом, энергичную агитацию в деревнях». По предположениям этой женщины: «Часто анемичная, вялая и неразвитая девушка думала так: «Чем я буду день-деньской маяться в мастерской под окриком мастерицы, не зная покоя, не имея никакой независимости, никакой своей воли, век в нужде, недоедании и бедности, — выйду-ка я лучше на улицу, предложу покупателю свой пол. И за это стану жить на свободе при своей воле, иногда с нарядом, всегда с едой, чаем и пивом. В мастерстве или работе — 16, 20, 25 рублей дохода. Здесь от 30 до 40… до 125 рублей, случается даже до 200 рублей в месяц. Доход — невообразимый ни на какой женской работе и службе — без требований образования, школы и даже грамотности». Эта работница знала, верно знала, о чем говорила.

Санкт-Петербургские рабочие предлагали заменить регламентацию проституции «страхованием проституток на случай болезни». А московские к этому относились отрицательно, также они считали регламентацию бесполезной и выступали против нее.

Доктор Бентовин сделал доклад о развращении детей: «Детская проституция существовала раньше для потребностей богатых гурманов. В настоящее время детское тело стало дешевым доступным товаром. Существуют специальные гостиницы, где в задней комнате имеется запас детей-проституток. Причины роста детской проституции: с одной стороны — увеличение половой извращенности, с другой — гнетущая бедность, тесное сожительство по углам среди ужасающей обстановки. Нередко отец, мать, братья и сестры паразитируют за счет продажи родного детского тела. Это гораздо опаснее «факторши» (сводницы), торгующей телом своих «племянниц» в ее уютно обставленных пансионах. Торговлю детьми ведут также взрослые проститутки. Нередко развращенные девчонки по поручению факторш завязывают знакомство среди своих сверстниц и совращают их обманом в разврат. Вопрос о спасении детей-проституток страшно труден. Дети обычно чувствуют себя прекрасно среди разврата и разгула. Девочки-проститутки на самые извращенные формы разврата смотрят как на шалости».

Работница Иванова из Москвы прочла доклад на тему «Тяжелое положение женщин как причина проституции». На основании богатого статистического материала и сведений, собранных профессиональными союзами, она обрисовала крайне тяжелое положение работавших женщин, в особенности — ремесленниц. В заключение выступившая москвичка наметила ряд мер для поднятия материального положения работниц, а также их культурного уровня. Для проведения этих мер она считала необходимым установление свободы слова, собраний и союзов. Но бывший на съезде пристав Шебеко сделал Ивановой замечание: «Последнее пожелание докладчицы о свободах не относится к компетенции съезда и обсуждаться не может».

Хочу привести здесь дословное обращение женщин-проституток с 63 подписями. Оно, озаглавленное словом «Прошение», было специально написано для этого съезда и вслух зачитано.

«Узнав из газет, что 23 апреля собирается Всероссийский съезд по борьбе с торговлей женщинами, на котором будут обсуждаться многие вопросы, касающиеся нашей несчастной жизни, мы, нижеподписавшиеся, просим членов съезда вникнуть в наше положение и не отказать исполнить нашу покорнейшую просьбу. Большая часть из нас поступает в проститутки по разным причинам в очень молодые годы, имея сносное здоровье и не страдая никакими венерическими болезнями, из которых самой страшной для нас и для всех является сифилис. Между тем мы, несчастные, по прошествии некоторого времени все поголовно заражаемся. Происходит это не по нашей вине, а потому, что к нам без разбора допускаются гости, больные сифилисом мужчины, которых никому в голову не приходит осматривать. От нас требуют здоровья, вменяют в обязанность быть на осмотрах и за самые пустяки кладут в больницы. А от наших посетителей — отчего же этого самого не требуют? Им дозволяется беспрепятственно и безнаказанно заражать нас и делать нас в будущем несчастными калеками, от которых всякий с ужасом отворачивается. Ведь наши гости — не маленькие дети и должны понимать, что заразу разводить не годится и прививать сифилис, хотя бы и гулящим девушкам, они не имеют права. Мы ведь тоже люди, здоровье и нам дорого, а старость и без того не сладка.

Не смея долго утруждать вниманием съезд, покорнейше просим обсудить вопрос и постараться устроить так, чтобы к здоровым из нас не допускать больных посетителей и требовать от них наравне с нами здоровья. Не лучше они нас, участвуя в том же деле.

Покорнейше просим дать ход нашей бумаге и прочесть ее на съезде, — авось найдутся добрые люди, которые поймут, что губить нас в молодые годы нехорошо. Всё требуется с одной стороны, то есть от нас. Просим убедительно и о нас позаботиться».

Это письмо все присутствовавшие в зале выслушали с огромным вниманием, а по окончании чтения шумно зааплодировали.


Итоги собрания

В общем, собравшийся съезд принял ряд резолюций. Он высказался о необходимости скорейшего внесения в Государственную Думу «проектов борьбы с проституцией, которая угрожает всему народу физическим и духовным вырождением».

Съезд признал необходимым издание печатного органа Общества защиты женщин, который должен способствовать оздоровлению жизни в области нравственности общества, что является необходимым условием плодотворной защиты женщин.

Было признано особенно важным и желательным устройство колоний-приютов для девушек-матерей, а членам тех обществ, которые ставили своей целью защиту женщин и детей, предоставлялось бы безусловное право вмешательства и заступничества в ремесленных учреждениях, пользовавшихся женским и детским трудом.

Вместе с тем съезд высказал пожелания: об отмене регламентации врачебно-полицейского надзора и об увеличении количества лечебных пунктов для больных заразными венерическими болезнями, где лечение должно быть общедоступное, но отнюдь не принудительное. То есть было взято направление не на искоренение недостатка жизни общества, а на смягчение обстоятельств борьбы с ним, в том числе и на добровольное лечение страшных болезней.

Съезд согласился с мнением о нравственном оздоровлении и воспитании молодежи, на разумное ознакомление старших воспитанников учебных заведений с основами половой жизни и с венерическими заболеваниями. Он высказался решительным образом, что принудительное воспитание проституирующих детей — не только право воспитательно-исправительных учреждений, но и обязанность органов общественного управления.

Была ли реакция на прошение 63 проституток о врачебном осмотре приходящих к ним за услугами мужчин? Учитывая, что делегаты дружно и эмоционально похлопали по прослушивании документа, можно было бы ожидать ответной поддержки «несчастных девушек». Однако о них в резолюциях и перед прощанием вовсе забыли. Выходит: «Будьте здоровы, живите богато. А мы уезжаем до дома, до хаты». Как здесь не вспомнить о равнодушии публики в зале суда к судьбе толстовской Катюши Масловой?


Полумеры

Московский градоначальник в апреле 1906 года решил перенести за черту Садовой улицы, ближе к окраинным районам, все существовавшие в городе дома свиданий. Его поддержала Городская дума. А некоторое время спустя, 10 мая, городской голова направил градоначальнику бумагу, в которой, ссылаясь на постановления Думы, высказал свое мнение о необходимости совершенного закрытия всех этих домов. Однако пока дело не имело своего узаконенного решения.

В начале июня 1910 года комитет Российского общества защиты женщин возбудил перед Министерством внутренних дел ходатайство о безотлагательном закрытии в России домов терпимости. В своем обращении комитет ссылался на пожелания, высказанные по этому вопросу на последнем съезде по борьбе с проституцией, и указал, что существование притонов разврата с ведома и разрешения правительственных властей подрывает в глазах общества престиж государства. Но главный вред, причинявшийся домами терпимости, по мнению членов комитета, заключался в том, что они действовали развращающим образом на население, в особенности на молодежь. Также и в том, что, несмотря на то, что эти дома находились под врачебно-полицейским надзором, они являлись распространителями дурных болезней. Однако странным кажется то обстоятельство по отношению к той самой молодежи, что в требовании вышеназванного действия были совсем забыты законы государства о том, что студентам не разрешалось вступать в брак до окончания их обучения, что военнообязанные также имели строгие ограничения на этот счет. Но человеческая природа требовала свое. И именно эти запреты, в большей мере, вели молодых мужчин в дома терпимости и способствовали разврату.

Следующий такой же Всероссийский съезд по борьбе с проституцией должен был пройти в Москве в 1912 году.

Но что можно было от него ожидать? Наверное — новых статистических данных, бурных эмоциональных выступлений о том, как все плохо.


После реорганизации

После съезда 1910 года москвичи буквально «ахнули» от грозного явления: уже в 1911 году армия сифилитиков в городе выросла с ужасающей быстротой. Доктор медицины И. И. Приклонский констатировал, что число больных, являвшихся на амбулаторный прием в Мясницкую больницу (он работал там ординатором), увеличивалось не по дням, а по часам. По его данным, в самом начале XX века в этой больнице насчитывалось не более 20 тысяч посещений, а в 1911 году только за полгода их было зарегистрировано 270 тысяч. Но ведь это походило на эпидемию!

Причины ужасного явления крылись в развитии трущобной проституции за счет закрытия домов терпимости. А ведь ни для кого не было секретом, что закрытие домов терпимости всегда и всюду влекло за собой непомерное развитие тайной, простирающей свою руку над семейным очагом проституции, увеличивало преступность (вытравление плода, детоубийство) и вызывало страшное развитие сифилиса во всем народе.

В то время, когда проституция в Москве была сконцентрирована, главным образом, в публичных домах, когда существовал, пусть с недостатками, но правильный надзор и осмотр зарегистрированных проституток — дело имело какой-то учет и управление. Процент заражавшихся был неизменно ниже, чем в 1911 году. С закрытием домов терпимости все зло оказалось освобожденным от прежних рамок — оно смело перешло на улицу.

Днем ютясь по трущобным «углам», многотысячная армия развратниц вечером уже кишела на бульварах и улицах, вовлекая в свои ряды новые жертвы из среды неопытных молодых девушек, совращая безусых мальчиков, открыто влияя на общественную нравственность.

При работавших для проституток бюро их регистрировалось совсем ничтожное число. Этот факт свидетельствовал лучше всего о том, что болезнь была загнана внутрь, что сама проституция из явной перешла в разряд тайной.

Градоначальник по этому поводу дал распоряжение к анкетированию по участкам. Получились результаты весьма красноречивые, и даже нашлись такие полицейские участки, в которых налицо оказалось по одной или по две проститутки! И это в то время, когда в действительности армия проституировавших в Москве женщин должна была исчисляться, судя по регистрационным данным времени существования в Москве домов терпимости, приблизительно в 15–20 тысяч.

Мясницкая больница с таким огромным наплывом больных справлялась лишь частично, и ежедневно приходилось отказывать в приеме не менее чем трем десяткам обращавшихся. Эта больница по штату располагала лишь четырьмя сотнями коек, а сверх этого числа принять еще более сорока больных было невозможно.

Удовлетворять городскую потребность в стационарном лечении в 1911 году могла бы только больница на 2 тысячи коек. Доктор Приклонский считал: «За невозможностью приступить теперь же к постройке новой больницы городу следовало хотя бы перестроить ее корпус, что выходил в Чудовский переулок. Теперь в этом корпусе помещается до 80 коек. С перестройкой в 4-этажное здание число коек может быть увеличено на 150. Это было бы, конечно, тоже паллиативом (полумерой. — Т. Б.), но все-таки облегчило бы положение».

Дам уточнение: Чудовский переулок шел почти параллельно Мясницкой улице, на северо-восток от Чистых прудов, с 1933 года он носил имя революционера А. М. Стопани, а сейчас это переулок Огородная слобода.

Лечение развратных женщин в Мясницкой больнице проводилось с помощью ртутных препаратов.


Состояние в европейских городах

Положение в этом вопросе было настолько вопиющим, что в конце октября 1911 года в помещении градоначальства состоялось заседание по вопросам о надзоре за проституцией (под председательством генерал-майора А. А. Адрианова). На нем доктор Ю. Ю. Татаров изложил вопрос о постановке борьбы с развратом и о проституции в Париже, Берлине и Вене.

На западе надзор за проституцией был сосредоточен в «полиции нравов». Шефом парижской инспекции нравов являлся инспектор — полный хозяин дела, пользовавшийся большой властью. Например, ему предоставлялось право наказывать проституток заключением в тюрьме до 14 дней. Но регистрация проституции велась с соблюдением большой осторожности: только трехкратное уличение женщины давало право ее взять на учет. Из участка в префектуру таких женщин толпами (как бывало в Москве) не водили, а возили в специальной карете. Проституткам разрешено оставаться на улице от 7 часов вечера до 12 часов ночи. Не разрешался «конкубинат» — совместное сожительство ее с одним мужчиной (холостым или женатым) — главным образом, во избежание сутенерства. Альфонсы и сутенеры преследовались очень строго — они получали до полутора лет тюремного заключения. Исключение женщины из разряда проституток никаким образом не затруднялось. Вопрос регистрации и суд над проститутками в Париже были обставлены с явной торжественностью, чтобы такая обстановка суда была нравственной пыткой, служила бы отрезвляющим событием в жизни женщины. За неаккуратное посещение осмотров проститутку административным судом приговаривали к заключению в тюрьму от 10 до 15 дней. Женщин до 18 лет, по закону, не регистрировали, а отдавали под надзор родителям или в патронажи, откуда они выходили лишь после своего 21-го года. Тогда в Париже было около 40 домов терпимости и 280 квартир-домов свиданий. В последних за здоровье женщин отвечала хозяйка. Любопытное явление: среди парижских проституток встречались старухи до 70 лет.

В Париже в середине XVII века была построена тюрьма-больница для проституток. Там находилась и громадная палата, где в два этажа и во всю длину помещения были устроены два ряда клеток с железными решетками. В такой клетке помещалась кровать, и еще было оставлено в поларшинную ширину свободное пространство. На уровне второго этажа располагался длинный балкон, где в старое время днем и ночью ходил часовой. В XX же веке в этих клетках проститутки помещались только на ночь, да и то когда в тюрьме все другие места были заняты. При тюрьме была и богадельня для проституток. Оборванных, старых и грязных женщин помещали сюда лишь по их собственным просьбам. Некоторые из призреваемых до того были дряхлы, что не вставали с постелей. За ними ухаживали. Они в богадельне и умирали.

В Берлине — та же постановка дела надзора, но организация его, по мнению доктора Ю. Ю. Татарова, была «колоссальна». Все учреждения полиции нравов занимали 2 этажа громадного здания. Десятки кабинетов с сотнями людей, занятых регистрацией проституции. В этом деле полиция работала очень тесно с городским управлением, которое отпускало для того необходимые средства. Здесь на высоте: необычайная строгость нравов по отношению к проституткам и работа спецлаборатории при бюро полиции нравов, в которой один раз в 2 недели производилось исследование слизи в анализе каждой проститутки.

Для исключения из числа проституток немке нужно было доказать, что просительница имеет работу и ведет честный образ жизни. Дома терпимости и квартиры свиданий в Берлине были запрещены. За тайные притоны — наказание до пяти лет тюрьмы.

В Вене организовали институт полицейских чиновников (их — 22), ведавших о всех делах о малолетних. Существовали и «ассистентки», являвшиеся посредницами между полицией и всякого рода благотворительными заведениями для детей. В обязанностях ассистентки: 1) посещение центрального полицейского приюта с наблюдением за нравственностью содержавшихся здесь; 2) возбуждение преследования за истязание детей; 3) расследование о всех случаях, когда она находила ребенка в обстановке, угрожавшей его нравственности; 4) надзор за квартирами найма, чтобы они не были одновременно и квартирами свиданий.

В конце своего доклада господин Татаров отметил пробуждение во всей Европе необычайного интереса к вопросу урегулирования и борьбы с проституцией. Он отметил, что в Москве необходимы: выработка способов действенной регистрации и, для борьбы с развратом, уголовное преследование мужчин наравне с проститутками, также — за оскорбление на улице женщин и детей. А по примеру Вены надо учредить институты «ассистенток», участковых попечителей и попечительниц от общества, устроить (по примеру других заграничных) центральное санитарное бюро с регистрацией каждой проститутки. Мало того, обязать врачей больниц и лечебниц сообщать сведения в это бюро о венерических болезнях и открыть при каждой больнице амбулаторные приемы для таких больных с бесплатным лечением и отпуском медикаментов.


Для безопасности клиентов

Из истории России известно, что о венерических заболеваниях здесь начали говорить лишь в 1499 году (намного позднее, чем в других странах). Возможно, что до того среди русских не было широкого распространения этого недуга.

Венерическая болезнь сифилис — заболевание излечимое, но оно имеет больше жертв, нежели заразные эпидемии. При правильной постановке лечения можно уменьшить смертность населения.

Что касается Москвы, то, когда количество венериков стало весьма значительным, Московский городской голова пригласил к себе на совещание в марте 1887 года профессоров Медицинского факультета Московского университета, главных докторов московских больниц, санитарных врачей и некоторых из вольно-практиковавших докторов для обсуждения опасного развития сифилиса в городе. По регистрации на приемах у врачей, состав московских проституток на 1 января 1887 года выразился в цифре 2998. Тогда в городе работали: лечебница по сифилису и кожным болезням на Неглинном бульваре в доме Ечкиной, лечебница И. Г. Касселя на Тверской, в доме 68, лечебница для женщин Н. Г. Малышева на Покровской улице в доме Сапиковой. Приемы вели: известный специалист по сифилису господин Гиршман, многие другие. О Мясницкой больнице надо сказать особо.

Общее собрание у городского головы решило, что осмотр проституток должен быть обязательным. Для централизованного контроля избрали специальную комиссию. Был поднят вопрос о регистрации промышлявших проституцией как ремеслом и таких же женщин-одиночек, периодически прибегавших к разврату.

Сочли необходимым установить, чтобы женщина, внесенная в список проституток, в определенные дни и часы являлась на осмотр, чтобы их регистрация и надзор за внешним порядком в домах терпимости оставался на обязанностях полиции. Городское общественное управление брало на себя лечение проституток и организацию санитарного надзора за ними и за домами терпимости. Специальная комиссия решила, что из-за сложности работы с таким контингентом для городского надзора надо организовать особое учреждение, в которое вошли бы: представитель города в качестве заведующего всеми делами, представитель полиции и врач-специалист. В совещания такого учреждения привлекались: один из врачей-заведующих больницей для проституток и другие врачи, связанные с осмотром женщин. Именно оно стояло бы во главе организации осмотров и улучшения способов удостоверения их личностей.

Комиссия имела сведения о том, что между падшими женщинами нередко практиковались разные способы уклонения от осмотров при помощи подставных лиц. Так зараженные проститутки избегали обязательного отправления их властями в больницу. Здоровая подруга получала отметку в чужих смотровых книжках о благополучном здоровье, и посетителям публичных домов, требовавшим эти книжки для своей гарантии, предъявлялись ложные отметки.







































































Для прекращения подобных подлогов в том же 1887 году комиссия сочла целесообразным ввести применение на осмотровых книжках фотографических карточек зарегистрированных проституток. А между прочим надо сказать, что, несмотря на дороговизну фотографии, такие книжки с фотокарточками уже 3 года до того применялись в Нижнем Новгороде во время ярмарок.

Предполагалось для проституток, принадлежавших к высшему разряду, с учетом природной женской стыдливости производить осмотры без особой публичности в отдельных пунктах, с неафишированным подъездом. А врачи, желательно, должны были быть женщинами. Для сопровождения зараженной в больницу рекомендовалось вести ее не под конвоем солдата, а вместе с ответственным лицом, осуществлявшим надзор, в штатском.

Вновь созданное учреждение организовывало бы статистику проституции и сифилиса. Все статистические работы по подобным заболеваниям (вместе с ведением показателя роста или снижения заболеваемости женщин) лежали бы на обязанности специального врача-заведующего.

В конце 1880-х годов осмотры проституток производились в трех полицейских домах: Сретенском, Яузском и Хамовническом. Комиссия решила, что смотровые пункты следовало бы перенести в центры расположения домов терпимости, что каждая женщина из такого дома должна осматриваться в неделю дважды, а одиночка — один раз (это вошло в традицию на долгие годы), что их лечение должно быть бесплатным. Тогда бесплатно лечились лишь одиночки, за лечение же проституток в домах терпимости платили содержательницы этих домов, которые часто или скрывали болезнь у женщины, или удаляли ее из своего заведения, избавляясь от хлопот с лечением и обязанностей по оплате.

По полученным новой комиссией сведениям, в единственную в Москве больницу, куда брали больных проституток из домов терпимости — в Мясницкую — в течение года поступало около 540 платных проституток, за лечение которых городской казне предстояло получить порядка 3250 рублей. Но обыкновенно большая часть этой суммы оставалась по разным причинам в недоимке (закрытие дома терпимости, его переход к другой содержательнице и т. п.).

Впервые расходы на амбулатории для осмотра и лечения проституток можно встретить в отчете Городской управы за 1889 год. Именно в это время Дума решила принять в свое заведывание санитарный надзор за проститутками и домами терпимости. С этой целью устроили Центральное санитарное бюро при Мясницкой больнице, открыли амбулатории для осмотра проституток и пригласили 9 врачей-специалистов. В помощь врачам поступали фельдшерицы и необходимое количество прислуги.


В больнице за Мясницкими воротами

Корпуса Мясницкого отделения больницы для чернорабочих — так полностью называлась лечебница (коротко говорили: Мясницкая больница) — находились в квартале на углу Мясницкой улицы и Малого Харитоньевского переулка.

Больница работала со второй половины XIX века и практически до начала советского времени, когда здесь стал помещаться Дом врача. Главным зданием больницы считался бывший дом И. И. Барышникова (постройки М. Ф. Казакова).

Для венерических больных в 1896 году в этой больнице имелось 819 коек, в том числе — 210 для проституток и 10 для детей. 400 мест были бесплатными, а плата за другие составляла по 6 рублей 50 копеек в месяц.

Сифилис в городе стал распространенным заболеванием, и этого количества коек было явно недостаточно. Поэтому в Мясницкой больнице очень часто больным отказывали в приеме. По подсчетам Городского управления, затри года (с 1893 по 1895) здесь было дано 6947 отказов. Амбулаторная приемная работала ежедневно. Она оказывала помощь примерно 40 тысячам больных в год. Вопрос об устройстве в других больницах подобных амбулаторий возбуждался Городской управой дважды: в 1887 и 1892 годах. В эти годы в Мясницкой больнице как в центре, наиболее компетентном в вопросе, систематически проводили свои заседания Венерологическое и Дерматологическое общества.

В Москве в 1911 году вопросами реорганизации надзора за проституцией занималась специальная комиссия, которая вела свою работу «конспиративно». По мнению этой комиссии, больничное дело в городе было поставлено очень плохо: оно стоило дорого (затраты исчислялись по 7 миллионов рублей ежегодно), а население «сидело практически без медицинской помощи». Но хуже всего обстояли дела в Мясницкой больнице. В ней размещались 409 штатных кроватей в то время, когда в стационарной помощи нуждалось в 5 раз большее количество пациентов.

За весь 1911 год в Мясницкой больнице было зарегистрировано 14 888 отказов. Мало того, вопреки своему назначению эта больница не имела ни одной палаты ни для перелоя, ни для кожных болезней, хотя и то и другое бывало в Москве в очень тяжелой форме.

Дурной была здесь и амбулаторная помощь: за тот год было зарегистрировано 35 514 пациентов, сделавших 232 888 посещений. Если принять во внимание, что три амбулаторных врача работали постоянно, утром и вечером, беспрерывно по 12 часов (исключая лишь двунадесятые праздники и воскресные дни, когда вечернего приема не бывало), нетрудно высчитать, что на каждого врача за год приходилось свыше 270 посещений, а каждому пациенту врач, в среднем, мог уделить менее 3 минут. В эти минуты входили раздевание и одевание пациента. На качественный осмотр и на беседу времени не оставалось. Нетрудно сообразить, что в такой ситуации громадная «армия венериков» оставалась за воротами больницы, и организовать в Москве правильный надзор за проституцией было невозможно.

В ноябре послесъездовского 1911-го года полиция попробовала в целях привлечения проституток на смотровой пункт (в санитарное бюро) предпринять обходы, и сразу, в первых же партиях женщин, она обнаружила 123 больных, нуждавшихся в стационарном лечении. И это тогда, когда в Мясницкой больнице отводилось всего 128 кроватей для всех городских проституток!

Количество же венериков с каждым днем только увеличивалось.

Некоторые члены той комиссии поднимали вопрос о продаже громадного участка в центре Москвы вместе с больницей в частные руки. На миллионы этой дорогой городской земли со зданиями можно было бы выстроить за городом не одну, а три специальные больницы. Но такой проект не понравился врачам Мясницкой больницы. А вот по мнению горожан, как раз больницы-то и должны были бы строиться на окраинах, где в зеленой зоне — тишина, чистота воздуха, и больные попадали бы в условия санаторного лечения.


О здоровье кормилиц

В разных кругах общества широко судачили о сложившейся в Москве очень неприятной ситуации.

Весной 1910 года на заседании городского врачебного совета при обсуждении доклада особой подкомиссии об организации борьбы с сифилисом и венерическими болезнями возникли очень оживленные прения по вопросу, близко касавшемуся матерей из зажиточных семей. В их среде широко вошло в моду нанимать к грудничкам кормилиц.

Учитывая опасность, которую могли принести в дома нанятые незнакомые женщины, подкомиссия «выразила пожелание», чтобы Городское управление взяло на себя устройство образцового приюта для кормилиц и организовало для их рекомендации специальное бюро.

Большинство членов врачебного совета восстало против какого-либо участия общественного управления в подобного рода организациях. Врачи говорили примерно так: «Кормление собственных детей при помощи наемной матери — есть одно из отрицательных, противоестественных явлений современной жизни, покровительствовать которому — значит сознательно способствовать распространению и укреплению зла. Заменяя себя кормилицей, мать не только не исполняет собственного долга, но и отнимает мамку у чужого ребенка, причиняя тому ущерб». Отвергая предложение подкомиссии о городском приюте для кормилиц, врачебный совет опирался, между прочим, на практику Запада (особенно— Франции), где закон разрешал бедной матери поступать в кормилицы к чужому ребенку только в двух случаях: если ее собственный ребенок скончался или если подросший ребенок был уже выкормлен.

В естественную связь «мать и грудное дитя» третье лицо (кормилица), будь оно здоровое или больное, никак не должно вмешиваться.

Приют не создали. Но, судя по рекламным объявлениям в газетах, роль бюро брали на себя разного рода маклеры.


За блуд — расправа

Русские люди в старину не употребляли слово «секс», разве только те, что знали счет числам на иностранных языках.

Девственность давала сверхъестественную силу и могущество, которые терялись при выходе замуж. А супружеские отношения были для природы и по устоям церкви естественными. Чаще всего они величались «любовными», то есть — сопутствующими любви. А то, что в наши и более ранние годы относилось к прочим постельным развлекательным действам, имело чисто российское название с оттенком неприличия и греха — «блуд». Здесь — любовь, супружество; там — разврат, блуд, прелюбодеяние. Эти понятия легко можно было запомнить с детства и отрочества, четко разделять.

Блуд в очень отдаленные от нас времена строго осуждался, и это имело прямое отношение к судьбе родившихся от порока детей. В России те младенцы, что были зачаты вне брака, назывались незаконными.

В отношении к законным детям статья 3 из главы 22 «Уложения 1649 года» указывала:



«А будет отец или мати сына или дочьубиет до смерти, и их за то посадить в тюрму на год а отсидев в тюрме году приходити им к церкви Божии и у церкви Божии объявляти тот свой грех всем людем в слух; а смертию отца и матери за сына и за дочь не казнити».


Такого рода снисхождение к преступникам наряду с тем, когда во всех остальных случаях убийцы наказывались лютой смертью, достаточно хорошо объясняется общим положением родителей в древней Руси, а также их правами по отношению к детям. Детоубийство извинялось. И его скорее считали грехом, нежели нарушением чьих-либо прав, тем более — детских. Потому, если вспомним классику, заметим, что как-то легко из уст Тараса Бульбы вырвались слова в адрес сына: «Я тебя породил, я тебя и убью!» Разве могла Бульбе прийти в голову мысль о каре, о собственной смерти по людскому осуждению?

Но снисхождение относительно убийц-родителей законных детей вовсе не распространялось на убийц незаконных детей. В статье 26 из той же главы Уложения было сказано:



«А будет которая жена учнет жити блудно и скверно, и в блуде приживет с кем детей, и тех детей, сама или иной кто по ее веленью, погубит, а сыщетца про то допряма, и таких беззаконных жен и кто по ее веленью, детей ее погубит, казнить смертью безо всякая пощады, чтобы на то смотря, иные такова беззаконнаго и сквернаго дела не делали, и от блуда унялися».


Объяснением столь строгого наказания за убийство незаконного ребенка с одной стороны может служить меньшая степень родительской власти матери над ним, а с другой — особая цель, которую преследовало законодательство:



«Чтобы на то смотря, иные такого беззаконного и скверного дела не делали и от блуда унялися».


Вот что сообщил современник казней над такими женщинами, блудницами и преступницами:



«Женскому полу бывают пытки такие ж, что и мужскому полу, окромя того, что на огне жгут и ребра ломают. А смертныя казни женскому полу бывают: за богохульство и за церковную татьбу, за содомское дело жгут живых; за чаровство и за убийство отсекают головы; за погубление детей незаконных и иные такие же злые дела живых закапывают в землю по титки, с руками вместе и отоптывают ногами, и оттого умирают того ж дня или на другой… А которые люди воруют (то есть, имеют связь. — Т. Б.) с чужими женами и девками, и как их изымают («обнаруживают, — Т. Б.), и того ж дни, или на иной день обеих мужика и жонку (женщину. — Т. Б.), кто б таков ни был, водя по торгам и по улицам вместе нагих, бьют кнутом».


Хочу пояснить: «содомское дело» получило название от города, разрушенного и испепеленного Богом (по библейской легенде) за распутство его жителей.

И вполне возможно, что некрасовскую героиню («…Там били женщину кнутом, крестьянку молодую. Ни стона из ее груди. Лишь бич свистал, играя…») наказывали именно за подобную провинность.

Жестокие преследования фактов прелюбодеяния объясняли, почему в допетровской Руси, как это было видно из описаний Олеария и других путешественников, не существовало ни одного публичного (развратного) дома. Хотя те же иноземцы много рассказывали о склонностях наших предков к сладострастию. Порок был, но из-за боязни расплаты развратники его тщательно скрывали, ни в коем случае не афишировали.

Царь Петр Великий в 1716 году составил документ, коротко называвшийся «Артикул Воинский», первое издание которого вышло в свет со значительным опозданием, под полным названием:



«Книга Устав Воинский, о должности генералов, фелътмаршалов, и всего генералитета, и протчих чинов, которые при войске подлежат быть, и о иных воинских делах, и повелениях, что каждому чинить должно. Купно при сем Артикул Воинский, и с процесом надлежащим к судящым, и эксерцициею, о церемониях и должностях воинским людем надлежащих. — Напечатася повелением Царского Величества в Санкт Питербургской Типографии, лета Господня 1719, Октября в 29 день».


Вся глава 20 (в 12 своих статьях) в этом «Артикуле Воинском» была отведена законам «о содомском грехе, о насилии и блуде». Как ни строги были положенные в них наказания, уже здесь можно было заметить влияние новых нравов и собственного темперамента Петра I.

В толкованиях к этим статьям были представлены оговорки и смягчения. Например, такие:



«Ежели невинный супруг за прелюбодеющую супругу просить будет и с нею помирится, или прелюбодеющая страна (сторона. — Т. Б.) может доказать, что в супружестве способу не может получить (например, по болезни супруга. — Т. Б.) телесную охоту утолить, то можно наказанье умалить»


и:



«Ежели холостой человек пребудет с девкою, и она от него родит, то оный для содержания матери и младенца, по состоянию его и платы, нечто имеет дать, и сверх того тюрьмою и церковным покаянием имеет быть наказан, разве что он потом на ней женится и возмет ее за сущую жену, и в таком случае их не штрафовать».


Такие указы и более ранний, от 4 ноября 1715 года, в котором убийцы незаконных детей прямо обрекались на смертную казнь, относительно времени отца Петра (Алексея Михайловича) являлись более снисходительными. По ним предполагалась быстрая смерть, без изнурявших человека пыток.

Царь Петр, в связи с узаконенной своей позицией на вопросы половой нравственности, весьма жестоко решил участь красавицы-фрейлины Марьи Даниловны Гамильтон (Гамонтовой), приговор над которой состоялся 27 ноября 1718 года. В документе стояли такие слова:



«Великий Государь царь и Великий князь Петр Алексеевич всея Великая ималыя и белыя России самодержец, будучи в канцелярии Тайных Розыскных дел…. указал, по имянпому своему великого Государя указу: девку Марью Гамонтоеу, что она с Иваном Орловым жила блудно и была от того брюхата трижды и двух ребенков лекарствами из себя вытравила, а третъяго удавила и отбросила, за такое ее душегубство, также она же у царицы Государыни Екатерины Алексеевны крала алмазныя вещи и золотые (червонцы), в чем она с двух розысков повинилась, казнить смертию».


Далее:



«А бабе Катерине, которая о последнем ея ребенке, как она Марья родила и удавила, видела и, по ее прошению, того ребенка с мужем своим мертвого отбросила, а о том не доносила, в чем учинилась с нею сообщница, вместо смертной казни учинить жестокое наказание: бить кнутом и сослать на прядильный двор на год».


О судьбе в этом деле Ивана Орлова сообщено, что его, не ведавшего о настоящем душегубстве Марии, «свободили». Он никак не был наказан.

Прилюдная казнь, как исполнение приговора над Марьей Гамильтон, состоялась 14 марта 1719 года на Троицкой площади Санкт-Петербурга.

Отмечу, к слову, что старший палач, царский прислужник, назывался «обер-кнутмейстером» и что государь тогда же говорил: «Согрешишь есть дело человеческое, а не признаваться в грехе есть дело дьявольское». Покаявшегося мужчину, по рассуждению Петра, можно было и простить.

Как ни странно, в этой связи на память приходит ситуация с нашим полководцем А. В. Суворовым, когда он, бывало, в моменты передышки между боями и переходами выбегал полураздетый из походной палатки с криком: «Согрешил! Ой, согрешил!» Видимо, слова служили очищением от грехопадения.




Законодательные акты



Более поздняя московская жизнь складывалась согласно с «Обязательными постановлениями московского градоначальства», издававшимися на основании «Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия».

Интересны выписки из документа, касавшиеся правил по надзору за проституцией, которые были выработаны московским Врачебно-Полицейским управлением.

По полицейскому циркуляру 1909 года, все зарегистрированные проститутки были обязаны еженедельно являться на осмотры в специальную женскую амбулаторию, за чем следила местная участковая полиция, делая еженедельные отметки в своих служебных книгах.

Проверять у проституток «альбомы» или «виды» имели право только участковые приставы и их помощники лично или через околоточных надзирателей, но никак не городовые или ночные сторожа.

Если женщина была замечена в неоднократном разврате, не прекратила своего промысла, то ее приглашали в участок и предлагали добровольно зарегистрироваться. Не согласившаяся на это привлекалась к судебной ответственности.

В Москве в те годы (до реорганизации) существовали три типа специальных заведений: 1) дома терпимости; 2) квартиры свиданий мужчин с женщинами; 3) дома свиданий мужчин с женщинами.

Дома свиданий отличались от квартир свиданий тем, что: а) в дома свиданий мужчины приводили своих женщин и б) ни мужчина, ни женщина не подлежали в домах свиданий никакому контролю.

В квартирах свиданий их содержательницы приглашали женщин для временных свиданий с мужчинами. Каждая женщина, посещавшая эти квартиры, обязывалась иметь при себе установленный для проститутки альбом или удостоверение одного из врачей, рекомендованных Врачебно-Полицейским управлением по надзору за проституцией в Москве, и отдельно — свой фотографический портрет, засвидетельствованный врачом или полицией на лицевой стороне.

Удостоверение выдавалось за плату и имело силу в течение семи дней.

В альбом ставился установленный штамп «Признаков венерической болезни нет», отмечался год, месяц и число, все скреплялось подписью врача. При обнаружении заболевания у осмотренной женщины альбом задерживался врачом, женщине выдавался билет для поступления в больницу, а врач уведомлял об этом городское санитарное бюро.

Посетитель квартиры свиданий мог потребовать предоставить ему это удостоверение. Удостоверение женщины в то время, когда она находилась в особой комнате с клиентом, находилось у содержательницы квартиры свиданий. За отсутствием у женщин альбомов или удостоверений содержательницы квартир свиданий привлекались к уголовной ответственности по суду, причем и само заведение по распоряжению градоначальника вполне могло быть закрыто.

Во всех этих заведениях торговля спиртными напитками воспрещалась.

Пьяные, малолетние и воспитанники средних учебных заведений не допускались в качестве гостей в «меблированные нумера», занимаемые для проживания проститутками. Последние имели право принимать у себя мужчин, которые, оставаясь на ночь, заносились в суточную книгу с обозначением имени, отчества, фамилии и места проживания.

В общей книге жильцов в меблированных комнатах рядом с фамилией, именем, отчеством проститутки в графе о роде занятий обозначался номер ее альбома.

Из номера (комнаты), в котором находился гость, проститутка не имела права отлучаться, оставляя гостя одного. Об уходе гостя она должна была информировать прислугу.

Забота о чистоте постельного белья полностью возлагалась на «уличную девку».

Позднее, в циркуляре от 13 марта 1912 года, московским Врачебно-Полицейским управлением было постановлено, чтобы на будущее время при разрешении открытия квартир и домов свиданий мужчин с женщинами минимальное расстояние их от церквей было не менее 100 сажен, а от казенных учебных заведений (высших и средних) и городских школ, помещавшихся в собственных городских зданиях, сословных и общественных учебных заведений, также помещавшихся в собственных зданиях —150 сажен.

Недопустимым было проживание проституток в домах: 1) на вокзальных площадях; 2) в скверах; 3) на бульварах; 4) в частях улиц, прилегающих к дворцам, к высшим учебным заведениям (мужским и женским корпусам институтов), к казенным гимназиям, специальным учебным заведениям, к монастырям, кладбищам, к казармам; 5) на улицах, подъездных к вокзалам железных дорог (Домниковская, Каланчевская, Земляной Вал от Покровки до Воронцова поля); 6) на улицах, наиболее многолюдных и проезжих, а также на центральных — в Городском участке (в Китай-городе, за исключением Зарядья), на Кузнецком мосту, в Кузнецком переулке, на Петровке до Столешникова переулка, в Столешниковом переулке. В это перечисление вошли: вся Тверская, Брюсовский и Чернышевский переулки, Мясницкая, Лубянка и Сретенка с прилегающими переулками (на которых прежде были дома терпимости: Большой Головин, Малый Колосовский, Малый Сергиевский, Цветной), Трубная улица. Запрещалось скученное проживание блудниц в каких-либо определенных пунктах, принимавших характер «гнезд», где разврат сопутствовал грабежам, мелким и крупным кражам, пьянству.

Проституткам предоставлялась возможность селиться лишь в окраинных местностях. Вместе с тем не допускалось проживание их в семейных квартирах (рядом с детьми), в торговых и промышленных заведениях. Они не должны были жить совместно с мужчинами.

Был запрет на помещение в одной квартире более трех проституток. Не допускалось их скопление в одном доме: на каждые десять квартир — не более одной квартиры проституток и никогда более пяти, даже если в доме было бы более пяти десятков квартир.

Интересными были и ведомственные распоряжения.

Например, Временное управление казенных железных дорог из-за постоянно возникавших пререканий между пассажирами из-за мест для дам в августе 1892 года разослало циркулярное предложение на имя начальника казенных дорог, извещавшее, что, в отмену ранее существовавших правил, на будущее время к руководству устанавливались новые:



«… Об отводе в поездах особых отделений для дам: 1) на дорогах или участках дорог, отправляющих ежедневно в течение всего года с каждого конца по два и более сквозных пассажирских, в каждом поезде, захватывающем в движении не менее двух часов времени между полуночью и 7 часами утра, должны быть отводимы для дам особые дамские отделения в вагонах всех трех классов, причем эти отделения должны обозначаться соответственными надписями как снаружи вагона, так и внутри его, и отводимы при самом отправлении поезда, не выжидая ночного времени; 2) на дорогах, отправляющих ежедневно с каждого конца не более одного пассажирского поезда или, взамен его, одного товаро-пассажирского поезда, захватывающих не менее двух часов вышеуказанного ночного времени, отведение дамского отделения обязательно в одном из вагонов как II, так и III классов; если же в составе поезда не будет отдельного вагона для пассажиров III класса, а последние будут помещаться в одном с пассажирами первого класса смешанном вагоне, то отведение дамского отделения обязательно лишь в одном из вагонов III класса; 3) отведение особых отделений для дам необязательно в поездах пассажирских, обращающихся только днем или захватывающих менее двух часов вышеуказанного ночного времени; во всех товаро-пассажирских и смешанных, когда, кроме них, имеются пассажирские поезда, и в поездах, предназначенных для перевозки рабочих».


Поезда не должны были превращаться в передвигающиеся по шпалам «нумера». К слову, не забыт был и пункт (под № 4) о сохранении здоровья дам: «В вагонах и отделениях для дам курение табака воспрещается, о чем в них должны быть повешены соответствующие правила».




Законы не помогали



Поведение аморальных женщин издавна беспокоило все общество.

Обращения к властям порождали разные распорядительные меры против этой беды. Так, Высочайшим указом в 1800 году было повелено: «Развратных женщин, какие есть и впредь оказываться будут в столицах, отныне отсылать прямо в Иркутские фабрики». Но удивительно: во всей Москве таковых женщин полиция нашла только 39. Из них около половины были солдатками. Так называли женщин, ожидавших окончания сроков службы, по военной повинности, своих мужей. Женщин провели в острог для ссылки в Сибирь на те самые фабрики. Почти у всех нашлись близкие родственники, которые ежедневно в очень большом количестве (десятками!) приходили просить за них к главному начальнику Москвы. Сколько женщин на самом деле подверглось ссылке — неизвестно.

Были и другие примеры попыток борьбы с общественным недугом.

Так, 4 апреля 1913 года в Москве состоялось собрание членов комиссии Пироговского общества по исследованию вопроса о проституции под председательством В. П. Успенского. Доктор И. М. Малышев в докладе о постановке дела регламентации проституции в Москве констатировал, что в городе не существовало никаких строгостей по постановке развратных женщин на учет: женщины, занимавшиеся этим ремеслом, регистрировались лишь по собственному желанию или по судебным приговорам. Вследствие этого за 1912 год таких женщин было всего только 13, домов терпимости в Москве совершенно не числилось. Были зарегистрированы только учреждения нового типа — 5 «домов свиданий» и 18 «квартир свиданий». Этот доклад в Пироговском обществе вызвал оживленные прения, но положение с неопределенностью регламентации проституток в Москве оставалось прежним.

Осенью 1913 года женские организации уже требовали отмены регламентации во имя моральных идей. Они были за раскрепощение женщин, подвергавшихся принудительным «позорным» осмотрам. В октябре было опубликовано заявление графини В. Н. Бобринской:



«Я горячо приветствую стремление петербургских женских организаций законодательным путем добиться отмены регламентации проституции. Лига женского равноправия, по моему мнению, была бы мертворожденным учреждением, не имеющим никакого права на существование, если бы не подняла своего голоса на защиту прав женщин, подвергающихся различным оскорблениям и унижениям. Проститутки должны пользоваться той свободой, которой пользуется все население. Но мне кажется, что женские организации могут касаться лишь вопроса правового, и не их дело вмешиваться в медицинскую часть. Ни врач, ни полиция не могут принудить к осмотру проститутку против ее желания. Пока мы знаем, что принудительные осмотры проституток не ведут ни к чему и являются лишь издевательством над личностью несчастной женщины. По поводу осмотра проституток с врачебно-санитарной точки зрения должен высказаться такой компетентный орган, как Пироговское общество врачей…»


В то же время в передовых европейских странах сложилось следующее положение: в Германии и во Франции продолжали применять регламентацию, а в Англии и Италии ее отменили по принципу аболиционизма (то есть движения за отмену всякого рабства и законов о нем). Но, несмотря на разницу, определенные принудительные меры в этом вопросе везде имели немаловажное общественное значение. Моральные соображения учитывались, но нельзя было сбрасывать со счетов интересы каждого государства и его населения.

Интересным было публичное высказывание рядового московского врача-ревизора по надзору за проституцией в том же году:



«На одном из последних заседаний Врачебно-полицейского комитета было постановлено прекратить совершенно облавы на проституток. Попадающим в полицейские участки отдельным проституткам стали предлагать добровольно явиться для осмотра в амбулаторию Мясницкой больницы. Эта мера применялась более месяца и пока показала; что проститутки не оправдывают оказываемого им доверия. Они вовсе не являются на осмотр. В результате получилось, что в отделении Мясницкой больницы вместо обычных 120–140 больных теперь находятся всего около 60 проституток. Возможно, что важной причиной непосещения ими амбулатории для осмотра является то, что таковых на всю Москву существует лишь одна — при Мясницкой больнице, а вот в Берлине, где отлажена очень строгая регламентация, имеются десятки таких лечебниц, специальных врачей и профессоров, которые бесплатно осматривают проституток и посылают о них сведения в бюро. В Москве существует явный дефицит таких пунктов осмотра».


Вместе с тем, 19 ноября 1913 года на общем собрании «Лиги равноправия женщин» выступил известный доктор — И. Г. Гельман. В его докладе, который назывался «Общественное и санитарное значение регламентации проституции», основная мысль была о том, что «режим такой регламентации стоит в полном противоречии с теми правовыми нормами, которые лежат в основе современного законодательства».

Докладчик говорил о правах личности и об экономической свободе, которые совершенно упразднялись по отношению к громадной категории лиц — проституткам (их только в одном городе Санкт-Петербурге насчитывалось порядка 50 тысяч). Для женщин строгий режим регламентации являлся угрозой по той причине, что любая из них могла совершенно случайно быть забранной в полицию для регистрации. По его словам, этот режим, с санитарной точки зрения, никак не мог оздоровить проституции как таковой, и здесь ярко проявлялась двойственность половой морали, когда покровительствовался разврат мужчин, а вся тяжесть бед от него обрушивалась на женщин.

В прениях к докладу очень активно выступили: известная графиня В. Н. Бобринская (резкая и горячая аболиционистка), профессор А. И. Елистратов, доктор московского градоначальства Ю. Ю. Татаров, доктор Мясницкой больницы И. И. Приклонский, господа Д. Н. Жбанков, М. М. Бременер, С. К. Исполатова и многие другие.

С отменой старых порядков число венерических болезней увеличилось, надзор за проститутками то вдруг, ни с того, ни с сего, усиливался, то как-то стихийно ослабевал. Порочные женщины были предоставлены сами себе. Полиция перестала водить их на осмотр, а добровольно туда являться они не желали. В функциях полиции подобный надзор полностью не был отменен: он проводился как-то частично и бессистемно.

Собрание значительным большинством голосов приняло положения докладчика И. Г. Гельмана.


Беспросветность

Пролетели годы, сложившиеся в сумме в целое столетие. Но, как говорится, «воз и ныне там». Только теперь «гулящие девушки» не наряжаются «под гимназисток». Их нетрудно «вычислить» среди москвичей и гостей столицы по мало что прикрывающей одежде, по манерам, безудержной веселости. Со своими болячками, без «альбомов», «видов», каких-либо справок они ждут клиентов не в домах терпимости, а под взорами взрослых и детей на разных центральных «Тверских» и «Невских», на улицах в спальных районах, у кафе, ресторанов, при входах в гостиницы. Грех их огульно осуждать: ведь за каждой судьбой кроется какая-то трагедия и безвыходность.




Женское общество



В самом начале 1898 года в Москве было организовано новое общество, которое поставило перед собой цель улучшения участи женщины. Новая организация должна была бороться с развратом, а также — тесно связанным с ним пьянством. Для этой борьбы общество предполагало оказывать женщине нравственную и материальную поддержку, способствовать распространению женского образования в целом и технических знаний в частности.

Общество улучшения участи женщины собиралось устраивать убежища и приюты для падших женщин, открывать столовые, общежития, библиотеки, временные помещения для разного рода женских нужд, кассы взаимопомощи. Собственное бюро для облегчения сношений с частными лицами и другими обществами могло активно содействовать трудоустройству женщин. С разрешения властей планировались: организация заседаний для обсуждения вопросов и рефератов, имевших отношение к задачам общества, разные лекции, драматические представления, музыкальные вечера, популярные чтения. Общество открывало бы вечерние курсы, воскресные школы и рукодельные мастерские. Оно планировало устраивать выставки с продажею выставленных предметов рукоделий.

Когда работа «закипела», организованный комитет и каждый из членов общества имели право доводить до властей сведения об обнаруженных ими случаях преступлений против нравственности и жестокого обращения с женщинами. Причем комитет брал на себя право ходатайствовать о дальнейшем направлении возбужденного таким образом дела в установленном порядке для его разрешения, вплоть до суда. Если открывалось дело о совершенном преступлении относительно несовершеннолетней девочки, комитет общества за свой счет приискивал по ее личной просьбе (или родственников, опекунов) поверенного для защиты интересов потерпевшей в суде.

В случае необходимости пресечения дальнейшего зла комитет принимал потерпевших несовершеннолетних на попечение общества, помещая их в своих убежищах или отдавая на опеку благонадежным москвичам.

В состав общества вошли лица обоего пола, которые были разделены на почетных и действительных членов. Почетными считались те, которые жертвовали в кассу общества единовременно 300 рублей или же вносившие в нее ежегодно по 50 рублей, а также оказывавшие обществу особо важные услуги. Действительные члены вносили по 1 рублю в год; ими могли быть лица не моложе 16 лет и рекомендованные одним из членов общества. Идея создания такого общества сразу же понравилась москвичам, и в него в первые же дни после образования записалось около сотни человек.

В октябре 1900 года на заседании общества был дан отчет о его деятельности. Многое из планов организации на деле осуществилось. В том числе при нем хорошо работали бюро для помощи женщинам и общежитие. А его спасательная комиссия возбудила вопрос об устройстве при обществе приюта для подростков-проституток. Комиссия решила выдавать своим членам «особые открытые листы» для беспрепятственного входа в притоны абсолютно в любое время.

По окончании заседания прошли выборы. Председателем общества стала И. Ф. Арманд, товарищем председателя — Е. А. Телишева, секретарем — А. Е. Арманд и казначеем — И. Д. Алексеева.

Любопытным образом отнеслась к обществу Инесса Арманд. То ли из-за вступления в компартию, то ли по каким-то личным мотивам, но после собрания она недолго пребывала среди борцов за нравственность. Совсем скоро И. Ф. Арманд отказалась от работы в Обществе по улучшению участи женщин. Ее с головой увлекла революционная деятельность и что-то еще.

Судя по новому отчету общества, к марту 1901 года при нем действовало пять комиссий: литературно-научная, по организации трудовой помощи, по организации спасательной помощи, по устройству образовательных учреждений и попечению об ученицах в мастерских. Было открыто бюро труда.

За все время существования общества его члены ходатайствовали перед властями о помощи при открытии в городе разных временных помещений для женщин, не имевших работы, новых воскресных школ и полезных чтений для работниц.

Развитию деятельности организации помог Н. А. Цветков, выделивший 5 тысяч рублей из средств покойной Медведниковой как ее душеприказчик-распорядитель.

Когда Епархиальное начальство разрешило обществу открыть свою воскресную школу, она была обустроена в помещении, предоставленном известной благотворительницей В. А. Морозовой.

Литературно-научная комиссия разработала вопрос об учреждении участковых попечительств, об организации трудовых рекомендательных бюро, временных и артельных мастерских. Трудовая комиссия заботилась об устройстве общедоступной платной столовой и организации кассы взаимопомощи.

Периодически поднимался вопрос о выработке разных мер для борьбы с агентами, вербовавшими женщин с целью разврата и помещающими двусмысленные объявления со «спросом на женский труд». Один из активистов общества уже начал работу с газетными объявлениями, чтобы женщины могли вовремя обратиться к членам спасательной комиссии. Было решено вывесить на русском, польском, немецком и французском языках объявления на всех московских вокзалах. В них указывалось, что приезжавшие в город девушки (не имевшие ни родных, ни знакомых) всегда могли бы обращаться в Общество по улучшению участи женщин за всеми нужными справками.

В том же 1901 году комиссией по организации образовательных учреждений намечалось открыть народную библиотеку-читальню, вторую воскресную школу и, кроме того, организовать развлечения работниц, общедоступные чтения с «волшебным фонарем» (некое подобие просмотра диафильмов), общедоступные курсы по гигиене и медицине, образовательные экскурсии и медицинскую помощь ученицам. В планы ставилось создание различных кружков: пения, танцев, музыки.

Перед Министерством внутренних дел общество хлопотало об издании собственного журнала (с соблюдением правил цензуры), об открытии и обустройстве приюта для московских малолетних проституток. Также с МВД решался вопрос о колонии-приюте для проституток, желавших вернуться к добропорядочной жизни, на земле в две десятины в Дмитровском уезде Московской губернии со своей школой, мастерскими, фермой и сельским хозяйством.

В общежитии общества женщины во время поисков мест работы могли пользоваться жильем и питанием («столом») бесплатно. Здесь же у них шло приучение к простому труду.

В 1904 году в трех воскресных школах, которые содержало общество, было более 360 работниц и мастериц ремесленных заведений.

С помощью привлеченных к делу благотворителей многое из намеченного удалось реализовать.

Жаль, что это общество не смогло «удержаться на плаву». Когда пожертвования, в силу разных причин (возможно, от разрушительных предреволюционных событий) вначале стали сокращаться, а потом и вовсе иссякли, оно закрылось.




Статья 1001 наказывала



Как стара поговорка: «Время быстротечно, а порядки изменчивы»! Чтобы сравнить прошлое и настоящее в некоторых аспектах повседневной жизни, недурно было бы обратиться к архивам.

Контраст при таком сопоставлении виден из неравнодушного отношения Главного управления по делам печати к работе российских редакторских органов в самом начале XX века.

8 июня 1910 года это управление обратилось с заявлением за № 6247 к московскому генерал-губернатору, в котором оно ссылалось на неоднократные «указания Министерства Внутренних Дел о необходимости осмотрительного отношения полицейских чинов к вопросу разрешения объявлений для периодических изданий».

В некоторых столичных и провинциальных газетах и журналах появлялись объявления, «явно оскорбительные для общественной нравственности». Они часто «по своему грубому цинизму вполне соответствовали признакам преступления, предусмотренного статьей 1001 Уложения о наказаниях».

Тогда все газетные объявления по закону (да и по разумному отношению обывателей к жизни в стране) подлежали предварительной полицейской цензуре.

Полиция правомерно считала, что при широком распространении периодики и ее доступности, при русской традиции семейных совместных чтений, издания без особого труда попадают в руки малолетних. Полицейские чины разными мерами старались оградить влияние непристойной рекламы на умы молодежи и детей.

Полицейская цензура в городе лежала в обязанностях московского градоначальника. И его Управление по делам печати просило, через своих подведомственных чинов, принять решительные меры «к прекращению возможности появления непристойных и безнравственных объявлений».

При этом в прессе «следовало совершенно не допускать:

1) объявлений о книгах с указанием на то, что в них описываются: извращение половых чувств, проституция, неестественные наклонности. А также рекламно писать то, что эти книги предназначены только для взрослых и читаются с завлекающим интересом (детей всегда манят подобные слова);

2) объявлений, касающихся средств к предупреждению беременности;

3) объявлений о средствах против полового бессилия;

4) объявлений с предложениями о вступлении в незаконную половую связь».

Кроме того, отмечалось, что ряд некоторых других объявлений имел изложение также «в недопустимой для печати форме». К примеру, те объявления, которые касались лечения венерических болезней, женских заболеваний, адресов приютов для незаконных рожениц. В последних ни в коем случае не должна была указываться секретность родовспоможения.

Все такие рекламки предлагалось излагать, по возможности, более кратко, без излишних распространенных описаний.

Не должно было быть определения отдельных болезней, перечисления их симптомов. Справедливо считалось, что об этом в рабочем порядке рассказывают врачи на своих приемах больным индивидуально. За то платились гонорары, на которые доктора вполне безбедно жили.

В конце своего обращения Главное управление по делам печати касалось предложений в прессе о вступлениях в законный брак (брачных объявлений), предложений позировать в качестве моделей для художников. Эти рекламы не должны были содержать в себе «детального описания каких-либо физических свойств или красоты тела» женщины.

Кроме того, не допускалось через газеты и журналы сообщать предварительное желание возможных моделей позировать любителям скульптурного, живописного и графического искусств. Также — и цены за сеансы такого неподвижного состояния типа «Замри!»…

Властями активно принимались меры к тому, чтобы добрым родителям не приходилось бы беспокоиться за разбросанные в доме газеты и журналы, не краснеть перед детьми, объясняя (или замалчивая) некоторые пикантные половые вопросы. «Если б не мороз, овес до неба дорос» — эта поговорка была в широком ходу.

Спустя семилетие после того обращения к градоначальнику пришел пламенный год огульного отречения от старого мира. Нравы поменялись не в лучшем направлении.

Беспардонный газетно-журнальный напор непристойностей на частную жизнь российского обывателя потерял управление, стал безудержным.

На ту же мельницу теперь бесцензурно, с широким охватом обывателей работают радио, телевидение, компьютерные средства.




Извлечение из Свода законов гражданских (конец XIX века)




О вступлении в брак

Лица православного исповедания, без различия состояний, могут вступать между собой в брак, не спрашивая на это ни особого от правительства дозволения, ни увольнения от сословий и обществ, к которым они принадлежат. На этом же основании допускается брак иностранца православного исповедания с российскою подданною того же исповедания.

Запрещается вступать в брак лицам мужского пола ранее 18-ти лет, а женского — 16-ти лет от рождения. Но в Закавказье природным жителям дозволяется вступать в брак по достижении женихом 15-ти, а невестою — 13-ти лет. Примечание: Епархиальным архиереям предоставляется, в необходимых случаях, разрешать браки по личному своему усмотрению, когда жениху или невесте недостает не более полугода до узаконенного на этот случай совершеннолетия.

Запрещается вступать в брак лицу, имеющему более 80 лет от роду.

Запрещается вступать в брак с безумными и сумасшедшими.

Запрещается вступать в брак без дозволения родителей, опекунов или попечителей.

Запрещается лицам, состоящим в службе, как военной, так и гражданской, вступать в брак без дозволения их начальства, удостоверенного письменным свидетельством. Примечание: относительно браков военнослужащих соблюдаются также правила, изложенные в Уставе о воинской повинности.

Брак не может быть законно совершен без взаимного и непринужденного согласия сочетающихся лиц; почему запрещаются родителям своих детей и опекунам лиц, вверенных их опеке, принуждать к вступлению в брак против их желания.

Запрещается вступать в новый брак во время существования прежнего, законом не расторгнутого.

Запрещается вступать в четвертый брак.

Солдатских вдов венчать не иначе, как по сообщении священником удостоверения о смерти их мужей.

Запрещается вступать в брак в степенях родства и свойства, церковными законами возбраненными.


О личных правах

Муж сообщает своей жене, если она по роду принадлежит к состоянию низшему, все права и преимущества, сопряженные с его состоянием, чином и званием.

Жена именуется по званию мужа и не теряет этих прав и тогда, когда он за преступление будет лишен прав своего состояния.

Супруги обязаны жить вместе. Посему: 1) строго воспрещаются всякие акты, клонящие к самовольному разлучению супругов; 2) при переселении, при поступлении на службу или при иной перемене постоянного жительства мужа жена должна следовать за ним.

Муж обязан любить свою жену, как собственное свое тело, жить с нею в согласии, уважать, защищать, извинять ее недостатки и облегчать ее немощи. Он обязан доставлять жене пропитание и содержание по состоянию и возможности своей.

Жена обязана повиноваться своему мужу как главе семейства, пребывать к нему в любви, почтении и в неограниченном послушании, оказывать ему всякое угождение и привязанность как хозяйка дома.

Жена обязана преимущественным повиновением воле своего супруга, хотя притом и не освобождается от обязанности в отношении к ее родителям.


О правах на имущество

Браком не составляется общего владения в имуществе супругов; каждый из них может иметь и вновь приобретать отдельную свою собственность.

Приданное жены, равно как имение, приобретенное ею, или на ее имя, во время замужества через куплю, дар, наследство или иным законным способом, признается ее отдельной собственностью.

Супругам дозволяется продавать, закладывать и иначе распоряжаться собственным своим имением, прямо от своего имени, независимо друг от друга и не испрашивая на то взаимно ни дозволительных, ни верющих писем.

Запрещается мужу поступаться имением жены или жене — имением мужа, иначе как по законной на это доверенности.

Супругам не возбраняется взаимно перекреплять между собою собственное их имение посредством продажи или дара, на общем законном основании.

Всякому лицу, состоящему в законном браке и владеющему каким бы то ни было недвижимым имением на праве собственности, дозволяется, по его желанию, все таковое имение или же часть его завещать в пожизненное владение супруга или супруги, мимо всех своих наследников.


О порядке наследования по закону

Ближайшее право наследования после отца или матери принадлежит законным их детям мужского пола.

Каждая дочь при живых сыновьях, то есть сестра при брате, получает из всего наследственного недвижимого имения 1/14 часть, а из движимого — 1/8 часть.

Когда сыновей и нисходящих от них не останется, то в наследство вступают дочери и их нисходящие.

В боковых линиях сестры при родных братьях и их потомках обоего пола не имеют права на наследство.

Законная жена после мужа, как при живых детях, так и без них, получает из недвижимого имения 1/7 часть, а из движимого — 1/4 часть. Это право, однако, не ограничивает владельцев в свободном распоряжении благоприобретенными имениями и в завещании оных.

Муж после жены наследует по тем же правилам, как и жена после мужа.

Если один из супругов, будучи изобличенным в преступлении, лишается всех прав состояния, то другому, не участвовавшему в таком преступлении, выделяется из имения такая же часть по указу, какая была бы в случае смерти супруга.




Часть четвертая

Происшествия





Выиграть пролетку



В преддверии нового XX века обыватели Москвы и Московского уезда жили-поживали, как и все прочие россияне: со своими маленькими и большими заботами, с радостями и печалями, кто-то с приключениями, иные— как-то тихо-мирно, незаметно. Многие мечтали разбогатеть не только в новом столетии, но и «прямо здесь и сейчас».

Одна из непростых житейских ситуаций произошла в конце августа 1900 года в семье купца М. Г. Давыдова, домовладельца на Благуше.

Тогда купец выехал на несколько дней в другую местность по своим торговым делам. Будучи аккуратным в работе, он оставил жене-купчихе 250 рублей для уплаты одному кредитору, по его требованию. Супруга, конечно, как водится у всех женщин-хозяек, положила данные ей деньги в комод и находилась в ежедневной готовности к выполнению этого поручения.

По приезде домой господин Давыдов захотел узнать о положении с весьма значительной суммой денег. Естественно, он заглянул в знакомый ящик комода. Но («О, мама родная!») 250 рублей там не оказалось. На предмет их исчезновения было проведено мини-собрание в тесном семейном кругу. В результате строгого эмоционального обсуждения выяснилось, что деньги были похищены родным 12-летним сыном Петром. Уличенный Петр, почти плача, сказал, что проиграл их одному знакомому извозчику.

Сообщение Петра было коротким: «Сначала мы с ним играли в бабки на деньги, а затем в карты «Три листика». Извозчик меня обставил… Играли мы три дня в овраге недалеко от Семеновского кладбища, около нефтяных баков».

Обыгравший Петра Давыдова «водитель кобылы» был разыскан. Им оказался крестьянин Иван Михайлов Корчагин. Полиция провела тщательное дознание, в котором обнаружилось, что игра в карты в том овраге у Семеновского кладбища велась регулярным образом с разными парами игроков. Помимо Корчагина, в азартных посиделках участвовал еще какой-то Федосей, а сторожем и мускулистым охранником игравших с Петром был 14-летний сын другого домовладельца с Благуши — Иван Гауман.

Поскольку добровольно деньги никто отдавать не хотел, было открыто судебное разбирательство в Сокольническом участке. Перед судом в качестве ответчиков предстали: извозчик Корчагин, некий И. М. Денисов (как выяснилось, имевший косвенное отношение к делу) и малолетний сын купца Давыдова. Ко всем им было предъявлено обвинение в устройстве запрещенных азартных игр в бабки и карты. Причем особо строгое отношение было к извозчику как «вымогателю денег мошенническим путем в игре с 12-летним подростком». Денисов же отнекивался от своей главной роли в устройстве мероприятия и указал на Корчагина. Атому уже некуда было деваться — он согласился, что зачинщиком соревнования на деньги был он. Подросток Петр признал себя виновным абсолютно во всем: в игре на деньги в карты, в бабки, в «Три листика» и в «Круговую».

Когда же перешли к опросу свидетелей, те показали, что действительно купеческий сынок Петр во все эти игры играл практически постоянно. Из показаний одного свидетеля — мальчика Тимонина — все узнали, как он однажды даже выиграл у Корчагина извозчичью пролетку и двух лошадей, но получить такой огромный выигрыш не смог.

Разобрав дело, мировой судья, господин Новицкий, оправдал И. М. Денисова, а И. М. Корчагина и Петра Давыдова признал виновными в устройстве азартных игр.

Учитывая, что Петр был несовершеннолетним, судья постановил отдать его на исправление родителям (к чему, собственно, купец и купчиха и без решения суда были направлены), а Корчагина — заключить под арест в городской арестный дом сроком на один месяц. Про деньги в решении суда ничего не было сказано.




Сладости — детям



Страшный пожар возник ранним утром 21 мая 1902 года на кондитерской фабрике «Товарищества Эйнем», что была расположена на Берсеневской набережной.

Быстро примчавшиеся пожарные команды застали объятыми пламенем второй и третий этажи трехэтажного каменного фабричного корпуса. Огонь с ужасающей быстротой распространился по всему огромному корпусу.

Первоначально пожар охватил помещения второго этажа, занятые укладочным и упаковочным отделениями. Здесь также находилась и контора товарищества. В верхнем этаже размещались уже изготовленные кондитерские продукты.

Весь корпус с товаром, с принадлежностями для производства, с уникальными машинами (по стоимости в б тысяч рублей) выгорел полностью. Немалая масса кондитерских изделий силой стихии была выброшена из окон. Вся она представляла бесформенную груду у стен фабрики. Поблизости валялись и роскошно разрисованные коробки, цветная бумага, ящики.

И хотя пожар начался в 3 часа 35 минут ночи, когда было время глубокого сна «усталых игрушек», о нем прознали местные ребятишки. Разбросанный за забором по откосу набережной десерт привлек их внимание. Толкая друг друга, отбивая добычу, дети принялись собирать с травы сладости. Со стороны зрелище напоминало сбор счастливых грибников. Несчастье хозяев производства, Хойсов, было тесно переплетено с радостью этих малолетних москвичей.

Пока ребята, не отрываясь от земли, не знали, куда положить печенье и конфетки, пожарные старались уменьшить силу огня. В борьбе с пламенем не повезло пожарному Таганской части Евдокиму Иванову: он получил от упавшего загоревшегося бревна серьезную рассеченную травму головы, пострадал и череп. Иванова срочным порядком увезли в больницу.

Все фабричные корпуса «Товарищества Эйнем» были застрахованы. Убытки от пожара достигли 800 тысяч рублей, а добыча малолетних по сравнению с этой цифрой — жалкие крохи.




У Леонова



Весной 1906 года на солнышке, как в любое другое теплое время года, в лесу госпожи Епишкиной при селе Леонове, входившем во 2-й стан Московского уезда, паслись обыкновенные лошади, каких в дореволюционное время немало держали в своих дворах помещики и крестьяне.

Случилось так, что утром 13 мая (того года народных волнений) к стаду личного почетного гражданина А. Н. Нартовина подкрались пять злоумышленников. Они схватили пастуха Михаила Савкина за горло, связали ему руки и ноги, повалили на землю. Грозя револьвером, бандиты предупредили, что убьют пастуха, если он закричит о помощи. Поэтому Савкину пришлось долго и молчаливо наблюдать, как эти люди ловили по лесу самых лучших коней (стоивших, между прочим, по 300 рублей каждый). В конце концов, взяв под уздцы двух из них, воры удалились в направлении к ближайшему селу Медведкову.

Спустя некоторое время пастух Савкин был обнаружен поселянами и освобожден от веревок. В уездном стане объявили срочный розыск вооруженных похитителей. Но едва ли он увенчался успехом, так как тогда подобные нападения стали нередкими, и полицейские чины были крайне перегружены самыми разными поисками и предупреждениями более серьезных политических диверсий.


Дружная пятерка

Через два года после смерти царя Александра III в 1894 году во власть вступал его наследник — Николай II. В подготовке к коронационным торжествам, проходившим в Москве в мае 1896 года, участвовала вся Московская губерния вместе с Москвой.

Древняя российская столица преображалась, «чистила перышки», изрядно украшалась, приглашались гости со всех концов необъятной России и из-за рубежа. Разумеется, не был в исключении и Московский уезд.

Здесь хороший нравственный пример для уездных поселян показали жители Всехсвятского (нынче эта местность, в большей своей части, нам известна под названием «район Сокол»).

18 апреля 1896 года содержатели местных трактирных заведений: мещанин Борисов, крестьяне Биткин, Кузин, Лавров и Окунев — явились к уездному исправнику и заявили о том, что они «для сохранения большего порядка в селе Всехсвятском во время пребывания в Петровском дворце Их Величеств во дни коронации, по общему соглашению, постановили в эти дни в своих заведениях торговлю вина не производить». Без сомнения, коммерсанты имели некоторую власть над поведением своих соседей.

Факт волеизъявления трактиросодержателей исправник записал в служебный протокол и постановил о таком примерном поступке «довести до сведения господина Московского губернатора». Возможно, что после того он с радостью пожал всей дружной пятерке руки.




Мальчик радостный пошел



Многие знают о многолетней службе в далекой старине солдат-рекрутов. Но вот 1 января в 1874 году правительством был принят Манифест, который начинался словами: «Все подданные Российского государства безразличия званий и состояний призваны к отправлению воинской повинности».

В его § 1 было записано: «Защита престала и отечества есть священная обязанность каждого русского подданного. Мужское население, безразличия состояний, подлежит воинской повинности»;

§ 2: «Денежный выкуп от воинской повинности и замена охотником (то есть другим человеком-добровольцем, — Т. Б.) не допускаются».

В § 11: «… призывается ежегодно один только возраст населения, именно: молодые люди, которым к 1 января того года, когда набор производится, минуло 20 лет отроду».

§ 17: «Общий срок службы в сухопутных войсках определяется в 15 лет, из коих 6 лет действительной службы и 9 лет в запасе».

§ 18: «Общий срок службы во флоте определяется в 10 лет, из коих 7 лет действительной службы и 3 года в запасе».

Новый Устав воинской повинности имел много разъяснений, в том числе — отсрочки по уважительным причинам, по обучению, телесным болезням и недостач кам, прочие.

В Уставе был и § 62, в котором перечислялись освобождения от воинской повинности «по знаниям и роду занятий». Так, от этой повинности освобождались:

1) священники всех христианских вероисповеданий,

2) православные псаломщики, окончившие курс в духовных академиях и семинариях или в духовных училищах. В § 63 освобождались от действительной службы в мирное время и зачислялись в запас на 15 лет лица: 1) имеющие степень доктора медицины или лекаря, магистра ветеринарных наук или фармации, или же ветеринара, 2) пансионеры Императорской академии художеств, отправленные за границу на казенный счет для усовершенствования в художественном образовании, 3) преподающие в правительственных учебных заведениях и заведениях, определенных по разрядам, не оставившие эти занятия. Также и некоторые лица, нанятые на морские должности, и матросы.

В дореволюционном уставе никаких мотивов к «отлыниванию» от воинской повинности для здоровых мужчин не было, тем более, как говорят теперь — к самостоятельному определению самого новобранца «по соображениям совести».

Россия более чем на 90 % состояла из православных жителей, остальные были иноверцами. Совсем незначительный процент составляли атеисты.

Верующее большинство населения не могло «по религиозным соображениям» скрываться от защиты отечества, избегать службы в армии, бояться винтовки. В воинских частях все, от командиров до рядовых (в мирное время на службе, в военное — перед боем, после него, в минуты затишья) молились. Все умели держать оружие, по необходимости не выпускать его из рук, по делу применять.

Страна охранялась, защищалась, имела воинские победы. Это было разумно, естественно. Ни о какой надуманной «альтернативе» не могло быть и речи.

К воинской обязанности относились очень серьезно. Как иллюстрацию этому приведу эпизод из жизни двух пареньков того времени.

В 1912 году день 7 ноября никто не праздновал. Он не был «красным днем календаря» (до ленинской революции оставалось еще пятилетие, да и даты шли чередой по старому, юлианскому, календарю). Именно в этот обыкновенный рабочий день поутру в Воинское присутствие, заседавшее в Малом зале Московской городской думы (ее здание на Воскресенской площади стало позднее Музеем В. И. Ленина), явилась пара странных новобранцев.

Молодые люди попросили провести их медицинский осмотр, который был положен по закону о воинском призыве. В самой процедуре, проводившейся в помещении Воинского присутствия много-много раз в определенные для того часы, ничего особенного не было: запись, раздевание, прощупывание и прослушивание там-здесь, приседания и тому подобные врачебные «штучки». Но на пришедших в Воинское присутствие все члены комиссии обратили особое внимание.

Дело в том, что новобранцы, назвавшиеся крестьянами из Тульской губернии, были… лилипутами. Их в родной губернии занесли в призывные списки Веневского уезда. По российскому закону они, как обладавшие физическим недостатком, имели право, в случае призыва, в обозначенный срок явиться в Воинское присутствие не по регистрации, а по своему местонахождению.

Веневцы оказались добросовестными и законопослушными гражданами. Они не стали отлынивать и пришли туда, куда им положено было прибыть.

Крохотных призывников легко и быстренько поставили на стол для осмотра, измерили их рост, вес, опросили и сделали записи в медицинских картах. Выяснилось, что лилипуты были родными братьями-туляками. А именно — детьми крестьян села Докторова Казанской волости Веневского уезда.

Старший брат, Лев Федорович Канаев, 22 лет, оказался ростом в 15 вершков (вершок — 4,45 см) при весе в 36 фунтов (фунт—454 грамма). А младший брат, Алексей, 20 лет, имел 12 вершков роста и весил всего 29 фунтов.

Оба новобранца были артистами в труппе лилипутов, которая разъезжала с гастролями по России. Братья получали по 20 рублей месячного жалованья. В момент объявленного призыва лилипуты оказались в Москве. В Думу они пришли в сопровождении своего импресарио.

Конечно, никто не уговаривал лилипутов по закону или добровольно «идти под ружье», которое они и вдвоем-то с трудом подняли бы. Им беспрепятственно выдали свидетельства, в которых они, в силу статьи 6 действовавшего тогда Устава о воинской повинности, признавались не годными к воинской службе.




На свадьбе



Московские воры XIX века были не менее виртуозны, чем нынешние.

Так, как-то один знаменитый жулик, с каким-то смыслом вполне прилично и чисто одетый, проезжал по направлению к месту своих воровских дел через Малый Каменный мост: у него предстояла вечерняя сходка с товарищами. По дороге «братан» заметил, что ближайшая церковь ярко освещена и приукрашена.

— Что здесь такое? — спросил он у прохожих;

— Свадьба купеческая.

Жулик быстренько слез с дрожек, вошел в церковь и остановился в кругу родственников и провожатых.

Когда обряд венчания закончился, все, как водится, стали подходить к новобрачным и поздравлять их. В затянувшемся целовально-обнимальном обычае искатель «счастливых приобретений» в бархатном жилете с золотыми разводами и во фраке тоже устремился к женйху с радостной улыбкой и широко разведенными руками. Он обнял молодого: «Поздравляю, дорогуша!» Слюняво-эмоционально облобызал. Жених, развеся губы и руки, с доброй улыбкой взаимно похлопал по спине приятного незнакомца. Одурманенный радостью от события, он подумал, что симпатичный человек — один из многочисленных родственников со стороны невесты.

Жулик, который за пару минут срежиссировал и разыграл мини-постановку, быстрыми движениями пальцев снял у молодого человека с цепочки дорогие золотые часы. После того очень спокойно отошел немного прочь, смешался с толпой чужих наблюдателей и оттуда стал смотреть, какой эффект произойдет после обнаружения потери: ведь всякому художнику или мастеру своего дела всегда приятно полюбоваться на свое творение немного со стороны.

Между тем новоиспеченный муж, продолжая принимать очередные поздравления и поцелуи, вдруг почувствовал, что что-то стрекочет у него на животе. Осмотрев эту область своей одежды, он увидел причину беспокойства. Несколько укороченная часовая цепочка болталась туда-сюда налегке, без часов. Жених, теперь уже после обряда — муж, сконфузился и не знал, как на то реагировать. Шума и поисков украденного организовывать никак было нельзя. Потому ему оставалось только изображать спокойствие и бестрепетность. Купеческий сынок, потеряв доверие ко всем окружавшим его на церемонии, ничего не мог с собой поделать и стал сторониться объятий даже кровно-родных, чтобы не лишиться и последних сантиметров золотой цепочки. Он часто пятился назад и был стеснен в процедуре принятия поздравлений.

Конечно, душа вора ликовала в высоком чувстве торжества от работы своих ловких рук и мозговых отсеков, руководивших операцией.




Печальная повесть



В первые весенние дни 1913 года с галереи памятного ансамбля Александру II прыгнул и разбился молодой человек.

Это произошло так.

Около шести часов вечера у памятника, что стоял в Кремле у склона Боровицкого холма, был замечен прилично одетый очень симпатичный мужчина. Он долго ходил взад и вперед быстрыми и нервными шагами.

Иногда подходил к парапету галереи, садился и задумчиво глядел на расстилавшуюся внизу и вдали перед глазами великолепную панораму Москвы. Несколько раз вставал, куда-то уходил, а потом снова возвращался на прежнее место. Похоже, он был очень сильно чем-то озабочен.

Тогда на галерее народу было совсем немного. Молодой человек провел у памятника около полутора часов. Потому его заметили.

Время летело. В какой-то момент всех привел в испуг громкий крик того мужчины: «Конец! Довольно раздумья!» После чего неизвестный вдруг вскочил на гранитный парапет и бросился с его края под откос холма вниз головой. С высоты не менее 30 метров. Обыкновенно так прыгают ныряльщики в воду.

Сторож, работавший при памятнике и давно наблюдавший за молчаливым посетителем у обрыва насыпи, быстро побежал к месту его падения. Там он увидел то страшное, чем обыкновенным людям лучше не интересоваться…

В карманах одежды самоубийцы полицейские нашли документ на имя мещанина Афанасия Алексеевича Комарова. Его возраст составлял 26 лет. По профессии Афанасий был слесарем.

Близкий друг безумца сообщил полиции, что Афанасий был очень добрым и хорошим во всех отношениях человеком. Аккуратный, исполнительный, мастер в своей работе. Он вел трезвый образ жизни. Зарабатывал приличные деньги, ни в чем не нуждался. В последние годы жил в Грохольском переулке, в доме № 48.

За некоторое время до отчаянного прыжка Комаров познакомился с молоденькой и миловидной женщиной. Они полюбили друг друга. Была намечена свадьба. Однако чем ближе становился день торжества, тем задумчивее и нервознее проявлял себя жених. Потом почему-то родные и близкие заговорили, что свадьба не состоится.

Когда друг Афанасия захотел расспросить обо всем приятеля, тот вдруг стал сильно волноваться и ответил: «Не могу я жениться. Не бывать этой свадьбе». О причинах такого положения вещей интересоваться было просто невозможно. Товарищ лишь нечаянно узнал, что Комаров страдал какой-то тяжелой болезнью, которая не поддавалась никакому лечению.

Из-за житейской суеты, отсутствия свободного времени друзья долго не встречались. Но когда случай их свел вновь, товарищ с трудом узнал своего Афанасия. Тот стал совсем худым, имел какой-то изнеможденный вид. Раньше веселый и разговорчивый, он много молчал, лишь обмолвился несколькими короткими фразами. Среди них была такая: «Друг, не жилец я на белом свете». Товарищ опять пытался что-либо узнать от больного. Но кроме того, что отношения между женихом и невестою были очень хорошими, что они горячо любили друг друга, выудить новые подробности никоим образом не удавалось…

Такие прыжки в городе были редки. Но вдруг именно в тот же год и на том же месте, только спустя четыре месяца, история почти в точности повторилась уже с другим москвичом. Этот трагический прыжок в Кремле произошел уже в 10 часов вечера.

На крики посетителей галереи о помощи прибыли местный полицейский пристав С А. Горностаев и медицинская помощь. Самоубийцу вернуть к жизни не удалось. В его кармане была обнаружена аккуратно сложенная записка: «Дорогая Зинушка! Умираю, любя тебя. Шурик». И был приписан адрес: «Столешников переулок, 7, кв. 6». Полиция выяснила, что в жутком «Дубль-2» участвовал некий Александр Васильевич Казаков, 29 лет. Влюбленный служил приказчиком в одном из модных московских магазинов. Он тоже был очень успешным молодым человеком с неплохими перспективами для семейной жизни…

Можно вспомнить, что замечательный памятник А. М. Опекушина Царю-освободителю, открытый в присутствии императорской фамилии при огромном стечении народа в 1898 году, новой московской Советской властью был варварски уничтожен. В 1918 году фигуру Александра II сбросили с постамента и разбили, художественно расписанную галерею уничтожили. Позднее на том месте у Ивановской площади установили каменного сидящего Ленина, вблизи которого никаких прыжков-происшествий с несчастными в своих судьбах женихами в истории не отмечено. Сейчас здесь — несколько обыкновенных цветочных клумб, растет кустарник.




Огородное братство



Поздним вечером в один из последних мартовских дней 1898 года по Санкт-Петербургскому шоссе у села Всехсвятское проходил усталый фельдшер господин П. Я. Плотников. Этой дорогой специалист-медик всегда возвращался домой со своего дежурства в Александровском убежище увечных воинов. Приют-убежище для инвалидов находился не более чем в полверсте южнее того села.

Когда Плотников поравнялся со входом трактира господина Окунева, на него внезапно напали пятеро неизвестных мужчин. Драчуны нанесли фельдшеру очень тяжелые травмы.

Ни денег, ни медицинских препаратов, ничего ценного при этом налетчиками захвачено не было.

К их досаде, в поздний час полицейские чины Подмосковья вовсе не дремали. Пусть с опозданием, но стражи порядка помогли Плотникову остаться в живых и задержали преступников.

Участниками нападения оказались крестьяне Бронницкого уезда — три брата: Александр, Иван и Егор Подкопаевы, жившие в те годы на огородах (как нынешние бомжи) при селе Всехсвятское, а также их пособники-крестьяне, постоянные жители этого села, тоже братья — Семен и Петр Галкины.

В разбирательстве о мотивах нападения на незнакомого им до того работника медицинской сферы П. Я. Плотникова всем родным и неродным между собой братьям предстояло держать ответ перед следователем земского мирового суда. Хорошо еще, что сестры не пришли на потасовку.




Человек-«паук»



По многолетним наблюдениям отмечено, что астрономы и звездочеты относятся к долгожителям на нашей планете. Не астрологи или простые люди, пользующиеся их верными или ошибочными прогнозами, нет. А именно ученые мужи-наблюдатели, ведущие разные записи и расчеты по движению звезд на небе.

Но многолетнего пребывания на грешной земле нельзя отметить среди других людей, связанных своим странным поведением с передвижением «приземленной» Луны.

О лунатиках рассказываются разные случаи. Бывают весьма занятные.

Об одном из них, прямо-таки акробатическом, сообщила в 1906 году ежедневная московская газета.

Действие происходило в Китай-городе.

8 января проживавший в доме домовладельцев Чижовых на Никольской улице доверенный Чижевской биржевой артели Иван Иванов был в припадке лунатизма. Этот 22-летний работник, по рождению — крестьянин из Мосальского уезда, в три часа ночи вышел на улицу и по водосточной трубе быстро и легко забрался на карниз вблизи расположенного трехэтажного дома. Затем по этому карнизу, цепляясь за выступы стены лучше натренированного альпиниста, добрался до подоконника одного из окон и, как-то там приспособившись, уселся с наружной стороны проема. Позже выяснилось, что это было окно гостиничных апартаментов под номером 130.

Может быть, все бы обошлось нормальным порядком до момента пробуждения Ивана в рассветные часы. Но парня подвели шумы от собственных передвижений, и жилец этой «Торговой гостиницы» был разбужен.

Не понимая, в чем состояла истинная причина побудки, гость поспешил заглянуть в окно на Никольскую. Однако вид на ночной пейзаж загораживала скорченная фигура «пришельца из других миров».

Сообразуясь с правами хозяина номера, спавший обыкновенным образом в постели постучал по стеклу тому, кто только что устроился по-походному на наружном подоконнике. Сделал он это весьма деликатно: ногтем пальца.

Первого двукратного «тук» хватило для несчастья.

Лунатик сразу проснулся. Не поняв, что с ним в поднебесье делается, он развернулся. И в этом поворотном движении тут же упал с большой высоты на мостовую. При завершении полета Иванов тяжело расшибся и от боли потерял сознание…

Инициатор происшествия и владелец отполированных стукачей-ногтей поднял на ноги коридорных. Спустя некоторое время пострадавшего отвезли в Яузскую больницу для чернорабочих, что находилась на Вшивой (равно «Швивой») горке близ Таганки.

Календарный новый год для доверенного артели начался плохо. Подобные верхолазания, конечно, не способствуют долгожительству.

А вот в наше время падения лунатиков с карнизов на Никольской и соседних с ней улицах полностью исключены. По той причине, что в Китай-городе уже давно московские обыватели не живут. Этот район полностью переделан на магазинно-банко-офисный. Ночуют здесь при домах лишь бездомные Каштанки. А вот они-то в приступах лунатизма с передвижением по вертикалям фасадов ни разу не замечены.




Пока все спали



В ночь на 5 марта 1913 года в ресторане «Северный полюс», что находился на Кудринской площади, произошла любопытная кража. Воры унесли две пирамиды бильярдных шаров, сделанных из настоящей слоновой кости. Шары имели значительную стоимость — несколько сотен рублей. В это дело, конечно, вмешались стражи порядка.

Чины московской сыскной полиции, производя дознание, установили, что кража была совершена из незапертого шкафа в нижнем помещении ресторана в то время, когда здесь дежурили пять официантов. После опроса подозреваемых (или свидетелей) по каким-то косвенным признакам выяснилось, что на воровство решился один из ранее работавших в «Северном полюсе» официантов. А именно — гражданин И. Андреев.

Оказалось, что этот преступник ночью беспрепятственно вошел в ресторанные «кулисы». Там он увидел, что все дежурные официанты крепко спали. Недолго размышляя, Андреев слегка перекусил и, уходя, прихватил с собой забавные и недешевые шары. А вот длинные деревянные кии почему-то остались стоять на своих местах, в готовности указать проснувшимся друзьям-официантам на звезды небесного свода, в том числе и на Полярную над их рестораном с соответствующим названием.

Вскоре бильярдный реквизит был возвращен на место, к радости хозяина заведения и всех игроков.




Сюжет — Толстому



Кажется, что суматошный тоннель под железнодорожными магистралями у Выхина существует давным-давно, и представить эту местность без него просто невозможно.

Действительно, как перейти от одного узла автобусных маршрутов, расположенных справа от метро, на другой, что слева? Разве по проекту железной дороги вместе с ней этот переход не сооружался?

Нет, в планах дорогоукладчиков, выписанных инженером путей сообщения Карлом Федоровичем фон Мекк (жил в 1821–1876 годах) из-за границы, такой удобный и ныне жутко мрачный переход вовсе не предусматривался.

Когда от московской Каланчевской площади стали отходить (и к ней же прибывать) железнодорожные составы: в июле 1862 года — до Коломны, с августа 1864 — до Рязани, а в 1894 году — до Казани, жившие вблизи Выхина крестьяне и железнодорожные рабочие без особого труда поодиночке или небольшими группами запросто переходили с одной стороны поселения на другую. Причем все они знали, что для безопасности «у железки» вначале надо было посмотреть вправо, а потом, перейдя один путь — налево. Этим Рязанская (или Казанская) дорога отличалась от других: здесь пути, семафоры, стрелки, прочие приспособления обустроили на английский манер — под левостороннее движение.

Пригласивший на работу в Москву гастарбайтеров-инженеров-англичан К. Ф. фон Мекк был крупным российским предпринимателем. (К слову, родом из силезских дворян. Он стал мужем Надежды Филаретовны Фроловской — будущей любезной знакомой и материальной опоры П. И. Чайковского). И хотя первоначально коммерсанты и банкиры из общества по строительству «Казанки» предлагали построить железную дорогу длиной в 725 верст от Москвы до Саратова через Коломну, Рязань, Моршанск как одноколейную, Карл Федорович настоял на двух ее линиях. Мало того, возглавляя управление всеми подрядными работами на этой дороге, К. Ф. фон Мекк и его сын-инженер Николай (позднее, в 1929 году, расстрелянный по приговору ОГПУ) сделали ее одной из самых доходных в России. Дорога была популярной у пассажиров. О ней хорошо отзывались, часто писали в прессе…

Так, в одной из московских газет конца XIX века прошла короткая информация об удивительном происшествии на «Казанке».

Тогда две маленькие сестренки, то ли играя, то ли по поручению родителей стали переходить пути этой Московско-Казанской железной дороги вблизи платформы «Выхино».

Вероятно, за разговором девочки не услышали шума и гудка приближавшегося паровоза. Одна, увидев практически перед собой состав, успела перескочить на откос насыпи. А другая, младшая, растерялась, замешкалась и легла там, где в тот момент стояла — между рельсами. Разогнавшиеся вагоны с грохотом промчались над ее хрупким тельцем, нисколечко его не задев.

Когда поезд далеко удалился от Выхина и стало тихо, малышка поднялась, отряхнулась, перешагнула рельсы и за руку с сестрой пошла от них прочь.

Вполне возможно, что эту корреспонденцию-заметку столетием ранее меня прочитал и Л. Н. Толстой. Не на ее ли основе он создал сюжет своего поучительного рассказа для детей, вложив в руки девочек корзинки с грибами и напустив на них больше страха, чем на самом деле они пережили?

Рассказ так похож на быль. Только в нем опущено название близ располагавшегося поселения — «Выхино».




Часть пятая

Развлечения





Фабричный театр



Известно, что мысль об устройстве в России первого народного театра родилась у Федора Григорьевича Волкова. Его театр был фабричным. Приспособить для него помещение, в виде какого-либо сарая, на своей фабрике в Ярославле в 1750–1751 годах Волкову не составило большого труда.

Но то была провинция… А вот в Москве впервые подобная мысль посетила замечательного русского фабриканта Тимофея Васильевича Прохорова.

Т. В. Прохоров родился в 1797 году, умер — в 1854 году. Он вырос в Москве, в купеческой семье.

На характер юного Тимофея большое влияние оказала умная и высоконравственная мать, которая была трудолюбивой, глубоко религиозной женщиной. Она не терпела ни лжи, ни лести. Под влиянием твердого характера этой женщины ее муж отказался открыть пивоваренное производство, так как она считала, что продукт питейного промысла приносил людям много зла. И хотя Екатерина Никифоровна была простой и необразованной женщиной, для своих детей она поставила первым условием счастья — их просвещение.

В фабричных школах Е. Н. Прохорова лично занималась с ученицами. Кроила и шила им и мальчикам-ученикам рубашки, радовалась вместе с ними общей работе.

К фабричному делу ее сын Тимофей Прохоров приучался с детства. Поэтому после французского погрома (1812 года) он снова обустроил разоренную фабрику отца.

Тимофея Васильевича считали выдающимся человеком. Доказательством тому стало избрание его, 20-летнего, словесным судьею при Пресненском частном (полицейском) доме.

От Прохорова очень зависела судьба его фабричных. Понимая это, фабрикант заботился о нравственной атмосфере и просвещении рабочих. И (как это странно видится теперь!) он часто проводил в рабочей среде свои простые беседы о добром и хорошем, о чем-то интересном и познавательном для них. Тимофей Васильевич очень заботился о молодом поколении, считая это дело главным направлением на фабрике, во всех отношениях. И в 1816 году он, первым в России, открыл фабричную школу. Конечно — на своей фабрике. Сначала школа приняла до трех десятков детей, но в 1830 году она уже вмещала целую сотню воспитанников. Своей идеей молодой фабрикант пытался заразить и других представителей московского купечества, для чего приглашал их в фабричную школу поприсутствовать на экзаменационных испытаниях.

Московские мещанские училища, давшие впоследствии образование многим тысячам маленьких москвичей, были основаны по замыслу и предложению Т. В. Прохорова.

У себя на фабрике он открыл в 1833 году учебные мастерские и классы. Постановка обучения в них мальчиков была, по тому времени, редкой и замечательной: она достигала образовательных и нравственно-воспитательных целей. Мало того, вскоре на фабрике учредили еще и женскую школу. Но при таких устремлениях, поставленных в основу торгово-промышленного предприятия, дела Прохорова не расширялись, и капиталы не увеличивались. Поэтому некоторые фабриканты часто над ним посмеивались. Но это не пугало новатора, не отклоняло его от избранного им пути просвещения вверенного ему народа.

Применяя к другим людям на практике пословицу «Не хлебом единым жив человек», Прохоров и для себя искал новых знаний. Он сам постоянно много учился, приглашал к себе учителей разных наук, ездил за границу.

После мануфактурной выставки 1835 года за учреждение фабричной школы и попечение о нравственности мастерового народа фабрикантов Прохоровых лично благодарил Император Николай Павлович. И Тимофею Васильевичу вскоре было дано высокое звание мануфактур-советника.

Т. В. Прохоров был неугомонным человеком. Его назидательные интересные лекции по разным аспектам человеческой жизни были красноречивы и очень убедительны. Мало того, он еще составлял проекты об улучшении российской торговли в целом, об упорядочении быта духовенства и его влиянии на народ, заботился о предоставлении нищим и бедным работы, кормившей их.

Этот фабрикант оставил о себе хорошую память как об активном члене тюремного комитета. Журналисты «Северной пчелы» в № 280 за 1854 год дали о нем такой отзыв:



«Он всегда горел пламенной любовью к пользам отечества… действовал на пользу ближних с самоотвержением и, хотя не оставил по себе вещественного капитала… в его рассаднике осталось много богатства».


Будучи просвещенным человеком, Прохоров не мог не понимать великого значения театра как средства для улучшения народной нравственности.

Театральные постановки на фабрике стали регулярными. О них по-доброму отзывался более поздний владелец «Трехгорной мануфактуры» С. И. Прохоров, сам ставший главным руководителем того «театра на семейном производстве».

Первые спектакли, организованные на фабрике Тимофея Васильевича, можно было увидеть уже к 1820-м годам. В одном из фабричных помещений у Трехгорной заставы приспособили сцену. Исполнителями, на досуге, выступали простые ученики фабричной школы.

Позднее родные Прохорова вспоминали, что когда один из персонажей «Недоросля» Фонвизина неправильно изображался учеником, фабричным мальчиком, Тимофей Васильевич, не удержавшись на репетиции, очень пылко стал того критиковать: «Логики, никакой логики у тебя в игре нет!» (К. С. Станиславский через полстолетия так же кричал своим артистам: «Не верю!»)

Добродушная старенькая мать Тимофея Васильевича была неравнодушна к постановкам. Она принимала в них посильное участие и, как могла, обустраивала театр сына. Теперь уже она своими руками шила театральные костюмы.

Театр на Трехгорной мануфактуре имел долгую, продолжавшуюся еще несколько десятилетий, жизнь. Работу театра не остановила даже смерть Тимофея Васильевича.




Инициатива артистки



В журнале приема документов Московской городской управы за 1909 год зарегистрировано заявление одной известной артистки со сценической фамилией «Семская».

Артистка, по гражданским документам — М. Н. Линтварева, обратилась в начале упомянутого года в управу с предложением, в котором она указывала на «назревшую необходимость устройства театра в Пресненской части города», где проживало тогда «до 30 тысяч фабричных рабочих с массой детей и женщин, нуждающихся в разумных развлечениях».

Госпожа Линтварева просила управу отвести ей за Пресненской заставой безвозмездно участок земли в одну тысячу квадратных сажен для постройки народного театра на две-три тысячи зрителей. Еще она планировала устроить при театре библиотеку, клуб, детский сад, столовую, чайную, а также площадку для подвижных детских игр на воздухе.

Предполагалось: в случае, если артистка получает положительный ответ, она берет на себя обязательство не позднее трех лет выстроить в Пресненской части города здание народного театра. А до его открытия в сентябрю 1909 года — устроить временный театр наподобие того, что работал в Зоологическом саду, со столовой, чайной и площадкой для детских подвижных игр. По замыслам Линтваревой, репертуар театра должен был иметь свой девиз: «Театр — школа народа».

Горячий порыв артистки достойно оценили. Ее похвалили.

Но, как было принято у чиновников еще задолго до подачи заявления от «сценической дивы», не все то, что могло иметь в жизни место, подлежало реализации.

У чиновников Московской управы были столы, а столы красиво покрывались сукном. В подобных случаях в народе говорили: «Дело ушло под сукно» и «Где хвост рассуждает, там голова плутает».

Повторного заявления артистка Семская уже не подавала. Однако история сохранила нам другие добрые театральные «порывы для народного просвещения» и их воплощение в жизнь.

Я имею в виду информацию о том, что в марте 1872 года архитектор академик Гартман предложил Мосгордуме на рассмотрение свой проект Народного общедоступного театра, по образцу Пражского театра, на 1500 зрительных мест.

От Московской городской думы была получена ссуда в 10 тысяч рублей при условии ее возврата из доходов театра.

Народный театр построили из брусьев при двойной обшивке с гонтовой крышей на просторной Варварской площади, на взгорье, выше водоразборного бассейна. Там, где зимой проходил торг мерзлой рыбой, а в августе и осенью — фруктами (сейчас там сквер за памятником Кириллу и Мефодию).

Театр возводился комиссией по устройству отдела об улучшении быта рабочих и ремесленников на время работы Всероссийской Политехнической выставки, посвященной 200-летию со дня рождения Петра Первого.




Образ Иоанна



В начале октября 1900 года в одну из частных московских психиатрических лечебниц на излечение был доставлен богатый купец и крупный домовладелец господин Р-в.

Он удивлял всех домашних и знакомых тем, что совершенно серьезно, не шутя, признавал себя Иоанном Грозным. Когда-то с ним, добродушным и сердечным, можно было поговорить на самые разные темы. Но любой человек с годами меняется. Вот и P-в стал другим: мрачен, задирист, высокомерен. Он мог беспричинно кого-то обидеть, прикрикнуть или дать волю безудержному гневу. Любил расхаживать по своему дому с большой палкой, опираясь на нее, как на жезл. Размахивал своим посохом, грозя кому-то в пространство.

Все забыли то время, когда P-в просил себя постричь. Хотя, впрочем, он не был агрессивен или чем-то опасен.

Острой форме помешательства Р-ва предшествовало страстное его желание поступить на театральную сцену и непременно выступить в роли Грозного.

Еще будучи вполне нормальным, купец уверял всех окружавших, что Иоанн Грозный трактуется артистами совсем неправильно: в театре придают этому образу черты больного, ненормального и жестокого человека. Р-в уверял, что, по его мнению, Грозный был человеком с самым обыкновенным характером и заурядной психикой.

Часто у себя дома, в пылу споров на эту тему, театрал-домовладелец воспроизводил целые сцены из трагедии Алексея Константиновича Толстого «Смерть Иоанна Грозного». Он, облачившись в подручные, но добротные и богатые одежды, представлял в пьесе главную роль на свой особый манер.

Никто не заметил, когда именно этот домашний «артист» перешел незаметную грань между простыми посиделками с близкими и розыгрышами на театральных подмостках, когда он в обиходной жизни реально взял на себя любимый образ царя.

При обращении родных в психлечебницу доктора, много наблюдавшие больных с разными диагнозами, но редко — с подобным, однозначно и единодушно признали развившееся помешательство Р-ва на почве постоянного злоупотребления алкоголем.

Как лечили своего пациента добрые врачи, нам неизвестно. Однако вылечить «великого государя» и превратить его обратным порядком в рядового московского купца — таких случаев не встречалось.




Переселение в Подмосковье



Московский Хитровский рынок (названный не по слову «хитрость», а по фамилии его организатора Хитрово — находился в районе Подколокольного переулка, вблизи Яузского бульвара) представлял из себя натуральную биржу труда и, вместе с тем, приют для ночлега иногородних рабочих. Чрезвычайно разнообразные будни Хитровки, типы ее обитателей известны читателям очерков журналиста Владимира Гиляровского. Конечно, в них многие сюжеты обывательской жизни остались в стороне…

В Москве руки хитрованцев, годные к работе, использовались, в основном, на короткий срок, считавшийся днями и неделями. Поэтому рабочие именовались еще и поденщиками.

С наступлением летнего времени, когда большое количество москвичей, нанимавших рабочий люд, уезжало отдыхать на дачи или в свои усадьбы, спрос на поденщиков в городе резко падал.

Известно, что издавна русский народ имеет в своем характере любовь к вольной жизни. Эта любовь вместе с некоторой пользой использовалась жителями московского пригорода в теплые дни года, когда пристрастие к воле толкало хитрованцев к переезду на так называемые «дачи». Это были их собственные «дачи», отличные от «обывательских». Одни из бывших поденщиков нанимались в полевые и огородные сторожа, другие промышляли чем-либо от походов по лесу.

В конце XIX века хитрованцы ехали работать сторожами в подмосковные Кожухово, Печатники, Юрловку, Люблино, другие селения.

На своей «даче» такой сторож устраивал шалаш и жил в нем до окончания сбора овощей на грядках (приблизительно — до 1 октября). Жалованья он получал от 10 до 15 рублей в месяц, питался «своими харчами». В большинстве случаев в сторожа нанимались одни и те же лица, известные местным огородникам и садоводам по прежним годам такой «службы».

Среди «дачников» было много «грибников». Их тянуло в лес очень рано: еще в то время, когда грибов там и в помине не было. Лишь только после бурной весны начинало чуть теплее припекать, грибники уже перекочевывали в леса Измайлова, Гольянова, Останкина, на Лосиный остров. Они устраивали свои становища на берегах речек, ручейков, у родников: ведь у воды было удобнее оборудовать временные «кухни». Здесь вечером «грибники» собирались и варили на кострах свой ужин. Поблизости и ночевали. (Как это похоже на отдых современных «походников»!) Утром «кухня» хозяевами покидалась, хитрованцы шли в лес: кто за брусничной травой, кто за корнями папоротника, за мхом (благо, что на травы всегда был хороший спрос на рынках). Проходило некоторое время, и начинались сборы ягод, орехов и, конечно, грибов.

Этим работягам совсем неплохо жилось в их простецких шалашах на природе, где обыкновенно селились посемейному, парами. Так было удобнее. Пока мужчина ходил по лесам-перелескам, полянам и болотным кочкам, делая сборы даров природы, жена несла на деревенский рынок для продажи ранее собранное, а сама покупала необходимые продукты. Затем женщина возвращалась и занималась приготовлением на своей «кухне» пищи. Усталый грибник приходил к уже готовому горячему супу или чаю, здесь он мог спокойно отдохнуть.

С местными крестьянами отношения были всегда нормальные: хозяева деревенских просторов не трогали приютов хитровских «дачников». Наверное, по незамысловатым соображениям, что те все равно будут бродить по окрестностям и в случае раздора начнут из мести воровать да поджигать чужие амбары, сено, дрова. Добрососедство и понимание помогали выживать и тем и другим. Где лад — там и клад. К тому же часто сами подмосковные крестьяне на зимнее время, в отсутствие привычных полевых и приусадебных работ, шли в город и становились, пусть не навсегда, а на сезон, рядом со своими летними лесными соседями — теми же хитрованцами.

Когда дела на природе встречались с глубокой осенью, холодные ночи выгоняли хитрованцев из их легких жилищ. Тогда «дачники» спешно возвращались в Москву, в свою постоянную резиденцию — на Хитровку. Здесь им приходилось снова вступать в привычные ряды московских поденщиков и мусорщиков.

Работая в городе, хитрованцы, «дачники» и «грибники» долго вспоминали свою деревенскую идиллию. Боже, сколько пасторальных сюжетов из нее пропало для драматургов!

Родную землю, как известно, простолюдины издавна называли кормилицей, а Москву — матушкой. С тем и жили. А как иначе?




Общество рыболовов



10 ноября 1876 года был утвержден устав Московского общества любителей рыболовства, которое начало действовать с того, что построило на Москва-реке свою станцию для рыболовов. При станции были небольшие общественные помещения, некоторые простые удобства и приспособления. Конечно, и лодки. Рыбу на удочки ловили москвичи практически всех сословий: профессора университета, чиновники, конторщики, офицеры, коммерсанты, крестьяне, рабочие, извозчики. Никакой разницы между рыболовами практически не существовало.

Первоначально общество состояло из двух десятков активистов. Спустя же 25 лет в нем насчитывалось уже более 150 одних только действительных членов — тех, кто платил членские взносы и делал разные пожертвования. По отчету, к 1901 году капитал общества составил несколько тысяч рублей. Общество имело прекрасный инвентарь для своих членов, а также владело в Москве несколькими собственными зданиями.

Московское общество любителей рыболовства устраивало выставки и конкурсы по своей тематике. Большой интерес к его деятельности был у спортсменов и у научных работников.

За этим обществом числилось не только свое место на Москва-реке, где была поставлена громадная барка с выстроенным на ней обширным, роскошно обставленным павильоном. Оно в течение нескольких десятилетий еще арендовало Царицынские пруды (где также был свой павильон). Насколько это было важно для подмосковной природы, можно судить по тому факту, что на этих прудах организованные рыболовы законно прекратили опустошение рыбных запасов промышленниками, которые своими неводами просто-таки пудами ловили рыбу.

На Царицынских прудах члены общества взяли на себя миссию по разведению рыбных пород, до того здесь не существовавших. Они специально привезли с Плещеева озера налимов. Также из Тульской губернии были выписаны карпы и огромная масса озерного карася. Сюда от Варшавского общества акклиматизации животных и растений с Императорского рыборазводного завода поступило семь тысяч особей зеркального карпа. А от активного члена рыболовного общества — господина Е. Е. Вебера — акклиматизированные «голубые окуни». Вся рыба была выпущена в Царицынские пруды.

В своей деятельности Московское общество любителей рыболовства преследовало не только азартные спортивные цели — оно немало содействовало отечественному рыборазведению. И, надо сказать, что эти рыболовы совсем не так много вылавливали рыбы — значительное ее количество в компенсацию от общества было отдано многочисленным голубым гладям Москвы.

Двум членам общества посчастливилось в 1896 году поймать на обыкновенные щучьи удочки (их называли «кружками») двух огромных осетров. Когда их вытащили из воды, на смотрины сбежалась толпа народа. Событие приняли как знаменательное к 20-летнему юбилею общества. Знатоки решили, что осетры были потомками тех рыб, что, по преданию, выпускала в Царицынские пруды сама Екатерина Великая.

А в конце 1898 года занятный случай заставил москвичей посочувствовать царицынским рыболовам, когда тех «обидели». В газетах прошла информация о том, что агент сыскной полиции задержал на Толкучем рынке близ Китайгородской стены двух продавцов костяных биллиардных шаров для игры «в пирамидку». При дознании крестьянин села Царицыно Воробьев и запасный рядовой Суворов сказали, что похитили шары из сарая павильона рыболовов села Царицыно. Улов этих «горе-спортсменов» не принес никому радости.




Дирижер и парочки



По российским церковным законам на совершение бракосочетаний существовали запреты в определенные дни юлианского календаря. Это были: 1) период с 14 ноября по 6 января, 2) в течение Сырной недели (Масленицы), 3) в Великий пост и во всю Светлую седмицу Пасхи, 4) в Петров пост, 5) в Успенский пост (15/28 августа — день Успения Пресвятой Богородицы), 6) 29 августа (сейчас 11 сентября — день Усекновения главы Иоанна Крестителя, 7) 14/27 сентября (день Воздвижения Креста Господня). Также: накануне среды, пятницы, воскресений, больших праздников и высокоторжественных дней.

При планировании дня свадьбы в наше время в строгий календарь редко кто заглядывает. Из устных же рассказов предков молодожены знают о Красной горке и стараются отпраздновать супружество именно в этот день. Сейчас получается, что наибольшее число таких праздников приходится на Красную горку. Действительно, первое воскресенье после Пасхи, которое получило это красивое название, считалось в ряде русских местностей счастливым для вступавших в брак.

В воскресенье на Красной горке проходили не только свадьбы, но шло и усиленное сватовство. На девичьи игры обыкновенно приходили все девушки. Они были в лучших своих нарядах. Юноши серьезно и ответственно приглядывались к ним и выбирали себе невест. Конечно, считалось дурной приметой, если какой-нибудь парень или девица просидят на Красную горку весь день дома. Они могли либо навсегда остаться вне брака, либо найти дурную пару. В этот праздник до самого позднего часа молодые пели песни и водили хороводы. Сватовство на Красную горку давало предпосылку к свадьбе в более поздние дни.

Вместе с тем, по правилам страны запрещалось вступать в брак военным до 28 лет без реверса (то есть без той суммы денег, которая была необходима российскому офицеру по закону для вступления в брак) и до 23 лет с реверсом. А студентам вовсе не разрешалось жениться, и этот запретный приказ, к сожалению, содействовал росту проституции в их среде.

Надо отметить, что из-за церковных ограничений в марте и в декабре (эти месяцы целиком были заняты постами: Великим и Рождественским) ни в одном христианском приходе всей Европейской России браки не регистрировались. По статистике конца XIX века по всему Московскому уезду наибольшее количество браков приходилось вовсе не на Красную горку, а на октябрь и ноябрь.

Для примера можно взять село Всехсвятское Московского уезда в 1869–1873 годах. За этот период было зарегистрировано 66 православных браков, в том числе: в январе — 7, в феврале — 6, в апреле — 1, в мае — 3, в июне — 6, в июле — тоже 6, в августе — 5, в сентябре — 2, в октябре — 21, в ноябре — 9. И, конечно, наибольшее количество детей рождалось в июне и июле. К слову, за эти четыре года во Всехсвятском родились «законно»: 204 мальчика и 169 девочек, а «незаконно»: 19 мальчиков и 27 девочек. В целом же за этот период в Московском уезде родились по одиночке — 31 921 младенец, двойни были у 967 матерей и тройни — у 15. На один брак, по статистике, приходилось 5,59 деторождений. Среди населения Московского уезда заметно преобладали ребятишки.

Вместе с появлением на деревьях первой листвы, в преддверии лета, горожане выезжали из Москвы на пригородные дачи: собственные или съемные. Особую славу по части образования новых молодых семей имело Богородское.

В этом селе было немало развлечений и два летних театра. В них и в «Семейном саду» пять дней в неделю танцевали. Либо под рояль, либо под хороший оркестр. Местным дачникам больше нравилось под рояль. А на оркестровые вечера чаще собиралась публика, приезжавшая из города (о чем несколько слов скажу ниже). Конечно, танцы располагали барышень и кавалеров на флирт. А те девушки, которых юноши не отмечали вниманием, шли сплетничать на всем известный пустырь, к трем находившимся там пням. Здесь они скучали, лузгали семечки и горевали до лучших своих времен.

Между тем с наступлением сумерек в ближайшей лосиноостровской роще, на темных улицах и, впрочем, повсюду можно было обнаружить бессчетное количество ворковавших парочек. Местные мамочки этому очень радовались и поощряли встречи своих детей, говоря, что нигде теплые дни не приносят таких частых жертв на алтарь Гименея, как лето, проведенное в Богородском. А вот когда подобным родителям укоризненно говорили о неприличии чересчур откровенной близости в молодежной среде и качали головами, то бесхитростные маменьки улыбались и начинали с помощью загибов на пальцах считать счастливые осенние браки, явившиеся в результате отдыха в этом селе на северо-востоке от Москвы…

И, наверное, не беспричинно многие москвичи искренне скорбели в июньские дни 1912 года, когда из газет узнали о кончине Федора Федоровича Крейнбринга.

«Почему так?» — для нас, по прошествии сотни лет от события, вопрос правомерен, а в начале XX века его можно было бы не задавать. Ведь этот старичок весьма преклонных лет, прожив их около девяти десятков, был популярным военным капельмейстером. Его знала практически вся Москва. Особенно почитали состарившиеся коренные горожане, с юности ходившие слушать оркестр Александровского военного училища Крейнбринга — лучший из московских военных оркестров. Этим оркестром Крейнбринг дирижировал около 40 лет.

Когда для прогуливавшихся на московских бульварах и скверах была введена традиция исполнения военной и классической музыки, то по пятницам большой поток горожан устремлялся на Тверской бульвар, где можно было послушать оркестр Крейнбринга. Тогда на бульваре против музыкальной эстрады пройти было вообще невозможно. И здесь среди оркестра выделялась всем знакомая коренастая фигура.

Трудно рассказать, что творилось с публикой, когда после серьезной музыки оркестр начинал играть какую-нибудь «Тёщу» или «Кузнецов», где оркестровая мелодия чередовалась с пением. Это надо было видеть: бульвар гремел от криков «бис!» и «браво!».

Еще со времен собственной молодости Крейнбринг выступал на знаменитых «летних богородских балах». Там под звуки его оркестра кружились парочки, а к ночному небу над темной рощей взвивался волшебный фейерверк. Если на этих балах танцевал гимназист, то, спустя какое-то время, он, уже студентом, вновь приезжал сюда, встречался с девушками. Чуть позднее вместе с одной из них, молоденькой и хорошенькой женой, весело и мило танцевал давно отработанные «па». Неизменно на эстраде стоял и дирижировал, помахивая своей палочкой, знакомый «дедушка Крейнбринг».

Вместе с тем, десять лет подряд этот капельмейстер дирижировал на балах и вечерах в московском Немецком клубе. Выходило так, что тысячи москвичей танцевали здесь и в Богородском под звуки оркестра все того же Крейнбринга. Нет, наверное, не тысячи, а десятки тысяч! Мало того, он дирижировал и соединенными военными хорами на «инвалидных» концертах в Большом театре…

Шли годы. Молодежь взрослела, приходило время «седины у висков». В семьях давно родились дети, они подрастали. А Федор Федорович, по-прежнему строгий и энергичный в своем аккуратном костюмчике, появлялся для всех них на бульварах или среди блеска и шума — на роскошном загородном балу. Правда, его осанка изменилась, военная «выправка» стала сдавать. К старости лицо у Крейнбринга приобрело какой-то темно-красный, или кирпичный, цвет, седые усы и постоянную строгость в сдвинутых бровях.

Никто и никогда не мог толком сказать, сколько дирижеру точно лет. Лишь иногда в разговоре приходилось слышать что-то подобное тому: «Федор Федорович был такой же, когда я гимназию заканчивал и когда за Оленькой, теперешней моей женой, в Богородском ухаживал и был неизменным ее кавалером».

Даже когда этот дирижер справлял свой полувековой юбилей, никто на дату толком не обратил внимания: его и без торжеств не забывали. Среди военных капельмейстеров Москвы Крейнбринг был самым маститым и востребованным. Казалось, что он вовсе не отдыхал.

Похоронили маэстро 22 июня 1912 года на Введенском кладбище.

Сейчас разыскать фотографию Крейнбринга, хотя бы в семейных архивах, вряд ли удастся. Как трудно сфотографировать любовь, сердечные порывы — так же нереально было заранее спланировать создание кадра с изображением незабвенного капельмейстера. Все слушатели и танцоры предполагали, что радость и счастье в сопровождении его оркестра никогда не кончатся и жизнь мастера не оборвется…




Хоровое пение



В годы моего детства одним из «легких» школьных предметов считался урок пения. Кто и когда его придумал для нашего отдыха от занятий по математике, физике и прочим серьезным дисциплинам?

Пению во всех странах дети обучались с очень давних времен. Их учили священники или пасторы, родители и учителя-гувернеры.

Замечено, что ребятишки с самых малых своих лет склонны к индивидуальному и хоровому пению. Но как обязательный урок, с изучением нотной грамоты, оно попало в школьное расписание в нашей стране официально относительно недавно.

В одном из подотделов думской Училищной комиссии 8 октября 1911 года обсуждался вопрос о преподавании пения в городских училищах (иначе — школах).

Среди множества деталей, составлявших предмет обсуждения, наибольший интерес представляли вопросы: об инструменте для сопровождения таких уроков, об учебнике и об обязательности для всех детей обучения пению.

Наилучшим инструментом было признано пианино. Учебник решили издать за счет города. А освобождать от пения сочли возможным только тех детей, у которых абсолютно отсутствовал музыкальный слух. Для выработки программы пения избрали особую комиссию, в которую в качестве председателя был приглашен М. М. Ипполитов-Иванов. Музыкальное обучение школьников было поставлено на постоянную основу.

В Москве хоровое пение было очень популярным в самых разных слоях населения. Пение, как таковое, весьма благотворно вплеталось в жизнь города.



Будни юных певцов

Описание жизни певцов можно разыскать в некоторых старых хрониках.

В одной из них было сообщено, что в марте 1910 года полиция Рогожского участка произвела осмотр жилья мальчиков хора господина Галичникова в доме Трандафилова по Дурному переулку (в советское время этот топоним у Таганки получил наименование «Товарищеский переулок»).

Помещение, где проживали дети, было антисанитарным, очень грязным. То же было отмечено и в отношении их постелей. Паразиты лезли изо всех щелей или отсиживались в складках каких-то тряпок на кроватях. О качестве пищи детей можно было сказать, упомянув к месту название того самого переулка.

В дни, когда предстояло много работы, юные певцы не обедали вовсе, а принимали пищу поздно вечером. Часто, когда на месте не было хозяина и никто не мог распорядиться о еде, детям не хватало даже хлеба.

На заказы по пению певчие ходили только пешком. В районы города, отдаленные от места их обитания, — тоже. Все работали с большими нагрузками.

Пользы детям от составленного полицией Рогожского участка на этот счет протокола практически никакой не было. Ведь любой частный предприниматель всегда может отговориться тем, что для нанятых его дело — добровольное. Что если им плохо, то никого он не неволит, что дети могут перейти к другому владельцу хора. А он, по сути, является благодетелем.

Серьезнее обстояло дело, когда 12 апреля 1910 года председатель Общества духовных певчих П. В. Петерсон выступил в общем собрании членов Общества борьбы с детской смертностью с докладом об условиях труда и жизни детей-певчих духовных хоров в Москве. Доклад вызвал глубокое сочувствие и сожаление о том, что в зале не присутствовали ни прокурор, ни представитель городской полиции. Сведения, сообщенные господином Петерсоном, были чрезвычайно яркими и достоверными.

Докладчик указал, что московские духовные хоры делились на три категории: профессиональные, любительские и фабричные. Первых в городе было два десятка. Из них только три: Соборный, Синодальный и Чудовский — не принадлежали частным предпринимателям. В них жизнь мальчиков-певцов протекала в более сносных условиях.

В профессиональных хорах трудилось до тысячи мальчиков и семи сотен взрослых.

Любительских хоров насчитывалось более трех десятков, в них работало тоже около тысячи мальчиков.

В хоровые предприятия (а их вполне уместно было так называть) дети обыкновенно попадали с 10–12-летнего возраста.

Рабочий день у каждого начинался в 4 часа утра, а в большие праздники — даже с 2 часов утра, а заканчивался иногда в 12 часов ночи (такие случаи бывали в дни свадеб).

Общежития детей, как правило, представляли ужасную картину. Это — клоаки, по сравнению с которыми тюрьму можно было бы принять за благоустроенное заведение.

В санитарном и медицинском отношениях ребятишки практически не отличались от беспризорных. В одном из хоров их, буквально за копейки, лечил паспортист городской больницы (тяп-ляп: «Следующий!»). У детей широкое распространение получили злокачественные сыпи, язвы, чесотка. Их окружала страшная грязь; паразитов — тьма-тьмущая.

В марте того же года один мальчик из этого хора заболел сифилисом. Но он продолжал жить, есть и спать вместе со своими приятелями. Другой такой же случай был здесь же двумя месяцами ранее — в январе. Эти сифилитики пели, работая в церквах, до тех пор, пока не заметили их сильной слабости. Тогда их отвезли в больницу, где и выявились причины их состояния.

В больших хорах питание детей было крайне скудным. Их плохо одевали: почти все ходили в лохмотьях, которые в случаях непогоды не могли никак согреть.

Особенно жалкой представлялась картина проводов на кладбище покойников с пением. А ведь это практиковалось, несмотря на строжайший запрет властей.

В жалобе, поданной на одного крупного хоросодержателя, говорилось, что дети, «вот уже более месяца вставая на службу в 4 часа утра», не получали даже чая, так как «самовар был отдан в полуду». А хлеб по утрам им вообще никогда не выделяли. Сорок мальчиков ютились в двух комнатах, спали по двое-трое на одной койке.

Обыкновенно одежду и обувь певчим хозяева покупали у старьевщиков на Толкучем или Хитровом рынках.

Эксплуатация детей в некоторых хорах достигала самых безобразных форм, не говоря уже о таких «мелочах», как обыгрывание этих крох в карты. Имелись сведения о разврате и распутстве некоторых хоросодержа-телей.

Наблюдательный комитет, который был обязан следить за жизнью детей-певчих, абсолютно ничего не делал для того, чтобы коммерсанты хоть сколько-нибудь сносно с ними обращались и нормально кормили.

Когда мальчики подрастали, у них появлялись новые проблемы. В 16–17 лету каждого начинался «перелом голоса», хорошо петь бывший ребенок уже не мог. Никакого образования у обыкновенного юного хориста не было. Чаще всего он уже имел привычку к вольной жизни, разгулу, пьянству, был безнравственным.

Докладчик П. В. Петерсон считал, что надо повлиять на судьбы этих детей. По его мысли, для этого необходимо: 1) выработать обязательные постановления для содержания духовных хоров в Москве, 2) образовать санитарные комиссии для постоянного надзора за хорами и общежитиями детей и 3) выработать нормальные условия труда и жизни детей-певцов.

После доклада возникли жаркие прения о помощи певчим. Были предложения об обращении к Городской думе, о возбуждении через московских членов Государственной Думы вопроса о законодательной защите детей-певчих, чтобы можно было вмешаться в установившиеся порядки и прекратить грубое нарушение требований к нравственности и человечности, к гигиене, санитарии, сопутствовавших нормальной жизни ребят. Предложили организовать юридическую помощь родителям детей-певчих для предъявления исков к хозяевам за невыполнение договора и т. п.

Однако собрание не пришло ни к какому конкретному решению. Поговорили, повозмущались. Все осталось на прежних местах.


Удивительный хор

Вблизи улицы Солянки, у станции метро «Китай-город», есть небольшой переулок. Мне он приметен тем, что поблизости в течение почти двух десятков лет от прохожих получаю чаще всего такие вопросы: «Как пройти в Астаховский переулок?», «Где находится Свиньин?», «Певческий. Это-где?». На все справочные обращения машу в одну и ту же сторону. Ведь это — старые и возрожденное наименования одного и того же переулка.

Коснусь только одного — «Певческий».

Когда-то с левой стороны Солянки, напротив Опекунского Совета Воспитательного дома, имели поселение певчие Крутицкого архиерея. Потому в народе прижился топоним «Певческий» (реже говорили — «Крутицкий»).

Переулок шел от Солянки прямо к Хитрову рынку. Скорее всего, именно это соседство как-то влияло на жизнь всей местности. Конечно, по-доброму, о чем свидетельствует событие 30 ноября 1911 года.

В этот день хитрованцы (а ежедневно здесь ночевало порядка семи тысяч бездомных людей) решили объединиться в единой молитве у себя, на том самом «дне» — на Хитровке, что была, казалось, совсем лишена духовного света. «Свет Христов освящает всех!»

Хитровские завсегдатаи посовещались и решили обратиться к преосвященному Анастасию, епископу Серпуховскому.

Епископ проникновенно откликнулся. И на Хитровке произошло тронувшее многие сердца действо, в котором светлое пышное облачение пришедшего духовенства во главе с преосвященным Анастасием никак не вязалось с рваными лохмотьями людей вокруг него. Лишь изредка просматривался засаленный сюртук какого-нибудь местного торговца. Последний относился к «аристократии дна», и лучше ее здесь, пожалуй, никто не одевался.

Удивительнее контрастов в одежде было то, что с самого начала и до конца молебна духовные песни исполнял «свой хор», который был составлен исключительно из людей, обитавших в этих трущобах. Двенадцать хитрованцев пели слаженно, очень хорошо.

Певцов организовал дьякон близлежащего Ивановского монастыря — Н. Е. Успенский. Хору петь молебны было не в новость: его певчие, бывало, подрабатывали в церквах на обеднях и всенощных.

Богослужение проходило перед иконой Покрова Пресвятой Богородицы. После молебна преосвященный сказал простые теплые слова: «Завтра праздник Покрова Божьей Матери. Пусть все, кому тяжело, обратятся к ее заступничеству». Растроганные люди подходили под благословение и получали от преосвященного крестики на ленточке и духовные брошюры.

Потом преосвященный прошел в бесплатную столовую имени Стрекаловой, благословил трапезу и предложил спеть вечную память этой учредительнице.

На церковном торжестве «дна» присутствовал помощник московского градоначальника полковник В. Ф. Модль.

Когда прошло некоторое время, один корреспондент-газетчик приехал к преосвященному Анастасию и взял у него интервью. Тот сказал, что смотрел на лица хитрованцев с радостью, что они были полны религиозного подъема:



«Я видел слезы на глазах, на которых жизнь их давно уже высушила… Особенно поразило меня поведение этих людей в Стрекаловской столовой. Тихие, спокойные, необычайно вежливые, помнящие добро, сделанное покойной учредительницей. На это же указала мне и заведующая столовой. За четыре года она не знала ни одного скандала, даже нарушения тишины… Среди обитателей заметно стремление к духовному просвещению. Особенно — в пасхальные дни, когда в Попечительстве о народной трезвости устраиваются чтения. Меня всегда поражала их деликатность, желание открыть свою душу… И с какой благодарностью они принимают всякое слово утешения!.. Искра Божия чувствуется во всех. Она особенно ярка в падающих. А дети? Там, на Хитровском рынке, у нас есть приют для девочек. 30 извлеченных из самого омута малюток дают поразительные результаты возрождения. В десять лет своей жизни эти несчастные прошли все стадии человеческого падения, и два года пребывания в приюте сделали их неузнаваемыми. Можно подумать, что эти дети — из хороших семей. Мы мечтаем учредить приют для мальчиков (образцовый приют позднее был открыт в соседнем Спасо-Глинищевском переулке. — Т. Б.). На первой очереди у нас — устройство конторы для взрослых. Эта контора будет определять их на места, давать возможность выехать на родину и т. д…. Кстати, о хоре, который пел удивительно, с душой, стройно. Чувствуется, что это — ушедшие из хороших хоров, но не утратившие еще многого, чем отличается человек…»



Лидертафель

Не прошло незаметным для москвичей и событие, имевшее место четырьмя днями ранее — 50-летие московского общества квартетного пения «Лидертафель». Общество было учреждено 15 мая 1861 года господами В. Брахманом, А. Доором, В. Лютером и К. фон Книримом. Оно находилось во втором квартале Городской части, в доме Синодальной типографии, в «Русской Палате Славянского базара».

Было время, когда Николай Рубинштейн хлопотал о привлечении этого общества к выступлениям на симфонических собраниях. Но из этого ничего не получилось, так как общество решило не сходить с выбранного пути, закрепленного в уставе: исполнение только вокальных квартетов.

В число членов «Лидертафеля» входило порядка шести сотен человек, и исключительно — только московских немцев. А их хор был составлен из 120 хористов.

На праздник было разослано более 500 приглашений немецким певческим обществам во все концы мира. В день юбилея — 26 ноября — ожидался приезд на Николаевский вокзал 391 гостя.

Приехавшие были размещены в разных гостиницах Москвы, таких как «Славянский базар», «Берлин», «Альпийская роза», «Било», «Боярский двор», «Дрезден», «Сибирская» и Чижовского подворья. Торжественный акт и прием депутаций проходили в залах Благородного собрания. После акта были организованы товарищеская беседа и ужин.

На следующий день в Большом зале консерватории состоялся юбилейный концерт. В восемь часов вечера в залах Благородного собрания — торжественный банкет с дамами и бал.

Было объявлено, что на другой день намечен «мужской вечер, без дам» в арендованном для этой цели с девяти часов вечера на всю ночь ресторане «Яр».

На мужской вечер гости доставлялись в «Яр» из города на специально арендованной дюжине вагонов электрического трамвая.

Чтобы после крепкого ужина и посиделок в большой и шумной мужской компании немцы могли прийти в себя, в середине следующего дня их «освежали» за столами «Славянского базара». После этого мероприятия, названного представителями певческих обществ «Катер-фрюштюк», прошла спевка хора «Лидертафель», а затем продолжились задушевные беседы на тему о пении и на разные другие.

Как были одеты немцы, всегда имевшие национальное пристрастие к униформе в сопровождении каких-либо партикулярных атрибутов?

На всех были значки и цветные перевязи через плечо. На высоких штангах висели знамена. Все депутации обособлялись рядом со своей табличкой (как во время начала какой-либо олимпиады).

Зал «Славянского базара» был убран тропической зеленью, а кроме общего освещения были включены дополнительные электролампы с мягким голубоватым светом.

После того как здесь прозвучат марш Вагнера из «Тангейзера», гости прошли со своими стягами к местам в зале. Когда все расселись, президент «Лидертафеля» господин Ляфонтен произнес речь. Его приветствие членам общества-юбиляра закончилось здравицей, на русский лад — в честь Государя Императора Николая Второго. Хор общества трижды исполнил русский народный гимн А. Ф. Львова. Позже после каждого приветствия и поздравления снова и снова исполнялся этот гимн.

Делегаты и выступавшие на протяжении нескольких часов такого «форума» постоянно подкреплялись непривычным у нас в подобных случаях способом: они запивали очередное выступление и буквально «каждый свой чих» пивом.

Управляющий дворцовой частью в Москве князь Одоевский-Маслов передал обществу Высочайший подарок — большую серебряную вазу от Государя Императора. После небольшой речи князя все закричали «Ура!», снова встали и запели гимн.

Такая же реакция была на слова московского губернатора В. Ф. Джунковского и вице-президента общества «Лидертафель» господина Стефенса. Далее общество приветствовали депутаты от советов московских кирх, лютеранских учреждений, московских музыкальных обществ, консерватории. Русского хорового общества, хоров из разных русских и зарубежных городов. Перед публикой таких организаций сменилось не менее пяти десятков.

Сюда на собрание съехалось почти все московское и губернское начальство.




Ранения после спевки



В районе 4-го стана Московского уезда, в селе Костине Мытищинской волости в апреле 1892 года произошел несчастный случай, чуть не стоивший жизни двум 19-летним девицам «на выданье».

Около трех часов дня на лужайке при местной церкви собралось несколько милых девушек. Здесь они гуляли и пели народные песни. К поющим присоединился молодой паренек, крестьянин того же села, Гавриил Михайлович Разоренов, который изо всех сил старался понравиться девушкам. Развлекая их, он начал рассказывать всевозможные были и небылицы.

Наговорившись вдоволь, Гавриил снял тужурку, засучил рукава и продемонстрировал свои сильные, как ему казалось, мускулы. Потом, чуть озябнув, оделся и снова решил вернуться к разговору: хвалился, болтал о какой-то своей особой смелости.

Войдя в раж, Разоренов захотел наглядно показать девицам собственные уникальные способности. Попросив девушек не уходить и подождать, он побежал в родительский дом и вернулся с ружьем-одностволкой. Продолжая описывать свою ловкость, ухажер, не целясь, вдруг произвел выстрел, после которого две красавицы из девичьего хора вскрикнули и упали как подкошенные на землю. Одна из них, придя в себя через минутку-другую, поднялась, а подружка не смогла этого сделать.

Оказалось, что Разоренов до того никогда не стрелял и никакого понятия не имел об устройстве ружья. Милые девушки София Пантелеева и София Павлова получили от паренька-затейника пулевые ранения. Пантелеева пострадала в большей степени — она была отправлена на излечение в Мытищинскую земскую больницу. А Павлову от последствий такой весенней встречи родители лечили дома.

При полицейском дознании Разоренов рассказал о случайности выстрела, о том, что он против хорошо певших девушек никакой «задней мысли» не имел и не хотел их обидеть, а «совсем даже наоборот». Две пострадавшие Софии дружно подтвердили, что Гавриил попал в них пулями нечаянно. Конечно, они были рады, что после спевки остались живы и смогли хоть что-то объяснить полицейским в защиту симпатичного Разоренова.




На Беговом ипподроме



В наше время в Москве стали проводиться чужестранные национальные увеселения, вроде пестрых шумных карнавалов или шествий мужчин в юбках с волынками в день святого Патрика (разве у нас недостаток своих героев?).

Раньше же организации иноземных праздников в Москве порой вполне официально давали отпор. Так случилось в 1911 году, когда от имени москвичей против устройства в городском Манеже «Праздника в Севилье» с боем быков выступило московское отделение Общества покровительства животным.

Считается, что в праздники русские любили резвиться в кулачных боях, где дрались «стенка на стенку» до «первой крови». Но не всегда и не везде так бывало. Расскажу об одном вполне интеллигентном мирном городском празднике.

Замечательное событие происходило в мае 1902 года на Беговом ипподроме.


Выручка — в фонд благотворительности

О грандиозном «Празднике цветов» москвичи узнали из реклам в середине мая. Сообщалось, что билеты на этот праздник для экипажей, входа на трибуны и на круг можно приобрести с 15 мая в магазинах господ Ноева, Сиу, Гуйхейля, Аванцо, Дациаро (на Кузнецком мосту), Теодора и Альберта, в ресторанах: «Яр», «Мавритания», «Прага», «Тестов», «Большой Московский». Также: в садоводстве Фомина на Петровке, булочной Филиппова на Арбате, парикмахерской Ляпунцова на Никитской улице и в саду «Аквариум». Билеты в ложи продавались только в помещении комитета праздника: на углу Тверской улицы и Мамоновского переулка (в доме господина Шаблыкина, кв. № 32). Комитет по устройству мероприятия обращался к москвичам: «Имеем честь покорнейше просить публику употреблять для «Битвы цветов», по возможности, легкие букетики». Это было поставлено комитетом в непременное условие для продавцов цветов на кругу.

За два дня до праздника, назначенного на четверг 23 мая на четыре часа дня, прошла следующая информация:



«В виду того, что на Беговом ипподроме все дни заняты бегами, праздник на другой какой-либо день перенесен быть не может. Ложи lull ярусов и на кругу все разобраны, за исключением 12 лож на кругу. На кругу будет находиться кузнец от Московского отдела Общества покровительства животным и ветеринарный врач. Продажа билетов в магазинах и ресторанах прекращается вечером 21 мая. Для удобства публики Комитет покорнейше просит: либо покупать билеты заранее, либо приезжать на круг пораньше, дабы избежать скопления в кассах беговых трибун. Запись на экипажи идет успешно. Остается пожелать хорошей погоды, и в этом случае можно с уверенностью сказать, что на празднике будет так же весело, красиво и оживленно, как было в прошлом году».


Сбор с праздника должен был поступить в пользу состоявшего под покровительством Ее Императорского Высочества Великой княгини Елизаветы Феодоровны Московского Дамского комитета Красного Креста, городских попечительств и других благотворительных учреждений.


Начало известила труба

23 мая около четырех часов на Беговой круг в открытом экипаже, изящно украшенном белыми лилиями и ландышами, прибыли московский генерал-губернатор и командующий Московского военного округа Великий князь Сергей Александрович с супругой Елизаветой Феодоровной и со свитой. Их при входе встретили и проводили в центральную ложу члены комитета по устройству «Праздника цветов». Ложа была красиво убрана лавровыми деревьями и пестрыми цветочными гирляндами. В дальнейшем, просмотрев все действия на Беговом круге, Их Императорские Высочества с лицами свиты спустились в партер, где принимали участие в «Битве цветов». По окончании, в половине шестого часа, Великая княгиня Елизавета Феодоровна наиболее красивым экипажам раздавала премии, которые представляли собой разноцветные шелковые флаги с лентами. Великая княгиня тоже участвовала в катании.

Как проходил выезд экипажей, что интересного увидели зрители?

Утро четверга всех огорчило, потому что небо было хмурым, шел дождь. Но к двум часам все опасения москвичей, что праздник, о котором так много говорили, сорвется, вместе с тучами рассеялись. Правда, порывы ветра не прекращались в течение всего дня. Ветер особенно мешал «Битве цветов», когда меткость в цветочных «выстрелах» сходила на нет, и букетики относились куда-то в сторону.

Мероприятие было платным. Но по пути следования участников на ипподром вдоль аллеи Санкт-Петербургского шоссе (вернее, в самом ее конце) и у проезда к беговым трибунам собралось большое количество безденежных зрителей со всех концов города.

Ложи и партер беговых трибун быстро наполнились нарядною толпой, весьма серьезно подготовившейся к «Битве цветов», о чем свидетельствовали составленные зрителями пирамиды купленных корзин с букетиками. Корзины стояли в партере так, что не заслоняли предстоявшей картины выездов…

Предварительная суета закончилась с первым сигналом трубача, выехавшего на белой лошади в средневековом костюме на круг. Звуки трубы к открытию были подхвачены товарищем музыканта, находившегося прямо перед трибунами — его труба возвестила начало выезда собравшихся на запасном дворе выездных экипажей.

Публике не терпелось все получше увидеть. Произошло движение, и многие зрители стали вставать на скамьи и стулья, расставленные в обилии в партере. Приближалась вереница экипажей.

Первым выехали Их Императорские Высочества. Их крытый экипаж — весь в ландышах, сирени, белых лилиях и пышных красных цветах — был запряжен четырьмя лошадьми цугом. Верх — плотно покрыт цветочным «ковром». Лошади — тоже в цветах. Внутри и на наружных местах помещались лица свиты. Последние в дальнейшем стали принимать активное участие в «Битве цветов».

Весь выезд представлял собой поезд цветочных одноконных и парных экипажей, убранных с большим вкусом. Причем главную роль среди цветов играми сезонные подмосковные: ландыши и сирень. И редкий участник выезда обошелся без них. Была целая беседка из сирени, а один двухколесный экипаж совершенно был скрыт под благоухающими крупными лилиями, которые образовали над сидящим внутри большой сплошной навес. Другая парная коляска также была в лилиях с красиво выделявшейся линией из незабудок. Особенно эффектно смотрелись экипажи с сочетанием сирени с гиацинтами и бледно-желтыми маргаритками. Дополнительным украшением их стали и привлекшие всеобщее внимание милые изящные дамы, сидевшие внутри.

Очень красивым оказался одноконный экипаж с детьми господина Иваненко: кадетом и девочкой. А следовавший за ними маленький шарабан был убран со вкусом маргаритками, листьями папоротника, пальмовыми ветвями и белоснежными лилиями.

Вослед шарабану покатилась группа артиллеристов, на которую публика среагировала приветственными восклицаниями. Впереди ехали двое конных офицеров. Шестерка лошадей артиллеристов везла орудие (конечно, ненастоящее). Колеса и лафет, на котором сидела пара других офицеров, были сплошь покрыты букетами ярко-золотистых полевых цветов. В гирляндах таких же цветов скрывались постромки, и из них же была искусно сплетена вся упряжь (вероятно, военные не лишены были вкуса и мастерства).

От этой картины все пришли в восторг, но еще большее оживление предстало в связи с появлением экипажа офицеров Сумского драгунского полка. Прошлогоднее чудесное оформление полкового выезда в первом «Празднике цветов» осталось в памяти москвичей. Претендуя на новый успех, драгуны очень хорошо постарались. Несколько военных помещались за парой коней на большой платформе, сплошь закрытой букетами «куриной слепоты» и других желтых полевых цветов. Над платформой была закреплена сень из лиловой сирени. Все это смотрелось несколько громоздко, но любопытно. Под громкие аплодисменты молодые и румяные «сумцы» весело раскланивались со знакомыми. Они были готовы к бою с цветами.

Вот появилась изящная двуколка с грумом-негром позади. Она была убрана крупными цветами махрового мака и пышными розами, над которыми красиво склонились белые лилии. Хозяин этой красоты был всем знаком — это известный московский делец по части разных зрелищ и развлечений — господин Шарль Омон, который никогда не пропускал случая лишний раз напомнить о себе. В прошлом и этом годах Омон постарался на славу.

До конца праздника еще имели выезд приблизительно сорок экипажей.

Одна коляска имела какой-то инородный и «дикий» вид. Ее украшали разные овощи: редиска, капуста, огурцы, репа и прочие. В откинутом задке кареты за спинами седоков был прикреплен терракотовый «савояр» (так называли разновидность кочанной капусты), который своей «сморщенностью» красоты группе совсем не прибавлял, а, наоборот, был добавочным акцентом нелепости всей композиции. Хотя понравиться этот экипаж никому не мог, но не заметить его было невозможно.

Затем следовала тройка маленьких лошадок с детьми господина А. М. Каткова. Все — в ландышах и незабудках.

Другой шарабан был одноконным. Его задок представляла дуга из желтых колосьев с полевыми цветами, маком и васильками.

Далее — нечто в ярко-красных маках. Сидевшие внутри две дамы имели роскошные туалеты, очень гармонировавшие с цветом мака и зеленью.

Недурна была парная коляска доктора Б. Ю. Куровского. Сам доктор находился среди роз.

Другой экипаж украшали ветви с цветами шиповника.

Заметным, но некрасивым было украшение над другой коляской, где пальмовые ветви, перевязанные розовыми лентами, сильно развевались на ветру. Среди ветвей пальмы помещались орхидеи и дорогие иностранные цветы — вовсе лишние в убранстве. Хотя вся эта композиция стоила больших денег, к сожалению, она напоминала оформление погребального обряда на похоронах вельможи.

Оригинальна и недурна была какая-то американка с двумя дамами, восседавшими среди пестрых цветов.

Были и совсем простенькие выезды: с украшениями в два-три букета в упряжи. А один экипаж въехал вообще без цветов. Почему так случилось, осталось загадкой.

В целях рекламы торговых фирм в празднике участвовали два выезда: господина Кордье и красильной фабрики Ломбара. Кордье подготовил экипаж с платформой, убранной цветами, в середине которой на возвышении стоял большой закрытый кожаный сундук, а другой, поменьше, был наполнен букетиками ландышей с прикрепленными рекламами. Фургон в цветочных гирляндах от фирмы Ломбара ездил по кругу…


Битва цветов

К началу баталии цветов был дан новый сигнал трубачей.

Но все чего-то стеснялись и не решались первыми открыть пальбу. На помощь мероприятию пришли драгуны и артиллеристы. Со своих платформ они стали запускать букеты в публику, прижатую к барьеру. Им стали отвечать тем же. Несколько удачных бросков вызвали естественное соревнование, и в воздух посыпались букеты неудержимыми потоками. Смех и возгласы наполнили ипподром. Шустрые продавцы поспешили на место перестрелки. Они очень оперативно подавали букеты и принимали оплату за них. Многие из зрителей поднимали упавшие букеты, и те вновь взлетали в воздух. Легкие букеты зависали под ветром в небе или относились куда-то в сторону. В суете наступил круговорот цветов.

Но приблизительно через полчаса-час цветочная баталия в партере достигла своего апогея и утомила зрителей. Вся дорога, по которой недавно шагом мимо трибун следовала вереница экипажей, стала представлять собой нечто, подобное сплошному ковру, усыпанному живыми цветами. Тогда с круга цветочный бой перешел и в ложи. Ведь их зрители далеко находились от барьера — они не могли участвовать в перестрелке с экипажами. Из лож несколько букетов полетело в партер. Там не захотели оставаться в долгу и ответили тем же. И вновь, теперь уже по всем трибунам, грянуло цветочное метание. Если бы его можно было сравнить с подобным, имевшим место в 1901 году, то это был «гросс-бой». (Я же никак не смею фрагментами своей памяти сравнивать это «массовое побоище» даже с самым ожесточенным «боем подушками» в нашем пионерлагере). Умению веселиться в Москве в тот раз могли бы позавидовать южане из русских провинций, весьма любивших нечто подобное на своих праздниках.

Никто не имел серьезного выражения лица, никто не вел деловой беседы. Власть стихии и ребячьего баловства охватила даже солидных людей. Седовласые старцы и пожилые дамы почему-то не хотели уступать молодежи. Они не образовали никакого фронта, а просто наклонялись, собирали букеты и кидали, кидали, даже не целясь, лишь бы быть под очарованием азарта…

В половине шестого трубач протрубил отбой баталии. Но никто не хотел замечать сигнала. Было очень шумно. За это время подъехали новые украшенные экипажи — припозднившиеся. Их все-таки заметили. С восторгом и ликованием принято было появление маленькой колясочки, запряженной пони, с двумя детками-крохами, одетыми в белое. В колясочке они ехали почему-то одни, правда, животное под уздцы вел элегантно одетый в белое маленький конюх, похожий на тех, что работали в цирке.

Немного в стороне от трибун, в спокойной обстановке, произошла раздача призов. Премированные экипажи вновь продефилировали перед публикой, которая забросала их цветами.

«Битва цветов» полностью закончилась лишь в седьмом часу вечера.


Отголоски праздника

Убранство экипажей сравнивали с прошлым годом и нашли, что оно имело больше простоты, стоило меньших денег, шикарных карет было намного меньше. Однако по радости и оживленности этот праздник оказался на порядок выше.

Цветочный праздник дал в пользу благотворительных учреждений немалый сбор — около 8 тысяч рублей.

Вот реплики журналистов того времени:



«Надо думать, что праздники цветов получат у нас право гражданства. И этому можно только порадоваться», «Мы так редко вместе веселимся от души, что каждое начинание, направленное к такому веселью, можно только приветствовать».


Так закончился второй по счету праздник, первый, как я уже отметила, прошел в предыдущем году.

Однако в хронике последующих десяти лет трудно найти упоминания о продолжении традиции таких праздников. Только лишь в 1911 году воспоминание о том имело место, когда 8 апреля состоялось первое организационное собрание Комиссии по организации «Народных домов памяти 19 февраля» при Обществе народных университетов. (Понятно, что 19 февраля — это календарная дата манифеста об освобождении крестьянства от крепостного права.) Собрание под председательством господина Б. И. Сыромятникова выбрало членов бюро этой комиссии и выработало текст воззвания ко всем москвичам с просьбой о помощи для образования Фонда народных университетов. Тогда же, с первых шагов работы, новая комиссия решила широко поставить дело организации новых Народных домов и добывания средств на их постройку. Она наметила в ближайшее первое мая устроить грандиозный праздник «Битва цветов» на скаковом ипподроме. За помощью в устройстве этого проекта комиссия решила обратиться к просветительным и профессиональным обществам, ко всем московским меценатам и благотворителям, к обществам садоводства и крупным цветочным магазинам.

Какова была реализация этой идеи, пока мне неизвестно, но любопытство привлекала информация другого рода: о переговорах по мировой сделке, связанной с арендой земли под Беговым ипподромом.


В борьбе за прибыль

21 декабря 1911 года у городского головы был поверенный Императорского общества поощрения рысистого коннозаводства (коротко эту организацию называли «Беговое общество»). Тогда между городом и этим обществом шел крупный процесс о захвате последним 12 десятин городской земли под устройство ипподрома. Хотя Городское управление и отыскало в архивах документы, убедительно доказывавшие права собственности Москвы на эту землю, судебный спор оказался сложным. Беговое общество, имея значительный доход от бегов с тотализатором и разных других мероприятий на ипподроме, никак не хотело что-то менять в установившихся здесь порядках. Вместе с тем, тяжба с городскими властями была ему также нежелательной.

В конце концов по мировой сделке были выработаны общие принципы. Беговое общество согласилось признать спорную землю как городскую, но оно выговорило себе право на долгосрочную аренду земли под ипподромом. Переговоры перешли в область уплаты долгов за пользование землей в прежние годы, срока будущей аренды и размеров арендной платы. Город рассчитывал получить от Бегового общества единовременно около 60 тысяч рублей и по 20–25 тысяч за каждый год.

Вместе с тем хочу дать цифры из отчета Бегового общества за зимний сезон 1909–1910 годов. Тогда от бегов общество получило чистой прибыли 259 тысяч рублей, а прибыль за весь 1909 год была на 222 тысячи рублей больше, чем в предыдущем году.

Становится понятным, почему Беговое общество, чувствуя себя весьма богатым, часто не считалось с интересами других московских обществ.

Например, некоторый конфликт произошел в апреле 1910 года с Автомобильным обществом.

Члены этого общества обратились в Беговое общество с ходатайством о разрешении проезда автомобилей по аллейке, которая вела к трибунам ипподрома. Это прошение заканчивалось словами:



«Хотя бы только в беговые дни из-за неудобств, которые приходится испытывать лицам, приезжающий на бега в автомобилях».


Ходатайство автомобилистов вызвало в собрании членов Бегового общества жаркие прения. Большинство находило, что их общество не имело права рисковать возможностью несчастья на этой аллейке, где постоянно проезжали призовые рысаки. В выступлениях любителей бегов были и такие слова: «Автомобиль — естественный враг рысака, и нечего с ним церемониться!»

Потому было решено «автомобильное ходатайство» отклонить.




Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.com: http://royallib.com

Оставить отзыв о книге: http://royallib.com/comment/biryukova_tatyana/moskvichi_i_moskvichki_istorii_starogo_goroda_.html

Все книги автора: http://royallib.com/author/biryukova_tatyana.html



notes

Примечания



1

Фамилия «Бецкой» с буквой «о» — верное написание. Об этом свидетельствует факсимильная подпись самого вельможи и факт его рождения от отца «Трубецкого». По причине незаконного рождения Ивана Ивановича передаваемая ему отцом фамилия требовала изменения, и первые ее три буквы были удалены.



2

Позднее оно было переименовано в «Мариинское ведомство», или, как часто говорили, «Ведомство Марии».



3

В ноябре 1912 года Военно-Историческое общество предложило Городскому управлению в намять о скончавшемся П. И. Щукине, передавшем в ведение Императорского Исторического музея свои ценные исторические коллекции, переименовать Малую Грузинскую улицу, на которой находился частный музей П. И. Щукина, в Щукинскую. Предложение было отклонено.

