Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.ru
Все книги автора
Эта же книга в других форматах
Приятного чтения!

# Журнал «Вокруг Света» №02 за 1989 год

## Вокруг Света

> - Глаза Суоми
> - Пасынки самураев
> - Послезавтра Лиссабон
> - Гагуджу в стране грез
> - Возвращение чукотской ездовой
> - Наводнение
> - Круг на тающей льдине
> - «Решить самим жителям...»
> - Пряные ветры Сейшел
> - Рушниковый свет Неглюбки
> - Лицом к лицу с реликтом
> - Место под солнцем
> - Дидье Дененкс. Выстрелы из прошлого

# Глаза Суоми

С «луоннон суоелият» — пешком и на лодках
По-фински «луоннон суоелият» — охранники или защитники природы. Само нынешнее время позволило объединить усилия клуба «Путешествия в защиту мира и природы» при Советском комитете защиты мира, Союза сторонников мира Финляндии и Союза охраны природы Финляндии, чтобы провести первую советско-финскую экологическую экспедицию летом прошлого года. Маршрут начался в Хельсинки, прошел через ряд городов по южной Финляндии, затем тридцать участников экспедиции — экологи, студенты, рабочие, юристы, журналисты и врачи — проплыли на лодках по озеру Сайма, реке Вуоксе и закончили путешествие на советской земле.
Встречи и дискуссии на финской стороне с активистами экологического движения, сторонниками мира, на ТЭЦ, бумажно-целлюлозных комбинатах, заводах и даже на АЭС освещались местными газетами по пути следования группы .
Публикуемые заметки знакомят читателей журнала с впечатлениями о финской «глубинке», встречах с людьми, не только любящими свой край, но и желающими жить с нами в мире, вместе сохранять землю, единую, несмотря на государственные границы.
Свеаборг: сирень на бастионах
С потолка, попеременно вспыхивая, молниями бил дневной свет из плафонов в наши сонные глаза. В большой комнате без окон заворочалось, закряхтело человек двадцать, в углу недоуменно приподнялись на раскладушках курчавая голова алжирца и бритая — американца, приютившихся здесь задолго до нашего приезда.
У дверей манипулировал выключателями худенький, жилистый Хейкки в одних спортивных трусах. Пританцовывая, как бойцовый петушок, он подскочил к койке своего приятеля Эркки Роиха, здоровенного шофера, стащил с него простыню и бросил в мусорный бак.
Горничная-негритянка, она же и уборщица в здешней дешевенькой гостинице, выдала нам бумажное одноразовое постельное белье, которое любители комфорта затем прихватили с собой в рюкзаки и все последующие ночевки в школах, палатках, церковных приютах стелили эти простыни в «спальники».
— Не видите, засони, уже утро. Вставайте, а то плесну горячим кофе в постели,— восклицал Хейкки, перемежая финские, русские, немецкие слова, вставляя еще карельские и шведские.
Полиглотом Хейкки Рапо сделала его бурная жизнь, о которой он вчера живо рассказывал на пресс-конференции, куда нас, как заправских путешественников с рюкзаками на спинах, привели после прибытия в Хельсинки. Хейкки встретил советскую группу экспедиции на вокзале в официальной костюмной тройке с тщательно завязанным темным галстуком, несмотря на июньскую жару, вероятно, в знак уважения к нам.
Вот и сейчас, выполнив неизменную зарядку, Хейкки облачился в тройку с галстуком и старательно наводил пробор в своей изрядно поредевшей шевелюре.
— Поскольку из этого отеля выдворяют на целый день, а встреча в Центре охраны природы лишь вечером, едем в Суоменлинну,— излагал он программу дня, раздавая всем пластиковые карточки с видом Хельсинки и чайкой на лицевой стороне.— С этим билетом можете кататься по всей столице и даже плавать, что мы сейчас и проделаем...
От небольшой пристани мы отплыли в Суоменлинну. Оказалось, что это финское название Свеаборга. Хейкки во время нашего плавания рассказал, что эту старинную крепость основали на островах еще шведы для защиты гавани Хельсинки. Свеаборг считался самой неприступной крепостью северных стран и назывался даже «Северным Гибралтаром», но с 1809 года, когда Финляндия вошла в состав Российской империи в качестве Великого княжества, здесь обосновалась по 1917 год одна из баз Балтийского флота.
Наш маленький пароходик осторожно лавировал между островками с одним-двумя рыбацкими домиками, маяком и гигантскими белоснежными айсбергами автопаромов, круглогодично курсирующих между Финляндией и Швецией.
— На них можно хорошо развлечься, покутить, если завелись марки,— кивнул на многопалубный паром стоящий рядом финский студент,— все удобства: бассейн, сауна, рестораны, дансинг, даже парикмахерская с кинотеатром. К тому же, беспошлинные магазины...
Свеаборг удивляет и манит с первых шагов.
Сразу у причала нам показали местную достопримечательность: выставочный зал современных художников, если выражаться языком экскурсовода. А самое необычное в этом деревянном домике было то, что все в нем отреставрировали сами молодые дизайнеры, которые тут же демонстрировали весьма оригинальные композиции из сверкающих лужиц натуральной нефти, в которые самые любопытные зрители опускали палец, и груд угля, символизирующих нынешнюю урбанизированную жизнь. Эта выставка молодых эпатировала и привлекала на остров посетителей.
Можно было свернуть в тихие улочки, где из цветущих кустов выглядывали оконца домиков. Но Хейкки повернул к полуразрушенным крепостным стенам.
Мы пробирались по развалинам старого форта, заросшего кустарником, поднимались на бункеры, глубоко ушедшие под землю и глядящие оттуда пустыми глазницами амбразур, фотографировались у пушек на фоне цветущей сирени. И меня все время не оставляло ощущение, что Хейкки привез нас в военную крепость не случайно.
Да, у Хейкки Рапо непросто сложилась жизнь. Он с таким чувством вспоминал свою деревушку Лумивара на берегу Ладоги, что слезы умиления выступали на его голубеньких глазках.
— Скоро попаду в места своего детства,— шептал Хейкки,— много скитался по свету бедный карельский мальчик. Меня призвали в армию, я воевал с вами, но когда немцы не захотели уйти с севера Финляндии, я помогал гнать их из Лапландии. Там я встретил весну 1945-го, нашел подругу и остался жить в Лапландии...
Мы сидели у старых пушек, и глаза Хейкки скользили по заплывшим бункерам. Могучая в прежние времена военная сила дремала в каменистом теле острова. Шведы, русские... Здесь был оплот финской военщины, стоял гитлеровский гарнизон.
Сейчас, когда эти остатки военного, разрушительного прошлого ушли в землю, были скрыты зеленым ковром, Хейкки не хотелось вспоминать войну и смерть.
Он повествовал о суровой Лапландии, где учил много лет детей ботанике и любви к лесам и озерам, а теперь руководит организацией друзей защиты природы. Его беспокоит не туманное прошлое, а беды, нависшие сейчас над всем живым, над травами, над землей и водой.
— Масса вопросов и проблем в защите природы — этим начнем заниматься вечером. Я только хочу сказать об одной печальной вещи, достаточной, чтобы испортить будущее.— Хейкки Рапо, сняв шапочку с большим козырьком, подставляет солнцу лицо.— Мои ученые друзья из Рованиеми, столицы Лапландии, больше всего обеспокоены «парниковым эффектом», повышением температуры из-за промышленных выбросов. С повышением температуры усилятся дожди, зима в нашем Рованиеми станет такой же мягкой, как ныне в южном Турку, а озера в южной Финляндии перестанут замерзать. У нас, на севере, начнутся наводнения, а на юге страны — засуха. Плохо придется рыбе, начнут гибнуть на севере леса, зверье. И все эти беды человек накликал сам на себя...
— Ну, Хейкки, слишком мрачная картина. Когда-то это будет...
— Когда? Мои друзья посчитали, что к 2050 году в странах Северной Европы температура повысится зимой на 6—8, а летом на 4—6 градусов. Осадков у нас будет выпадать больше на 15—30 процентов. Вот, если хотите, цифры.
— Все же не скоро, мы-то не увидим...
— Они не увидят,— показал Рапо на развалины Свеаборга,— мы не увидим, а детям что оставим?
Возвращались по холмам, где прямо на лужайках расположились семьи и веселые компании, одна даже с невестой и женихом. Пели, плясали под музыку, и никого это не смущало. Бутылки из-под выпитого аккуратно убирали в пакеты и уносили с собой, складывали в мусорные ящики. Все чинно, благородно, хотя подчас и громко пели, хохотали.
Спустившись по крутой тропе к морю, мы спугнули крупных уток. На камнях в лучах довольно холодного солнца откровенно нежились парочки.
Пожалуй, только мы были основательно и тепло одеты в куртки, свитеры, а финны — в открытых майках, шортах и спортивных трусах, удобных и модных для всех. Загорелые, голоногие, они весело махали нам руками с холмов.
Не встречалось по дороге ни смотрителей этой древней крепости, ни полицейских, поддерживающих порядок,— ни одного. Им просто нечем было тут заниматься при достаточной самодисциплине приезжающих на остров, которые не царапали стен, не ворочали стволы у пушек и даже не покушались на полыхающие кусты сирени на бастионах.
Так и запомнился Свеаборг — зеленым, сиреневым островом с уходящими в землю заросшими крепостными стенами и бункерами...
У причала в Хельсинкской гавани нас поджидала Лаура. Она прикатила сюда на велосипеде, оставив его на специальной стоянке, и теперь приглашала всех проехать на трамвае в Центр защиты природы.
Я такой и представлял Лауру Расонен: крупной, с ясными глазами и распущенными по спине длинными волосами цвета спелой пшеницы. Лаура, студентка биофака столичного университета, уже не первый год отправляется на защиту северных лесов к большому озеру Инари. Там строили дорогу для вывоза леса. Но за озером лежат земли саамов, и все, что на них есть,— леса, трава, звери — принадлежит саамам больше, чем государству. Лаура с друзьями встали на защиту их прав. Здесь, в деревне у озера Инари, студенты устроили трудовой лагерь, ездят сюда каждое лето, работают вместе с жителями.
— Мы стали известны у саамов, помогаем им во всем,— заявляет гордо Лаура Расонен.
Беседа в Центре защиты природы затянулась до самого вечера. Мы пили душистый чай из трав и слушали рассказ Терхо Поутанена, секретаря Центрального бюро Союза охраны природы, о добровольных объединениях, в которых тысячи защитников делают полезные дела во всех регионах страны. Мы узнали, как удалось создать национальный парк имени Кекконена, как уговаривали владельцев лесных участков продать их государственным заповедникам и как трудно бороться с загрязнением предприятиями огромного озера Сайма, по которому наша экспедиция поплывет на больших лодках.
Порво: красный дом для коури
Неприметная тропа все дальше уводила в глубь леса. За спиной стихал шум города, на окраине которого нас ждали местные «охранники природы». Сегодня воскресенье, святой для каждого финна день отдыха, но жители городка вышли встречать нас целыми семьями. Над всеми возвышается широкоплечий молодец в брезентовой куртке с внимательным взглядом из-под шапки русых волос над высоким лбом — лесовод Теро Мюллювирта, чья фамилия переводится поэтично «Мельничный поток». А рядом худощавый сосредоточенный Вартиайнен держит на руках дочь Тули-Марию. Ненавязчиво внимательный, всегда готовый помочь, увешанный фотокамерами Микко пройдет с нами весь маршрут. Он юрист, увлекается фотосъемкой, а другие защитники окружающей среды — кинорежиссеры, любители птиц, просто служащие и рабочие. Все они члены организации охраны природы Восточной Финляндии, а всего в стране тринадцать таких регионов.
Примером их полезной деятельности может служить этот заповедный остров в устье реки Порвониоки, на который мы перебираемся по узкому мостику. Еще лет восемь назад здесь продавались участки для лесозаготовителей, а сейчас город владеет большей частью острова, где осталось лишь десятка два домиков, частные земельные владения при которых удалось ограничить. Целиком земли на острове городу купить не по силам — не хватает денег. Сохраняя лес на острове, защитники его проложили экологические тропы: доступная в этих условиях форма общения с природой.
Обо всем этом мы узнали от наших хозяев, пока пробирались по протоптанной тропе, то утопающей в мягчайшем мху, то карабкающейся на валуны. Шедшие впереди почему-то остановились, и большой «Мельничный поток» — Теро неожиданно легко нагнулся и, нежно взяв двумя грубыми пальцами за крылышки стрекозу, пересадил ее с тропинки на соседний куст. Оказывается, кто-то нечаянно наступил на стрекозу, и зоркий глаз Теро обнаружил у нее сломанное крылышко. Меня поразило, что Теро это сделал без всякой рисовки и ложного смущения, очень естественно и буднично, даже с деловым видом. А затем сказал:
— Это птичья тропа. Можно прочитать на табличках, установленных вдоль тропы, какие водятся птицы, выбрать понравившуюся и послушать, полюбоваться ею. Пожалуйста, каждый может,— добавил он, словно приглашая нас не терять времени и начать наслаждаться птичьим оркестром.
Все разбрелись. Странная звенящая тишина стояла в островном лесочке, прижатом городом к берегу реки. Внезапно раздался осторожный посвист, потом короткие, летящие, как стрелы, трели, и вот уже в качающихся вершинах, в бегущих облаках, в синем небе звучит и крепнет птичье разноголосье. На зеленой траве присевшие от восторга белоголовые финские девочки, так похожие на наших... Бывает ли когда-нибудь полная идиллия? Вряд ли. Двигаясь вдоль берега к стоянке нашего катера, мы замечаем и желтые иглы у еловых лап, и масляные разводья на воде вокруг нахохлившихся чаек и уток. Кислотные дожди и сточные воды загрязняют реку. Особенно те, что текут из труб предприятий крупнейшей в Финляндии фирмы «Несте».
Мы ждем катер, а наш Микко Вартиайнен прилежно перечисляет все достопримечательности древнего Порво.
Панорама Порво развернулась, когда автобус въезжал в город по старинному деревянному мосту. Перед глазами открылся деревянный город, который спускался к кафедральному собору. Слева от моста видна возвышенность Линамаки. Несмотря на многочисленные археологические работы, проводившиеся здесь, древняя история Линамаки еще до конца не изучена. Ученые предполагают, что на возвышенности стояла мощная крепость, о чем свидетельствуют рвы, сохранившиеся и поныне. По всей вероятности, крепость была воздвигнута в начале XIII столетия. Скорее всего она принадлежала крестоносцам. Чтобы защитить крепость от нападений, жители обнесли ее укреплениями. Хотя точных документальных подтверждений нет, считается, что Порво получил права города от короля Магнуса Эрикссона в 1346 году.
Район гавани, у подножия Линамаки, хранит следы пребывания датчан, неподалеку от гавани есть древнее эстонское кладбище.
Узкие улочки, средневековая архитектура. Старый район Порво, ранее не раз подвергавшийся разрушениям и пожарам, сегодня бережно охраняется. Ни одного старинного здания нельзя сносить и даже перестраивать. Особенно любят гулять жители и гости по улице, неподалеку от гавани, застроенной домами из красного кирпича.
Кафедральный собор, возведенный в начале XV века, возвышается над городом. Рядом с ним находится резиденция епископа и муниципалитет. К епископству Порво относятся многие шведскоговорящие общины Финляндии.
Невдалеке от кафедрального собора — Дом поэта. Это почетная резиденция, где в разное время проживали известные шведские и финские поэты, и его не надо путать с одним из красивейших и знаменитых зданий города — Домом национального поэта Йогана Людвига Рунеберга, автора гимна.
...Нас приглашают в ознакомительное плавание, и Микко принялся усаживать на подветренную сторону подошедшего катера женщин и детей. Отчаливаем в окружении кавалькады семейных моторных лодок, в основном резиновых. Сразу скажу, что не все в лодках выдерживают резкий встречный ветер и, жалея легко одетых детей, поворачивают назад.
Проплываем под деревянным Королевским мостом, когда-то связывавшим Восточную Финляндию и Россию. У моста женщины вовсю стирают белье, но пользуются не химическими порошками, а специальными органическими растворами, не загрязняющими воду и обладающими приятным ароматом.
— Конечно,— качают головами жители Порво,— в старые времена речка была чище и разной рыбы в ней водилось больше. Но вот беда — вздумали соорудить на ней плотину, да еще и без рыбопропускных приспособлений. Поэтому и перестала подниматься по реке с моря рыба ценных пород. Ну, конечно, и сток отбросов в речку усилился. Берем из нее воду не для питья и даже не для огородов — чтоб овощи ничего дурного в себя не впитали,— а только для полива полей. Да и у рыбы, пойманной в речке, уже не тот вкус.
Выше по течению, километрах в ста, предприятия города Лахти также спускают грязные сточные воды. Чтобы не допустить этого, коммуны двух городов заключили недавно соглашение. Требуют строительства очистных сооружений.
Проплываем мимо укрепленных камнем берегов, на зеленых холмах видны опрятные домики «немецкой слободы», с жителями которой в средневековье активно торговали горожане. Ниже деревни сверкают на солнце косы — крепкие полуголые мужчины идут полукругом по широкому лугу. Около домов лениво машут крыльями ветряки — обеспечивают каждое хозяйство своим электричеством.
Вроде снова идиллия... если бы не отравление природы заводами «Несте».
— Деревенские отстояли недавно свой ландшафт,— улыбается из-под зюйдвестки наш лоцман.
— Как это?
— Выше деревни строители хотели взорвать скалу: спрямить дорогу, а камень использовать для сооружения моста. Но община не дала, мол, красота вокруг будет не такая.
Обдавая холодными брызгами, наперерез нам проносится метеором резиновая лодка. Невозмутимый глава семьи за рулем, а мать придерживает, чтоб не выпали, радостно орущих ребятишек в оранжевых спасательных жилетах. Они приветствуют нас и машут руками, показывая, что пора возвращаться в город.
Перед вечерними деловыми и музыкальными встречами с хозяевами города Микко заводит нас к своему знакомому рыбаку Теему Коури. Мы поднимаемся вдоль древних складов, вытянувшихся вдоль берега. Чуть повыше — жилые дома. Все они покрашены в традиционный кирпичный цвет. Любимый цвет финского хозяина, всегда мечтающего иметь такой дом с кусочком земли. Давно задумали построить подобные дома и Теему с приятелями, целая артель. Они купили несколько строений по соседству недалеко от реки и старательно их обновляют, даже реставрируют, так как перестраивать нельзя, чтобы не изменить внешний вид старого дома, не испортить облика улицы.
Мы осматриваем просторный дом, поднимаемся на второй этаж по скрипучей лестнице. Хозяева с гордостью показывают широкие деревянные кровати, удобные шкафчики, полки в кухне и великолепную изразцовую печь.
— Жаль, не увидите дом осенью, в достроенном виде,— сокрушается Коури,— я вокруг посажу цветы, деревья, а дом будет заметен издали — обязательно покрашу в красный цвет. Приезжайте снова, посидим, побеседуем...
Неторопливо шагали мы по узенькой улочке от дома Коури, а он все стоял у ворот, и наверняка доброжелательная улыбка освещала его лицо.
Перед поездкой я прочитал у писателя Топелиуса о финнах: «Общими природными чертами этого народа являются внутренняя сила, сдержанность, настойчивость, привязанность к старому и нежелание нового, твердость в исполнении обязанностей, стремление к свободе, правдивость... Финна можно узнать по замкнутому и осторожному поведению. Ему требуется время для заведения знакомства, но потом он становится преданным другом».
В доме Коури, так добросовестно восстанавливаемом, мне вспомнились другие дома, исторические памятники великого прошлого России, с которыми совсем не церемонились. Какое же давление пришлось выдержать нашим душам, чтобы так деформировалась историческая память! А семейные узы, а отношение к земле и, вообще, к своему делу, а чувство красоты? Все, все это извечно составляло народную суть, но как же это искажено и переломано в современном человеке...
Когда останавливаешься в любом финском городке у ровно подстриженных газонов, тщательно ухоженных садиков, полыхающих красками цветников, невольно припоминаются наши зачастую убогие, заплеванные скверы. А финские опрятные, вымытые улицы, а дороги? Не раз я справлялся у шофера автобуса, когда мы свернем на проселочную дорогу — ведь мы же в «глубинке». Он в ответ только кивал головой и показывал вперед. Но дороги всюду были неожиданно одинаковы: безупречно асфальтированные (где же выбоины?), с двухсторонним движением, с точно разлинованными белыми полосами вдоль и поперек, со светофорами на перекрестках и с обязательными светильниками по обочинам, тем более в глухих деревенских углах.
И это все у финнов получается только благодаря «твердости в исполнении обязанностей»?
Да, время изменяет многое, даже характер народа. Мы не заметили особой «замкнутости» у наших новых знакомых. Хотя следует сделать скидку на то, что уважаемый Топелиус писал о финнах прошлого столетия. В правильности мысли писателя, что, только хорошо узнав человека, финн «становится преданным другом», мы убеждались на всем протяжении маршрута экспедиции.
Забегая вперед, можно сказать, что Микко Вартиайнен уже приезжал в Москву с новыми предложениями по совместным действиям в защиту природы, с идеей экспедиции по Северу, а вслед за ним прибывают организаторы похода.
В чем не прав оказался Топелиус, так это в утверждении, что у финнов нет «желания нового». Ведь не случайно Финляндию сейчас называют «европейской Японией».
Ловиса: на блины к пастору
В Ловисе ночевали в приюте. Здание из серого благородного кирпича стояло на окраине городка, окруженное деревьями, и напоминало то ли часовню, то ли молельный дом. Это впечатление усиливало изображение золоченого креста над входом, а под ним надпись: «Приют для моряков». Вероятно, подразумевались моряки, терпящие кораблекрушения и всякие бедствия в житейском море. Внутри просторно и чисто, кухня, столовая, детская. Найдя в углу груду поролоновых подстилок, мы разбросали их по полу и разложили спальники: ночлег был готов.
— Не желаете ли прогуляться по городу, посмотреть городскую церковь, возможно, застанем там после службы и хозяина приюта,— предложила приветливая молодая женщина, открывшая нам дверь.
Звали ее библейским именем Мария, вполне подходящим для роли самаритянки. Но работает Мария Хювёнен не в приюте, а учительницей в школе. Нас же она опекает как активистка местного объединения сторонников мира. У Марии широкий круг интересов. Зная отлично английский и шведский языки (это ее специальность), она увлекается историей культуры и литературой. Много путешествует: побывала в ГДР, Польше, Венгрии, а в Италию ездила на велосипеде. Ее друзья, защитники мира из других стран, также увлекаются такими путешествиями.
Заметив, как мы уважительно присматриваемся к ее крепкой, коренастой фигурке, она откидывает со лба русую челку и заразительно смеется:
— Прошлым летом я ездила в Лапландию на велосипеде — пятьсот километров в одну сторону.
Мария помогает изучать финский язык выходцам с Востока, которым нелегко приспособиться к условиям жизни в северной стране, трудно найти работу. Занимается она и с местными шведами. Как известно, Швеция еще в XII веке подчинила финские земли, обратив население в христианскую веру. Оказавшаяся под шведским господством финская территория называлась «Финляндия и восточные земли», а позже просто Восточная страна. Постоянные войны Швеции ложились тяжелым бременем на население Финляндии. Период великодержавия, когда в стране на всех руководящих постах расселись шведские чиновники, упрочил курс на «шведизацию» страны, насаждение шведского языка. Конечно, совместная финско-шведская история, длившаяся многие столетия, оставила свой отпечаток на Финляндии, а шведский язык стал в стране вторым государственным языком. Но сегодня только шесть процентов населения говорит на шведском как на родном.
Однако шведское нацменьшинство ничуть не ущемляется в правах. Участвует в парламентских выборах и входит в правительство Шведская народная партия, выпускается старейшая в Финляндии газета на шведском языке, основанная после автономии, предоставленной Финляндии в 1809 году царской Россией. В Ловисе также выходит местная газета на шведском языке, имеется городская школа, где преподавание ведется на шведском.
...Идем по парку Эспланады, и Мария задерживается около большого якоря, установленного как памятник. Изображение якоря входит в герб города.
А рядом — центральная площадь, где видны церковь и ратуша.
Массивное здание церкви прочной кирпичной кладки с двумя шпилями в новом готическом стиле выглядело очень внушительно. Каменные ступени вели к деревянным дверям входа, обрамленного коваными старинными фонарями. Внутри за колоннадой виднелась залитая ярким светом люстр и свечей белоснежная фигура Христа, словно прощающего всех смиренным наклоном головы.
В эту церковь ходят молиться прихожане одного из шестисот приходов евангелическо-лютеранской церкви, к которой принадлежит почти девяносто процентов населения страны.
Здесь крестят детей, и все подростки участвуют в праздничном обряде конфирмации. Здесь прихожане венчаются, и лишь немногие из них заключают гражданский брак. С церковью всю жизнь связано почти все население Финляндии. Кто не может ходить — больные и престарелые,— те смотрят и слушают богослужения и молебны по телевидению и радио.
Внутри церкви я заметил специальную «доску объявлений». Там висело расписание работы консультационных кабинетов. Прихожане могут получать совет лично или по телефону по всем вопросам, возникающим в связи с проблемами в семье и житейскими невзгодами. Это немаловажно и для молодых, и для престарелых, тем более если такие советы сопровождаются конкретной помощью.
Возникают у служителей церкви и дебаты. Страсти кипели вокруг вопроса посвящения женщин в священники. Церковный собор (высший административный орган, в котором две трети членов — миряне) не вынес положительного решения. Пока женщины с дипломом теолога занимают в приходе место педагогических работников. Они также имеют право прислуживать в церкви во время причастия.
...Незаметно из бокового притвора вынырнул невысокий полноватый человек и приблизился к нашей группе. Только темная рубашка со стоячим воротником и белой вставкой впереди выдавала служителя церкви. За очками на круглом лице светились внимательные глаза. Доброжелательно пожав нам всем руки, представился — Вели-Матти Хюннинен, председатель объединения сторонников мира в Ловисе. И сразу же пригласил вечером к себе в гости.
Признаться, никто из нас не бывал в гостях у священников. Конечно, выглядит он подкупающе просто, но все же... служитель культа. Поэтому за консультацией мы обратились к Марии. Та только усмехнулась:
— Готовиться надо серьезно, подумайте насчет вечерней одежды: будет холодный вечер и много комаров...
Дом пастора разочаровал. Вместо особняка или хотя бы двухэтажного коттеджа за металлической оградой мы чуть не прошли обычный одноэтажный домик, совершенно не обращающий на себя внимание в ряду других, вытянутых по тихой улочке. Лужайка перед ним была довольно вытоптана, и отгораживали ее от улицы и соседних домов лишь кусты шиповника и сирени. На площадке у крыльца одиноко стоял щит с нарисованной мишенью для метания стрел— поголовное увлечение финнов в последнее время. Веранда была увешана вазонами с цветами и вьющимися растениями. Перед домом нас ждал сам Вели-Матти Хюннинен с супругой, в окружении уже собравшихся гостей.
Когда мы все разместились в гостиной, было ощущение некоего торжественного мероприятия: местная общественность принимает иностранных гостей. И если вначале выступающие сбивались на речи, то через полчаса завязалась общая оживленная беседа и обстановка сделалась совсем непринужденной. В ожидании, пока собравшиеся разговорятся, я разглядывал комнату. Благодаря раздвинутым матерчатым ширмам соединились вместе гостиная и рабочий кабинет хозяина. Шторы на окнах были разрисованы видами финских городов. На стенах — гравюры и пейзажи, под ними простые деревянные полки, забитые книгами на разных языках.
Так как здесь собрались сторонники мира, защитники природы, представители Общества «Финляндия— Советский Союз», то и темы разговора были общими. С беспокойством говорили о том, что не все, даже в городском совете, понимают обстановку в мире. При голосовании за проведение в 1990 году «Форума мира» голоса членов городского совета разделились, были и противники, и воздержавшиеся. Кто-то сказал:
— Мы надеемся, что голосовавшие против все же не фашисты.
Другой засмеялся:
— Один был полицейский...
Затем все стали обсуждать подготовку к семинару «Власть путем насилия», на который съедутся видные общественные деятели, ученые со всей страны.
Серьезные опасения внушала всем ухудшившаяся экологическая обстановка в Европе, в Скандинавских странах.
— А тут еще атомная станция под боком создает тревожное настроение у жителей: рабочие-то со станции в городе живут,— рассуждает пожилая защитница природы,— население боится заражения почвы и подземных вод.
...Утром наша группа посетила АЭС, и, конечно, прежде всего в глаза бросается чистота, порядок, отлаженность всего механизма станции, особенно в здании реактора. Ну а глубже-то мы не копали, не знаем, как все на самом деле, исключая благополучные отчетные цифры, предложенные нам инженером станции. Правда, наши экологи высказывают свои успокаивающие соображения...
Входит разрумянившаяся хозяйка и приглашает всех на лужайку угощаться блинами.
Гостей много, и вокруг жаровни под ярко-красным тентом (на случай дождя, который потом и пошел, ничуть не испортив настроения) толпятся добровольные помощники, уверяющие, что все могут испечь тонкий большой блин на сковороде. Могут-то могут, но у некоторых горе-поваров блины подгорали.
Подходим за очередной порцией блинов, запиваем молоком, и вроде бы нормально, никаких других коктейлей не нужно.
К слову стоит сказать, что слухи о некой склонности финнов к выпивке сильно преувеличены. Нас, например, алкоголем никто не соблазнял, трезвенники в экспедиции во главе с маленькой, но волевой студенткой Туве Селинхеймо не выносят даже запаха табачного дыма и лишь по большим праздникам позволяют себе бокал шампанского, причем любят именно советское. Сильно пьяных людей я видел лишь один раз на большом столичном рынке. Тогда к скверику подкатила машина, и полицейские стали извлекать из кустов алкашей. Это были просто спившиеся, опустившиеся люди...
Тем временем под блины с молоком хозяева затеяли игры и танцы. Собрался небольшой оркестрик с аккордеоном и национальными инструментами. Тут и пошло веселье...
Спускалась ночь, но терпеливые по-фински соседи никак не реагировали на наш шумный блинный пикник. Возможно, из уважения к хозяину — служителю церкви.
Продолжение следует
B. Лебедев, наш спец. корр.

# Пасынки самураев

Окончание. Начало см.: «Вокруг света» № 1 за 1989 год.
В июне 1960 года официальная Япония готовилась к встрече американского президента Эйзенхауэра. Визит этот должен был подчеркнуть важное для США значение только что подписанного в Вашингтоне второго японо-американского договора о безопасности. От имени Японии его подписал премьер-министр Нобусукэ Киси. И новый японо-американский договор, не сулящий народу Японии ничего, кроме новых затрат на войну, и предстоящий приезд американского президента вызвали в стране широкий протест. Перед зданием парламента в Японии состоялась демонстрация, в которой приняло участие ни мало ни много пять миллионов человек — больше половины тогдашнего населения японской столицы.
Площадь перед японским парламентом невелика. Это даже не площадь в европейском понимании этого слова, а площадка для разъезда автомобилей. Пять миллионов не смогли бы уместиться там. Толпа манифестантов растеклась по Гиндзе, Симбаси, опоясала огромный ров вокруг императорского дворца. Весь центр Токио был парализован. Всюду мелькали красные флаги...
И японское правительство, и посольство США, расположенное, кстати, недалеко от парламента, перед фасадом которого тоже прошли миллионы демонстрантов, были не на шутку испуганы. Они не ожидали такой реакции.
Полиция Токио просто физически не могла не только подавить, но даже как-то сдержать демонстрантов. Во всем полицейском корпусе столицы тогда насчитывалось двадцать четыре тысячи человек. Девятнадцать тысяч было брошено на улицы. Но что значили они против пяти миллионов!
На помощь полицейским были мобилизованы пожарные, служители почты — все те, кто носит форму. Город оголился для грабежей, краж и других преступлений...
Как же отреагировала на это мафия? Бросилась грабить беззащитных жителей? Или ювелирные магазины, которые, между прочим, тоже никто не смог бы защитить? Нет, она... предложила свои услуги полиции...
За считанные часы гангстерский синдикат Инэгава передал в помощь полиции десять тысяч своих убийц и головорезов. Другие гангстерские объединения также были привлечены к борьбе с демонстрантами. Всеми ими в период демонстраций руководил Есио Кодама — якудза, крупный предприниматель-мошенник и идеолог ультраправого движения. Он привлек отряды мафии для борьбы с демонстрантами по просьбе своего закадычного друга — премьер-министра Нобусукэ Киси. После войны они вместе сидели в тюрьме Сугамо, откуда их выпустили американцы.
Помню фотографию Есио Кодамы, замелькавшую в японских газетах в 1975 году в связи со скандалом вокруг дела «Локхид». Она вызывала неприятное чувство. Необычно толстые губы Кодамы всегда казались жирными, словно он только встал из-за стола. Узенькие глаза близко съехались к переносице. На фотографии Есио Кодама был похож на жандармского фельдфебеля времен войны. Все с удивлением повторяли, что Кодама имеет только начальное образование — таких людей в нынешней Японии мало, особенно среди миллионеров.
Страж порядка на общественных началах
Что за чушь: бандиты — и вдруг выполняют полицейские функции. В это трудно поверить... Но вот какой случай произошел с одним из моих товарищей.
Он медленно ехал на машине по одному из извилистых и узких переулков Токио. Рельеф города холмистый. Вниз по переулку-горке несся на велосипеде мальчуган. Мой знакомый успел в последний момент затормозить и в волнении вышел из автомобиля.
Шестилетний мальчишка как ни в чем не бывало стоял перед капотом. На его разгоряченном лице не было и тени испуга: надо сказать, такое случается здесь довольно часто. Машина не задела самого велосипедиста и лишь на синей раме велосипеда оставила царапину.
Через несколько минут вокруг машины собралась толпа. Все в один голос ругали малыша, который не должен был ехать так быстро, а при въезде в переулок обязан был остановиться и посмотреть по сторонам. Недаром здесь висит желтый плакат, на котором нарисован точно такой же малыш на велосипеде и написано: «Малыши! Не выскакивайте на проезжую часть!»
Запыхавшись, прибежала сестра малыша, школьница, и стала кланяться в пояс, извиняясь за брата.
— Я вижу, инцидент исчерпан? Можно ехать дальше? — спросил мой знакомый, но девушка отвечала:
— Нет, такого ответственного решения я принять не могу. Подождите, пожалуйста, сейчас придет отец.
Вскоре из-за угла дома вышел худощавый японец средних лет, аккуратно подстриженный, в синей скромной куртке и серых домашних брюках дудочкой.
Однако толпа почему-то вмиг разошлась. Почтенные мамаши нашли себе дела дома, а старушки двинулись вдоль улицы, охая, потирая спины и громко переговариваясь друг с другом...
— Ну, я вижу, здесь все в порядке, претензий у меня никаких нет! — улыбнулся отец мальчугана.
— Тогда я, пожалуй, поеду? — вновь предложил мой знакомый.
— Но велосипед все-таки поцарапан!
— Давайте я отремонтирую его за свой счет!
— Что ж, пойдемте обсудим этот вопрос в кафе. Беседовать на улице как-то неудобно...
Маленькое полутемное кафе было расположено на первом этаже ближайшего жилого дома. Все оно, с кухней, туалетом и рукомойником с холодной водой, могло бы поместиться в комнате средних размеров. Столики в нем стояли так плотно, что протиснуться могли лишь худощавые посетители.
Завидев отца мальчугана, все посетители без слов покинули кафе. Когда хозяин молча поставил на стол по высокой стеклянной кружке светло-желтого ледяного пива, мой знакомый поинтересовался, чем занимается его собеседник.
— Я? Слежу за порядком в этом околотке,— тихим голосом ответил тот.
— Значит, вы — полицейский!
— Я — полицейский?! Ха-ха-ха! — рассмеялся отец ребенка.
Хозяин кафе испуганно вобрал голову в плечи...
— Наоборот, я — якудза!
Порывшись в кошельке, он вынул визитную карточку и с легким поклоном протянул своему новому знакомому-иностранцу. На ней было написано: «Хироси Сато. Член Союза Ямагути»... Мой знакомый поперхнулся. Контакт с мафиози не входил в его планы.
— За каким же порядком вы наблюдаете? Ведь для этого существует полиция?
— Я слежу за тем, чтобы во вверенном мне районе не происходили драки, чтобы дети уважали родителей и не ссорились с ними, чтобы здесь не было воровства и грабежей, чтобы молодежь не хулиганила, а прилежно работала или училась... У полиции своя работа, а у нас — своя. Мы тоже своего рода полиция! — усмехнулся он...
Гангстер не раскрыл всей правды. Отношения между родителями и детьми, наверное, не так сильно волновали его. Гораздо больше беспокоила его проблема неорганизованной преступности. Ведь бандиты-одиночки, не организованные в кланы, могут вызвать излишний интерес общественности к проблеме преступности вообще, спровоцировать различные полицейские облавы, во время которых может пострадать и мафия...
Промысел мафиози деликатен. Наркомания, проституция, азартные игры, торговля оружием — все это запрещено в Японии. Однако это существует, хотя власти позволяют себе многого не замечать. Жесткий контроль мафии, наверное, удерживает порок в более-менее пристойных внешних рамках.
Как отмечают иностранные корреспонденты, именно в странном союзе полиции и мафии коренится причина относительно низкого уровня преступности в этой стране. Все силы полиции направлены на борьбу только с неорганизованной преступностью, но не с мафией, и сама мафия помогает ей в этой борьбе...
Помню, как по телевидению показывали арест одного из богатых мафиози Осаки. Очевидно, он нарушил какое-то неписаное соглашение, и полиция вопреки всем правилам решила арестовать его...
К роскошному белому особняку в тихом зеленом квартале подъехало несколько темно-синих машин с красными огоньками на крышах. Через минуту полицейские вывели из подъезда отчаянно упиравшегося толстого человечка в белой сорочке и черных костюмных брюках. Камера крупным планом дала его лицо: злобно сверкающие глазки, сжатые губы. Короткой ногой он пытался лягнуть то одного, то другого из полицейских, но все они спокойно уворачивались, никак не реагируя на это.
Как не похож был этот человечек на обычных бандитов, представителей неорганизованной преступности, которых тоже арестовывает полиция! Эти люди идут, покорно склонив голову, и наручники на их запястьях аккуратно замотаны носовым платком, чтобы не привлекать внимания прохожих. Толстый же мафиозо был возмущен своим арестом до глубины души: по его мнению, полиция предала его, нарушив правила некой игры...
Лучшая из полиций
На улицах японских городов военных встретишь не часто. Зато полицейские фуражки мелькают всюду. То темно-синие, то серо-голубоватые, они видны издалека. Форма полицейских здесь гораздо красивее, чем у военных. Их темно-синие мундиры с золотыми кренделями напоминают парадную форму офицеров флота.
Полицейский-одиночка катит куда-то на белом служебном велосипеде. На поясе у него покачивается дубинка, сбоку висит пистолет в черной кобуре. В кожаной полевой сумке лежат стальные наручники, а в железном ящике, намертво прикрепленном к багажнику велосипеда, аккуратной стопкой сложены бланки протоколов на все случаи жизни. В любую минуту этот полицейский готов к действию.
По людной улице идет патруль. Двое полицейских неторопливо пробираются в толпе прохожих.
А вот в крошечном автомобиле, похожем на букашку, едут по узкому переулку две девушки в синих пилотках. Лица их сосредоточенны. То и дело они открывают окна и кусочком мела, укрепленным на длинной ручке, чертят на асфальте полоски у колес автомобилей, стоящих в неположенных местах, и через полчаса, если шоферы не вернутся, их машины увезут на маленьком юрком грузовичке. Для того чтобы заполучить машину обратно, нужно будет уплатить штраф примерно в десять тысяч иен — около тридцати рублей на наши деньги. Однако стоянка для нарушителей находится не на другом конце города, как в Нью-Йорке, а где-нибудь рядом, и получить собственность обратно можно в считанные минуты. Торопливыми иероглифами девушки пишут на асфальте адрес гаража, где находится увезенная машина. Где же, спросите вы, можно парковать автомобили? Только на платных стоянках, расположенных или в многоэтажных домах, или в подвалах зданий, но искать их не надо — они всегда имеются поблизости.
Но однажды я все-таки оставил свой автомобиль в неположенном месте, у обочины Гиндзы, недалеко от входа в многоэтажное здание, на верхнем этаже которого расположен Токийский клуб иностранных корреспондентов. Я поднялся туда лишь затем, чтобы вернуть книгу в библиотеку, и право же, не хотелось ради нескольких минут ехать на стоянку...
Когда я вернулся к машине, ее мотор не завелся: очевидно, сел аккумулятор или сломалось что-нибудь. Впрочем, проблем это не сулило никаких: я позвонил в автомастерскую, где стояла на учете моя машина, попросил приехать кого-нибудь и забрать ее, а после починки привезти мне в отделение ТАСС, а сам собрался ехать домой на метро.
— Только обязательно предупредите полицейского из ближайшей будки, что машина сломалась, иначе ее могут увезти! — предупредил хозяин мастерской.
Полицейских в Японии никогда не нужно искать. Кто-нибудь из них непременно окажется поблизости. Так случилось и на сей раз — молодой полицейский, выслушав меня, оставил будку и пошел проверить, действительно ли машина стоит там, где я сказал.
Осмотрев ее со всех сторон, он сел за руль и попробовал завести ее, но она действительно не заводилась.
Тогда он взглянул на номер и, отойдя от меня метров на десять, что-то произнес в микрофон рации, висевшей на его груди. Подождав минуту и услышав какой-то ответ, он подошел ко мне, попросил показать паспорт, потом снова отошел и зачитал все его данные по рации и снова подождал ответа. Я думаю, он уточнял, не разыскивается ли машина под таким-то номером, действительно ли существует иностранный корреспондент с таким паспортом? В считанные секунды ему могли дать ответ на эти вопросы...
— Вы заходили в Клуб иностранных корреспондентов? — спросил он, возвращая паспорт.
— А какое это имеет отношение к поломке моей машины? — парировал я его вопрос, зная о том, что, ответь я утвердительно, он задал бы новый: «А что вы там делали?» Японская полиция думает на один ход вперед. У иностранца, не обладающего дипломатическим иммунитетом и нарушившего правило, полицейский может как бы между прочим потребовать отпечатки пальцев и даже достанет из кармана металлическую коробочку с красной пастой.
Если иностранец возмутится, полицейский тут же спрячет коробочку и скажет:
— Ну что вы возмущаетесь? Это я просто так предложил...
Дело здесь вот в чем: иностранцы, постоянно проживающие в Японии,— чаще всего это корейцы и китайцы, живущие здесь много поколений, но не получившие права гражданства,— обязаны сдавать отпечатки пальцев каждый раз при обмене удостоверения личности. Главная цель этой процедуры состоит в том, чтобы унизить иностранцев, показать им, что они тут лишние люди.
Эмблема полиции — оса. Серые броневики с осами на желтых флажках поджидают толпы демонстрантов как левого, так и правого толка. У броневиков, одинаково расставив ноги, застыли коренастые люди в синей униформе.
Их одежда продумана до мелочей: в уличной схватке она не стесняет движений и удивительно напоминает боевые доспехи самураев, поддерживая этим национальный дух. Рогатые шлемы защищают головы от ударов. Это — «кидотай», передвижные отряды полиции. Их работа опасна. Они должны подавлять уличные беспорядки. Неподвижно стоят они, положив кисти рук на высокие посохи-дубинки, словно витязи на распутье...
— Палка в руках полицейского — это тоже оружие,— объяснил мне один из деятелей японского спортивного движения.
Они орудуют ею с отточенным мастерством. В средние века здесь развивались несколько школ самообороны без оружия — ведь право пользоваться оружием имели только самураи. Так появились каратэ, джиу-джитсу, мастера которых способны голыми руками победить обладателя меча. Родились и другие виды борьбы, в которых использовались вилы, цепы для обмолотки риса и другие сельскохозяйственные орудия, развилось и искусство противодействия мечу обычной деревянной палкой. Оно получило название «бодзюцу» — «искусство палки». У человека, овладевшего этим искусством, палка мелькает в руках словно у жонглера. За секунду он может нанести ею несколько сокрушительных ударов. Хотя исторически «бодзюцу» возникло не как самурайское, а как истинно народное искусство борьбы, оно было взято на вооружение самураями, а позже и полицией... Среди нынешней молодежи «бодзюцу» малопопулярно, но в полиции культивируется широко. Все немногочисленные школы этого спорта связаны с нею...
— Видите ли,— улыбнулся мой знакомый,— в такой высокоразвитой стране, как Япония, считается неудобным использовать оружие против демонстрантов, однако в руках мастеров «бодзюцу» палка — это то же оружие, хотя по всем международным нормам и не является им. Оружием служит и массивный щит в руках кидотая. Щитом не только прикрываются от ударов, но и мастерски орудуют, и это искусство также уходит в глубину веков.
Был у меня один знакомый студент. Он отличался некоторой забывчивостью, свойственной многим людям, и оттого беспрестанно терял свой кошелек. Однажды он обронил его прямо у ворот дома, доставая носовой платок. Поднявшись по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, где снимал комнату, и ощутив непривычную легкость в кармане, он стремглав бросился вниз, к воротам, но кошелька уже не нашел.
Недолго думая, он побежал к ближайшей полицейской будке. Он не сомневался, что кошелек находится там, ибо уже давно жил в Японии.
Действительно, кошелек лежал в верхнем ящике металлического письменного стола в полицейской будке.
Укоризненно взглянув на студента, полицейский в синем мундире достал кошелек.
— А сколько в нем было денег? — спросил он.
Студент в недоумении пожал плечами: немного...
— Там было четыреста шестьдесят три иены! — назидательно произнес полицейский, уже успевший за минуту после находки кошелька кем-то из прохожих пересчитать находившуюся в нем мелочь... Иностранцы никогда не считают денег с такой точностью: одна иена настолько мелка, что на нее не купишь ничего.
— Ладно, расписывайтесь в протоколе и, пожалуйста, больше не теряйте кошелек, чтобы он не попал в руки нечестных людей! — произнес полицейский.
Повинуясь, наверное, какому-то приказу, полицейские не упускают возможности сказать несколько назидательных фраз.
«Будьте, пожалуйста, внимательны, возвращаясь домой; старайтесь больше не нарушать правила уличного движения!» — говорит полицейский шоферу, оштрафовав его. Увидев велосипедиста, ясным днем едущего по тротуару без прицепленной к рулю фары, он обязательно остановит его и скажет: «Прицепите фару! Иначе в темноте шофер машины может не заметить вас и сбить!»
Достав из ящика стола заранее заполненный бланк протокола об обнаружении кошелька, полицейский дал студенту расписаться в нем...
— Послушайте, а может быть, вы не понимаете японской письменности? Тогда я вызову переводчика из Токийского полицейского управления!
— Нет, нет, я умею и читать и писать иероглифы! — поспешил ответить студент, опасаясь, что иначе процедура получения кошелька может затянуться на многие часы.
Во многих японских переулках одностороннее движение машин. Проезжая часть настолько узка, что две машины не могли бы разъехаться. Поэтому вам приходится немало попетлять, чтобы выехать на широкую улицу, находящуюся всего в двух шагах. В ночной час, когда переулок совершенно пуст, так и подмывает развернуть свою машину против движения и за секунду выбраться на магистраль, влиться в поток летящих машин...
Многие шоферы так и поступают, и очень часто полиция вылавливает их из сверкающего потока: несмотря на поздний час, кто-то из жителей переулка все же углядел незаконный проезд машины, запомнил номер, не поленился сообщить его по телефону в полицию, и та тотчас приняла меры.
Японец, в молодости участвовавший в студенческом движении, рассказывал мне, как полицейский из ближайшей будки стал часто наведываться к нему в дом после того, как один из соседей увидел его в рядах демонстрантов.
Полицейский являлся каждый день и подозрительно оглядывал всю бедную обстановку комнаты. Потом он строго увещевал студента, призывал отказаться от участия в демонстрациях. Потом пытался спрашивать о товарищах.
С такой же тщательностью здесь ведутся следствия. Они могут длиться годами. Однажды, когда ультралевые экстремисты устроили взрыв на одной из центральных площадей Токио, полиция, оцепив ее, стянула туда большие силы и собрала абсолютно все осколки стекла. По ним она определила тип взрывного устройства и через несколько лет нашла виновников.
Если на улице находят следы убийства, то на этом месте на протяжении нескольких дней дежурит полицейский и без устали повторяет всем проходящим: «Если вы когда-либо видели здесь что-либо подозрительное, сообщите мне...»
Бродя по улицам японских городов, вы можете без труда обнаружить на стенах домов красивые ярко-зеленые таблички. Не зная японского языка, вы даже можете принять их за украшения или рекламные объявления. Однако на них написано: «Идет следствие».
Не только на стенах домов в увеселительных кварталах, но даже в стеклянных подъездах деловых зданий то и дело встречаешь таблички: «Это место посещается полицейским при обходе».
Японская полиция считается самой лучшей в капиталистическом мире. Учиться у нее приезжают даже коллеги из США. До последнего времени правительство тратило на полицию примерно столько же, сколько на армию.
Полицейские и воры
Казалось бы, раз так многочисленна полиция, преступность должна быть очень высока?
По данным ежегодно публикуемой Белой книги по вопросам преступности, в 1985 году в Японии было совершено два миллиона сто двадцать тысяч различных преступлений и мелких правонарушений, что на два процента превышает уровень предшествующего года. Из этого числа шестьдесят пять процентов составили кражи, двадцать четыре — правонарушения, связанные с дорожным движением, семь с половиной — мошенничество и два — хищения. Употребляли наркотики — двадцать три тысячи триста сорок человек.
В абсолютном исчислении преступлений много, а в относительном, по сравнению с другими странами Запада — меньше всех. В отличие от многих других стран, здесь можно спокойно ходить по улицам даже ночью.
Так почему же столь мощная, изворотливая и неутомимая полиция допускает наличие в стране огромной преступной империи? Почему она позволяет мафиози спокойно разгуливать по городу и разъезжать в белых «мерседесах»?
В журнале «Джэпэн куотерли» известный японский журналист Масаюки Такаги отвечает на этот вопрос так: «Мафию, как это ни парадоксально, молчаливо признает само правительство. За десятилетия нынешнего века она доказала свою лояльность ему. Сегодня, модернизированные и реорганизованые, гангстерские банды действуют не в подполье, а совершенно открыто. Полиция хорошо осведомлена об их деятельности, но не чинит никаких препятствий, поскольку якудза не несут угрозы нынешнему социальному порядку».
Факт остается фактом: если Япония относится к числу стран с самым низким уровнем преступности в мире, то это также потому, что «семьи» мафии не позволяют неорганизованным преступникам вызывать беспорядки.
Между самими бандитскими группами регулярно ведутся переговоры, цель которых — установить контроль над «недисциплинированными». Вице-президент гангстерской группировки «Лига патриотов» Тацухигэ Касуя открыто говорит, что принимает информаторов из полиции три раза в месяц, чтобы «поболтать», и что его «семья» хочет полного согласия с полицией, с которой случалось сотрудничать в борьбе против левых...
Дорогой американский лимузин кремового цвета небрежно, с нарушением дорожных правил припаркован у входа в один из особняков в узком переулке города Осаки. У двери постоянно дежурят двое молодых людей. Над входом укреплен флаг одной из влиятельных гангстерских банд. В просторной прихожей на фоне занимающего всю стену красно-белого полотнища японского государственного флага сидит в низком кресле немолодой человек в ярко-зеленом шелковом костюме, розовой рубашке и желтом галстуке. Ремень его брюк украшен крупными бриллиантами. Перед ним на столе чашка с зеленым чаем. Как только он протягивает руку к чашке, один из стоящих за спиной безмолвных помощников быстро подносит ее к руке хозяина.
Это — руководитель одной из ведущих банд Осаки, занимающихся вымогательством у крупных фирм, ростовщичеством, торговлей наркотиками и организованной проституцией. Он также уважаемая фигура в местных правых политических кругах.
А напротив, в кресле за низким столиком, сидит один из чинов местной полиции!
Такие контакты в наши дни очень часты. Правда, порой они приобретают необычную, по-бандитски безжалостную форму: главари банд якудза по предварительной договоренности с полицией выдают ей своих молодых членов, и тех сажают в тюрьмы за преступления, которые были совершены боссами, занимающими высокое положение в бандитской иерархии. Пока молодой мафиозо отбывает срок, он поднимается в иерархии банды на одну-две ступени. Разумеется, полиция почти всегда знает, кто именно совершил преступление и является его истинным виновником, но благосклонно позволяет «крестным отцам» обманывать себя.
Однако в наши дни полиция серьезно обеспокоена тем, что ее связи с мафией ослабевают. Все больше современных японских гангстеров отходит от традиций якудза. Единственный бог гангстеров сейчас — это деньги. «Они уже не слушаются нас больше»,— жаловался иностранным корреспондентам один крупный токийский полицейский чин.
Гангстеры все чаще отказываются повиноваться и своим собственным главарям. Если «крестный отец» перестает обеспечивать своим подопечным достаточный доход, «дети» оставляют его...
К. Преображенский

# Послезавтра Лиссабон

Осенью прошлого года из Москвы в Лиссабон на автомобиле ВАЗ-2109 стартовали трое советских журналистов. Надо было преодолеть за минимально короткое время расстояние в 5 тысяч километров, разделяющее две крайние столицы Европы. Экипаж в составе Олега Богданова, Виктора Панярского (оба представляли журнал «За рулем») и Владимира Соловьева («Вокруг света») проехал по дорогам семи стран за 46 часов 30 минут, опередив португальских коллег, которые в 1986 году прошли тот же маршрут за 51 час 50 минут. Для сравнения: скорый поезд Москва — Париж находится в дороге двое суток, а это только половина пути до Лиссабона.
«Маруся»
— Смотри, у «Маруси» и правое переднее пошло.
Виктор сидел на корточках и внимательно рассматривал протектор передней шины после очередного скоростного заезда на автополигоне НАМИ.
— Не везет нам с покрышками, но, радуйся, на этой машине мотор покрепче будет.— Олег хлопнул дверцей и подошел к Виктору.— Как ты ее назвал — «Маруся»? Значит, будем «Марусю» лечить.
Так на одной из тренировок во время подготовки к пробегу Москва — Лиссабон у нашей машины появилось имя.
На ней не было модных надписей и нашлепок типа «турбо», «спорт», «супер», внушающих владельцам транспортных средств мнимую уверенность в техническом совершенстве и непогрешимости их машин. Это была серийная машина вишневого цвета, сошедшая с конвейера за два месяца до старта. Но в дальнюю дорогу «Марусю» готовили тщательно. Нацепили ей и дополнительные фары, ведь половину пути мы должны были пройти ночью, причем не короткой, летней, когда не успевают спрятаться последние лучи солнца, а на востоке уже занимается заря, а затяжной, осенней — с частыми туманами и дождями.
В последний момент пришлось все же «переобуть» «Марусю» — от езды на повышенных скоростях «стаптывались» отечественные покрышки. К старту она была в новеньких спортивных «мишленах» (Французские покрышки одноименной фирмы.). Новая обувка, как известно, требует разноски, чтобы привыкла и не уставала нога. Ни один путешественник не рискнет брать в дорогу новые ботинки. Но у нас, точнее у «Маруси», другого выхода не оставалось.
Трудное дело сон
Наконец старт на Манежной. Представители прессы. Интервью, вопросы.
— Какой участок будет самым трудным? — обращаются ко мне.
— Полагаю, испанский, он проходит по горной незнакомой дороге в ночь на исходе вторых суток.— А сам про себя думаю, что самым трудным будет добраться до этого участка и быть при этом в форме. Для этого мне нужно тотчас же после старта лечь на заднее сиденье и заснуть. Заснуть в 12 часов дня, заснуть во что бы то ни стало. Но об этом не скажешь — глупо получится: Олег — в руль, Виктор — за штурмана, а ты, не успев отъехать,— спать.
Никто из команды дальше Варшавы на машине не выезжал. Не хвались отъездом, а хвались приездом!
Заканчиваются торжественные напутственные речи, нам вручают послание Моссовета для передачи мэру Лиссабона. Бьют куранты. Мы трогаемся. Я ложусь, пристегиваюсь ремнями: сначала ноги, потом туловище. Спать, только спать.
Проходит минут пятнадцать после старта, чувствую — не могу заснуть. В голову почему-то лезет «Порядок работы экипажа при замене колеса»: «Водитель баллонным ключом начинает отвертывать гайки. Одновременно штурман поддомкрачивает машину. Третий член экипажа вынимает запасное колесо... На операцию отводится 3 минуты. Во время дальнейшего следования автомобиля третий член экипажа размонтирует дефектное колесо и устраняет повреждение». «Колесо,— вспоминаю я,— в багажнике слева под ремонтным комплектом для шин... колесо — слева...»
Каждые три часа смена. Отдыхавший сзади садится на место штурмана, штурман — за руль, водитель — на заднее сиденье. Но отдыхать там, на заднем, не слишком удобно — тесно. И без того небольшое пространство загромождено картонным ящиком. В нем космическое питание на двое с половиной суток. Тюбики с кофе, творогом, соком, брикетики галет, коробочки консервов. Все расфасовано по полиэтиленовым пакетам, по три порции в каждом. На пакетах надписи: «1-е сутки, первый завтрак», «2-е сутки, обед», «3-й сутки, второй завтрак» и так далее с перечислением входящих продуктов и суммы калорий, которую каждый получит, если расправится с содержимым. Рацион составлен таким образом, чтобы по мере увеличения нагрузки на организм увеличивалась и калорийность пищи. Отдельно в картонном ящике лежат пакетики «ночного бдения». В них различные орешки, шоколад. Они отвлекают от сна и помогают сосредоточить внимание на главном — дороге.
«Маруся» проскочила советскую часть пути — с выбоинами, латками на асфальте, с грязной размазней в местах выездов с проселков на автостраду. Пронеслись ночной каруселью узкие извилистые польские дорожки с их гужевыми повозками, возникающими внезапно перед самым капотом из темноты, с притулившимися к шоссе небольшими селеньицами и городками, в которых домишки вылезают прямо на проезжую часть, словно боятся остаться в стороне от шумной дорожной жизни. Без приключений миновали ГДР и ФРГ.
Загадочный люик
Мы стоим у границы на выезде из ФРГ. Сюда нас провел представитель «Автоэкспорта». Если бы не он, кто знает, сколько времени пришлось бы крутиться в хитросплетениях роскошных автобанов? Идет дождь. Он преследует нас от Кёльна, где мы застряли в утреннем заторе — с него, как правило, начинается трудовой день в Западной Европе. На пограничном пункте, к счастью, немноголюдно. Туристский сезон закончился. Перед нами только две машины: бельгийская и датская. Пограничники пропускают их незамедлительно, даже в паспорт, похоже, не заглянули. С нами хлопотнее. Нам необходимо проставить отметки о выезде из ФРГ и въезде в Бельгию — мы из другого лагеря. К чести пограничников, делается это быстро. Мы уже собираемся тронуться дальше и, о ужас, в паспорте не находим бельгийской отметки. Вместо нее четкий темно-синий штамп: «15.09.88. Въезд в Королевство Нидерландов».
Нет, не может быть! Выскакиваю, уточняю у пограничника. Но он невозмутимо подтверждает наши худшие предположения. Так и есть, сбились с маршрута. Назад дорога нам заказана. Вовсе не потому, что возвращаться — плохая примета, просто нам разрешено въезжать в ФРГ только два раза.
По карте прикидываем путь объезда. Сначала на Маастрихт, а там налево, на бельгийский Льеж, куда мы должны были попасть из Федеративной Республики Германии. Небольшой крюк, конечно, но и он нежелателен, когда экономишь каждую минуту.
Проехав Маастрихт, мы, к своему удивлению, не обнаруживаем никаких поворотов на Льеж. Едем дальше, следующий съезд на Льеж в Генте. В шесть глаз разглядываем каждый дорожный указатель, каждый столбик. Близ Гента даже останавливаемся у придорожного плаката. Все города на нем значатся: и Брюссель, и Антверпен, и какой-то Люик, но нам туда не надо.
И спросить не у кого, где Льеж: все дороги проходят вдали от населенных пунктов. На шоссе же не встретишь полицейского, он просто там не нужен, если что случится, его вызывают по аварийному телефону — по трассе они расставлены через каждый километр.
Виктор утапливает газ в пол, и через каких-то минут сорок выезжаем на «ринг» — кольцевую дорогу вокруг Брюсселя. Она напоминает московскую, только пошире. Все это время молчали, кляня в душе и представителя «Автоэкспорта», и бестолковые указатели, которые ничего не сообщают о том, как добраться до Льежа.
От Брюсселя до французской границы — рукой подать, 55 километров. Это обстоятельство нас несколько успокоило, и мы с аппетитом выдавили в себя по два полагавшихся «космических тюбика» из пакета «2-е сутки, первый завтрак», о которых было с досады забыли. На брюссельском «ринге» вскоре за указателем «Штаб-квартира НАТО — налево» наступила разгадка таинственного исчезновения Льежа. Мы буквально уперлись в огромный транспарант на двух языках, французском и нидерландском, извещающий о расстояниях от Брюсселя до основных городов страны. На нем на ярко-синем фоне белыми крупными буквами значилось «Льеж, он же Люик — 98 км»...
Спасибо тебе, Брюссель, что решил сохранить себя самостоятельным регионом с двумя равноправными языковыми общинами.
Португальцы или русские?
— А я вас, признаться, уже не жду,— сказал встречавший нас в Валансьене сотрудник торгпредства.— Из Бельгии позвонили и объявили о вашем исчезновении.
Мы не стали вдаваться в детальные объяснения — некогда, получили подробную карту дорожных развязок Парижа и, поблагодарив заждавшегося благодетеля, тронулись дальше.
Погода совсем разгулялась. Небо стало чистым, и солнце слепило так, что водитель и штурман не могли обходиться без темных очков. Нам нужно было наверстать упущенное. Но как? Скорость на французских дорогах ограничена до 130 километров в час. Решение созрело само собой, когда мы увидели, с какой легкостью обходят нас по левой стороне роскошные «мерседесы», «тойоты», « пежо »: пристроиться в хвост лихачу и не отставать. Скорость резко возросла, спидометр все чаще переваливал за отметку 180.
Миновав Париж, мы радовались, что не заблудились в сумасшедшем многоэтажье автодорог и выехали как раз по направлению на Бордо и к испанской границе. Дорога Е-3 была в ряде мест перегорожена турникетами сборщиков дорожной пошлины — мы платили за ровнейшую, ухоженную дорогу с оборудованными местами для отдыха (правда, нам было не до него), за любезнейшее обслуживание на бензоколонках, за безупречный газончик, разделяющий потоки машин. Ничто не предвещало отклонений от маршрута, и я спокойно заснул после очередной смены.
Проснулся от того, что за окном не было слышно привычного посвистывания ветра и шепота шин. Машина замерла, мотор выключен. Оглядываюсь по сторонам: впереди большой плакат, извещающий о прибытии на французско-испанскую границу, какие-то люди в униформе, но не пограничники, стоят возле машины. Олег с Виктором безуспешно пытаются жестами им что-то объяснить. По форме черного цвета и того же цвета «деголлевкам» на голове понимаю — полиция, и если это превышение скорости, то просто так не отделаешься.
— Вы, португальские граждане, должны быть знакомы с общепринятыми на европейских дорогах правилами,— доносится обрывок фразы полицейского.
— Мужики, а что случилось? — тихонько спрашиваю.
— Да вот остановились омыватель проверить, и они тут как тут. Поговори с ними.
— Добрый вечер,— обращаюсь я к полицейским,— чем обязаны?
— Вечер добрый, вы еще спрашиваете? Вы остановились на автостраде. Неужели у вас в Лиссабоне другие правила? — возмутился полицейский, указывая на жирную надпись «Лиссабон» на задней части машины.
— Понимаете,— начал оправдываться я, толком еще не разобравшись, в чем состоит наша вина,— мы давно уже в пути и, вероятно, могли не заметить какого-то знака. И потом, мы не португальцы, мы русские.
Полицейские переглянулись.
— Русские, а чего же у вас на машине написано «Лиссабон»? — не сдавался тот, что был повыше и в котором чувствовалась примесь горячей арабской крови.
— Конечно, русские. Видите на машине еще написано «Москва»,— я ткнул пальцем в другую надпись.— Мы журналисты и едем из Москвы в Лиссабон по приглашению Португальского телевидения.
Французские стражи порядка были, похоже, настолько удивлены появлением трех русских в своей глубинке, что совершенно забыли о своих претензиях к нам.
Понять их было нетрудно. Русские здесь как жирафы в Антарктиде.
— Пьерестройка,— выдавливает из себя коренастый и сам удивляется произнесенному им иностранному слову.
Помогаю ему сделать правильное ударение и предлагаю московские сувениры:
— Возьмите, а то никто вам потом не поверит.
— Спасибо, только запомните хорошенько: на автостраде останавливаться категорически запрещено.
— Но ведь здесь уже граница, и это уже даже не шоссе, а площадь какая-то.
— Нет, это тоже автострада, а широко здесь, потому что летом машины идут в десять рядов, чтобы сэкономить время. Сейчас, видите, только три. Счастливого пути.
Пока полицейские не передумали, захлопываем дверцы и подъезжаем к контрольно-пропускному пункту.
В последнюю ночь автопробега я почти не сомкнул глаз. Мы проезжали Пиренеи. Люминесцентная разметка резала на большие длинные ломти тело магистрали, которая то взлетала вверх, то стремительно проваливалась или пряталась в огромных пастях тоннелей. На спидометр лучше было не смотреть.
«Маруся» словно почувствовала недалекий финиш и на крыльях спускалась с пиренейских вершин на равнину к Мадриду, а затем к Атлантике.
Который час, сеньор сержант?
В два часа ночи по местному времени мы въехали в Португалию. На дороге ни машин, ни живой души. Луна поливает холодным светом верхушки пробковых дубов, играет серебром в листве оливковых деревьев, черепичные крыши домиков кажутся фиолетовыми.
За Вендаш Новаш начинается ремонт дороги. Сворачиваем вправо на Вила-Франка-ди-Шира. Там у моста через Тежу нас должны встречать.
Красавец мост протянулся на километр с лишним — Тежу здесь уже широкая,— но нам некогда любоваться долиной главной португальской реки. Ни на въезде, ни на съезде с моста нас никто не поджидал. Понимаем, что приехали слишком рано. Поворачиваем на Лиссабон и едем вдоль Тежу, которая и в этот ранний час вся в заботах: перетаскивает неуклюжие баржи, юркие моторные катера, неторопливые рыбацкие лодки.
Буквально через два километра остановка — надо платить за въезд в Лиссабон. Пока мы пробирались по дорогам Франции и Испании, мы могли заплатить дорожную подать франками или долларами, обменяв их тут же на месте. Но здесь нужны только эскудо, и контролер неумолим. Поблизости, как назло, нет обменного пункта. Позвонили в наше посольство. Было б часов утра по местному времени.
Вскоре «тойота» с дипломатическим номером остановилась возле «Маруси». Наш спаситель Сергей Храмцов, не теряя времени, оплатил въезд в город, и за ним мы тронулись к месту официального финиша — башне Белем, откуда два года назад стартовали португальские журналисты. В эпоху великих географических открытий с этого места из морской гавани отправлялись на поиски новых земель парусники Бартоломеу Диаша, Васко да Гамы, Педру Кабрала.
Белокаменная башня поднималась из воды словно прибившийся к берегу кусок айсберга, севший на мель. Лучи раннего солнца путались в витиеватой лепнине балконных решеток и арок; шарообразные украшения, венчавшие купола декоративных надстроек, казались сахарными головками.
Однако ощущение сказки постепенно проходило, сменяясь тревогой. Вокруг не было никого, кто бы смог подтвердить время нашего приезда в Лиссабон.
Сергея вдруг осенило: «Недалеко от башни размещается казарма портовой охраны, там всегда стоят часовые, они нам помогут!»
Буквально через две минуты «Маруся» уже ловила на себе любопытные взгляды двух охранников, одетых в форму «командос» и высокие черные шнурованные ботинки. Сергей подозвал часового и произнес речь, суть которой сводилась к тому, что они присутствуют на исторической церемонии финиша советских журналистов, и посему он доверяет ему или им обоим право зафиксировать этот торжественный момент и отметить на бумаге время.
Часовой молчал. Сергей протягивал ему листок бумаги, но он только удивленно моргал.
— Я не получал приказания смотреть на часы,— выдавил он,— а тем более писать время на бумаге.
— Ну тогда я все напишу, а вы только подпишите.
— Нет, я лучше пойду спрошу у сержанта.
Мы тихо ждали. Вернулся охранник, выражение его лица не было многообещающим.
— Сержант сказал, что не получал никаких распоряжений.
Стало ясно, что мы попусту тратим время, что бюрократия не менее сильна и здесь, у берегов Атлантики.
Вновь башня Белем. 7 часов 20 минут. Подъезжает полицейский микроавтобус.
— Сеньор сержант, помогите нам зафиксировать время приезда советских журналистов,— обращается Сергей к старшему, сидящему на переднем сиденье.
— Это не входит в мои прямые обязанности.
— Но когда вы составляете протоколы, вы указываете время?
— Да, а разве у вас что-то случилось?
— Экипаж вот этой красивой машины прибыл из Москвы намного раньше, чем его ожидали,— сказал он, указывая на «Марусю».— Вы все поймете, посмотрев сегодня телевизор. А сейчас, пожалуйста, взгляните на часы и укажите на листке бумаги время.
Сержант — это было видно — искренне вознамерился нам помочь и про себя прикидывал, что может ему грозить, если он укажет точное время. В конце концов он посовещался с остальными. А посовещавшись, весь личный состав микроавтобуса расписался.
На полученном документе значилось: «Лиссабон, башня Белем, 16 сентября 1988 года, 7.30». И затем девять подписей.
Теперь было документально подтверждено, что быстрее нас из Москвы в Лиссабон на машине никто не ездил.
Париж — Мадрид — Лиссабон
В. Соловьев, наш спец. корр. Фото автора

# Гагуджу в стране грез

Малангангерр. Национальный парк Какаду, север Австралии, близ Дарвина. Более 23 тысяч лет здесь жили люди. Аборигенов звали гагуджу.
Скала из выветренного песчаника возникает внезапно, как из-под земли. Странные существа глядят со стен; красные, охряно-желтые рыбы и другие животные, выписанные кистью безвестного художника. Тут же, в маленькой пещере, лежат человеческие череп и кости, а если внимательно осмотреть ее пол, можно увидеть каменные наконечники копий, скребки и кости животных, на которых охотились люди. На стенах пещеры с тщательно выписанными рыбами и ехидной соседствуют грубо намалеванные козы, свиньи и быки, впервые появившиеся здесь лет сто назад. Но особенно режут глаз «произведения искусства», бывшие в деле еще совсем недавно,— жестянки из-под пива, пластмассовые фляжки, ржавые электробатарейки. Свидетельства отступления одной культуры под натиском другой...
Кажется, что над этими безмолвными мертвыми скалами все еще витают духи их прежних обитателей. Старые кострища выглядят совсем свежими. И тем не менее народ гагуджу покинул пределы Малангангерра. Племя мигрирует в границах национального парка, а многие его члены и вовсе оставили земли предков. Сменится еще одно-два поколения, и культура гагуджу, чья история насчитывает более сорока тысяч лет, просто угаснет. Люди уйдут, воспоминания потускнеют, и вроде бы не было никакого народа...
Кто же такие гагуджу? Каково их мировоззрение? Как относятся они к окружающей природе? Американские кинодокументалисты Белинда Райт и Стэнли Бриден прожили в национальном парке Какаду полтора года и успели подружиться со многими аборигенами гагуджу. Здесь они услышали драматичную сагу о древнем народе.
«Первые семь месяцев,— пишет Стэнли на страницах журнала «Нэшнл джиогрэфик»,— мы фотографировали и снимали на кинопленку только зверей. Чтобы запечатлеть пару морских орлов в гнезде, пришлось устроить засидку на двадцатиметровой скале...»
Они проводили в таких засидках долгие часы, иногда целые дни, снимая громадных крокодилов, охотящихся на рыбу, стаи из сотен тысяч диких гусей на болотах, галдящих летучих лисиц на их дневных насестах. Иногда выдавалась возможность порыбачить, полюбоваться цветами и крохотными яркими оранжево-зелеными попугайчиками, пившими нектар.
Изображения в «картинных галереях» на стенах часто повергали их в растерянность. Чтобы понять картины, надо было глубже вникать в историю гагуджу.
Как-то раз, когда журналисты ехали на Ист-Аллигатор-ривер, их машину остановил один из старейшин. Этот высокий седовласый человек внушительной наружности назвался Большим Биллом Нейджи и объявил своим глубоким зычным голосом, похожим на рык:
— Я давно слежу за вами. Мы очень похожи. Вы тоже подолгу наблюдаете за животными и размышляете. Совсем как гагуджу.
В ответ на просьбу побольше рассказать о животных и наскальных изображениях неожиданно последовало приглашение:
— Приезжайте ко мне домой, в Кэннон-Хилл, там и поговорим. Расскажу вам свою историю.
Стойбище Нейджи расположено на сочном заливном лугу. Сам старейшина, скрестив ноги, восседает под сенью дерева. По окружности поляны разбросаны несколько домиков, в которых живет его род. Это — одно из обиталищ гагуджу.
Сейчас их старинная культура заметно поблекла, и тем не менее кажется странным, что только пять-шесть стариков, похоже, по-настоящему хорошо разбираются в том немногом, что от нее осталось. Эти старики — «говорящие архивы» гагуджу, ибо культура народа сохранилась только в их памяти.
Джордж Наймингам — человек спокойный и вежливый, но настоящий воин, вооруженный копьем. Его брат Ниппер Капириги — стройный худощавый мужчина, его лицо обрамлено седыми волосами и бородой. Феликс Ианук, двоюродный брат Большого Билла — певец, исполняющий весь цикл народных песен. Художник Блюй Илкирр моложе остальных основателей рода, но лучше всех разбирается в наскальных рисунках.
Эти щедрые душевные люди допустили белых гостей в свой мир и рассказали им о Маравути, морском орле, который хватает когтями души умерших и уносит их прочь; о птице Джувей, главном действующем лице обряда инициации; о крокодиле по имени Джинга, обгоревшем в костре до волдырей на спине...
Запас английских слов у старейшин довольно скудный, и спокойная речь, состоящая из коротких фраз, звучит просто и бесхитростно.
— Первые белые люди, которые приходят к нам, сразу начинают вмешиваться в нашу жизнь,— рассказывает Билл Нейджи.— Они привозят выпивку. Им бы сперва спросить про рыбу, пещеры... Но нет, они хлынули сюда и пытаются учить нас жить.
Чтобы понять гагуджу, надо разобраться в их «Грезах». Для нас это сложно, для них — проще простого. «Грезы» и «Сны» — буквальный перевод соответствующих слов из языка аборигенов. В европейских языках им нет аналогов. Потому эти понятия имеют мало общего с грезами и снами в привычном для нас значении. Говоря о «Грезах», гагуджу имеют в виду начало жизни, ее зарождение и продолжение — от прошлого, через настоящее, в будущее.
Покойный Сайлас Роберте, один из вождей аборигенов, близкий к гагуджу, в свое время объяснял это так: «Аборигены связаны с природой особой связью... Все естественные явления мы воспринимаем как частицу самих себя. И все, что есть на земле, тоже частично очеловечено нами».
А история возникновения гагуджу такова: давным-давно, еще до эпохи «Грез», когда не было счета времени, существовал шаткий мир, не имевший четких очертаний. Потом, в начале «Грез», из морской пучины появилась Варрамуррунгунджи — человеческое — или похожее на человека — существо женского пола. Она сотворила земную твердь и дала начало роду людскому. Она же подарила людям языки и наречия.
Позже пришли другие создатели. Джинга, огромный прародитель крокодилов, создал страну скал; морской орел Маравути принес в когтях водяные лилии и посадил их на заливных лугах.
Завершив таинство сотворения, великие пращуры превратились в частицы пейзажа, существующие и по сей день. Варрамуррунгунджи стала белой скалой в лесу, Джинга — утесом, похожим на спину крокодила. Теперь местность вокруг них называют «Страной Грез».
— Все живое едино,— особо подчеркивает Нейджи.— Земля наша мать, орел — двоюродный брат. Дерево гонит кровь по нашим жилам. Растут травы. Течет вода. И все мы — одно целое.
Завершив сотворение мира, создатели, по преданию, объявили людям: «Теперь, когда мы дали вам все сущее, следите, чтобы оно оставалось таким вечно. Менять ничего нельзя».
Так Земля и все живущее на ней были отданы на попечение людей. С тех пор сменилось, вероятно, две тысячи поколений, а жизнь в национальном парке Какаду не прекратилась. Будучи неотъемлемой частью страны, плотью от плоти земной, аборигены совершенно неспособны понять, зачем кому-либо изменять или разрушать облик земли. Для них это равнозначно разорению источника их жизненной силы.
«У белого человека нет «Грез»,— говорят они.— Он идет другим путем. Он принадлежит дороге». А словом «дорога» у аборигенов обозначается все противное природе, все то, что ведет к постепенному упадку и гибели.
Как и остальные старики, Джордж Наймингам не знает точно, сколько ему лет. Должно быть, за семьдесят. У него тихая мягкая речь, но щеки и нос пересекают шрамы — свидетельство трудной жизни в буше и на скотоводческих фермах. Он с удовольствием показывает гостям «картинную галерею» гагуджу, расположенную довольно далеко от поселения. Чтобы добраться до нее на автомобиле, приходится пересечь обширный массив эвкалиптового леса. Внезапно он расступается, и перед вами расстилается равнина, лишенная деревьев, но изобилующая высокими скалами из песчаника. Машина натыкается на термитники, пересекает русла пересохших рек, вброд перебирается через ручьи по скользким валунам, углубляясь все дальше в нагромождение скал. Но вот дорога обрывается у широкого ручья с осыпающимися песчаными берегами. Тут не проехать даже на вездеходе, надо идти пешком.
За крутым склоном, по которому взбираются Стэнли и Белинда, задыхаясь и обливаясь потом под тяжестью аппаратуры, маячит отвесный утес высотой в 150 метров. И прямо на уровне глаз — сотни фигурок: люди, духи, кенгуру, журавли, ехидны, вездесущие рыбы. Длина этой картинной галереи более пятидесяти метров. Красные, охряные или белые фигурки, изображающие реальных и вымышленных обитателей буша, кажутся живыми. Где-то над головой от скал отражается эхо чистой песни какой-то чудесной «птицы».
— Это дух женщины, призывающей любимого,— объясняет Наймингам и добавляет чуть погодя: — А вон ту большую рыбу баррамунди нарисовал мой двоюродный брат Найомбольми.
Наскальные рисунки национального парка Какаду, а их многие тысячи, принадлежат к числу чудес света. По оценкам антропологов и археологов, самые старые росписи насчитывают по меньшей мере 20 тысяч лет, а кое-кто считает, что им уже 350 веков.
Это традиционное искусство живо и теперь, но нынешние художники-аборигены рисуют в основном на древесной коре. Собственно наскальная живопись угасла около 15 лет назад. По словам Наймингама, самые ранние изображения — тщательно выписанные тонкой кистью человеческие фигурки и животные — созданы не людьми. Их нарисовали дружелюбные и робкие духи Мими.
— Мими показали аборигенам, как охотиться на кенгуру, научили рисовать и делать множество других вещей,— говорит он.— Спросите моего брата Капириги, он все это знает.
Блюи Илкирр — один из последних еще работающих художников в парке Какаду. Он живет в буше вместе с женой, Сьюзен Аладжингу, и многочисленными родичами. Иногда он садится в свой маленький грузовичок и отправляется за продуктами в город, но вообще-то предпочитает кормиться дарами земли, добывая хлеб насущный охотой и другими древними способами. Незваных гостей тут обычно не жалуют, но Стэнли и Белинду приняли охотно, благо родственники загодя предупредили об их приезде.
«Они сидят в тени навеса из ветвей,— вспоминает Стэнли.— Похоже, тут предчувствовали наше посещение, хотя мы не извещали хозяев заранее. Аладжингу занята плетением корзины из веток пандануса, на коленях у нее устроился детеныш кенгуру. Илкирр пыхтит своей трубкой. Вскоре наш разговор становится непринужденным, как будто мы знакомы уже долгие годы».
Аладжингу — веселая и смешливая женщина, у Илкирра юмор более спокойный, сдержанный. Он моложе остальных взрослых мужчин племени, бодр и полон энергии. Излюбленная тема разговоров тут — животные и старые добрые времена, когда люди могли прокормиться одними только дарами буша.
Илкирр не прочь продемонстрировать и свое искусство художника, однако сразу предупреждает, что на это понадобится время, поскольку нужно еще набрать самой лучшей волокнистой коры, а она есть только на ручье Летучих Лисиц.
Первый визит завершается. Прощаясь, Аладжингу дарит Белинде Райт детеныша кенгуру. «Растите его большим,— смеясь, говорит она.— А потом привозите обратно, и мы его съедим».
«Этот малыш прожил с нами много месяцев,— пишет Стэнли,— пока в один прекрасный день мы не отпустили его на волю подальше от Илкиррова стойбища!»
Деревья с волокнистой корой представляют собой одну из разновидностей эвкалипта. У них на удивление высокий и прямой ствол. Кора — традиционный материал, из которого строят навесы в сезон дождей. А для Илкирра она еще и идеальный «холст».
Кусок коры выдерживают в течение двух месяцев, потом из него аккуратно вырезают прямоугольник со сторонами приблизительно 120 на 150 сантиметров. Только после этого художник раскладывает кисти, шлифовальный камень, краски, ставит рядом жестянку с водой и приступает к работе.
Большой кистью фабричного производства Илкирр наносит на кору темно-красную охру.
— Эта краска такая же, как кровь,— поясняет он по ходу дела.— А кровь оживляет зверей на картине.
Затем художник натирает на наждачном камне белую глину: порошок нужен для создания новой цветовой гаммы.
— Всю ночь ломал голову, что же нарисовать, как провести линии,— признается живописец.— Изображу, пожалуй, зверей из «Грез» Ист-Аллигатор.
Уверенными движениями он набрасывает сначала контур крокодила, потом рыбы баррамунди. Ни малейших колебаний, ни единой ошибки, а ведь пишет без натуры. Стебли, листья и цветы водяной лилии как бы вплетаются в композицию. А потом начинается самая сложная и кропотливая работа: на белые силуэты надо нанести тончайшие линии, которые образуют сложные узоры, имеющие каждый свой смысл и выражающие мольбы, обращенные к могущественным духам «Грез».
Последнюю линию на последнем животном Илкирр проводит через четыре месяца после начала работы. Шедевр завершен, стоявшая перед художником духовная задача выполнена. Сейчас эти произведения в большой цене: полотно такого формата и художественного уровня может стоить больше тысячи долларов.
Джуарр — внушительная скала высотой около ста метров. В вечернем свете поблескивают краски на выщербленном растрескавшемся камне. И сама скала, и ее зеркальное отражение в озере у подножия кажутся живыми.
Скала охраняет устье глубокого каньона, занимающего очень важное место в мифологии гагуджу. Седовласый и длиннобородый Ниппер Капириги, потрясая копьем, вспрыгивает на высокий валун и гортанно кричит что-то на родном языке. Так он объявляет обитающим в каньоне духам о своем прибытии, просит позволения войти и сообщает, что его сопровождают двое друзей. Сейчас он похож на инопланетянина, и это зрелище способно кого угодно повергнуть в благоговейный трепет, сменяющийся поистине суеверным страхом, когда слышишь, как эхо уносит в глубины каньона звуки твоего имени.
С формальностями покончено, Капириги подводит гостей к основанию утеса и показывает место, где Алмунди, радужная змея из сонма создателей, разделила скалу пополам и проникла в ущелье, чтобы проползти к верховьям ручья и почить в глубоком озере под водопадом.
— Алмунди и поныне живет в этом озере,— добавляет Капириги.
Эта змея — одно из самых почитаемых у гагуджу существ. Она создала горы, каменные гроты и глубокие озера. Каждый год она приносит дожди, и благодаря ей обновляется все живое. Поэтому ее часто видят стоящей на хвосте, в образе радуги. Вероятно, изображениям радужных змей около 10 тысяч лет. По мнению некоторых ученых, Алмунди — древнейший из непрерывно почитаемых религиозных символов в мире.
Последние лучи солнца ярко расцвечивают Джуарр, и обычно оживленный Капириги погружается в глубокое раздумье. Подобно другим старейшинам, он озабочен будущими судьбами страны. Кто придет ему на смену? Кто будет ухаживать за Алмунди и совершать таинства ритуалов? Дети не желают постигать науку «Грез», им это не интересно. И со смертью Капириги умрут его рассказы.
Уже почти темно. Маленькие летучие мыши выписывают в воздухе замысловатые кульбиты, гоняясь за насекомыми. Одна из них задевает мягким крылом щеку Капириги, и это прикосновение воспринимается как некий знак судьбы. В каньоне кричит морской орел, сидящий на своем гнезде, и лицо Капириги светлеет.
— Это Маравути,— говорит абориген,— хозяин здешних мест.
В каньоне бежит речушка, кишащая рыбой и черепахами. Иногда тут встречаются и крокодилы. Ущелье закупорено суровыми каменными стенами, под которыми блестит тихое черное озеро.
— Здесь живет Алмунди,— поясняет Капириги.— Купаться нельзя, рыбачить нельзя, громко разговаривать тоже нельзя. И нельзя бросать в воду камни. Несколько лет назад я привел сюда одного археолога и сказал ему то же самое. Но он расхохотался и бросил в озеро здоровенный булыжник. Той же ночью налетел шквал с дождем и смыл его лагерь. И это в сухой сезон.
Капириги тихо усмехается и шагает дальше, к песчаному берегу.
— Вот в этих пещерах живут духи Мими,— сообщает он своим белым гостям.— Прямо в скалах. Они такие худые, что самый слабый ветерок ломает их длинные шеи. Только в затишье выходят они наружу, чтобы поохотиться и порисовать. А если тут появляется чужой или поднимается ветер, они тут же падают на скалы, а те раздвигаются, давая им дорогу, И опять смыкаются за ними. Тут надо быть начеку. Бывает, что Мими заманивают людей в толщу скал и заточают их там. Духи выходят на свет каждый вечер, но они невидимы. Они лишь оставляют нам знаки — такие, как вот этот листок или рисунки.
Как ни странно, Капириги не верит в переселение душ. Он твердо убежден, что смерть — это конец всякого бытия. Рай для гагуджу — то, что окружает их здесь и сейчас. Посмотрев на Джуарр, в это легко поверить. Но чтобы рай не стал потерянным, его надо заботливо хранить, а это предполагает многочисленные ритуалы и обходы священных мест.
Двоюродный брат и близкий друг Билла Нейджи, Феликс Ианук, занимает среди гагуджу особое место. Он — единственный, кто еще знает все народные песни и похоронные обряды. Поет он под аккомпанемент музыкальных палочек в пещере, и эхо множит его сильный голос, как, наверное, долгие века множило голоса других людей. Ианук очень боится заболеть или умереть: заменить его тогда будет некому.
Когда гагуджу умирает, его останки обертывают тонкой корой и либо предают земле, либо поднимают на специальном помосте повыше в крону дерева. Проходит около года, кости достают, окрашивают алой охрой и торжественно помещают в небольшую пещеру. Все формальности должны соблюдаться неукоснительно, а обряды выполняться верно, иначе душа усопшего не освободится от бренной оболочки. Но и этот церемониал ныне известен лишь Иануку и Нейджи. Больше никто не знает ни песен, ни ритуальных танцев. Продолжателей традиций нет. Размышляя об этом, Ианук порой не может удержаться от слез.
Обычно старики объясняют нежелание молодежи перенимать традиции отсутствием интереса к прошлому. Но среди гагуджу есть небольшая группа молодых людей и девушек, которых заботит судьба их родины. Это юные лесники-аборигены, которые готовятся к работе на землях своего племени. Примерно раз в два года они проходят интенсивный курс подготовки, во время которого изучают не только свою культуру, но и новейшие методы работы в национальных парках. Среди учеников и сын Нейджи, Джонатан Яррамарна, крепкий смышленый парень с чарующей улыбкой. Он прекрасно понимает, что старики возлагают на него надежды, которые вкупе с обязанностями по уходу за парком вскоре станут для него нелегким бременем. Законы аборигенов и правительственные законы порой приходят в противоречие друг с другом, и молодым людям трудно работать, соблюдая и те, и другие. И все-таки Джонатан, едва выдается свободное время, отправляется на родину племени, в Кэнон-Хилл, охотиться и постигать отцовскую науку.
В один из таких наездов отец и сын рано поутру идут к священному утесу из песчаника, носящему имя «Грезы Ястреба». Приблизительно на середине склона скалы есть галерея, имеющая не только особое мистическое значение, но и особенно дорогая сердцу Нейджи. Здесь отец подробно рассказывает сыну на родном языке о Гарркайне, буром соколе, живущем на этой скале. Среди изображений рыб и призрачных существ на песчанике виднеется маленький отпечаток человеческой ладони на белом фоне. — Это оставил я,— говорит Нейджи Джонатану.— Мне тогда было лет восемь или девять, и я пришел сюда со своим отцом.
Джонатан тоже прикладывает руку к скале и, набрав в рот белой краски, выдувает ее, будто из пульверизатора. На камне остается четкий след ладони.
Есть в национальном парке Какаду место, куда редко приходят «баланда» — белые люди. Когда-то давно в дремучем буше гагуджу мастерили каменные орудия, а морской крокодил Джинга рисовал наскальные росписи, создавал водоемы и рыл норы в земле. Это место называется Джир-рингбал. Поход туда для гагуджу — праздничное паломничество. В этот день они особенно веселы и добродушны, а их печали растворяются в бурной радости.
Джиррингбал лежит за полосой дождевого леса. Это гладкая скала из кварца. В благоговейном молчании аборигены смотрят сначала вверх, потом — на стену перед собой. Она пестреет рисунками. Тонко выписанное изображение кенгуру обрамлено символическими священными узорами. Неугомонный Капириги первым бросается вперед и начинает громогласно выражать свой восторг. Более сдержанный и задумчивый Илкирр дивится мастерству художника и распознает орнаменты разных родов и кланов. Изредка слышится густой бас дающего пояснения Нейджи. Ученики молча смотрят и слушают стариков.
Под рисунками лежит горка свежеотесанных камней. Осколки камня покрывают довольно большую площадь: когда-то здесь было нечто вроде каменоломни, где сотни поколений гагуджу вытачивали ножи, скребки, наконечники копий. Кажется, что работники ушли отсюда буквально несколько минут тому назад, но на самом деле никто не пользуется мастерской уже около сорока лет.
Уступая настойчивым советам Капириги и других старейшин, Илкирр показывает ученикам, как вытесывается острый каменный нож, а Капириги демонстрирует, как таким же ножом был проколот его нос, и тут же просовывает в отверстие в носовой перегородке веточку, чтобы показать, как хорош был нож.
Неподалеку блестит чистое круглое озеро. Джонатан разводит костерок, чтобы сварить чаю, а Нейджи обращается к ученикам с речью:
— Видите этот водопад? Здесь вышел из скал большой крокодил Джин-га. Вы должны знать эту историю. А если сложить все наши сказания вместе, получится повесть о земле, зверях и народе аборигенов. Старики-то ее знают. Вот почему наша страна не меняется уже тысячи лет. Мы учились у своих отцов и матерей. «Садитесь и слушайте»,— говорили они, а кто болтал или норовил сбежать, того слегка покалывали копьем. И мы сидели и слушали. И наука мало-помалу западала в голову. А потом был обряд посвящения. Теперь мы почти растеряли все это, а посему вы должны учиться. Мы уже старики, и жить нам осталось считанные годы. Если вы не станете учиться сейчас, то лет через двадцать заплачете горючими слезами, потому что не будете знать своей истории. Спохватитесь, да поздно. Мы уже уйдем.
Нечасто доводится молодым гагуджу слышать такие слова.
«Скала стоит вечно, земля будет вечно. Я умру, и кости мои будут покоиться в пещере или лежать в земле и скоро сами станут землей. А душа моя вернется к моей родине, к матери...»
Горькие и сильные слова.
По материалам зарубежной печати подготовил А. Шаров

# Возвращение чукотской ездовой

«Ать, ать, ать!» — пробивается сквозь пургу гортанный звук. Собаки, повинуясь воле хозяина, бегут быстрее и строго по прямой. Хотя лучше бы остановиться и переждать пургу. Ехать, на мой взгляд, бессмысленно. Кругом ничего не видно. Из десяти собак, запряженных попарно цугом, мы с трудом различаем две пары, ближайшие к нартам. Но Мейныринтыргын (Большой Бросок — так переводится на русский фамилия моего каюра) совершенно спокоен и невозмутим. Его не волнует и то, что отстали еще две упряжки. На одной каюром племянник Мейныринтыргына, на другой — старик Эмелеут. Этого, конечно, пургой не испугаешь, но я волнуюсь за пассажиров отставших упряжек, за моих товарищей — Афанасия Маковнева, моего помощника из Москвы, и Мишу Зеленского из поселка Лаврентия. Миша — знаток чукотского языка и местных обычаев и будет нам очень полезен в экспедиции.
Наконец Большой Бросок резко потянул на себя специальный потяг, привязанный к нартам, и собаки мгновенно остановились. Через отверстие в нартах каюр всадил глубоко в снег остол — крепкий кол, обитый на конце железом, и, достав сигарету, повернулся ко мне.
— Ты напрасно волнуешься! — сказал он, улыбнувшись.— Пурга в тундре пугает только приезжего человека. Нам она всегда подскажет выход...
— Но ведь ничего не видно вокруг... Как вы ориентируетесь?
Каюр сделал две глубокие затяжки и ответил:
— Ветер... В это время года помогает ветер. В апреле почти всегда дует северо-восточный... Чтобы нам из Энурмино попасть в Нешкан, я должен этот ветер все время держать левой щекой...
Я был поражен простоте ориентирования чукчей и, решив еще расширить свои познания, спросил:
— Ну а в марте, феврале... как тогда вы ориентируетесь?
— Там свои ветры,— ответил он.— У нас почти всегда дуют ветры...
— Но бывает же и безветрие? — высказал я сомнение.— Как ты, например, найдешь направление, когда нет ветра и кругом туман?
— Пойдем! — Каюр встал с нарт и отошел от них всего на несколько метров. Я последовал за ним. Мейныринтыргын опустился на колени, нерпичьей рукавицей осторожно снял свежий пушистый слой снега.
— Я говорил, тундра всегда подскажет выход. Вот, смотри, заструг, его тоже надуло ветром... Надо только в начале зимы запомнить, какой ветер принес этот снег...
Большой Бросок встал и пошел к нартам, продолжая говорить на ходу:
— Если нет застругов, можно докопаться до старой сухой травы. Она примята своим ветром...
Я и раньше слышал, что чукчи никогда не пользуются компасом и картой, хотя во всех чукотских поселках видел их в продаже. Нет, человек тундры не хочет обременять себя ни компасом, который, кстати, в высоких широтах дает серьезные погрешности, ни картой, которую легко потерять. А что тогда? Тогда человеку, привыкшему полагаться только на карту и компас и оставшемуся в глубине тундры без них, конец. Но только не коренному сыну Севера. В их умении точно ориентироваться в тундре, на морском льду, в торосах, полярной ночью и полярным днем, по солнцу и по звездам, по морским течениям и даже по расположению нор леммингов мне позже довелось убедиться лично. А пока я задал своему каюру еще один вопрос:
— Скажи, Михаил...
Да, моего нового друга звали Михаилом: Михаил Мейныринтыргын, Михаил Большой Бросок. Какое нелепое сочетание! И кому пришла в голову мысль требовать от чукчей имен и отчеств, столь далеких от традиций этого народа? Многие века народы Севера обходились исконными именами, которые сегодня являются настоящим кладезем для людей, изучающих их фольклор, культуру, язык. Каждое имя — это еще и характер, образ. Вээмчейвун — «Ходящий по реке», Кеутэгин — «Удобно ходящий»... Некоторые имена не лишены юмора, как, например, Эреткелеринтэн — «Уронил черта да и бросил». А как красивы женские имена: Гарпани (эвенское) — «Луч солнца», Ярхадана (юкагирское) — «Голубая река». Вообще, у многих народов Севера считалось, что чем удачнее придумано имя ребенку, тем лучше будет его жизнь. По этому поводу вспоминается мне местный анекдот, рассказанный юкагирским писателем Семеном Куриловым. Встретились два соседа. У одного много детей, у другого только один ребенок. И вот первый спрашивает: «Скажи, сосед, почему вы с женой не заведете еще детей? Смотри, как у меня весело в доме...» Второй вздохнул и ответил: «Детей завести дело нехитрое, имя придумать не можем».
— Скажи, Михаил,— спросил я Мейныринтыргына-старшего.— Дует мне ветер в левую щеку или почти в левую — тут ведь погрешности могут быть... Как, например, отставшие упряжки в пургу выйдут на нас? Ошибка в один градус может увести в разные районы Чукотки...
Большой Бросок прищурил один глаз, хитро улыбнулся и ответил:
— Ты недооцениваешь наших собак. Чукотские собаки чуют след прошедшей впереди нарты даже под толстым слоем снега. Через пять минут, увидишь, они будут здесь.— Он немного помолчал и добавил: — Каюру надо только быть внимательным, чтобы собак не отвлек пробежавший перед их носом заяц, медведь или пролетевшая ворона. В азарте они могут потерять след... Самая большая ответственность лежит, конечно, на каюре первой упряжки. Поэтому впереди у нас обычно идет самый опытный каюр, на лучших собаках...
После этих слов я посмотрел на своего собеседника с особым уважением, но Большой Бросок, словно прочитав мои мысли, добавил:
— Самый опытный каюр у нас в Нешкане — старик Эмелеут. Но он часто доверяет мне идти первым, потому что мои собаки сейчас порезвее — им легче первыми тропить дорогу в снегу.
Мой каюр оказался прав. Действительно, минут через пять позади нас послышалось характерное сопенье собак, голоса людей, и из снежной мглы вынырнула наконец передовая пара упряжки Эмелеута. Затем мы увидели и остальных собак. Это были огромные лохматые псы совсем иные, нежели у Мейныринтыргына-старшего. Его короткошерстные и низкорослые собаки считаются на Чукотке стайерами, способными держать хорошую скорость на больших расстояниях. С такими собаками хорошо объезжать капканы, расставленные далеко от поселка. Длинношерстные собаки Эмелеута выглядели рядом с ними тяжеловозами. Такие псы не дают хорошей скорости, но они при умеренном беге способны везти большой груз — несколько убитых нерп или даже моржа. Говорят, одна такая собака может на нартах поднять в гору бочку бензина.
Эмелеуту не меньше семидесяти лет, но производит он впечатление крепкого и даже могучего человека. Весом под сто килограммов, в запорошенной снегом камлейке, он кажется сказочным героем. Редкий тип для Чукотки!
Вскоре подъехала и упряжка Мейныринтыргына-младшего. Афанасий бежал рядом с нартами, облегчая работу собакам.
Все три упряжки встали рядом — тридцать собак. Одни, упарившись, катались по снегу, другие затеяли драку, третьи грызли свои постромки, четвертые отряхивали набившийся в подшерсток снег. Впечатляющее, достойное Севера зрелище. Оно невольно уносило к временам первооткрывателей Арктики...
Пока собаки отдыхали, а каюры курили, мы с Афанасием, несмотря на непрекращающуюся пургу, пытались сделать снимки. Но видимость была не более пяти метров. Больше всего старался Афанасий. Он чуть ли не под брюхом пролезал у каждой собаки, выбирая выразительный ракурс. Пока он снимал, доверчивые, но шустрые псы успевали облизать и его фотоаппарат, и его самого. Породистая ездовая собака Чукотки всегда доброжелательна. И чем чище порода, тем пес добрей.
...Отчего же распространяются ныне упорные слухи, будто чукотские ездовые собаки злы, многих покусали и представляют особую опасность для детей? Сочиняют эти побасенки приезжие люди. Не секрет, что многие едут сюда только за высокими заработками, а потому даже не пытаются понять обычаи, нравы, традиции, образ жизни местного населения. Собаки для них — в лучшем случае «шапочный бизнес». Не случайно во многих поселках Севера ездовые собаки исчезли вообще. Их безжалостно отстреливают. Под напором приезжих стали появляться даже меховые питомники, специализирующиеся на разведении северных собак. И это на глазах у коренных жителей, которые боготворят собаку и относятся к ней как к члену семьи. Они как могут сопротивляются созданию таких питомников. Но, насколько я знаю, есть только один пример, когда им удалось добиться отмены решения о строительстве у них на глазах мехового собачьего питомника.
Многие на материке носят красивые собачьи шапки, а коренным жителям Чукотки, охотникам-промысловикам, у которых жизнь и промысел зависят от собак, все труднее становится сформировать хорошую упряжку, потому что лучших собак (они же и самые красивые) продолжают стрелять без разбора. Иногда прямо на привязи, как было недавно в чукотском поселке Лорино. Приезжий любитель шапок втихаря, без свидетелей, убил пять собак из привязанной к дому упряжки лучшего охотника района. Об этом рассказал нам начальник райотдела милиции в Лаврентия. Виновника обнаружили по собачьим шкуркам, натянутым для выделки на чердаке. Ну и как же его наказали? Отделался небольшим штрафом. Потому что ездовая собака никак не защищена юридически. И вообще у нас в стране, оказывается, нет ездовой породы собак. Забыли, что раньше была. Называлась она — «северо-восточные ездовые собаки». В каталогах Аляски эта порода, в частности чукотская ездовая, зарегистрирована как «Siberian husky» — «сибирский хаски». В начале века их было немало на Чукотке, их даже вывозили отсюда американские предприниматели. Именно на этих собаках каюры неоднократно завоевывали первые призы на аляскинских больших гонках.
— Какой штраф мы можем назначить,— возмущался начальник милиции,— если совхозы оценивают ездовую собаку всего в девять рублей... Она дорога лишь тому, кто ее вскормил, вырастил, обучил...
Запомнился мне и разговор с одним чукчей, пенсионером из Лаврентия. Он говорил:
— Конечно, на Чукотке стало больше злых собак. Но с каких пор? С тех самых, когда сюда хлынул временный люд... Вместе с этой массой народа перекочевали на Север овчарки, борзые, легавые, колли, терьеры, болонки, дворняжки... Они-то и нанесли самый большой вред чистоте породы ездовой собаки Севера. Везли их сюда, как правило, щенками, когда билет на собаку почти ничего не стоил. А обратный провоз обошелся бы хозяину уже рублей в 150. (Аэрофлот берет за перевозку животных как за двойной вес.) Вот и оставляют люди своих четвероногих друзей на Севере. Загляните под любой короб, где проходит теплоцентраль: там почти всегда увидите отогревающихся голодных собак самых разных пород. Брошенные хозяевами, они болеют, дичают... А люди не слишком-то ласковы к бродячим псам, иной раз, подвыпив, норовят и сапогом поддеть... Как тут не озлобиться? Такими собак сделали сами приезжие. У нас никогда среди ездовых собак не было злобных. А главное, из-за привезенных собак появилось много помесей...
— Где же выход? — спросил я.— Что можно сделать в такой ситуации?
— Как что? — удивился он.— Тут не надо ничего выдумывать. Надо сделать так, как давно сделано в Канаде, на Аляске и в Гренландии,— запретить ввоз на Север, в национальные поселки, неездовых собак... Надо следить за чистотой чукотской ездовой, как это делали у нас в 20-х годах. Недавно в нашем музее в Анадыре был найден документ того времени. Из него ясно, что в те годы по решению местного исполнительного комитета всех бродячих собак отстреливали, а беспородных, даже если они ходили в упряжке, кастрировали. Вот тогда у нас были настоящие ездовые...
«Ать! Ать!»—снова раздалось в морозном воздухе. Отдохнувшие собаки так резко вскочили и понесли нарты, что я едва успел запрыгнуть на свое место. И, усевшись, подумал: «Нет, есть еще хорошие собаки на Чукотке... И будут, пока есть такие энтузиасты, как старик Эмелеут, Мейныринтыргын-старший и его племянник. Надо только немного помочь хорошему делу...»
Мы приехали на Чукотку в апреле 1988 года. Правда, в нашей группе произошли некоторые изменения. Федор Конюхов в это время готовился в Канаде к штурму Северного полюса в составе группы Д. Шпаро. Но и там он попутно выполнял задание по ездовым собакам: обмерял собак канадских эскимосов, изучал типы канадских нарт и собачью упряжь, совершал пробные выезды. На Чукотку вместо него поехал мой помощник по киностудии, ассистент кинооператора Афанасий Маковнев. И конечно, с нами был Николай Носов, единственный среди нас кинолог.
На Чукотке мы разделились. Николай поехал в поселки Лаврентия, Лорино, Уэлен и другие, намереваясь зарегистрировать общее количество ездовых собак и собачьих упряжек, сделать обмеры лучших животных, чтобы потом можно было сравнить их по каталогам с лучшими зарубежными образцами.
Мы с Афанасием и сопровождающий нас Миша Зеленский поехали в самые дальние и труднодоступные поселки — Нешкан, Энурмино и Инчоун. Кроме регистрации собачьих упряжек, мы должны были как можно больше поездить на собаках, проверить их возможности в разных условиях и при разных нагрузках, выбрать лучшие упряжки для будущей экспедиции. Одновременно решались и другие задачи: нужно было выяснить, есть ли на Чукотке условия для создания питомника ездовых собак, договориться с руководителями местных совхозов об обеспечении экспедиции.
Но была в моей душе и одна тайная мечта: разыскать голубоглазую ездовую собаку, способную свести с ума любого ценителя собак цветом своих глаз. В этих глазах, как говорили, и цвет молодого, только что распустившегося подснежника, и свет голубого тороса... Лучший цвет дала Арктика этим собакам. Но, увы! Они стали почти легендой.
Испытания нешканских собак шли успешно. Мы проехали несколько сотен километров в пургу, ночью и днем, по глубокому снегу и торосам, по равнине и сопкам. И в любой ситуации они показывали себя с самой лучшей стороны.
Однажды заехали в поселок Энурмино, где познакомились с владельцами местных собак, облазили все собачьи котухи. Я заглянул в глаза, наверное, сотне животных, но голубоглазых не нашел.
Пока наши собаки отдыхали, мы на двух упряжках, которые нам любезно предоставил управляющий энурминским отделением совхоза Михаил Степанович Кеутэгин («Удобно ходящий»), на несколько часов съездили на морской лед, в торосы. Разница в собаках была поразительной. Энурминские, привыкшие работать в торосах,— в поселке жили в основном охотники, промышлявшие нерпу и моржа,— чувствовали себя на льду превосходно. Команды им подавались без крика и повтора, вполголоса, и собаки великолепно слушались.
В торосах нам повезло с погодой — светило солнце, и мы на ходу сделали несколько десятков снимков. А когда возвращались назад, удалось наконец хорошо рассмотреть поселок. Он был расположен на крутом морском берегу, среди сопок и скал с выветренными исполинами-изваяниями. За поселком стояли домики полярной станции. Начальник станции рассказал нам много интересного: летом у этих берегов часто собираются серые киты, заходят сюда касатки, а неподалеку есть хорошее лежбище моржей, птичьи базары. Здесь же проходят миграционные тропы бурых и белых медведей, эти места посещают росомахи, песцы, лисы. В окрестностях много гусей, уток, а в многочисленных речках и озерах есть ценная рыба. Энурмино — это кусочек живой, неиспорченной земли. Я не охотник и не рыбак, но если бы когда-нибудь решился насовсем переехать на Чукотку, то поселился бы только здесь, запасясь хорошими фотоаппаратами с длиннофокусной оптикой...
Погода на Чукотке изменчива. Только что светило солнце, но стоило нам выехать из Энурмино в Нешкан, как небо заволокло тучами, появились туман и первый признак пурги — поземка. Опять ничего не видно в нескольких метрах от нарт. Но принимаем решение — двигаться вперед, надеясь только на собак и северо-восточный ветер, который теперь уже ловлю я левой щекой, сидя на месте каюра. Мейныринтыргын-старший улыбается, слыша, как я, ломая язык, произношу чукотские команды. Особенно трудно мне дается гортанный звук «кхэ-кхэ», что означает для собак поворот налево. Но вскоре я привык, и Михаил перестал смеяться надо мной.
Остальные упряжки, идущие за нами, вели мои друзья — Афанасий и Миша Зеленский. К моему удивлению, оказалось, что каждый каюр по-своему произносит команды. У Эмелеута команда «направо» звучит как «пот-пот!», а у нас «тэ-тэ!». У Мейныринтыргына-младшего «налево» будет «стэ-стэ!», у Эмелеута — «тах-тах». У нас, как я уже говорил, «кхэ-кхэ!».
Так мы и неслись, обгоняя друг друга, наслаждаясь звуками команд, надежностью наших собак и воем пурги, которая нас уже не пугала. До Нешкана оставалось километров десять, когда собаки под слоем снега схватили след трактора, который проехал утром. Они побежали уверенней и быстрей. Я смог отвлечься от управления упряжкой и обратился к Мейныринтыргыну-старшему, который, свернувшись калачиком на нартах, невозмутимо дремал, приоткрывая иногда один глаз, чтобы проверить, правильно ли бегут его собачки.
— Михаил,— спросил я его,— неужели у вас в Нешкане тоже не осталось голубоглазых собак?
— Нет! — ответил он, не поднимая головы от вороха оленьих шкур.— Раньше были. Говорят, даже много было... Сейчас нет. Смешались с овчарками и болонками...
— А что ты знаешь о голубоглазых?
— Старики рассказывали, сильная собака была, красивая...
— А как выносливость?
— По выносливости, говорят, ей не было равных...
Большой Бросок сел на нарты. Видно было, что я задел его за живое. Он достал сигарету и закурил.
— Я давно мечтаю об упряжке из таких собак,— сказал он неожиданно для меня и, секунду подумав, добавил: — Может быть, где-нибудь на Чукотке они еще и остались... Надо ездить по поселкам, искать. Но Чукотка, ты знаешь, что Европа, разве всю объедешь быстро...
— Мы объедем, Михаил! Будь спокоен,— сказал я и что есть мочи крикнул собакам: — Ать! Ать! Ать!— Так уверенно крикнул, будто уже сейчас давал себе старт на объезд всей Чукотки.— Не сможем объехать в этом году, объедем в следующем... Но найдем тебе голубоглазых собак или щенков от них. Не найдем у нас в стране, так на Аляске или в Канаде...
В Нешкан въезжали в два часа ночи. Пурга утихла. Редкие уличные фонари обозначили границы поселка. Проехали большую круглую антенну-чашу, которую здесь называют «Москва», деревянную одноэтажную школу с разбитыми спортивными снарядами во дворе, детсад, магазинчик с огромным амбарным замком, общежитие-гостиницу с кучами «подснежников» вокруг — так именуют на Севере пустые консервные банки и прочий мусор, выбрасываемый зимой на улицу. Незаметные под снегом, банки вылезают весной и образуют такие пирамиды, что через них надо перескакивать, если хочешь выйти из дома.
Чистым был только покрашенный двухэтажный дом с флагом на крыше. Здесь разместились поселковая Советская власть, контора совхоза имени 50-летия Великого Октября и службы Аэрофлота.
Наши собаки что есть мочи неслись через весь поселок к домику Мейныринтыргына-старшего. Сейчас их ничто не могло остановить. Домой, только домой! Там дадут поесть. По куску моржового мяса или по целой рыбине. Чукотская ездовая может в пути есть лишь раз в сутки. А если надо, и раз в двое суток.
На ходу я успевал считать упряжки и собак возле домиков. Насчитал не меньше семнадцати, а на крышах сарайчиков, прилепленных почти к каждому домику, успевал заметить нарты — грузовые, прогулочные, спортивные. Лишь нарты да собаки отличали этот поселок от других поселков Крайнего Севера, в массе своей ординарных, давно потерявших национальные особенности.
Первым же вертолетом мы вылетели из Нешкана в Лаврентия, районный центр Чукотки. Только так можно было попасть в северо-восточную часть гигантского полуострова, к поселкам Уэлен и Инчоун. На следующее утро другой вертолет донес нас до желанного Уэлена. Хотелось посмотреть собак и здесь.
Тянули меня сюда и воспоминания. Лет двенадцать назад, во время съемок на Чукотке научно-популярного фильма «Подвиг Семена Дежнева», я ходил по Уэлену, разглядывая привязанных почти у каждого дома ездовых собак. Возле школы бродила собака серой масти. Мы случайно встретились с ней взглядом, и меня поразил цвет ее глаз — они были голубыми. Я хорошо запомнил это, потому что никогда в жизни не видел собак с такими глазами. Моя новая знакомая отличалась от многочисленных ездовых и своей короткой шерстью. Помнится, я подумал тогда, что такая собака должна мерзнуть на Севере. И только много позже узнал, что морозостойкость ездовых собак зависит не столько от длины остевого волоса, сколько от густоты подшерстка.
Я поинтересовался у местного учителя, откуда взялась голубоглазая собака. Он рассказал, что уэленцы-старожилы поговаривают, будто такие собаки приходят в поселок по льду с Аляски. А сам он полагает, что это потомки тех ездовых псов, которые выживали, когда погибали многие полярные экспедиции первооткрывателей. Соединяясь в вольные стаи, они охотились на нерпу, тюленя, оленей, птиц, мелких животных и, спариваясь с поселковыми собаками, оставляли свое потомство.
В Уэлене мы с Афанасием осмотрели всех ездовых собак и щенков, но голубоглазых среди них тоже не оказалось. Нам ничего не оставалось, как, добыв пару упряжек, отправиться в Инчоун.
Выехали рано утром. Казалось, махнем тридцать верст быстро: в каждой упряжке по десять собак. Но не тут-то было. Выезжали при солнце, а уже через 15 минут началась пурга. Местность пересеченная. Путь лежал по сопкам, берегом океана мимо торосов, по дну замерзшего озера... Тридцать километров преодолевали полдня.
На этот раз мы были без Миши Зеленского. Его отозвали в Лаврентия, куда приехали японские кинематографисты, и Миша был нужен как переводчик. Но с каюром нам снова повезло: Яков Вуквутагин был одним из лучших каюров в Уэлене. Имея мотонарты «Буран», он тем не менее содержал две собачьи упряжки. Яков любил собак. И книги. Особенно по археологии. Познакомившись, мы тут же договорились, что кое-что из книг я ему пришлю из Москвы. В пути я спросил его:
— Скажи, Яков, тебе приходилось ездить когда-нибудь на голубоглазых собаках?
— А как же! Приходилось,— ответил он.— У отца была одна такая упряжка. Хорошие были собаки. Но уж, если зверя учуют, не остановишь... Видно, предки их добывали себе корм сами. Я даже побаивался их. Одна такая натасканная собака могла остановить белого медведя и не дать ему уйти. А сейчас целая свора не всегда способна на это.
— Ну а в Инчоуне, как ты думаешь, не осталось голубоглазых? — спросил я, еще на что-то надеясь.
— Не знаю,— ответил Яков.— Я давно не был там, надо посмотреть...
В Инчоун приехали к вечеру. Управляющий отделением совхоза Валентин Федорович Мирошниченко оказался человеком гостеприимным и пригласил нас с Афанасием к себе в домик. Вуквутагин и второй каюр, попив чаю и отдохнув часок, тронулись в обратный путь. А мы остались ночевать, договорившись, что в Уэлен вернемся на инчоунском транспорте.
Утром, после завтрака, мы сразу спросили Мирошниченко, есть ли в их поселке ездовые собаки с голубыми глазами. Валентин Федорович подкинул в печку несколько поленьев, закрыл дверцу и ответил:
— Я здесь недавно, точно не могу сказать. Одно знаю, в прошлом году была эпидемия чумки, и у нас погибло больше сотни лучших собак. Осталось ли что-нибудь от элитных, не знаю... думаю, вряд ли... А вообще-то упряжек 15—20 у нас в поселке еще найдется, но голубоглазых среди них я что-то не замечал. Вы пройдитесь по поселку, посмотрите нашу звероферму, косторезку, а я поговорю с владельцами собак...
Вернулся Мирошниченко с хорошей вестью.
— Есть! Нашел! — сказал он, улыбаясь.— Целых семь штук... щенки... и все голубоглазые.
От радости я чуть не расцеловал Валентина Федоровича.
— Пошли! — кивнул он.— Хозяин ждет вас и даже готов подарить щенка для дела...
К владельцу щенков мы не шли, а летели. Нашим будущим благодетелем оказался лучший в Инчоуне охотник — Антон Кымыровтын. Как только мы вошли в сени, я тут же увидел на подстилке серую с короткой шерстью суку и семь щенков. По масти тут была целая гамма: чисто черные, черные с белым, коричневые с рыжим, а один красавец был абсолютно белым, как песец. Одно их объединяло: у всех щенков были нежно-голубые глаза.
«Наконец-то!» — подумал я и попросил Кымыровтына показать кобеля, отца щенков. Хозяин проводил нас за дом, к сараю, и мы увидели среди прочих ездовых собак этого красавца. Он был серой с белыми пятнами масти и очень добродушный. Дал себя погладить, хотя видел нас в первый раз.
— Откуда он взялся? — спросил я хозяина.
— Пришел,— ответил Кымыровтын.
— Как пришел? — не понял я.
— По льду... Оттуда,— он показал рукой в сторону Аляски.
И тут я все понял. Как иная рыба возвращается к местам, где она появилась на свет, так и голубоглазых собак тянет на родину их предков. Чтобы проверить свою мысль, я спросил Кымыровтына:
— Скажи, Антон, а были еще случаи, чтобы голубоглазые собаки приходили по льду? Или это единственный?
— Конечно, были,— ответил он.— Еще старики говорили, что голубоглазые собаки приходили к ним по льду. И в наши дни приходят. Если бы не эта эпидемия, их у нас было бы много. А сейчас только мои остались...
— Скажи, Антон,— спросил я, когда мы возвращались в домик,— а сука у тебя из хороших собак?
— Передовиком ходила... Очень умная, из наших, чукотских...
Перед тем как проститься, мы договорились с Антоном, что в нашей будущей экспедиции по Чукотке примет участие и он со своей упряжкой. Мирошниченко тут же дал свое согласие отпустить Кымыровтына.
На прощанье все вместе сфотографировались на улице со щенками на руках, обменялись адресами. А через полчаса мы уже были в пути. В сторону Уэлена нас вез попутный вездеход. Мы сидели в закрытом кузове, возле ящиков с рыбой, каждый наедине со своими мыслями. У моих ног, в большой коробке из-под печенья, на куске старой оленьей шкуры ворочались два голубоглазых комочка — подарок Антона Кымыровтына. Узнав, что мы собираемся возродить на Чукотке ездовую собаку и подбираем породистых щенков для селекции, он сделал этот подарок от чистого сердца. И мы понимали, что это нас ко многому обязывает.
п-ов Чукотка
Владлен Крючкин, наш спец. корр.

# Наводнение

Окончание. Начало в № 1 за 1989 г.
Архивное дело, с которого никто не стряхивал пыль
Апартаменты Адмиралтейского департамента. 8 мая 1825 года
Теплые ветры из Лифляндии струились над столицей. Темнел снег на Неве, и наплавной Исаакиевский мост, протянувшийся от Сенатской площади к Академии, выгнулся дугой в сторону устья. Однажды, когда под напором льда затрещали береговые кусты свай, канаты в центре моста разомкнули. Лед хлынул в образовавшийся пролет и прижал звенья моста, устроенного на больших деревянных баржах, к гранитным парапетам Невы. В один из таких теплых весенних дней советники стояли у окон и наблюдали за смелым удальцом, на ялике пробиравшимся среди льдин. В такие дни это мог быть лишь посыльный Коллегии или фельдъегерь царского двора. Значит, на Васильевский кому-то послана срочная депеша. Пловец миновал раздвинутый льдами мост и вскоре выбрался на берег прямо у здания Морского корпуса. Взволнованные происшедшим, а скорее весной, так рано заявившей о себе, советники расселись в свои кресла. Никольский зачитывал ответ Коллегии.
«Адмиралтейств-Коллегия, изучив полученные бумаги:
I. Полагала: Создать Исполнительную Комиссию для опыта с тем, чтобы она по отношениям Департамента получила все зависящие от сего ведомства потребности, как-то «масло» и прочее.
II. Определила: Вернуть в Адмиралтейский Департамент все бумаги, дабы благоволил Он по проекту о предохранении Петербурга от наводнения произвести опыт по своему распоряжению, а Исполнительной экспедиции дать Указ с приложением копии мнения Захарова и все необходимое, как-то «масло» и прочее. Но если потребности в сем превысят сумму в 200 рублей, то для испрошения о сем дальнейшего разрешения представление дать в Коллегию.
Верно: Столоначальник 3-го стола. № 4670, 30 апреля 1825 г.».
Из бумаг сочинителя проекта Никольский вытащил прекрасно исполненную карту Финского залива и стал рассматривать «точки вылития масла». Он не был моряком, но в Петергофе и Кронштадте бывал. Глядя на карту, он пытался представить, как некто выливает масло в воду из бочонков. А бочонки, указывает сочинитель, должны быть устроены так, чтоб масло лилось тихо, дабы не издерживали оного напрасно и преждевременно...
— Тьфу ты, господи, да что за напасть.— Никольский встал. Слуги уже водрузили большой дымящийся самовар на стол, и советники приступили к чаю. Никольский подумал о том, что все поручит секретарю по части копиистской, а сам поутру отправится по-приятельски с Гавриилом Андреевичем Сарычевым в его имение в Борках. И будут ехать они левым берегом Невы и любоваться белым ладожским льдом, заполнившим реку, думая о переполохе, что зададут домашним по приезде...
Через полчаса Никольский читал решение Департамента:
«— Произвести по возможности опыт над действием масла при имеющей случиться впредь прибыли воды на 6 футов и больше выше ординарной.
— В морской акватории масло выливать по приказу Главного Командира Кронштадтского порта господина Моллера 1-го по зависящим от него распоряжениям.
— С Канонерского острова выливать по распоряжению Артиллерийской экспедиции.
— С последних двух пунктов в городе выливать Исполнительной Комиссии...»
Никольский сделал паузу. Советники молчали. Кто-то потянулся к чаю, Крузенштерн неохотно промолвил:
— Как понимать «по возможности»? Дабы проверить действие, надо дождаться подъема воды. А это бывает после кампании, когда корабли на зимовку поставлены, окромя брандвахтенных.
— Господа Совет,— Головнин поднялся и подошел к Ивану Федоровичу Крузенштерну,— как-то, будучи в заточении на «Диане» у англичан, подумал я, что книг, носимых мне с берега, предостаточно. И не пора ли сделать собрание разных мыслей, могущих оказаться полезными. Из этих записок большого труда не вышло, но вот к случаю прочитаю. А впрочем, пусть лучше прочитает Петр Иванович Рикорд. Он мой соплаватель по «Диане», а тут грешным делом козлом отпущения становится...
Почетный член Департамента капитан-командор Рикорд недавно вернулся с Камчатки и теперь был назначен капитаном над Кронштадтским портом. Он понимал, что весь маскарад с опытом над пролитием масла достанется ему. Записи, что передал сейчас его прежний командир, были ему знакомы. Кажется, вот эта, из Экклезиаста, прояснит знаменательное «по возможности».
«...Не проворным достанется успешный бег, не храбрым — победа, не мудрым — хлеб; и не у радушных — богатство, и не искусным — благорасположение, но время и случай для всех их...»
— Браво, Петр Иванович! — Крузенштерн подошел к Рикорду.— Полагаю, что эта философия на час. Зная таланты ваши, думаю, дело как-то образуется.
— Выходит — вылазит,— только и ответил Рикорд. Советники рассмеялись, ибо поговорку эту Петра Ивановича знали чуть ли не все на флоте.
— Впрочем,— продолжил Рикорд,— я имею честь пригласить всех здесь присутствующих ко мне на дачу в Полюстрово в день святого Николая. Кроме того, хочу показать господину Бестужеву камчатские диковинки. Не в музее ли им место?..
Так или примерно так оканчивалось каждое собрание в Департаменте. Никольский терпеливо ждал, чтобы прочитать последние строки решения.
«О действиях выливающих. При поливе наблюдать;
— Какое количество масла на какое расстояние распределяется
— Какое действие производит
— Замечать направление и силу ветра в опыте до и после
— После опыта вышеозначенное вместе с бумагами к проекту препроводить в Департамент нарочным без промедления».
Итак, решение Департамента отправлялось в Коллегию, чтобы оттуда возвратиться в виде указа. Кроме того, копии всех бумаг: проект со схемами, отзыв Захарова и прочее отсылались «для сведения» командиру Ревельского порта, знаменитому вице-адмиралу Сенявину и в Свеаборг тамошнему командиру Шельтингу...
Май — месяц особенный для северной столицы. Не считая церковных, в нем много примечательных дат, начиная с 8 мая 1713 года, когда Петербург стал столицей империи. Далее, 9 мая, следовал знаменитый Никола — покровитель русских моряков. Неведомо какими путями переплелась судьба священнослужителя древней Ликии из XI века с благополучием российских мореходов. Но это так... 16 мая — день основания Петербурга, а 30 мая — день св. Исаакия Далматского. В этот день родился Петр I. Сооружение Исаакиевского собора по проекту, отобранному на большом конкурсе,— еще один, может быть, самый грандиозный памятник основателю города. Говорят, что взметнется он на высоту 300 футов и будет очередным чудом света. А пока к стройке собора на хитроумных катках доставляют массивные глыбы гранита...
У Рикорда на даче советники побывали, подивились на ворота из челюстей кита. Вечером жгли факелы и фальшфейер в честь Чудотворца, а через день в том же составе обсуждал Департамент новые дела, изобретения, проекты уставов, инструкции для кругосветного мореплавателя Врангеля... Жизнь входила в летнюю норму. Эскадра готовилась к выходу в море, сановники двора — к дачному сезону и к обильным празднествам июня: Троица, день св. Духа, день св. Петра и Павла, Иоанна Предтечи, явление иконы Казанской Божьей Матери. В дачный, жаркий в начале лета сезон Петербург погружался в дремоту. Зато пылили тракты и проселки, ведущие к дворцам, поместьям и бесчисленным дачам. «Беговая машина» Адмиралтейства работала вхолостую, потому что в эту пору решительно никого отыскать не удавалось, и курьеры, набегавшись, возвращались ни с чем. Потому и в Коллегии не спешили с созданием указа по маслу. До осенних ветров с наводнениями было еще далеко...
На давно полученную из Департамента бумагу некому было наложить резолюцию. Флагманы — члены Коллегии — появлялись редко и избегали настырных столоначальников. Стол № 3, ведавший делами Департамента, и вовсе осиротел. Столоначальник по случаю женитьбы сына «заболел», и всеми делами заправлял его помощник Стольников. Фамилия обязывала, торчать в присутствии ему сам бог велел... Но в этот день явился к службе в Коллегии директор Морского корпуса контр-адмирал Карцев Петр Кондратьевич. Он был давно стар и болен, но кадет и гардемаринов своих школил изрядно. Он не мешкая поставил резолюцию на поднесенной Стольниковым бумаге: «исполнить по заведенному правилу». Теперь можно было готовить бумагу для Департамента отношением, а для прочих указами...
«В Государственный Адмиралтейский Департамент.
Адмиралтейств-коллегия по выслушании отношения Департамента от 8 мая с/г полагала:
— Дать указ Главному командиру Кронштадтского порта при содействии Департамента произвести опыт и уведомить оный от себя, а Коллегии доносить только для сведения...»
Стольников обмакнул перо, стряхнул лишнее и принялся строчить дальше. Иногда он останавливался и пытался понять написанное. Это ему не всегда удавалось.
«Дать (и дан) Указ Главному командиру Кронштадтского порта для зависящего с его стороны по сему распоряжения, а в Адмиралтейский Департамент сообщить, чтоб благоволил впредь по сему предмету сноситься в чем признает нужным прямо от себя, как с Главным командиром Кронштадтского порта, так и с Экспедициями Исполнительною и Артиллерийскою...»
Стольников вздохнул и посмотрел в широкое окно. Там от Галерного двора Адмиралтейства под крики и пушечную пальбу выкатился на невский простор очередной линейный корабль «Гангут». Стольников оглядел спины копиистов и украсил самый конец страницы длинным автографом...
На борту парохода «Скорый». 1 августа
Штурман 12-го класса Калимов, управляющий плавучим маяком «Пегас», вышел на Галерный двор Адмиралтейства. За ним, сгибаясь под тяжестью мешков и бочонков с постным маслом, тянулись его матросы. Казенный пароход Адмиралтейства дымил ярко сверкающей медной трубой. Калимов знал, что пороховому и всякому горючему грузу не место на огнедышащем пароходе. Но замешкаться с доставкой пакета из Коллегии никак нельзя. К тому же и груз был срочный. Потому и отказался штурман от телеги, предложенной адмиралтейским интендантом.
Каждый год в конце лета, когда сумрак петербургских ночей сгущался уже до черноты, на подходах к Кронштадту ставился плавучий маяк «для сжения огней». Потому командир плавмаяка получал в Артиллерийской и Хозяйственной экспедициях разные фальшфейеры и смоляные факелы, а также керосин для ламп. Факелы на маяке зажигают в ветреную ночь, в штиль же вздувают лампы, а фальшфейеры жгут по особому случаю, когда какой-нибудь заблудший шкипер упрямо полезет прямо на «Пегас», стоящий у самой кромки Английской отмели. Когда с форта Кроншлот рявкает «зоревая» пушка (Зоревая пушка — сигнальный выстрел пушки в форту Кроншлот в моменты восхода и захода солнца в период навигации (с конца апреля по конец ноября). По этому сигналу на башне форта поднимался и спускался кейзер-флаг — крепостной флаг.) , факелы и лампы гасят. И так до самого ледостава. Служба тихая, спокойная. На зимний отстой «Пегас» отводили в Рамбов (Рамбов — простонародное название города Ораниенбаума.) , а у Калимова начиналась спокойная семейная жизнь...
Дул свежий ветер, и брызги от пароходных колес уносило за корму. Калимов разглядывал стенки Кроншлота, ограждения гаваней, мачты фрегатов и кораблей, стоявших в ремонте. Он любил свой остров, свое Штурманское училище, все премудрости навигации. Весь распорядок жизни «коронной крепости» подчинялся флоту. Летом корабли Практической эскадры под флагом адмирала уходили для всяких упражнений к Гогланду или ближе. Там упражнялись в парусном и бомбардирном деле и возвращались на Малый рейд за продуктами и для всяких смотров, что учиняли великие князья. Здесь же в августе, если случалось, провожали в дальний вояж к Русской Америке компанейское или военное судно. Тогда мог пожаловать на смотр и сам император. К концу октября становились на прикол и купеческие суда. Через месяц по заливу пойдут гулять льдины. Недели не пройдет, как на рейде, где совсем недавно денно и нощно торчал брандвахтенный фрегат «Быстрый», будут суетиться возницы. Наладится санный путь с берегом и самим Петербургом, я станет главным начальником на острове вице-адмирал Моллер 1-й — военный губернатор и Главный командир напрочь замерзшего порта. И уже ни одна живая душа не приедет в крепость поглазеть на подъем «кейзер-флага» над Кроншлотом. В классах Штурманского училища засвистят над нерадивыми розги. На палубы заснеженных фрегатов придут для ремонта матросы ластовых экипажей. Поутру и вечером у кронштадтского футштока матросы будут пешнями обкалывать лед и записывать футы и дюймы высоты стояния воды в «Журнал различных случаев», что издревле ведется при училище штурманов. Команды кораблей переселятся в экипажи, где осерчавшие за лето кондукторы, вахмистры и унтер-офицеры примутся за «воспитание» матросов первого и второго классов, но особенно за рекрутов из глухих углов необъятной империи.
Пароход ткнулся в деревянный настил Петровской пристани, и Калимов высмотрел среди военных на берегу адъютантские аксельбанты.
— Не изволите передать Его высокопревосходительству? — и протянул пакет адъютанту.
— Уволь, штурманец, своих дел довольно. Эй, вахта, разгружай пароход, принимай дрова. Видишь, братец, эскадра вернулась. Торопись сам во дворец. Адмиралтейские отношения требуют поспешания.
Калимов оглядел бегло свой неказистый плавмаяк. Старый, размалеванный белым и красным галет (Галет — то же, что и галиот: небольшое транспортное двухмачтовое парусное судно.) с мачтами, но без парусов и такелажа уныло ждал своего часа. Через две недели вытравят якорный канат на нос вот этому пароходу. Тот отбуксирует галет и бросит на опушке Английской отмели. До берега недалеко, и в субботу тихо причалит к борту наемный ялик с женой и детишками, и заночуют они вопреки регламенту корабельному. Хорошо как! И потому в адмиральские покои шкипер несамоходного маяка шел с великой неохотой... Еще неизвестно, что в этом толстом пакете заключено, не о нем ли самом доносы собраны за проданный на сторону керосин? Пронеси, господи...
Борт линейного корабля «Сысой Великий». 5 августа
Главный командир Кронштадтского порта вице-адмирал Федор Васильевич Моллер 1-й на десятивесельном гребном катере приближался к борту флагмана Практической эскадры. Волею судьбы Фридрих-Рейнгольд старший принял русское имя и теперь вместе с младшим братом Отто занимал в российском флоте должности «самых старших перед самым главным». Младший брат оказался удачливее и управлял теперь всем морским ведомством. Ему же, Моллеру 1-му, досталось командирство в «коронной крепости». И должность эта воистину была высокой: в период кампании адмирал, ее занимающий, становился командующим флотом. Увы, случилась неувязка. Семидесятилетний командующий эскадрой адмирал Роман Васильевич Кроун не дряхлел и уступать своего флага никому не желал. Заслуги же Кроуна были столь велики, что просто уволить сего славного сына Альбиона не было никакой возможности. Моллер, разглядывая строй моряков, думал об удачливом своем сопернике без всякого желания оказаться на его месте...
Моллер знал, что просьбу его дать какой-нибудь захудалый фрегат для полития масла при наводнении Кроун выполнит. Но сколько будет колких острот, не счесть. И, поднимаясь по трапу, Моллер решил, что визит его — обыкновенная вежливость: ведь завтра эскадра уходит в море.
Визит Моллеру вполне удался. Кроун любезно с ним прошелся по палубе корабля. Команда, выстроенная по регламенту царского смотра, была безупречна. Да и сам корабль был образцом и славой российского кораблестроителя Андрея Курочкина. Англичане копировали творение Курочкина неоднократно. Они — лучшие ценители такого мастерства. Отобедав, Моллер под звуки бравурного марша, напоминавшего отчасти британский гимн, отвалил от борта корабля. Уже в катере на ходу Моллер принял решение не торопиться. В самом деле. Что, мало у него портовых буксиров и катеров, рейсовых судов, годных для полития масла при усилении ветра? Вполне обойдется. К тому же можно привлечь для этого опыта плавмаяк и брандвахтенный фрегат. Но стоит ли торопиться? Нет ли способа отложить скорое решение на производство опыта?
В своих апартаментах Моллер еще раз прочитал адмиралтейский указ и тут же обнаружил лазейку. В указе простодушно забыли указать количество выливаемого масла.
«Доставленного для опыта масла может не хватить,— писал он в особом послании Моллеру 2-му,— к тому же при каком возвышении лить, если максимальное, определенное в 6 футов, вообще может не случиться до конца нынешнего столетия...»
Восточное крыло Адмиралтейства. 2 сентября
Мрачности, в коей последние дни пребывал Антон Васильевич, как не бывало. Он вспомнил, как неделю назад доставили ему пакет от брата. Он передал его по назначению, через Торсона в Коллегию. А там пусть решают. На сей счет недурные новости есть. В Зимнем царит паника. Император как будто хотел сопровождать больную супругу свою в Таганрог, но неожиданно сам уехал раньше. В Невской лавре заказал службу во здравие супруги, а негласно приказал готовить экипаж к дальней дороге. Александр I вообще был непоседой, но в этот раз — никого из свиты. Чтобы отбиться от членов Госсовета и братьев, царь удалился во дворец на Каменном острове.
Сегодня утром Торсона, не покидавшего Адмиралтейства, разбудил младший адъютант: по городу гуляли самые невероятные слухи. Торсон знал, что слухи ничуть не преувеличены. Император во втором часу ночи с одним лишь генерал-адъютантом покинул Каменный и приехал в Лавру, где, отслужив молебен, долго стоял на коленях и молился. Потом посетил келью известного в Лавре старца. Старец этот знаменит был тем, что многие годы спал в самолично сработанном гробу. При холоде в зиму даже крышку прикрывал. Так вот, этому старцу государь лобызал руки и потом вместе с ним молился коленопреклонно на кирпичном полу кельи... Потом экипаж через Лиговку выкатил на Московский тракт, и след его простыл...
Торсон вышел в длинный коридор второго этажа. Он отправлялся в музей к Бестужеву по своим делам. Теперь, при нынешних известиях, Торсону было не по себе. Он давно чувствовал себя одиночкой среди своих, казалось бы, единомышленников. Да никакого единомыслия не было. Все они говорят, спорят и думают не о деле, а о НЕМ. Вернее, о его устранении. А надо бы думать о деле. Каком-то конкретном действии, но только не о таком, что придумал Головнин. В общество этих людей генерал-интендант являлся при совсем благонамеренном поводе: тезоименитство, день коронации или рождения царственных особ, однако предлагал невероятное — убить царя, и с этого все начинать. Все прочее, говорил он, мало имеет значения, поскольку сам факт гибели тирана раскрепощает дух тех, кто как-то связан с ним присягой. Нет, Торсон, сторонник «хорошей» монархии, этого не принимал. А вот отсутствие царя — это как раз повод для выступления...
Бестужев встретил Торсона сдержанно. Поделился планами оснастки последних кораблей. Торсон в штаб-офицерских эполетах, с адъютантскими аксельбантами, при орденах и новомодном кортике вместо сабли привлекал внимание немногих посетителей. Бестужев мог бы увлечь Торсона в свой кабинет, но уединяться при посторонних крайне опасно. Он вдруг придумал и, поманив матроса-парусника, велел ему взять модель только что спущенного на воду «Гангута» и отнести в кабинет.
— Тонкостей всех не учесть, но такелаж получился отменный.— Так, разговаривая о пустяках, они вслед за матросом втянулись в длинную залу для демонстрации готовых моделей начальствующим лицам. Матрос ушел, и заговорщики надолго остались одни. И не заметили, как полуденная пушка с Крепости призвала их к обеду.
Зал заседаний Адмиралтейского департамента. 2 сентября
Бестужев занял привычное уже место у окна. Непременные и почетные члены, словно фигуры в шахматной игре, располагались так, будто кто-то их заранее расставил. Председательствует Иван Федорович Крузенштерн. Редкий гость в Департаменте. Формально он в отпуске на своей эстляндской мызе под городком Раквере. Фактически не разгибаясь трудится над «Атласом Южного моря». Теперь вот вышел первый том пояснений на французском языке. Сразу видно, почему ближе к автору атласа сидят знатоки навигации и французского языка: капитан-лейтенант Горковенко и генерал Брюн С. Катерин, француз. Даст им Иван Федорович работу, не иначе... Рядом с правителем Канцелярии сидит зачем-то приглашенный на заседание управляющий чертежной мастерской штурман 8-го класса Колодкин. Наверно, готовится к печати что-то из сочинений Лазарева. Но все эти ученые разговоры будут потом. Сейчас непременные члены (пять из шести) и столько же почетных обсуждают проблему спасения столицы от наводнения. Проблему, заданную будто бы самим императором. Однако император уехал, и, похоже, надолго. В этой зале мало осталось людей, кто в этом не уверен. Потому лица у всех оживленные. Капитан-командор Крузенштерн призывает «господ совет» к тишине.
— Настал час, чтобы обнаружить автора сей глупой прожектории,— говорит умница и мечтатель капитан-командор Беллинсгаузен.
— Из Коллегии нынче масло для кронштадтского полива получено,— Рикорд, капитан над тамошним портом, ставит на стол председателю невидимые бочонки. Он тужится, поднимая с пола очередной груз, несет его, шаркая и округло расставив руки, прямо к почтенному Никольскому. Тот начинает тонко: «Го-го-го...» Потом весь зал содрогается от хохота и кашля.
Сигарный дым потянулся к распахнутым окнам. За ними собирался дождь. На окна ложился то отблеск солнечных зайчиков от стекол портовых пакгаузов, то тени грозовых туч. Крузенштерн продолжал руководить собранием.
— Полагаю, что господа разделяют озабоченность губернатора Кронштадта. Когда, куда и сколько выливать масла, как заштормит от зюйд-веста. Потому от нашего собрания почтеннейший Александр Сергеевич Никольский зачитает отношение к управляющему Морским министерством, его высокопревосходительству господину Моллеру 2-му, а копию письма его брата из Кронштадта мы приложим, дабы мнение было не только ученым, но и родственным...
«Определили:
...Какую меру вылития масла при возвышении воды на 6 футов и более, определить может не кто иной, как подавший проект о предохранении от наводнения сим средством; имя его Департаменту неизвестно, то копию с рапорта в Коллегию от Главного Командира Кронштадтского порта представить Начальнику Морского штаба на его благоусмотрение.
Исполнено 2 сентября 1825 г. Никольский».
Писарь унтер-офицерского чина принял документ для копирования, а совет продолжил свои упражнения по ученой части.
Контора над Кронштадтским портом. 2 октября
Холодный, пронизывающий ветер с юго-запада нагнал в Купеческую гавань порядочное количество воды. Фрегаты, галеты, катера и прочая мелочь, что отлеживалась на невысоких клетях у самого берега, повсплывали. На пирсе — гам и суета. Команды судов по случаю закрытия навигации уже распущены по экипажам. Солдаты из ластовых рот кое-как удерживают суденышки на местах, поглядывая на крепостной флаг Кроншлота. Он трепещется по ветру, и всему городу видно, откуда ветер и какой он силы.
Моллер 1-й в окружении адъютантов, портового начальства, ластовых и экипажных командиров, шкиперов галетов и катеров обходил стенки и пирсы крепости. После обеда все расположились в покоях капитана порта. Теперь надо поучать этих господ «капитанов», что с катеров, рейсовых галетов, корпусных фрегатов (Корпусные фрегаты — учебные корабли Морского кадетского корпуса.) . Сидит в полном параде и шкипер плавмаяка Калимов.
— Вам, господа, надлежит строжайшим образом изъяснить нижним чинам и всем, кто принужден будет разливать масло по морю, что сие дело есть наиважнейшее, от государя императора исходящее. Автор сего замысла полагает, что такое разлитие произведет необыкновенное действие на воду и подъем оной тотчас же прекратится.
Легкий шум, покашливание. Моллер прислушался, ожидая смеха или возражения. Но все было чинно.
На рыжего с огромными бакенбардами лейтенанта Дубасова все посматривали с особым вниманием. На всем пространстве моря от Гогланда до Петербурга его галет № 5 был немало знаменит. Парусное вооружение галета дополнялось, как на катерах, двумя десятками весел, и судно славилось тем, что регулярно ходило от крепости к столице и к эскадре на рейде с завидным поспешанием. Ни ветер, ни мели ему не были страшны. Это совсем не то, что казенные пароходики! Для них и дров не напасешься, и взрываться эти плавучие котлы не прочь, а уж с мели снимать — непременно зови подмогу. У Дубасова команда на подбор. Веслами работают они отменно. Команда же парохода малолюдна, и ходят эти самовары только по тихой воде. Потому на собрании в порту главный — Дубасов. Еще Моллер полагал, что с судов выливать надежнее, чем с берега. Вспомнил Красную горку. Две бедных деревни. Старосту, привезенного в крепость, било от трепета перед сверкавшими золотом адъютантами. Попытка вразумить этого деревенского тирана, что надо снарядить телегу и на ней по такому-то сигналу отправляться к берегу моря с бочонком масла, ни к чему хорошему не привела. Староста твердил: «Украдут масло»,— и более от него моряки ничего путного не услышали. Мужик не понимал, как можно свежее постное масло, то самое, что хохлы привозят на торг по первому санному пути, просто выливать в море.
Собрание сие тоже не очень понимало происходящее. Но боязнь наказаний делала господ кондукторов, сервайеров (Сервайер — шкипер (капитан) малого судна в офицерском чине.), шкиперов, штурманов, унтер-офицеров решающей силой в любом, самом безнадежном деле. Их ум и пытливость сводилась не к обдумыванию, а к быстрейшему исполнению без рассуждения: для добра или во зло вся их спорая работа. Эта бездумная армия исполнителей, готовая самой себе вырыть могилу, была более страшной силой, чем любой тиран. Шкипера-кондукторы с корпусных фрегатов «Урания» и «Малый» уже через полчаса стали без всякого повода твердить «рады стараться», хотя о деле еще понятия не имели.
— Милейший Петр Иванович,— сказал, обращаясь к Рикорду, Моллер 1-й,— вы уж распорядитесь. Научите этих мореходов деланию опыта, как надлежит по инструкции, а мне невмоготу.
Рикорд приступил к делу немедля, для чего собрание отпустил до завтра, а к себе призвал главных в сем деле людей. Это — наблюдающий за кронштадтским футштоком геодезии прапорщик и его два писаря в унтер-офицерском чине. «Не велика обуза, коли не отягощать голову заботами, что занятие глупостью есть дело бесчестное. В глупости, особливо такой беспокойной, великой смысл заложен. Не сотворишь глупость — не отстранишься от людей, ею промышляющих. Ленивые — поработают, строптивые — остепенятся, творившие глупость замолкнут на какое-то время». Про себя Рикорд шутил и каламбурил, а коварная дума про исход опыта покоя не давала. Сочинитель, озаботивший весь флот, не столь прост, коли предлагал масло лить при возвышении воды максимальном. Ибо лей в сей момент масло или что другое, вода пойдет на убыль непременно. В умысле неизвестного автора Рикорд сразу увидел дерзкий и насмешливый вызов здравому умозаключению. «Да бог с ним, с автором,— напоследок подумал Рикорд,— к тому свежему маслу, что отпустила Коллегия для опыта, нужен свежий хлебец. Не забыть бы сказать о сей проказе этому разбойнику Дубасову. Тот вмиг поймет. Главное, чтоб вида не подали, что лицедейству полагается отвечать по-скоморошьи».
Между тем начальник Рикорда вице-адмирал Моллер 1-й в тот же день с нарочным на казенном адмиралтейском пароходе отправил пухлый пакет с копиями инструкций шкиперам галетов и прочим, участвующим в опыте, и свой рапорт.
«Главного Командира Кронштадтского порта вице-адмирала Моллера 1-го
РАПОРТ
Начальнику Морского штаба Его Императорского Величества.
Предохранить Санкт-Петербург от наводнения посредством вылития поеного масла я признаю не имеющим никакого вероятия, но за всем тем полагаю произвести предназначенные опыты над действием масла; а как в Кронштадте возвышения воды на 6 футов в иные годы совсем не случается, то не угодно ли будет Вашему Превосходительству позволить сделать сии опыты при возвышении воды на 4 фута сверх ординарной; масла же поеного вылить на опыт... по пяти фунтов с каждого места, а с брандвахтенного фрегата «Быстрого» с обоих бортов по пяти фунтов.
Моллер 1-й, 2 октября 1825 г.».
Такая конкретность породила новую и бурную бумажную волну.
Начальник Морского штаба адресовал рапорт Коллегии. Та на одном из заседаний сделала определения для начштаба, Департамента и кронштадтского командира. Для Исполнительной экспедиции был дан указ. Он был продублирован этой экспедицией для всех будущих «поливателей» моря и дополнен сочиненными по этому случаю инструкциями. В «места вылития» масла по сигналу о возвышении воды должны направиться назначенные люди. В тех же местах надлежало припасти бутыли с пятью фунтами масла (основные и запасные).
Мы опускаем детали о том, как в Хозяйственной экспедиции начали изготовлять оплетку для бутылей с маслом и подыскивать подходящие емкости. Для этого понадобилось испросить разрешение на получение рогожи и ивовых прутьев, найти умельцев, наполнить бутыли маслом и разнести их в «места вылития». По сигналу с петербургского футштока (что во дворе Адмиралтейства в канале) к вершине адмиралтейского шпица поднимался сигнальный белый флаг, а ночью белый фонарь. Сигнал этот, как мы помним, служил одновременно сигналом тревоги для жителей столицы.
Телефонов в ту пору не было, потому фигура курьера, посыльного была наиглавнейшей. Зимой и летом пешие, конные, санные разъезды всевозможных посланников отношений, частных писем, строгих указов, приглашений на обед и нежных объяснений заполняли город. Самое большее три часа требовалось для доставки бумаги в пределах города пешему курьеру. Конный или экипажный посланец был вдвое проворнее... Итак, опыт, благоусмотренный самим императором, наконец был готов осуществиться. Оставалось лишь дождаться самой беды, то есть наводнения, чтобы тут же отвратить оное путем вылития масла...
Кронштадт. Контора над портом. 24 ноября
Вице-адмирал Моллер 1-й выслушал доклад капитана над портом Рикорда и опустился в кресло. Широкая застекленная терраса открывала панораму Купеческой и Военной гаваней. По гладкому, едва заснеженному льду скользили фигурки людей. Словно деревья, потерявшие листву, высились мачты поставленных на зимовку кораблей и фрегатов. Прижимаясь к самому берегу, по еще не окрепшему льду в гавань спешила одноконная упряжка, наверняка почтовая.
— Это что же, первая почта с берега пожаловала, Петр Иваныч?
— Она самая, Федор Васильевич.— Рикорд привстал и подошел к окну.
— Ну что ж, пора ответствовать Коллегии, как мы тут с опытом управились. А что, штурмана выписку свою составили?
— Непременно. Вот извольте.— Рикорд подвинул адмиралу папку аккуратно исписанных листов.
— Ну, начало года до дела не относится, а вот с последнего нашего отношения от второго октября изучим.— Моллер, повертев в руках несколько листов, приступил к чтению.
«ВЫПИСКА ИЗ ЖУРНАЛА РАЗЛИЧНЫХ СЛУЧАЕВ, ВЕДЕННОГО ПРИ ШТУРМАНСКОМ УЧИЛИЩЕ В КРОНШТАДТЕ.
8 октября. Пополудни при крепком ветре вода поднялась на 2 фута
11 дюймов. Сняли с мели в военной гаване фрегат «Аргус».
11 октября. Приведен из Санкт-Петербурга вновь построенный корабль «Гангут».
14 октября. День рождения императрицы Марии Федоровны. По сему случаю суда украсили флагами.
17 октября. Великий князь Николай Павлович приехал из Ораниенбаума на гребном катере.
24 октября. Пришел с моря английский фрегат «Глас-Гоф» с послом.
25 октября. С полудня при SW среднем ветре вода поднялась на 3 фута выше ординара.
28 октября. Плавмаяк «Пегас» возвратился к порту по позднему осеннему времени. Ушел в море английский фрегат.
20 ноября. Начало носить по рейду лед, и сообщение с берегом прекратилось. Гавани покрылись льдом. Пароход перестал ходить.
22 ноября. Начали ходить пешком до Ораниенбаума.
23 ноября. В Кроншлоте перестали палить зоревые пушки и поднимать кейзер-флаг...»
Моллер минуту помолчал. Внимательно посмотрел на Рикорда.
— Настало время bruler ses vais-seaux 1. Как видите, выше трех футов вода нынче не поднималась. Однако это вряд ли понравится в Петербурге. Потому и выбора у нас нет. Selon le vent, la voile2, как говорят французы, тем более, как я слышал, в столице белый флаг ни разу не поднимали.
1 Сжечь свои корабли (фр.). (В переносном смысле — окончить дело).
2 По ветру и паруса (фр.). Здесь: поступать по обстоятельствам.
— Не поднимали,— подтвердил Рикорд,— по реке пешком ходят.
— Да, вы правы. Нева нынче стала. Перед Зимним на санях катаются. Вот государь вернется и спросит про опыт с маслом.
— Даст бог, не вспомнит,— возразил Рикорд,— тем паче, что болеет государь в Таганроге и, как говорят, неизлечимо.
— Полагаю, на совете в Департаменте мой ответ по опыту с маслом не смуту посеет, а успокоение...
Рано утром по окрепшему за ночь льду крепостной фельдъегерь в сопровождении адъютанта помчался в Петербург с личным посланием Моллера.
«Государственной Адмиралтейской Коллегии Главного Командира Кронштадтского порта вице-адмирала Моллера
Рапорт
Доношу, что опыта над вылитием поеного масла не производилось, т. к. возвышение воды даже на 3 фута было всего один раз и то в совершенно темную ночь.
23 ноября 1825 г. Моллер 1-й».
Восточное крыло Адмиралтейства. Зал заседаний. 27 ноября
Правитель канцелярии Департамента вскрыл полученные накануне ввечеру два пакета. В первом было послание от Начальника Штаба ЕИВ.
«Государственному Адмиралтейству Департаменту
предложение
Гл. Командир Кронштадтского порта сообщает, что опыта над вылитием постного масла не производилось, т. к. возвышение воды на 3 фута было всего один раз и то в совершенно темную ночь, о чем Адмиралтейский Департамент уведомляю.
Моллер 2-й. 26 ноября 1825 г.».
Во втором пакете было отношение Адмиралтейств-Коллегий с тем же сообщением.
Никольский покрутил бумаги, велел секретарю вызвать к себе коллежского архивариуса чиновника 5-го класса Васильева. Бросив взгляд на присутствующих, Никольский поискал Захарова, не нашел его и удовлетворенно крякнул. Ввиду отсутствия старшего по чину вице-адмирала Сарычева, Никольский по выслуге в чине действительного статского (что равнялось чину военному контр-адмирала) с 1807 года, оказался и председательствующим. Он встал и по традиции тронул рукой колокол:
— Господа Совет!
Недлинную речь старейшины Департамента никто не прерывал. Никольский галантно закрыл дело о «по-литии масла» прочтением депеш и огласил предложение сдать его в архив, а в журнале Департамента сей печальный казус не упоминать. Собравшись тут же вручить дело архивариусу, Никольский склонился к секретарю, как вдруг дверь залы распахнулась. В парадном мундире с треуголкой и при сабле возник адъютант начальника Морского штаба капитан-лейтенант Торсон. Он был чрезвычайно бледен.
— Господа Совет. Только что получена депеша о кончине 19 ноября Государя Императора. Исполняющий обязанности Председателя Государственного Совета граф Михаил Андреевич Милорадович повелел господам штаб- и обер-офицерам, а также статским чинам принести присягу новому императору Константину Павловичу. Морской министр и начальник штаба приглашают господ членов сего Департамента и прочих чиновников пожаловать в адмиралтейскую Греческую церковь незамедлительно...
Сенатская площадь. 14 декабря 1825 года
Парусник 3-го класса Иван Федосеев выбежал из-под арки Адмиралтейства. Где-то за спиной глухо ударила полуденная пушка, направо к площади бежали люди. Какие-то важные господа в медвежьих мехах сидели в санных экипажах, будто чего-то дожидаясь. Матрос остановился. Он поставил в снег оплетенные рогожей бутыли с маслом, каждая по два штофа (Штоф — русская мера объема, равная 1/12 ведра или 1,2 литра.) и полез в карман за бумагой. «Документ должен быть на руках»,— вспомнил он наставления своего начальника, унтер-офицера ластового экипажа. Но у Зимнего что-то сегодня много полосатых будок, в которых приплясывали от холода городовые. А в сторону Сенатской площади городовых как будто нет. Федосеев подумал, что путь к крепости, конечно, короче мимо царского дворца, но уж проверять да ощупывать будут, почитай, на каждом шагу. И он решительно повернул направо, к площади, где гудел какой-то народ и вроде бы раздавалась пальба. «Масло несть тебе в крепость с письмом к самому генералу. А оставить его надлежит в каморе у Невских ворот.— Федосеев вспоминал поучения своего унтера, стараясь припомнить каждое слово. Лишний раз получить в морду ни за что совсем не хотелось.— В бумаге сказано, что выливать означенное масло при наводнении назначен ты — Федосеев Иван. И делать сие должен по сигналу белого флага на шпицу адмиралтейском. А бутыли те отнести ты должен сегодня, 14 декабря. Бутыли должны храниться в шкафах за печатью тамошнего редутского канонира с великим бережением».
Дело о масляном опыте, так удачно завершившееся в Департаменте, продолжилось в бумагах, что Коллегия направляла исполнителям. В Парусной мастерской указ Коллегии получили накануне, и унтер-офицер пуще всего остерегался промедления. Особенно в деле, на котором маленькими буковками прописано, что делается оно по воле самого Государя Императора, хотя и покойного. Унтер знал, что на площади нынче войска присягать новому царю назначены. Потому и велел Федосееву в крепость добираться не по Исаакиевскому мосту, а напрямик от императорского дворца, по льду, дорогой, помеченной ветками...
Федосеев благополучно добрался до угла площади, где высились сложенные в беспорядке гранитные глыбы для исаакиевской стройки. До входа на мост было рукой подать. Матрос залюбовался марширующими на площади войсками. Вдоль фрунта бегали какие-то наряженные по-парадному офицеры с саблями наголо. Некоторые были с пистолетами.
— Куда прешь, что несешь, стой, назад,— заорал на Федосеева солдат охранной цепи на мосту. Матрос почти проскочил на мост, где, судя по литерам на погонах, топтались в строю солдаты Финляндского полка.— Ваше благородие, господин поручик! — Солдат продолжал кричать и отпихивать матроса штуцером с примкнутым штыком...
Поручик повертел конверт, протянутый матросом, и прочитал вслух: «Его высокопревосходительству генералу от инфантерии Сукину Александру Яковлевичу». Поручик не собирался ломать печать на пакете. Но дело решили эти самые бутыли. Поручик допытывался, зачем матрос несет масло в крепость.
— Для поливу воды при наводнении в Петербурге,— отвечал матрос, громко выговаривая слова.
— Какая вода, дурья башка! Лед на реке месяц уж как стоит.
К матросу придвинулся унтер. Он стянул бараньего меха рукавицу, готовый двинуть в морду придурку, что перечил офицеру. Но поручик сам замахнулся на унтера и уже без колебаний сломал печать на конверте... Через некоторое время тот же унтер, бережно поддерживая матроса под руку, провел его через охранную цепь полка, слегка подтолкнул его в сторону темневшего за памятником строя моряков.
— Ступай к морскому начальству, там разберутся.
Федосеев обогнул чугунную решетку Медного всадника и собрался улизнуть с площади к толпе зевак, как вдруг угодил в охранную цепь Гвардейского экипажа.
— Иван, шельма, здорово. Ты как сюда попал, никак в кабак за сбитнем собрался? — Федосеев сразу узнал одногодка, матроса 2-й статьи Василия Кириллова.— Да ты никак с вином, шельма?
— Не вино это. А ты что?
— Иди к строю. Потом поговорим.
Федосеев остановился в шеренге моряков, обращенной к Адмиралтейству. Он поставил бутыли на лед и принялся притоптывать ногами. Вдруг справа раздалась ружейная пальба. Шеренги пришли в движение. Федосеев поднял бутыли, чтобы двигаться со всеми. Страшная боль обрушилась ему на плечи. Он сразу ощутил глухоту от разрыва шрапнели, удушье от дыма. Из горла пошла кровь.
— Беги, пока можешь.— К Ивану пробился сквозь сутолоку Кириллов.
— Куда бежать?
— К себе беги, ластовых не тронут, а нам все одно пропадать.— Василий не договорил. Новая шрапнель, хлопнувшая над головами, скосила всех, стоящих рядом с осевшим на снег Иваном. Из разбитой бутыли потянуло жареным подсолнухом. Федосеев на четвереньках выбрался к краю площади. Там в толпе зевак — рабочих адмиралтейских стапелей — его узнали. Подхватили под руки, понесли в мастерскую...
На другой день взвод Егерского полка, убиравший с площади трупы и кровь, натолкнулся на большую лужу в истоптанном снегу, совсем не похожую на кровь. Старший в команде фельдфебель ткнул в лужу пальцем, растер, понюхал.
— Масло, никак. Постное.
Он страшно удивился и долго не мог решить: докладывать или промолчать...
Послесловие
Дело о спасении Петербурга от наводнения всего на 41 листе сохранилось случайно: с тех пор о нем никто не вспоминал.
Одно в нашей истории осталось недосказанным: кто же все-таки был «неизвестный автор» проекта?
Он вполне мог находиться в «морском» окружении великого князя и будущего императора Николая, далекого от тонкостей морского образования. Николай мог, например, одобрить фарс со «спасением» столицы, дабы в чем-то ущемить и без того не слишком мудрое руководство флота...
Но мне более по душе другая версия, основным действующим лицом которой является мало смысливший в морском деле светлейший князь Александр Сергеевич Меншиков. Да, да, внук того самого знаменитого генералиссимуса и сподвижника Петра I.
Генерал-адъютант Меншиков слыл острословом и, вероятно, по этой причине получил отставку от Аракчеева и Александра, юмора не переносивших. Безделье в деревне не прошло впустую для умного царедворца. Встретил он там отставного мичмана. Как старый моряк живописал светлейшему морскую романтику—можно лишь догадываться. Не в характере Меншикова было просто мотать на ус услышанное или праздно восхищаться. Как удержаться от соблазна организовать фокус, подобный проекту неизвестного автора? Так что «турнюр» в виде синей папки с проектом вполне мог оказаться в ближнем окружении императора, где князь, временно опальный, был личностью весьма популярной.
Николай I по воцарении призвал Меншикова ко двору и тотчас же отправил в Персию — авось там остряк сломает шею. Но Меншиков уцелел, прошел персидскую тюрьму и вернулся в столицу в ореоле героя-мученика. Тут ему сказали: выбирай. И он выбрал... флот, тем более что шла его реорганизация. В незавидное положение попал Моллер 2-й: он стал министром, но вся реальная власть над морским ведомством оказалась в руках светлейшего, назначенного начальником Главного Морского штаба. Моллеровский застой сменился меншиковской бесшабашностью. Теперь уже было не до шуток. В истории русского флота, как, впрочем, и всей России, начинался новый виток, в конце которого маячила Крымская война...
Как было на самом деле? Кто действительно был автором проекта? Ответ на этот вопрос потребовал бы нового дотошного копания в книгах и архивах. Но было бы ради чего!
Василий Галенко

# Круг на тающей льдине

Первый дивизион бронекатеров артиллерийским огнем поддерживал наступавшую вдоль берега Финского залива пехоту. Справа по носу «сто первого» взорвалась сброшенная с «юнкерса» бомба, и сигнальщика Ивана Храмцова выбросило на льдины, среди которых двигался катер. Подобрал его переоборудованный из морского буксира тральщик ТЩ-32. На нем по приказу командира Храмцов заменил убитого сигнальщика.
Вой пикировщиков то приближался к тральщику, то удалялся. И вдруг взрыв на корме смел с палубы всех. Отброшенный, прижатый к борту Храмцов уцелел чудом. Тральщик погружался с развороченной кормой и заклиненной стальной дверью искореженной ходовой рубки.
Внутри глухо кричали и стучали запертые моряки.
Когда Храмцов очнулся, вода с разлившейся вокруг тральщика соляркой начала покрывать палубу. Небо кружилось, подступала тошнота. Храмцов поднялся и, придерживаясь за леер, огляделся. Командира не было. Перед взрывом он стоял почти рядом. Не было и комендоров у разбитой пушки и пулеметчиков у ДШК. Лишь за бортом, где чернела вода и серебрились льдины, плавала чья-то шапка.
Крики и стук в ходовой рубке усилились. Едва двигаясь, Храмцов добрался до красной пожарной доски и снял ломик. Просунул конец ломика в щель, но дверь не поддавалась.
— Просунь дальше! Продвинь дальше! — неслось изнутри.
Будто не своими руками Храмцов начал протискивать ломик. Ломик застрял. А люди нажимали, пытаясь расширить щель. Храмцов слышал их свистящее дыхание. Одной рукой он пропихивал ломик, а второй, ухватившись пальцами за кромку двери, оттягивал дверь на себя. Завыла и грохнула бомба. Тральщик вздрогнул и резко накренился. Храмцов с трудом удержался за кромку двери, а ломик вывалился из щели. Скользнув по ноге, он со звоном покатился по палубе и приткнулся к фальшборту у леера. Пальцы правой руки обожгло. Рука непроизвольно дернулась, жар превратился в жгучую боль. Без ломика стальная дверь захлопнулась и придавила концы пальцев. А люди уже не кричали — хрипели:
— Дай ломик...
Старшего моториста, по совместительству комендора, вызвали наверх. Перед этим поднялся и не вернулся моторист-пулеметчик, и Александр Серебряков, матрос по первому году службы, в отсеке остался один. Он едва успевал перебрасывать реверс и регулировать обороты ревущего разгоряченного двигателя.
«Полный вперед». «Полный назад». Серебряков метался, переводя приказы с ходовой рубки на доступный пониманию машины язык. Тральщик вибрировал в такт двигателю, вздрагивал от выстрелов своей пушки, содрогался от близких взрывов снарядов и бомб противника.
На какое-то время телеграф умолк, и Серебряков, вытирая со лба пот, осмотрел двигатель. Давление масла и другие показатели в норме. В отсеке порядок, а каждая медяшка надраена до позолоты. Это последнее, что он увидел.
Страшной силы удар бросил его на горячий мотор. Уже без сознания, не ощущая боли, он упал.
Сознание медленно прояснялось. Он вспомнил, что произошло. Открыл глаза. Темно. Журчала вода. Вытянув руки, волоча ноги, добрался до аварийного выключателя, зажег свет. Вода, смешанная с соляркой и машинным маслом, заливала отсек. Полуоглохший, в ссадинах и ожогах, Серебряков растерялся. Вспомнил аварийные учения, такие непохожие на то, что происходило сейчас.
Наверху кричали и стучали. Серебряков и сам постучал в переборку, но за шумом его не услышали. Аварийный свет погас.
«Делай, как на учении, как на учении»,— словно заклинание повторял он про себя. Вооружившись электрическим фонарем, инструментом и заглушками, заделал течь в углу отсека. Пока работал, вымок и теперь дрожал от холода. Вода медленнее, но прибывала. Дифферент на корму и крен на правый борт увеличивались. Фонарь высветил уходящую углом вниз палубу с неумолимо поднимавшейся черной от нефти водой. У затопленного выхода плавала его одежда. Оставив на моторе зажженный фонарь, Серебряков полез в воду. Отжав бушлат и шапку, натянул их на себя. «Нужно выбираться наверх через люк». Подобравшись к люку на верхнюю палубу, он услышал слабое шипение. Воздух из отсека уходил наружу. О «воздушных подушках», которые могли удержать тральщик на плаву, он знал, говорили на занятиях. «Как только воздух уйдет, вода займет его место и тральщик утонет»,— подумал Серебряков.
...Наверху по-прежнему кричали. «Ясно, попали в беду и просят помощи. Открою люк — тральщик утонет. Всех утопишь! Проживешь несколько минут больше! Не дергайся! Забей плотнее задрайки люка и ныряй на выход!»
Облепленный нефтью, трясясь от холода, Серебряков с отчаянием, чуть не плача, колотил по задрайкам до тех пор, пока воздух не перестал шипеть. Пробираясь к выходу по стоявшей горой, палубе, он поскользнулся и, падая, ударился головой о трубу. На какое-то мгновение сознание его отключилось, и он не мог понять, где он и что с ним. Фонарь и инструмент выронил. В темноте, отплевываясь, кашляя от попавшей в горло солярки, Серебряков ощупью выбрался из воды. Давление между забортной водой и воздухом в отсеке уравнялось. Вода больше не прибывала, а нырять и искать выход — сил не было. Лезть выше — тоже нельзя. Голова упиралась в подволок.
Пока работал, мысли о смерти не приходили, а сейчас стало страшно. «Делай что-нибудь, не стой, не сдавайся!» Нащупав в темноте плавающую деревяшку, Серебряков начал стучать ею в подволок.
В рубке хрипели, ругались и барабанили.
Дверь тряслась, и рука Храмцова, отзываясь на каждый толчок, непроизвольно дергалась будто от электрического тока. Может, он закричал, а может, только подумал: «Пальцы, пальцы». Но его поняли. Послышалось: «Взяли, взяли!» Подвывая от боли, Храмцов поднял руку и, как в детстве при ушибе, подул на нее. В рубке снова зашумели: «Ломик, ломик!» Они нажали сильнее. Щель разошлась. «Теперь ломик пролез бы, пролез!» А он не мог отпустить поручень, за который держался здоровой рукой... Перед глазами вертелось. Чтобы не свалиться, Храмцов облокотился о дверь, которая вздрагивала от их усилий. Палуба еще больше наклонилась к корме, и стоять на ней было трудно.
Послышался отдаленный шум катера. «Перебирайся на льдину, пока живой! Дверь все равно не открыть! А найдут, какими глазами смотреть будешь и как жить будешь?» Контуженая голова гудела. Мысли едва ворочались. Будто думал за него кто-то другой. А в рубке хрипели: «Дай ломик!»
Храмцов в отчаянии ударил окровавленной рукой по двери. Боль задергала электрическим током и вывела его из оцепенения. Он сполз к фальшборту и, держась за него здоровой рукой, пополз вниз. Вода уже скрыла ломик. Храмцов начал медленно ощупывать палубу. Рука окоченела, пальцы едва гнулись, но он все-таки нашел. Как ему удалось развернуться и доползти до ходовой рубки, он не помнил.
Хватая открытым ртом воздух, с помутневшими глазами, Храмцов начал просовывать ломик в открывшуюся щель. В рубке загромыхало. В полуоткрывшуюся дверь протиснулось шестеро. Пятеро в капковых бушлатах, шестой — в армейском ватнике, с перевязанной окровавленными бинтами головой. Рослого старшину Степана Сальникова с ломиком в руках и матросов Кузнецова и Старкова Храмцов знал. Двух молоденьких матросов-салажат и раненого видел первый раз. Армеец с погонами лейтенанта тоже был совсем молодой. Может, немного старше салажат. Старков тащил резиновый тюк, за который держался лейтенант.
«Офицер связи с рацией»,— решил Храмцов. Связь с корректировщиками огня на берегу осуществляли через радиостанции бронекатеров, но армейцы на всякий случай брали свои полевые рации.
Храмцов снова взглянул на армейского лейтенанта и подумал: «Как он попал на тральщик?» Отвечая на его взгляд, Сальников сказал:
— Раненого передали нам со «сто третьего». Мы должны были доставить его на базу.
Старшина бросил ломик, и тот, прозвенев по палубе, исчез в воде. Затем, осмотрев руку Храмцова, кивнул Кузнецову. Вдвоем они быстро перевязали Храмцова. Бинты были мокрые, но ему стало легче. Боль не прошла, а отодвинулась, наверное, потому, что теперь он был не один, а сейчас это главное... В какую-то минуту у Храмцова промелькнуло: «А если бы не достал ломик?!»
— Поплыли к той льдине, она ближе,— показал головой старшина.
— Стойте, стойте! Стучит! — крикнул салажонок.
— Где стучит? — взглянул на него Сальников.
— Там, в корме! — Все замерли. Едва различимый стук то прерывался, то возникал снова.
— Кто-то живой,— сказал Кузнецов.
— Ломик взял с пожарной доски? — обратился к Храмцову Сальников.
— Да.
— Там должен быть и топорик.— Сальников пошарил руками у разбитой пожарной доски и вытащил топорик с красной деревянной ручкой.
— Кузнецов, фонарь у тебя?
— Выбросил, Испортился в воде.
— Старков, ты за меня старшим. Нас не ждите. Тральщик моментом может уйти в воду, и вас затянет. Плывите к той льдине,— Сальников снова показал на ближнюю льдину.
— Пошли,— кивнул старшина Кузнецову. Они пролезли в полуоткрытую дверь рубки и исчезли.
Оставшиеся сошли в воду с кормы. Храмцов почувствовал, будто погрузился в обжигающий кипяток. В разлившейся вокруг тральщика солярке поплыли к льдине. До нее было несколько метров. Храмцов греб одной рукой. Ему помогал салажонок. Около раненого лейтенанта крутились Старков и второй салажонок. Они тащили резиновый тюк, который держался на плаву благодаря находившемуся в нем воздуху. Лейтенант, ухватившись за тюк, еле шевелился. Судорога не отпускала ноги Храмцова, а намокшая пудовая одежда тянула вниз.
Держал только капковый бушлат.
Перемазанные в солярке, окоченевшие от стылой воды, выбрались на лед. Вначале втащили лейтенанта и тюк, потом Храмцова. Льдина была крутая и скользкая, и даже сильному Старкову без помощи на нее было не забраться.
Дрожа от озноба, выжали бушлаты и ватник лейтенанта. Вылив воду из сапог, сбились в плотный круг, где лед был прочнее. Лейтенанта поместили в середину.
— Плы-ы-ву-ут, плы-ы-ву-ут,— закричали салажата. Сальников и Кузнецов тащили третьего. Храмцов узнал в темном от мазута человеке моториста Серебрякова. Старков помог им влезть на льдину.
— Ч-что-о с ни-им? — спросил он старшину.
— В момент взрыва потерял сознание. Потом заделывал течь. Если бы не он, тральщик давно бы ушел в воду. Вместе с нами,— добавил старшина.
Запасливый Сальников вытащил фляжку со спиртом. Выпили по глотку. Мороз был слабый — один-два градуса, но от холода тряслись все, кроме старшины, особенно салажата. Старшина дал им и лейтенанту еще по глотку. Серебряков кашлял и пить не мог.
Всезнающий Старков, собирая с бушлата нефть, начал обмазывать ею свое лицо.
— Не-ефть гре-е-ет.
Остальные последовали его примеру. Лейтенанту, Храмцову и салажатам обмазали лица сообща.
Снова сбились в круг, с лейтенантом и Серебряковым в центре, согревая друг друга теплом своих тел, вжимаясь не только друг в друга, но и в себя.
Наступал вечер. Густо повалил снег и смешал море с небом. Фашисты улетели. Стало тихо. На берегу угасал бой. Вдалеке знакомо застучал мотор бронекатера. Сальников вытащил из кобуры лейтенанта пистолет и выстрелил три раза. Катер шумел по-прежнему. Старшина стрелял, пока не кончились патроны. Катер ушел.
Лейтенант начал что-то говорить Старкову. Старков, кивая головой, развязывал туго затянутый прорезиненный мешок. Внутри сухого мешка рация была упакована во второй, тоже прорезиненный мешок. «Соображает пехота»,— подумал Храмцов. Лейтенант хотел надеть телефонные наушники от рации на голову, но не мог поднять рук.
Старков снял с лейтенанта шапку и нацепил ему на голову наушники. Заметив, что шапка лейтенанта промокла, натянул ее на себя, а ему поверх наушников надел свою, большую и сухую. Лейтенант попытался включить рацию, но руки его не слушались. Тогда он медленно и неуверенно стал тереть свои кисти.
— Лу-чше-е я,— присел к нему салажонок. Он снял свою шапку и, засунув в нее руки лейтенанта, принялся с ожесточением их растирать. Лейтенант немного ожил, но справиться с рацией не мог.
— Я-а-а ради-и-о-о за-а-нима-ался и Мо-орзе зна-аю, не-е о-очень, но-о зна-аю. Вы-ы го-овори-ите, а я-я бу-ду де-лать, что-о на-адо,— обратился к лейтенанту второй салажонок.
Старков взял рацию на руки, а лейтенант с салажонком принялись готовить передатчик. Наконец лейтенант прохрипел: «Ра-або-ота-ет», и салажонок принялся выстукивать на ключе.
На четвертый раз их услышали.
— По-о-ря-я-док, при-и-ня-я-ли-и,— чуть слышно сказал лейтенант. «В темноте скоро не найдут,— подумал старшина.— Будем стоять — пропадем. Льдина небольшая и по краям размыта. Только в середине крепкая. Ходить по ней нельзя — свалимся в воду. Придется крутиться на месте». Сальников разрезал ножом один резиновый мешок и набросил его сверху на всех, и всем кругом они начали вращаться, подставляя по очереди колючему ветру лицо и грудь.
Тральщик разыскивали три советских бронекатера. В сплошном снегопаде двигались медленно, круша мелкие и обходя крупные льдины. Ориентировались по счислению и стрельбе на берегу.
Дивизионный связист лейтенант Савченко, втиснувшись в крохотную радиорубку «сто шестого», ведущего поиск вместе со «сто четвертым» и «сто пятым», пристроился рядом с вахтенным радистом, только что принявшим радиограмму командования: «С наступлением темноты возвращайтесь на базу».
Времени до окончания поисков оставалось совсем немного, и Савченко торопился, перебирая возможные причины потери радиосвязи с тральщиком, если он не погиб.
«Связь с береговыми корректировщиками артогня велась бортовыми радиостанциями на волне армейцев, а связь между катерами — на корабельной волне. На пропавшем тральщике находился раненый армейский офицер с переносной рацией. Скорее всего он мог быть в ходовой или радиорубке. Радиостанция — рядом с ходовой рубкой. Если в нее попал снаряд, пострадал не только передатчик и радист тральщика, но и офицер связи. Допустим, офицера связи в этот момент там не было или он и его рация по счастливой случайности остались невредимыми. Тогда, конечно же, он попытается воспользоваться своей рацией. А на какой волне? Рация его была подготовлена для работы с береговыми корректировщиками и настроена на их частоту. Будет ли он перестраивать передатчик на корабельную волну? Смотря в каких условиях. Условия известны. Радиостанция разбита, сам тральщик поврежден, может быть, тонет! Дорога каждая минута! Выходит, перестраивать передатчик он не будет. С окончанием операции армейцы в целях маскировки должны перейти на другие волны. Значит, волна, на которой он мог работать, не прослушивалась ни нами, ни ими. Может, он и работал, а мы следили за ним на другой волне?!»
Лейтенанта даже в жар бросило от этой версии. Он тут же приказал радисту перейти на волну армейцев. Савченко, в прошлом опытный радист, подключил к приемнику параллельные телефоны. Эфир был заполнен щелчками, писком, шипением морзянок, кодовыми телефонными переговорами фронтовых раций, но ничего похожего на сигналы тральщика. Радист продолжал вертеть ручки приемника, перестраивая его по сторонам от рабочей волны.
Тревожная вахта тянулась, и надежда на появление сигналов исчезнувшего тральщика угасала.
— Перестраивайте приемник шире,— приказал Савченко радисту.— Во время аварии частота их передатчика могла уйти в сторону.
Радист стал прослушивать более широкий диапазон волн, и за полевыми рациями среди шорохов эфира наткнулся на необычные сигналы. Кто-то неумело, крайне медленно работал на ключе. Знаки Морзе то расползались друг от друга, то слипались вместе.
Карандаш радиста вывел несколько букв: а-ль-ни-ков. То же самое прочитал на слух и Савченко.
Неумелый радист умолк, а лейтенант подумал:
«Похоже на Сальникова? Неужели прохлопали и приняли лишь конец радиограммы?!»
Странная рация опять заработала.
«По-мо-ги-те, по-мо-ги-те, Са-льни-ков!» — и снова замолчала.
— Дайте медленно кодовое подтверждение о приеме на самой малой мощности передатчика. Сальников где-то рядом, а немцы знать об этом не должны!
Едва заметный, тонкий лучик света от «сто шестого» просигналил ведомым катерам. «От тральщика приняли радио: нуждается в срочной помощи, находится недалеко, продолжаем поиск».
Перестраивая приемник, радист «сто шестого» услышал громкие щелчки передатчика, работающего цифровым кодом. Судя по мощности сигналов, занявших широкий диапазон частот, передатчик был будто рядом. Радист взглянул на лейтенанта Савченко и придвинул к нему вторые наушники.
— Не понимаю, кто-то работает совсем близко. Савченко надел телефоны. Излучение радиостанции прослушивалось по широкому диапазону. После кодовых вызовов неизвестный радист отстучал несколько цифр, сделал интервал, а затем передал одинаковые по длительности сигналы, похожие на чрезмерно растянутую букву Т, и закончил работу.
Лейтенант безошибочно узнавал не только радиостанции своих катеров — по тону и сопутствующему слабому фоновому излучению, но и радистов — по «почерку» передачи на ключе. А эта радиостанция ни по излучению, ни по своеобразной работе на катерную похожа не была.
«Других наших кораблей поблизости нет. Неужели немцы?! Ведь они могли не только перехватить радиограмму Сальникова, но и запеленговать рацию...»
Савченко доложил о своих подозрениях командиру и вместе с радистом продолжал прослушивать эфир.
— Да-а-вай, да-а-вай, впе-е-ред,— упорно хрипит старшина, подталкивая круг, когда тот замедляет вращение.
Снег все идет, а время остановилось. Медленно умирает свет. Наступающие сумерки поглощают и черную воду, и ближние льдины, и даже края той, по которой двигаются моряки. Лишь, не смолкая, скрипит под ногами снег. Круг живет, борется, собирая тепло каждого в одно тепло, согревающее всех. Со стороны кажется, будто ветер кружит большой, странной формы сугроб, в черных сапогах.
Первым отдаленный шум услышал Старков.
— Ка-а-тера-а!
Круг остановился. Все яснее знакомый перестук моторов.
— На-аши, на-аши!
А шум стал отдаляться, уходить в сторону.
«Нужно включить рацию и сообщить — мы их слышим, слышим!» — подумал Сальников. Но сделать это было некому. Даже он не мог без посторонней помощи отнять одеревеневших рук от круга, а лейтенант, салажата и Серебряков давно отключились и двигались потому, что двигался круг.
— Уходят, уходят! Кричи, кричи! — едва слышный хрип вырвался из горла старшины.
— Му-у-жики! Вме-е-сте, а-а-а!
— А-а! — присоединились Старков и Кузнецов...
«Справа 120 — крики людей»,— четко произнес сигнальщик.
Командир «сто шестого», старший лейтенант Константин Кравцов застопорил ход. Катер по инерции прошел вперед и, уткнувшись в льдину, остановился. На палубе затаили дыхание. Тихо. Только шуршал ветер, да с берега, приглушенные расстоянием, слышались редкие орудийные выстрелы. Но вот справа, с кормы, ветер принес протяжное: «А-а-а!» И снова: «А-а-а!»
«Сто шестой» сигнальным фонарем передал следовавшим за ним катерам направление на крик и, развернувшись, пошел к терпящим бедствие. «Сто четвертый» и «сто пятый» последовали за ним...
«Где-то здесь,— думает командир «сто шестого».— Послушаем, с какой стороны кричат. А то, при такой видимости, еще наскочим на них...» Кравцов сигналит следующим за ним катерам: «Всем остановиться, слушать!» — и поворачивает ручку машинного телеграфа на «стоп».
Еще потрескивают раскалываемые катером льдины, а сигнальщик уже докладывает:
— Правый борт 50 шум моторов!
«Наших катеров близко нет! Неужели немцы? Подбираются к Сальникову! А может, уже схватили и уходят?!»— мелькает в голове Кравцова. Двигатели неожиданно смолкли.
«Если бы схватили, то уходили бы полным ходом, а не стояли?! Наверное, тоже прислушиваются».
«Немцев нужно оттеснить от Сальникова, и быстрее. Если они увидят беспомощных русских — один снаряд или очередь из пулемета, и все будет кончено. А пойдем полным ходом навстречу фрицам, чего доброго наскочим на Сальникова и утопим».
Тонкий лучик света мигает «сто четвертому» и «сто пятому».
«Правый борт 50 слышал работу двигателей, полагаю, противник! Сальников где-то рядом. Идем малым на сближение с немцами!»
Снова приближается свой, такой знакомый гул моторов. Круг остановился, закричал. Крик получился тихий, вразнобой. «За шумом ветра и двигателей нас не слышат»,— думает Сальников.
Неожиданно двигатели смолкли.
«Теперь закричим»,— решил старшина и... прислушался к доносившимся с другой стороны звукам. Звуки были чужие, настораживающие. Будто кто-то подкрадывался к их льдине и, подобравшись совсем близко, затаился...
Снежные заряды то закрывают идущие строем уступа катера, то вновь открывают их. А впереди без просвета серая мгла. Но на какое-то мгновение занавес из снега раздвигается, и Кравцов видит на льдине людей.
— Левый борт 30, люди! — кричит сигнальщик.
Кравцову кажется, будто с другого борта, на юго-запад от людей, проступил и скрылся неясный силуэт корабля.
Ближний к Кравцову «сто четвертый» сигналит: «Левый борт 20, люди на льдине!»
«Продолжаем сближение с противником, отсекаем его от людей»,— отвечает Кравцов.
Как-то неожиданно прояснилось. Сперва на небе, потом на воде. Бледный свет луны обнажает всю картину, а осветительная ракета делает ее еще четче. Три советских бронекатера вклиниваются в разрыв между льдиной с людьми и двумя большими, высокобортными немецкими катерами. Спаренные автоматические пушки немцев и тяжелые пулеметы ближнего катера направлены в сторону сжавшихся на льдине моряков. Орудия и тяжелые пулеметы русских катеров держат на прицеле противника.
Ветер относит ракету в сторону. На смену ей с ближнего немецкого катера летит другая. И здесь происходит невероятное. Один случай из многих тысяч. Противники не открывают огня.
«С одного залпа два больших катера сразу можем не вывести из строя, а группу Сальникова немцы расстреляют. Они у них сейчас как заложники. Лучше аккуратно, не спеша, без выстрелов, оттеснить фрицев от льдины»,— решает Кравцов.
На самом малом ходу, прикрывая своим корпусом людей на льдине, «сто шестой» теснит немцев. «Сто четвертый» и «сто пятый» повторяют его маневр...
Сальников видит и свои катера, и катера противника.
«Похоже, фрицы целят в нас?! — будто о чем-то постороннем думает он.— Стоять и ждать их выстрелов не будем. Да и замерзнем стоявши».
— Давай, давай! — командует старшина...
Фашисты, видно, понимают: один удачный залп русских из мощных семидесятишестимиллйметровых орудий, и Германия недосчитается двух новейших катеров. К тому же немцы знают: русские будут защищать своих товарищей с яростью и до конца...
Немецкие катера пятятся назад.
«Уходят! В самый раз влепить им залп,— думает Кравцов.— Нельзя! Сальников у них под прицелом! Проводим их подальше, а там видно будет, но уходить от Сальникова далеко нельзя. А то потеряем их. Снег-то снова замел... И бросать фрицев не годится!» И Кравцов, продолжая теснить немцев, сигналит «сто четвертому»: «Снимайте людей со льдины!»
Налетевший заряд снега закрывает и русских, и немцев. Из стремительно несущейся пелены резко стучат автоматические пушки гитлеровцев, которым вторят гулкие выстрелы бронекатеров. Один немецкий катер вспыхивает. Прикрываясь дымовой завесой, противник отходит. Бронекатера преследуют немцев, стреляя по отблескам пламени, пока не теряют их из вида.
Радист «сто шестого» передает на базу короткое шифрованное сообщение: «Команду тральщика сняли, возвращаемся».
Владимир Сидоренко

# «Решить самим жителям...»

Утренний мрак стремительно отступал перед розовеющим востоком.
— Остров Керкира с радостью встречает вас и приглашает к отдыху,— объявил диктор аэропорта...
— Да, на Керкире есть где отдохнуть и в предрождественские дни,— продолжил ту же тему и таксист на пути в город.
Первое, что бросилось мне в глаза на этой земле,— оранжевые огоньки мандаринов, горящие в зелени деревьев. Необычно — декабрь, и в то же время — мандарины на ветках, цветущая азалия, бирюза теплого, по нашим меркам, моря и ковер зелени, наброшенный на горы, на выступающие из моря скалы, даже на стены высоких домов.
Надолго останавливаемся перед картиной этой зеленой «атаки» на одну из стен Кастель Ново — некогда неприступной и несокрушимой Новой крепости Корфу (так называли Керкиру итальянцы). Побеги дикого винограда покрыли камни сверху, а в постоянно расширяющиеся трещинки втиснулись, втянулись, вползли корешки, проводящие свою разрушительную и... жизнетворящую работу. И, может быть, лет через сто эта крепостная стена предстанет перед взором будущего путешественника этакой зеленой плодоносящей горой. Жаль, что на современное оружие мы не нашли еще столь же эффективного и полезного природного «растворителя». Ну, поживем — увидим, возможно, природа и найдет противоядие человеческому безумию.
Если этот остров у западного побережья Греции часто называют жемчужиной, то, без сомнения, Ионические острова можно счесть целым ожерельем таких драгоценных украшений. Древний миф гласит, что в Керкиру — дочь реки Азополь — влюбился сам Посейдон и увез ее на свой заповедный остров, который и был назван затем в честь этого земного увлечения бога морей. Известно, что боги плохих мест не выбирают. От побережья Греции и Албании остров отделяет неширокий пролив. Сейчас на Керкире природа цвела и благоухала, а на горных вершинах противоположного побережья лежали белые шапки снега.
Афины, по нашим понятиям,— рядом, каких-то пятьсот километров, но, вылетев оттуда в туманно-моросящий день, приземлились мы в царстве тепла, цветения и праздника (остров был занят собой — готовился к празднику рождества). Гостиница, правда, охладила наш пыл — отопление тут не принято. Тогда быстрее на улицу, без пальто и шапки — там теплее. И в царстве зелени между богатырскими пиниями кокетливо выстроились пальмы, выстреливали пиками своих верхушек кипарисы, скромно серели оливковые деревья. Вообще-то последним и надо было бы занять тронное место в царстве деревьев Греции. Ведь легенда гласит, что в споре Посейдона, ниспославшего грекам воду и моря, с Афиной, подарившей им оливковое дерево, верх взяла богиня мудрости. Греки отдали ей пальму первенства за этот животворный подарок. Оливки для Керкиры значат много. Еще больше они значили для острова Корфу, когда он находился под венецианским владычеством.
Ионическими островами владели римляне, остготы, славяне, тут восседали воинственные варяги и герцог Карл Анжуйский. Венецианцы купили остров Корфу за 30 тысяч дукатов и стали возводить здесь свои укрепления.
Османская империя видела в Ионических островах камень преткновения для своей экспансии и постоянно вела атаку на них. Жители острова в условиях непрерывного давления с Востока должны были быть искусными мореходами, строителями и воинами, собирать богатые урожаи, хранить зерно и пресную воду на случай осады. А те продолжались непрерывно. Искусный венецианец Микеле Сан Микеле соорудил в XVI веке неприступные форты, башни и стены. В 1715 году турки о них обломали зубы и крепость объявили недоступной для любого противника. Так и было до 1797 года, когда аристократическая Венеция была
завоевана республиканской Францией. Солдаты Директории заняли и Ионические острова, которые обеспечивали господство в Адриатике. «Острова Корфу, Занте и Кефалония,— писал Наполеон,— имеют для нас больше значения, чем вся Италия». Бывшие правители островов венецианские аристократы — нобили были потеснены в своих правах, их родовую «Золотую книгу» знатности сожгли, а в центре города Корфу было посажено Древо Свободы. Однако многое из обещанного комиссарами парижской Директории уже не могло осуществиться.
Разворот истории был таков, что освобождала остров в 1798—1799 годах от новоявленных «хозяев» объединенная эскадра России и Турции под командованием вице-адмирала Ушакова. Турции жители островов не доверяли. Но Россия, хотя и была абсолютной монархией, пользовалась безграничным доверием населения. После падения в 1453 году Константинополя греки лишились своей государственности и надежды на ее восстановление связывали с единоверческой Россией. Во многом это оправдалось. И первым форпостом греческой самостоятельности стала Республика Семи Островов. В становлении и укреплении греческой государственности активное участие принял замечательный русский флотоводец адмирал Федор Федорович Ушаков, проявивший себя и как выдающийся дипломат и политический деятель.
Личность Ушакова привлекала меня давно. Победоносный флотоводец России не потерпел ни одного поражения в морских сражениях. А Фидониси, Тендра, Калиакрия, прославившие русский флот, вошли в учебники истории и военно-морского искусства.
Мне хотелось найти на острове хоть какие-то приметы того времени — оставшиеся укрепления, документы. Вот те два выступа, например, с пронзающими небо крепостными башнями, неприступность которых в свое время не вызывала сомнений. Но штурм моряков эскадры Ушакова был стремителен и неостановим. Вглядываюсь в остров Видо, что лежит в полутора километрах от крепости. Он похож на добродушного зеленого медвежонка, обхватившего морду лапами. А в феврале 1799 года Видо ощетинился пятью батареями против русской эскадры. Федору Федоровичу пришлось изучать каждый изгиб острова, каждую бухточку, чтобы удар корабельной артиллерии был сокрушающим. Стремительный десант доделал свое дело — гарнизон Видо сдался. А затем крепость, которая несколько веков не покорялась врагу, открыла свои ворота морякам русского адмирала.
Мы тоже прошли вначале через мост, соединяющий крепостные башни и город, затем обогнули мощные стены и через каменный туннель выходим на последний крепостной виток. А через несколько минут, уже стоя на стене, я невольно представил себе, как белопарусные корабли эскадры Ушакова в клубах артиллерийского огня разворачивались в линию перед крепостью, а из-за холмов высыпали, растянулись неровной цепью греческие повстанцы. Русские моряки и солдаты вместе с албанцами Али-паши шли на последний штурм крепости. С Видо тянуло гарью и дымом: там уже трепетал Андреевский флаг. Но вот над бастионом крепости прозвучал сигнал, и вверх тихо пополз белый флаг...
Да, пожалуй, так и было 18 февраля 1799 года. Русский флот одержал блестящую победу. Сам Суворов, узнав о ней, воскликнул: «Ура! Русскому флоту... Я теперь говорю самому себе: «Зачем не был я при Корфу, хотя мичманом?».
...Сейчас дневное светило уже опускалось в море, посылая последние свои лучи на вершины Эпира. Фиолетовые языки сумерек поднимались из долин, а город отгораживался от них морем переливающихся, искрящих огней, прогоняя темноту со своих улиц. Елки на площадях, перекрестках, на остановках трамваев трепетали одноцветными большими шарами. Дети тащили седоусых дедушек, задумчивых отцов, несговорчивых мам к магазинам игрушек, к сияющим витринам, крутящимся башням киосков, где черноволосые Деды Морозы, улыбающиеся крокодилы, глазастые куклы и верткие обезьянки сами будто просились в руки. Как тут старшим не раскошелиться!
В последний перед рождеством день вместе с переводчицей Ольгой Патруновой мы пошли искать хранилище архива острова. Может быть, там удастся отыскать следы тех далеких времен.
На центральной площади города во дворце бывшего верховного комиссара Англии обосновались музеи археологии и азиатского искусства. Пройдя в конец впечатляющей галереи, увидели дверь с табличкой — «Архив острова Керкира». С тоской подумалось вдруг, что надо бы иметь с собой документы от Института истории Академии наук СССР или на худой конец от издательства — могут и отказать. И облегченно вздыхаю, услышав, что спрашивают, какого периода документы меня интересуют. Об экспедиции Ушакова здесь, конечно, знают и попытаются помочь.
И вот передо мной лежат папки. Набираю воздуха, как перед прыжком в воду, и... ныряю в пожелтевшие страницы. За четким почерком писарей, изяществом старого наборного текста кроются тайны чьей-то далекой прошлой жизни — здесь решения сената, местного суда, торговые записи... Интересно, конечно, но не то. Открываю последнюю папку. Кончики пальцев начинают мелко подрагивать. Знакомая размашистая подпись — вице-адмирал Ушаков. А вот и вторая. Затем пошли листы с собственноручными записями адмирала.
На рапорте капитана Ехарина о городской библиотеке Федор Федорович пишет, что «рад смотреть книги». Надо, чтобы «в надлежащее число ладно их было». Да, чтил общественную собственность и порядок вице-адмирал, чтил и книжное знание: «Стараться ответить и пособирать, от содержателей оных потребовать, куда они девались, нерозданных кому, чтобы непременно все было собрано...»
Одной из главных проблем во время осады и после взятия Корфу было снабжение продовольствием русских моряков. Турки над этим вопросом мало раздумывали — посылали свои суда и обкладывали данью греческое население близлежащих территорий, а то и просто грабили. Так поступали Наполеон в Египте, австрийцы в Италии, англичане в колониях. Однако командующий русской эскадрой на это не пошел. Еще в начале осады Ушаков пишет русскому послу, что «провианта весьма мало». Людей-то на корабли взяли «вдобавок» (для осады), а вот провианта на них не предусмотрели. Уже к декабрю 1798 года почти кончились сухари, в солонине завелись черви. Но и этого, как уведомлял Ушаков посла, не оставалось. И к Новому году «провизия на эскадре вся без остатка вышла». Тогда и принял Ушаков решение — пусть нобили возьмут русский и турецкий флот на свой кошт, а оплатить пообещал за счет Порты (т. е. Турции). Он понимал, что голодный солдат и моряк Корфу не возьмут.
Мне же хотелось отыскать хоть какой-нибудь документ, чтобы понять, как Ушаков вышел из этой сложной ситуации в удалении от базы в Ахтияре (Севастополе), чем рассчитывался. Ведь прислали ему русские ассигнации, а средиземноморские негоцианты предпочитали золото, которого у Ушакова не было.
И вот долгожданная находка! Читаю приказ командующего русско-турецкой эскадрой, написанный в форме просьбы сенату Корфу выделить 350—400 мешков пшеницы за счет Турции.
«Я всякое данное мною слово старался сдержать верным,— писал Федор Федорович,— через то имеют по мне наилучшую склонность и веру, это мне много помогает в моих деятельностях».
Этим в немалой степени и объясняется позиция, которую занял Ушаков по отношению к аристократии острова. Нобили жаждали наказания восставших крестьян, ограничения прав промышленников, торговцев, интеллигенции...
И как гром среди ясного неба прозвучал для них после освобождения Корфу указ адмирала Ушакова об «амнистии» зачинщикам бунта. Написан он был по-итальянски специально для венецианских отпрысков, которые считали для себя зазорным говорить на греческом языке. Но, очевидно, для крестьян, ремесленников, рыбаков указы писались на их родном языке. Тогда ионические аристократы и русские дипломатические доносители (вице-консул Загурист-ский и генеральный консул на Корфу Бенаки) в один голос заявили, что русское командование встало на сторону черни. Хотя Ушаков просто не хотел нового кровопролития, какое учинил в это же время английский адмирал Нельсон в Неаполе. И в документах четко прослеживается недовольство нобилей этим странным русским адмиралом. Жалобы их подшиты рядом — в Петербург, Константинополь, и все на «адмирала-якобинца». Ушаков же нобилей предупреждал: «Если вы не отпустите крестьян, вас порежут, я заступаться не буду...» Поступить иначе адмирал не мог, ведь его эскадра прибыла с освободительными целями, и он всячески это подчеркивал. Поэтому вызывает недоумение, когда в современной греческой буржуазной историографии 1798—1799 годы называются русско-турецкой оккупацией Корфу. Хороша оккупация, которая дала первое греческое государство, когда впервые греческий язык на острове стал государственным. Недаром по отъезде эскадры в 1800 году греки преподносят адмиралу Ушакову медаль как «спасителю», «отцу». Они-то знали, что только благодаря его решительным действиям на островах всячески пресекались бесчинства и грабежи, не допускалась малейшая несправедливость по отношению к любому гражданину острова. Об этом говорит и его обращение в «Сенат Ионических островов в Корфу состоящий» с «Предложением»:
«Прошение сие препровождаю я в Сенат Ионических островов и предлагаю оному повелеть капитану Герасиму Кут и брату его Паниоту Куту судно просимое монахом Симеоном принадлежащее монастырю Хилендарской обители возвратить и отдать беспрекословно оному монаху Симеону, ибо он действительно принадлежит той области, в чем Герасим Кут, будучи у меня на корабле, лично мною спрашиваем и лично в том признал, что действительно судно то принадлежит той обители... и утвердительно обнадежил меня, что оно возвращено ему будет, теперь же оно находится в Ливорно. Почему-то не отдано... прошу приказать беспрекословно просьбу монаха Симеона выполнить и доставить удовлетворение как следует по справедливости, а не принимая облыжные отговорки и ябеды напрасные...»
Ушаков надеялся, что в Зимнем дворце его поймут. Но в Петербурге устремлений адмирала, естественно, не поняли. Тем более что к середине 1800 года англо-русско-турецкая коалиция распалась, и эскадру Ушакова отозвали в Ахтияр (Севастополь). Турки ушли в Константинополь еще раньше. Адмирал навсегда покинул Корфу, но оставил там замечательную память о себе — республику Семи Островов. В начале XIX века это была единственная свободная территория Греции. И может быть, не случайно именно здесь, на острове, родились строчки поэта Соломоса Дионисиаса, ставшие национальным гимном Греции.
...Рука уже устала переписывать документы. Прошу Ольгу узнать, можно ли сделать фотокопии. А сам ощупываю содержимое карманов — сколько же это будет стоить? Николас Аспиотис, служащий архива, улыбается: «Ничего! Пусть это станет вкладом в нашу дружбу». Через час мне вручают драгоценные реликвии. Для исследователя жизни Ушакова получить такие документы — все равно, что штурмом взять Корфу. Мне вдруг очень захотелось, чтобы на острове, где хватает памятников англичанам и венецианцам, поставили хоть какой-нибудь скромный знак в память о великом русском адмирале, защитнике греческого народа.
Ионические острова
Валерий Ганичев

# Пряные ветры Сейшел

announce>«Академик Петровский» — научно-исследовательское судно Московского университета — подходило к Сейшельским островам. Нам предстояло пополнить коллекции зоологического музея теми редкими видами, которые встречаются только здесь.
«Академик Петровский» — научно-исследовательское судно Московского университета — подходило к Сейшельским островам. Нам предстояло пополнить коллекции зоологического музея теми редкими видами, которые встречаются только здесь.
В три часа дня слева по курсу показался первый остров Сейшел — атолл Дени. Из воды возникли деревья, и постепенно проступила белая полоса низкого берега. А на горизонте уже появились острова Праслен и Силуэт. Через несколько часов я убедился в обманчивости первого впечатления. Казалось, что острова недалеко. Но шло время, наш кораблик торопился к ним уже шесть часов, а покрытые пятнами зелени гранитные вершины как будто и не придвигались. Наконец вдалеке возник и главный остров — Маэ.
Из воды то и дело выпархивают летучие рыбы. Выскочив, они расправляют длинные грудные плавники и летят. Затем, касаясь воды нижней частью хвоста, которая у них значительно длиннее верхней, рыбы работают ею как винтом, оставляя на воде дорожку, и снова летят. Скорость у них при этом как у автомобиля на хорошем шоссе.
Я впервые увидел, как прыгают, преследуя добычу, сарганы и пикируют в воду крачки. Перед носом корабля низко над волнами, почти касаясь их крыльями, кружится несколько темных буревестников. Они держатся парами. По воде пучками плывут саргассы.
На палубе собрались все, кто не занят в это время на вахте. Подходим к Маэ и ночь проведем на рейде Виктории, столицы Республики Сейшельские Острова. С острова пахнет пряностями. Сильнее всего ванилью, к ней примешиваются тонкий запах корицы и каких-то цветов. Аромат тропического острова мы начали улавливать за четыре-пять миль от берега. Нет, не все острова в океане так пахнут! Этот запах, который так запомнился по первому впечатлению, принадлежал именно Маэ. Загремел якорь. Мы стали на рейде Виктории.
Республика Сейшельские Острова образовалась 29 июня 1976 года, ознаменовав тем самым конец английского колониального владычества. Республика — это сто один остров площадью около четырехсот квадратных километров. Населения немного — шестьдесят пять тысяч человек, столица — город Виктория, в порту которого мы стоим.
Кто же и когда открыл эти красивейшие острова? Первыми на них натолкнулись португальцы. Васко да Гама в своем путешествии к берегам Индии в 1502 году открыл остров, которому в честь него было присвоено название Альмиранте — Адмиральский. Сейчас группа островов так и сохранила свое старое название — Амирантские.
Португальские, а потом и английские суда не задерживались на островах, моряки только наносили их на карту. Они торопились вперед, в Индию, как магнит притягивавшую их сокровищами и пряностями.
В конце XVII века сюда стали наведываться пираты. Еще через столетие колонизацией островов всерьез занялись французы, к тому времени укрепившиеся на Реюньоне и Маврикии.
Сейшелы привлекли их прекрасными лесами, кокосами, пресной водой, гигантскими черепахами, плодородными долинами и, главное, тем, что были необитаемы. В 1756 году, когда в Европе начиналась Семилетняя война, французы установили у входа в лучшую гавань Маэ камень с гербом французского короля и подняли французский флаг с лилией Бурбонов. В процедуру занятия «ничейных» земель в то время входили еще артиллерийский залп из корабельных орудий и присвоение названия. Острова получили название Сейшельских по имени тогдашнего министра финансов Франции графа Моро де Сейшеля.
Однако заселение их шло медленно. Французы основали на Маэ небольшое поселение. Второй по величине остров был назван Праслен, на сей раз в честь французского военного министра герцога де Праслена.
Французы рассчитывали выращивать на Сейшелах пряности, чтобы составить конкуренцию голландцам, черпавшим их из Индонезии. Климат островов великолепно подходил для этого. С недалеко расположенных островов — Реюньона и Маврикия понемногу прибывали колонисты. Появились первые индийцы, тоже приобретшие участки земли. И, конечно, все плантаторы завезли из Африки чернокожих рабов.
В 1811 году англичане захватили остров Маврикий и на Сейшелы, которые ему подчинялись, прибыл новый английский комендант. Официальным языком на островах стал английский, однако в школах по-прежнему преподавался французский. В тридцатых годах прошлого века в английских колониях было отменено рабство, и на островах постепенно начался процесс смешения различных рас и национальностей. Возник и новый язык — креоло-французский, по поводу которого мнения ученых разделились. Одни считают его исковерканным и вульгаризированным французским, другие — выразительным и имеющим право на существование. В этом языке к французскому прибавились элементы африканских языков, индийские и малагасийские слова. Так или иначе, но три четверти сейшельцев называют его своим родным языком.
Виктория
Мы пришли в сезон дождей. В Южном полушарии начиналось лето. Теплый дождь совсем не приносит прохлады, а только смывает с кожи морскую соль.
Надев чистые рубашки и парадные шорты, мы вышли из порта в город.
Проходим правительственную резиденцию, перед которой развевается государственный флаг с изображением черепахи. Историю своей столицы сейшельцы ведут с 1778 года — первого французского поселения на Маэ. Тогда оно называлось Порт-Рояль. Свое сегодняшнее название он получил уже во время владычества англичан в 1841 году в честь королевы Великобритании.
Дома в Виктории, если это не официальные учреждения или крупные магазины,— в основном аккуратные коттеджики, окруженные зеленью. Между каменными стенками соседних участков проложены стоки воды, и везде, особенно после дождя, журчат ручейки, вливаясь в крытые плитами сточные канавы. На Сейшелах вообще много пресной воды, это их важнейшее преимущество. Мы часто переходим маленькие мостики, под которыми журчат потоки, бегущие к океану. На зеленых газонах норки, в которых прячутся юркие крабы. Наши зоологи, естественно, тут же изловили несколько штук и приобщили к быстро растущей коллекции.
В лицах сейшельцев смешались черты всех трех основных рас. Столь же различны оттенки кожи — от белой с легкой смуглинкой до совершенно черной. Самым типичным, наверное, окажется светло-кофейный цвет кожи, темные, прямые или слегка курчавые волосы. Каков же все-таки он — современный сейшелец? Вот навстречу мне только что прошел молодой коренастый человек, по всем признакам типичный японец, но с кожей черного цвета!
Самый центр Виктории — это небольшая площадь, скорее перекресток, на котором стоит металлическая башня с часами — уменьшенная копия лондонского Биг Бена. Для сейшельцев она — предмет гордости. «Да он и башни не видел!» — говорят о человеке, который никогда не выезжал со своего острова, не бывал в столице. А в переносном смысле — просто о нелюбознательном.
Сейшелы — рай для орнитолога. Всего на островах описано 16 видов и подвидов эндемичных птиц — тех, что встречаются только здесь и нигде больше. Среди них сорочья славка из семейства дроздовьих, райская мухоловка с острова Ла-Диг, которых осталось не более двадцати — представляете, не более двадцати изумительно красивых, беззащитных птиц на всей Земле, которым угрожают крысы, кошки, ящерицы, поедающие яйца, и мальчишки, разоряющие гнезда! Правда, теперь все жители Ла-Дига охраняют своих мухоловок и их маленькие гнезда на кончиках ветвей. Немногим больше сохранилось на острове Кузен сейшельских нектарниц, крошечных птичек, по виду напоминающих колибри. Эту птичку иногда называют птица-солнце за яркие желто-оранжевые пятна с боков грудки.
Сейчас нам на глаза чаще всего попадаются майны, которые прибыли сюда из Индии. Они прыгают на газонах, суют всюду желтые носы, кричат на акациях. Рядом с ними выискивают что-то в траве карликовые поющие голуби, похожие на горлиц с удлиненными хвостами. Около мусорных ящиков суетятся серовато-синие голуби, завезенные с Мадагаскара, и старые знакомые — воробьи. Уж эти-то, кажется, заселили весь мир! Сюда, на Сейшелы, они попали, по-видимому, с Маврикия, а туда были завезены из Индии. Сейшельцы шутят, что воробьев доставили сюда англичане, чтобы не скучать в окружении незнакомых птиц...
По неширокой Маркет-стрит с маленькими индийскими и китайскими магазинчиками выходим к рынку. На прилавках громоздятся зелень, фрукты, овощи и, конечно, пряности: стручки ванили, коричная кора, шафран, кардамон, гвоздика, красный и черный перец и другие всевозможные приправы и специи. Тут же вам предлагают наборы из двенадцати-пятнадцати пряностей в полиэтиленовых пакетах. Внутри пакета на листке из тетради школьным почерком написан их перечень на французском или английском.
По улицам и особенно на рынке расхаживают белые египетские цапли. Они вертятся под ногами примерно так, как у нас голуби. Рыбные ряды, где лежат осьминоги и съедобные моллюски, интересуют их в первую очередь. Они сидят рядом на каменных оградах, пустых столах, ожидая удобного момента, чтобы стянуть добычу у зазевавшихся торговцев. На Сейшелах цапли выполняют роль санитаров.
За рынком улочки становятся уже, беднее. Они поднимаются выше и выше и упираются в зеленую гору. То и дело сыплет теплый дождь, который вдруг отодвигается, как ширма, уходит куда-то за гору, и там вспыхивает радуга.
Морской кокос
Целый день был отдан Ботаническому саду Виктории. Он небольшой, но очень красивый и великолепно вписывается в местный пейзаж. С извилистой улицы заходим туда и идем вверх по центральной аллее. Кругом зеленые газоны, на них легкие стенки из реек, сплошь увитые розовыми вьюнками и лиловой бугенвиллией. Вдоль аллей стоят знаменитые сейшельские, или мальдивские, кокосовые пальмы — «коко де мер», как их называют здесь. Вместе с гигантскими сухопутными черепахами они составляют главную достопримечательность островов. Представьте себе два больших кокосовых ореха, сросшихся боками и висящих на толстом черенке. Таков «коко де мер» — морской кокос. Так его назвали французы. Иногда океан выбрасывал орехи на берега Индии, Цейлона, Индонезии, где они очень ценились. Отсюда и пошло название.
Считалось, что размолотые орехи, особенно их твердая сердцевина, помогают при любых болезнях, делают человека молодым. А в чаше из скорлупы любой яд теряет свою силу. Поэтому султаны, раджи и другие правители, обладавшие такой чашей, не боялись отравления.
Но орехов было мало — морской кокос не давал побегов как обычный, поплавав в океане, а султан Мальдивских островов (единственное место, где они тогда произрастали) грозил казнью тем, кто попытается вывезти орехи. Иногда их дарили королям или принцам. Один коллекционер в Европе пытался купить такой орех у кайзера Рудольфа II за баснословную по тем временам цену — четыре тысячи гульденов.
Ореол таинственности вокруг ореха растаял, когда французские моряки, сошедшие на берега островов Праслен и Курьез, увидели целый лес пальм. Матросы были так потрясены, что выбросили лишний груз за борт и доверху наполнили трюмы орехами, рассчитывая с большой выгодой продать их в Индии. Но когда индийцы узнали, что чудесные орехи растут на обычном дереве, хотя и далеком,— цена на товар сразу упала, и из хитроумной затеи ничего не вышло.
Сейшельская пальма — величественное растение, возносящее свою крону на высоту более тридцати метров. Старейшие пальмы доживают до восьмисот лет. А зацветают впервые в возрасте тридцати лет. Орехи сейшельских пальм зреют долго — шесть-семь лет, и весят основательно — килограммов по пятнадцать, а бывает и двадцать пять. Пальма эта — двудомное растение, и орехи вызревают только на женском дереве. Сейшельцы изобразили женскую пальму на своем государственном гербе. Мужское дерево выше женского и в период цветения выбрасывает красноватый початок, усеянный небольшими цветами.
Те женские пальмы, что мы увидели в Ботаническом саду, были невелики. Можно было даже пощупать свисающие на стебле орехи всех степеней созревания — от небольших, с кулак величиной, до солидных, весом явно более десятка килограммов.
Очевидцы, побывавшие на Праслене, вспоминают зеленый полумрак в рощах сейшельских пальм. Огромные листья загораживают почти весь свет, и внизу под деревьями душно и сыро. Глубокая тишина леса лишь иногда нарушается резким шорохом листьев. Здесь практически нет птиц, но, если повезет, можно услышать голос черного попугая.
Идем дальше. Вот у дорожки кустарник с ребристыми желтыми плодами. Уж не их ли я видел на рынке?
— Карамболь, — поймав мой взгляд, говорит нам ботаник.— Попробуй, они вкусные.
— А ты пробовал?
— Конечно, много раз. Да вон на рынке их продают кучами.
Я срываю один плод — не очень-то удобно делать это в Ботаническом саду — и пробую. Он приятного кисло-сладкого вкуса.
Рядом стоят трех-четырехметровые растения без листьев — сплошное, цилиндрической формы, переплетение колючих довольно толстых стеблей или побегов. Как свидетельствует надпись, один из молочайниковых с Мадагаскара.
Проходим под кронами «пушечных деревьев», увешанных плодами, напоминающими ядра. Если такое ядрышко величиной почти с футбольный мяч грохнет по голове, то вряд ли поднимешься...
Над деревьями то и дело проносятся летучие лисицы, крупные представители рукокрылых. Размером они побольше вороны, летают легко и быстро. Мне удалось вблизи рассмотреть и даже потрогать этих зверьков в клетке у одного из частных домов. Шерстка рыжая, крылья черные, а голова действительно напоминает лисью.
Подходим к «Саду орхидей», как гласит вывеска. Платим несколько рупий. В небольшом садике с декоративными изгородями, низкими каменными стенками орхидеи то ниспадают с подставок, то обвивают бамбуковые колья.
Орхидеи были хорошо известны еще древним грекам, которые считали их лекарственными растениями. В Китае знали их более тысячи лет назад и уже умели культивировать. Под кистью мастеров орхидеи расцветали на китайском фарфоре и шелке. В Новом Свете ацтеки изображали их в своих травниках. В Европу первые орхидеи попали в конце XVI — начале XVII века и поразили даже знатоков красотой и изысканностью оттенков. За отдельные виды платили огромные деньги, вспыхнула настоящая «орхидейная лихорадка». Цены на прекрасные заморские цветы росли еще и оттого, что орхидеи не умели размножать семенами. Чтобы добыть чудесные цветы, в тропические джунгли посылали экспедиции. Бывало, что кто-то возвращался из них богачом, а кто-то умирал от болезней. Впрочем, это не останавливало искателей.
В начале XX века научились размножать орхидеи семенами. Сейчас издаются специальные журналы по орхидеям, собираются международные конференции, устраиваются выставки и присуждаются премии. В Ботаническом саду на Маэ собраны, конечно, не все орхидеи мира, но такое разнообразие редко где можно встретить. Лиловые, розовые, белые, кремовые нежнейших тонов, зеленовато-желтые, сиреневые, коричневатые... На основной цвет лепестков мазками наложены крапинки, пестринки, волнистые линии. Тончайшие переходы цветов, полутона...
Надвигаются сумерки. Пора возвращаться на корабль. Минуем небольшую аллею слоновых пальм, переходим по мостику водоем, сплошь заросший крупными лилиями. Вот уже и главная аллея. Выходя, оглядываюсь на сад. Его уже затянуло вечерней пеленой.
Окончание следует
Александр Тамбиев, кандидат биологических наук
Сейшельские острова

# Рушниковый свет Неглюбки

В старом русском селе Святске по воскресным дням, сколько помню себя, шумели базары и ярмарки. С рассветом стекался сюда народ со всей округи — кто на скрипучих подводах, кто на автомашинах, а больше — пешком. Из соседних белорусских весок ехали бондари с бочками; из дальних украинских сел — гончары с высокими возами, уставленными горшками да кувшинами. А из русских деревень крестьяне везли груды яблок и огурцов, меды в бочонках... Все, чем богата округа, можно было найти на ярмарке.
Люди ехали на ярмарку, как на праздник, ехали в лучших своих нарядах. Самые яркие были, как мне казалось, у женщин из белорусской деревни Неглюбка. Что домотканые юбки да кофты, что горжеты да поневы, что платки-хустки — все в орнаментах и узорах. Смотришь — и глаз отвести не можешь.
С полудня ярмарка шла на убыль. Народ, усталый и довольный, слегка раздобревший после магарыча, которым обычно скреплялась любая, даже самая незначительная сделка, под гармонь, с песнями разъезжался по округе. Стихал понемногу людской гомон, на глазах пустела ярмарочная площадь. И становилось чуточку грустно от того, что этот разноголосый, разноликий, разноцветный праздник так быстро отгомонил и отцвел.
В те годы я и думать не думал, что эта ярмарочная картинка спустя тридцать с лишним лет приведет меня однажды в тихую белорусскую Неглюбку на Гомельщине, ныне знаменитую на весь мир своими домоткаными рушниками.
Трудно даже представить, как смог народ, живущий на этой не богатой красками земле, где одни пески да редкие сосняки, выдумать, вымечтать эти яркие цветы, что цветут зимой и летом на неглюбских рушниках. С младенческой поры колышутся над изголовьем человека в такт колыбельной качке яркие подсолнухи, пляшут черные медведи и скачут по черным узеньким дорожкам красные кони. Точно такие же рушники я видел в партизанских лесах Белоруссии — повязанные поверх крестов да столбиков, которыми отметила война могилы павших. Ветер разбрасывал по лесам рушниковые стежки-дорожки, и в сплетениях красных и черных узоров испуганно метались вышитые кони...
Сколько лет пролетело с тех пор, а ты все такая же светлая, все звенишь по камешкам, речка Свеня. Все так же, как и раньше, полощут в твоих водах неглюбские женщины свои рушники, отчего еще ярче расцветают на них узоры, и все лето полыхает по берегам твоим, не затухая, рушниковое разноцветье. Смотрю, как сушатся на зеленых берегах выбеленные водами и солнцем рушники. Три цвета жизни сплелись в них: белый, красный и черный, чтобы поведать об извечных чувствах человеческой души — о любви, радости и печали.
...Ткала рушник на старинных кроснах Татьяна Федоровна Деренок — что жизнь свою, ниточка по ниточке перебирала. Все годы как бы заново пережила: и войну, и гибель мужа, и послевоенное лихолетье. Но не только черными узорами прорастает в памяти прошлое — были ведь и красные годы жизни: первое свидание, первая материнская радость, женитьба сына, новоселье в доме с резными наличниками на окнах.
Перебирала Татьяна Федоровна жизнь свою — что рушник ткала. Не день, не два, а целых четыре месяца долгими зимними вечерами просидела за кроснами — чего только не переворошишь за это время в памяти.
Ткала себе рушник и думать не думала, что увидят его тысячи людей. А как узнала об этом, так и оторопела.
— Куда вы меня зовете, на какую такую выставку? — отнекивалась Татьяна Федоровна.— Да я в Москве ни разу не была, заблужусь и дороги назад не найду...
Но едва услышала, что не одну ее — соседок Марию Александровну Приходько да Марию Павловну Ковтунову тоже в Москву на выставку приглашают, так сразу и успокоилась: вместе оно веселее.
Нет, не потерялись в Москве Татьяна Федоровна Деренок и ее подруги — вернулись с первого Всесоюзного фестиваля художественного творчества с дипломами, медалями и премиями. Разговоров-то потом было! Целый месяц не закрывалась дверь в дом Татьяны Федоровны. Вся веска с расспросами к ней ходила, награды да подарки разглядывала.
Рушники, сработанные неглюбскими ткачихами на деревянных кроснах, пошли ходить по белу свету. На каких международных выставках они только не перебывали! В Нью-Йорке и Монреале, в Токио, в Париже и Брюсселе были и отовсюду возвращались с золотыми медалями. Даже американский музей Метрополитен и тот не устоял перед этой красотой: приобрел для своей коллекции несколько неглюбских рушников.
Повалили в Неглюбку со всей Белоруссии этнографы, искусствоведы, дизайнеры, художники и просто туристы. Каждая ткачиха — а их в деревне оказалось сто — вынула из сундука свои лучшие рушники и принесла в сельскую школу, где в большом зале решили устроить выставку. А как развесили их по стенам, так сами же ткачихи и ахнули: сплошной — от потолка до полу — водопад красок, орнаментов, узоров! Три дня продолжалась выставка, и все три дня неглюбские мастерицы пропадали в школе, зачарованные рушниками собственной работы. А потом снова засели за кросна ткать новые рушники. Татьяна Федоровна Деренок — в подарок невестке, Мария Александровна Приходько — дочке в приданое... А Мария Павловна Ковтунова еще и дочерей своих Настю, Веру да Валю рядом с собой за кросна усадила: пусть смотрят да учатся.
Неглюбская изба красна рушниками. Раньше в домах они украшали божницу, их так и называли: набожниками. Теперь свисают над телевизорами, обрамляют зеркала, сводят в рамку семейные фотографии на стенах. Как встарь, висят над детскими кроватками.
А какая свадьба обходится без рушника!
В самом начале свадьбы теща — такой здесь обычай — в вывернутом наизнанку кожухе встречает будущего зятя. Ведут его в дом и сажают рядом с суженой в красный угол, расцвеченный тещиными рушниками. А в этот же самый час в доме жениха развешивают рушники, сотканные невестой, и вся жениховская родня, соседи, а там, глядишь, и вся веска собралась посмотреть, на что способна молодая. Как линии судьбы по ладони, читают люди по рушниковым узорам характер, ум, сноровку молодой хозяйки.
Сегодня свадьба, может, далеко не во всем копирует старый обычай, но что касается рушника, обыкновенного домотканого неглюбского рушника, то он, как и встарь, служит лучшим украшением свадьбы.
Пляшет, поет, гомонит веселье, мелькают красными «колодками», «паликами» на рукавах самотканые женские кофты, подчеркнутые черными горжетами, вязаными красными поясами, пестрыми поневами. Смотришь на веселый хоровод красок и узоров и начинаешь думать, что это смотр художественного творчества, но вот один из гостей встряхивает головой и кричит «горько» — нет, это, оказывается, свадьба!
...Со дна сундука, как из глуби веков, доставала Татьяна Федоровна Деренок рушники, сотканные матерью и даже бабушкой,— скромные, всего в два цвета, белый да красный, длиной в метр, не больше, с нехитрыми орнаментами. А вот и первый рушник, который соткала Татьяна Федоровна, когда ей было четырнадцать,— тоже скромный, на краски бедноват, а размером — так совсем малютка. Да и откуда было взяться тогда богатству красок, если нитки вольной в хате не было? Это сейчас рушники цветут широко и броско — как бы сразу за себя и за те, материнские и бабушкины, что в далекие скудные годы не смогли расцвести в полную силу.
Вот уже десять лет, как действует в Неглюбке базовый пункт по развитию художественных промыслов — филиал Гомельской фабрики художественных изделий. Работают здесь двадцать пять ткачих, не считая надомниц. Ткут они покрывала, накидки для кресел, подзоры, занавески, подарочные полотенца — спрос на изделия, сработанные на деревянных кроснах, с годами ничуть не убывает.
Люблю бывать здесь, неторопливо беседовать с ткачихами, глядеть, как рождается орнамент рушника. Истинно белорусский рушник знает мотивы геометрические, а также геометрическо-растительные — «яблонька» и «лист», «желудь», «редька», «подсолнух»... Но тем и знамениты неглюбские ткачихи, что никогда не ткут двух одинаковых рушников — каждый по-своему неповторим, каждый как откровение души.
— Любовь к рушникам мне, наверное, от бабушки передалась,— признается мастер-экспериментатор Анна Ивановна Коржова.— Бывало, только сядет бабушка за кросна, как я тут же забираюсь к ней на колени — буду, говорю, помогать. «Ага, пама-гай, Ганначка, памагай,— соглашалась бабушка и при этом приговаривала: — А то хто ж, акромь цябе, можа мяне мяшаць». Долго же мешала я бабушке своими вопросами, пока сама не села за кросна.
Анна Ивановна разворачивает передо мной рушник:
— Этот мы соткали для заграницы — заказ оттуда пришел. Современный неглюбский рушник, конечно, немного отличается от старого: в нем начинают появляться голубой, зеленый, желтый цвета. Но душа у меня больше лежит к старому, красно-черно-белому, с чисто геометрическим орнаментом. Да вы только посмотрите на него! — Она подносит рушник к окну, поближе к свету.— Какой он сочный, теплый!
Моя рука невольно потянулась потрогать рушник, и этим жестом я даже рассмешил собеседницу:
— Теплый по цветовому ощущению.
В неглюбской школе есть кружок «Юные ткачихи». Первое, что бросается в глаза, когда входишь в здание,— сотканные кружковцами занавески и шторы с красными узорами. Этот красный мотив сопровождает тебя везде — в классах, в столовой, в музее...
Больше десяти лет отдала Татьяна Федоровна Деренок кружку «Юные ткачихи», через который прошли ни много ни мало — двести девочек. От знакомства с историей ткачества, со старинными изделиями народных мастериц Неглюбки, через постижение тайн построения узора, создания цветовой гармонии — к сотворению на старинных кроснах своего первого, а затем второго, третьего рушника — такова в нескольких словах программа, на которой строится работа школьного кружка.
— Когда мы разрабатывали эту программу,— вспоминает Надежда Владимировна Драко, директор Неглюбской школы,— то я, честно признаюсь, не верила, что учащиеся шестых-восьмых классов смогут по ней работать. Программа насыщенная, сложная — такая под силу только старшеклассникам. Я тогда — как человек в Неглюбке новый — просто не учла того, что наши школьницы сызмальства учатся у своих бабушек работе на кроснах...
В школьном кружке, насколько я могу судить, учат не столько копированию образцов ручного ткачества, сколько творческому переосмыслению их. Здесь больше всего ценится стремление к самостоятельному творчеству, к поиску своего рисунка, узора, орнамента. И не случайно, наверное, более тридцати воспитанниц кружка после окончания школы пошли учиться в художественные училища и теперь работают ткачихами в разных уголках Белоруссии.
— Сколько добра за эти годы соткано...— говорит Надежда Владимировна и показывает мне содержимое школьного сундука.— Вот хотим отвезти в Гомель на фабрику художественных изделий — пускай комиссия определит цену нашим вещам и направит их через магазины в продажу. Может, и нехитрые эти вещи, но все они сделаны с большой любовью.
Какая хозяйка откажется купить наши шторы или занавески, когда от них одних в квартире уже праздник!
И правда, как только Надежда Владимировна развернула передо мной эти изделия, так вокруг будто светлее стало.
Сейчас на базе Неглюбской средней школы действует учебно-производственный комбинат, где девочки из старших классов постигают тонкости искусства народного ткачества. Совсем недавно, прошлой осенью, мне довелось — а лучше сказать, посчастливилось — побывать на одном занятии.
В большом и светлом зале стоят в рядок пять кросен, за ними сидят девятиклассницы. Слежу за Людой Карпенок: рушник она ткет для болгарских ребят — по просьбе клуба интернациональной дружбы из села Баня Пловдивской области. Старается, чтобы вышел красивым: даже лицо полыхает от усердия. Но больше всего, сдается мне, переживает сейчас преподаватель народного ткачества Татьяна Николаевна Хрущева, недавно сменившая в школе ушедшую на пенсию Татьяну Федоровну Деренок. Переживает за все и за всех сразу: за Люду, за себя, за рушник и за Неглюбку.
Рушник, можно сказать, почти готов. Волна за волной разбегаются по четырехметровому белому полю орнаментированные узоры, обрываясь на конце красным мажором бахромы...
Скоро разлетятся девчата — кто в институты, кто в художественные училища. Но как бы ни сложилась их судьба, свет рушника всегда будет связывать их с местами, которые зовутся малой родиной.
...Навестил я в последний приезд и мою добрую знакомую Татьяну Федоровну Деренок. Без труда отыскал дом с резными наличниками на окнах — он все такой же, каким мне впервые увиделся пятнадцать лет назад, высокий и голубой.
— Старая я уже стала, вижу плохо, а в очках долго не наработаешь,— пожаловалась было Татьяна Федоровна.
Но стоило мне только сказать, что недавно в Ветковском этнографическом музее увидел я ее рушник и сразу его угадал, как она вмиг забыла про свои хвори:
— Я недавно его соткала, прошлой зимой. Хоть и старая я, и руки мои стали нескорые, а все, знаете, тку. Как же можно так жить, чтоб не ткать?
С осени, как уберут на огородах бульбу, и до самой весны, когда придет пора эту самую бульбу сажать, гремят по вечерам в домах Неглюбки старинные кросна, стучат берда. Ниточка к ниточке — красная, черная, белая...
Какую песню соткешь, Татьяна Федоровна, к следующему моему приезду?
Белорусская ССР
Анатолий Воробьев

# Лицом к лицу с реликтом

После публикации в № 9 «Вокруг света» подборки «На пороге неведомого» почта доставила в редакцию десятки интересных писем. Вот что пишет, например, А. И. Куркин, Иркутск:
«В 1976 году я работал в 130 километрах севернее Тынды. В октябре собрался как-то на охоту. Чтобы не блуждать по тайге, пошел вверх по реке Ларба. Через 10 километров вышел на очередную песчаную косу, чтобы по перекату перебраться на другой берег и по трассе вернуться домой, так как охота не клеилась. Внезапно пошел густой снег. Брода я не нашел. Пришлось возвращаться назад. И тут на косе невдалеке от своих следов я и увидел эти огромные следы босых ног. Были они прямыми, ровными, длиной более 30 сантиметров. Причем очень широкие. Отпечатков пальцев не было видно, оставалось предположить, что они были подогнуты. След от следа был на расстоянии 70—80 сантиметров, как у человека. Подумалось, что он прошел осторожно в то время, когда я был у реки. Первая мысль — медведь, но тут же опамятовался — медвежьи следы я знаю хорошо. К тому же этот был явно отпечаток ног. Ни на что конкретное следы не похожи. Все свидетельствовало о свежести их. Следы обрывались в густом кустарнике на берегу. Внезапно на меня напал страх, я как бы понял, а может, почувствовал, что с расстояния нескольких десятков метров это «нечто» смотрит на меня. Нервы мои не выдержали, и я убежал. Я часто рассказывал об этом случае, называя сознательно следы медвежьими, раздумывая о том, что мне могут и не поверить. Но сам знал, что встретил неведомое».
В. И. Падалвин, Волгоград:
«Я был участником боев на реке Халхин-Гол в 1939 году, слышал от товарищей о том же событии, о котором рассказано в девятом номере журнала (сообщение Г. Н. Колпашникова)».
А. А. Саженин, Воронеж:
«Мой прадед Сергей Иванович Нестеров, всю жизнь проработавший в лесу, неоднократно видел там так называемого «лешего». Его внешний вид и вид реликтового гоминоида, как его описывают, аналогичен. Прадед говорил, что до 1910 года в Хреновском бору Воронежской области он часто встречал это существо. В двадцатые годы его еще можно было встретить, а вот в тридцатые уже никто ничего подобного не рассказывал».
Е. Т. Кидралиев, село Такаяигак Ташкентской области:
«Об адамджапайы (снежном человеке), кстати, как и об албастыджестырмаке, я слышал от своих односельчан не раз.
Хочу рассказать о случае 1939 года, происшедшем с жителем Коргон-Тюбе Чаткальского района. Он был коренастым и сильным, часто вступал в борьбу с палванами (силачами). Всю жизнь был охотником-одиночкой. Однажды, изрядно побродив по хребтам Тундюк-Сандык (Таласское Ала-Тоо), присел отдохнуть. После еды его стало клонить в сон. Ружье он прислонил к плоскому камню, на котором сидел. Затем, положив мешок под голову, прилег и задремал. Проснулся от непонятного шороха. Открыл глаза, оглядел ружье, мешок. Взгляд заскользил вокруг — и в метрах двадцати он увидел человека, покрытого темной шерстью. Тот стоял боком, но смотрел на охотника. (Типичная позиция реликта.— М. Б.). Через минуты 2—3 он поднял руку и погрозил мне одним из пальцев (каким—охотник не разглядел). Когда он скрылся из виду, охотник обошел вокруг камня и явственно различил следы вокруг него в трех-четырех метрах, а затем уходящие в сторону».
Н. Койчукеев, село Джекен Киргизской ССР:
«Поселок городского типа Казарман расположен среди южных гор республики. Здесь на вершинах лед и снег не тают даже в летнюю жару. Мой родственник и сосед как-то в конце семидесятых годов выехали вместе на охоту. Дорога, петляя по ущелью, постепенно сужалась, а затем превращалась в узкую тропу, по которой можно было продвигаться только след в след. К полудню добрались до пещеры с высоким входом (можно было поднять руки и не достать до верха). Стреножили коней, дальше пошли пешком. Часа через два вышли на стадо кийков и подстрелили одного. Оттащили тушу в пещеру, где заложили валунами, чтобы хищники не утащили добычу. А сами поехали домой. Захватив ножи и переметные сумы, отправились на следующий день за тушей. Когда до пещеры оставалось метров сорок, кони вдруг настороженно подняли уши, начали храпеть и пятиться назад. Седоки осадили их, быстро стреножили и пошли в пещеру пешком, решив, что туда забрался хищник. Обогнули холм и вышли к входу. В этот момент над пещерой раздался шорох. Оба подняли головы... и буквально онемели от удивления и страха. По склону медленно подымалось волосатое в полтора человеческих роста человекоподобное существо. Оно как бы нехотя оглянулось на застывших внизу людей и не спеша продолжило свой путь.
Бедра незнакомца по толщине можно было приравнять к толщине груди здорового человека. Мускулистые, толстые руки опускались почти до колен. Голова плотно сидела в туловище, шеи не было. Весь он выглядел каким-то округлым, сплошные бугры массивных мышц. Лицо без волос. Вместо носа два круглых отверстия. В общем, малоприятное, даже свирепое лицо.
Когда он обогнул выступ скалы, оба человека со всех ног бросились к лошадям и пустились во весь опор домой, стараясь обогнать друг друга. Как потом выяснилось, камни, которые едва сдвигали два человека, были небрежно разбросаны по пещере. От туши остались кости, разломанные, как спички. Можно было предположить, что пришелец высасывал из них мозг».
А. М. Митина, Калуга:
«В самом начале тридцатых годов мой дед одним из первых вступил в колхоз и работал на пасеке. В то время на Рязанщине еще были большие массивы лесов, перерезанные болотами и оврагами. Как-то раз пришел он с пасеки очень расстроенный и что-то стал рассказывать бабушке. Я просила ее объяснить мне, что произошло. Она все отнекивалась. В конце недели дед опять вернулся не в себе. Что-то сказал бабушке, и та пообещала навестить пасеку. Я с трудом уговорила ее, чтобы она взяла и меня. Солнце садилось за лес, когда перед нами возникла знакомая картина: ульи, избушка, костер. Когда сварилась похлебка, дедушка положил в угли картошку. Мы вошли в избушку. Было темно. Огня не зажигали. Дед твердил одно и то же: «Сейчас придет, вот увидишь!» Они с бабушкой прильнули к маленькому окошку, а меня заставили играть с Полканом на полу. В какой-то момент тот вдруг вскочил на ноги, шерсть на его загривке поднялась, и он тихо, с жалобным надрывом, завыл. Стало жутко. Дед зашептал: «Смотри под орешник внимательнее. Вон-вон, справа!»
Я не утерпела, протиснулась к окошку и стала вглядываться туда, куда он указывал. И хоть было темно, но я рассмотрела человека высокого роста, широкого в плечах, который в этот момент вышел на поляну. Ступал он медленно и тяжело. Мы замерли. Потом я заплакала. Дедушка меня погладил по голове: «Не бойся, он сюда не пойдет». Зубы стучали у меня от страха, но я все равно смотрела, куда он идет. А он направился прямо к костру, опустился на четвереньки и стал разбрасывать угли. Угли вспыхивали, освещая на короткие мгновения фигуру незнакомца. Особенно запомнились мне руки и лицо, покрытые шерстью, как и все тело. Он выхватывал из костра картошку и отбрасывал ее в сторону. Затем подхватил несколько, подбросил на одной руке, перекинул в другую, и, прижав их к животу, зашагал в ту сторону, откуда пришел.
Когда страх исчез, дед нам рассказал, что это хозяин леса, и, когда ему голодно в лесу, он приходит к пасеке и стоит в орешнике. А когда дед уходит, то начинает выбирать из костра картошку. Вот и приходится, дескать, оставлять ему порцию. В один из приездов к деду я однажды уснула на коленях бабушки, а проснулась от их тихой беседы. Дед: «Лошадь на днях ушла. Была с колокольчиком, а все же никак не найду. Возникла мысль: «А не в овраг ли она упала?» Спустился туда, держась за кусты. Услышал не то стон, не то плач. Думаю, лошадь сломала ногу. Раздвигаю тихонько кусты: пресвятая богородица! Что я вижу! Вроде логова под корнями, травы натаскано много, на ней лежит «хозяйка». Живот огромный. Видно, рожает. А «сам» сидит перед ней на корточках, руки на коленях. Подпирает голову руками и мычит. И только потому они не услышали меня. Надо же — все, как у людей. И муки те же!
В том же году лично мне пришлось встретиться с «хозяином» и увидеть его лицо, но обстоятельства будут понятны не всем».
А. В. Савичев, село Смирное Орловской области:
«Когда я прочитал статью «На пороге неведомого», мне сразу представилось все пережитое и виденное в 1946 году. Нас было семеро детей в возрасте от семи до десяти лет. Мы шли за ягодами в километре от нашей деревни, на бугор за речкой. Чтобы попасть туда, переходили небольшой овраг, связывающий лес с рекой. Внезапно перед нами появился человек — не человек: огромного роста, весь в черной шерсти, с круглой большой головой, которая была как бы заодно с туловищем, шеи не было. Он был очень широкоплеч, высотой более двух метров. Мы оторопели и бросились прочь от него. Он бежал за нами не быстро, как бы нехотя на расстоянии десяти метров. Я его помню так ясно, будто он сейчас передо мной. Особенно глаза — широко расставленные, горящие как угли.
Так бежал он за нами метров тридцать. Потом замедлил бег и остановился, грозя поднятой рукой.
Я недавно спрашивал участника того похода: «Помнишь это?» А тот ответил: «Наверное, это было привидение». Но по профессии я реалист — зоотехник и поэтому согласиться с таким мнением не могу».
Не все читательские письма вошли в обзор, но они не останутся без внимания. Я, пользуясь случаем, обращаюсь к анонимному читателю из Душанбе: даю полную гарантию соблюдения всех условий, поставленных вами в письме в редакцию. Жду дополнений.
Хочу ответить также на вопросы, содержащиеся во многих письмах. Криптозоология — отрасль новая, причем пока гонимая. Консультации — заочно — для отправляющихся даже с самыми праведными научными целями, в поисковые поездки за реликтовым гоминоидом невозможно дать. Наша публикация не преследовала цель создания поисковых групп энтузиастов. На свете много животных, о существовании которых никто не знает или просто не хочет знать. Можно обратить внимание на них, и ваш поиск будет не менее увлекательным.
А теперь — рассказ о нашей недавней экспедиции.
Славе Ковалеву было неловко перед друзьями. Он взял с собой в поход совсем маленького щенка, а ночевать пришлось в избушке. И вот всю ночь щенок оставлял лужицы на полу, на спальных мешках и рюкзаках. Утром стало ясно, что так продолжаться долго не может (они рассчитывали пробыть здесь с промысловыми целями недели две). К вечеру второго дня именно Слава решил привязать щенка на полянке к пеньку на ночь. Кто-то даже показал, как завязывать сверхпрочный четверной саамский узел.
Утром щенка на месте не оказалось. Исчез вместе с веревкой. Но развязать ее или снять с довольно высокого пенька мог только человек, потому как вокруг не нашли ни шерстинки. Значит, зверь не мог! Тогда кто?
Но давайте по порядку. Ребята 15—19 лет года два назад по инициативе Славы решили поставить на берегу ручья избушку. Трудности состояли в том, что материал для постройки надо было возить на моторке по воде. Одним словом, пришлось поработать.
Нерестовый ручей, бегущий с гор, весной выходит из берегов. Поэтому избушку поставили на естественных сваях (спиленных на равной высоте деревьях). Выглядела она точно на курьих ножках. Не хватало только Бабы Яги.
10 августа 1988 года. Заполярье. Лесотундра. Пятеро ребят собирают грибы и ягоды. Ружей у них с собой нет — еще не наступил охотничий сезон. Устают за день. По вечерам собираются у костра. Почему-то чувствуют себя несколько угнетенно. Несмотря на светлые вечера и ночи, ощущение, по словам Саши Приходченко, такое, будто действительно лесной дух запугивает, выгоняет из своих владений...
Я слушаю Славу, всматриваюсь в его ясные голубые глаза, и меня поражает такое откровение, тонкость его ощущений. Ведь это тот самый стиль, которым излагают впечатлительные люди истории о так называемом «снежном человеке». Детали: похрустывание веток вокруг костра как бы под чьими-то ногами, потрескивание, будто кто-то пробирается через чащобу, постукивает камешками. И все так быстро, в разных направлениях, что не успеваешь оглянуться, как «это» уже раздается совсем в другой стороне.
Спустя два дня все становится на реальную почву. Тот же Саша к вечеру не стал заходить в избушку, а прилег к одной из «курьих лап» у входа и из-под домика стал разглядывать ручей. На том берегу внезапно возникли две человеческие ноги, густо покрытые светло-серыми волосами. Они перепрыгнули ручей и стали обходить избушку. Еще было мгновение, когда Саша, пытаясь уяснить, кому принадлежат эти ноги, припал к самой земле и удивился, что ногам как бы нет конца. А затем он вскочил и буквально одним прыжком влетел в дверь. «Ребята, здесь живет какой-то волосатый великан!» — воскликнул Саша...
Так тема перешла из области сказок, легенд и мистики в разряд реальности.
Лет семь назад я делала в Москве доклад о представлениях народов Севера о так называемом «снежном человеке», реликтовом гоминоиде, Ягморте, Куйве, духе Земли.
И вот неожиданное подтверждение догадкам... Получаем сведения и, не теряя времени, вместе с криптозоологами В. Роговым и М. Гавриловым выезжаем на место событий.
Там мы не только выслушали шестнадцать свидетелей, видевших это существо, не только сами увидели его, но и встретились с множеством людей, вступивших с ним в контакт. А самое главное — привезли в Москву материальные свидетельства его существования: волосы, экскременты (это же до нас здесь нашел криптозоолог из Мурманска Л. Ершов), выплюнутую рябиновую жвачку. Мы обнаружили не только временные, но и постоянные сезонные «лежки-гнездовья». Именно в этих постоянных лежках и кроется ответ на вопрос, почему до сих пор нет фотографии гоминоида.
Наш герой — животное ночное. И многим кажется, что для успеха достаточно соединить прибор ночного видения с фото- или кинокамерой. Мне доподлинно известно, что каждый специалист в области ночных съемок животного мира подолгу ищет гнездо совы или логово волка, чтобы загодя установить изготовленную самим же аппаратуру и дистанционное управление поблизости, пока отсутствует хозяин. Гнезда ищут и находят! Случай с нашим героем совсем иного рода: до сего дня никто в мире не находил этого самого «гнездовья»! Обнаруживали пещеры, в которых гульбияван или алмасты иногда укрываются, находили в кукурузном поле подстилку из кукурузных листьев для использования в течение нескольких дней (пока кукуруза в молочно-восковой спелости). Но специальной лежки, для изготовления которой нужны руки, а не лапы, никто не встречал.
Повезло все же нам, не двум десяткам вооруженных людей, которые хотели расправиться со смущающим их покой животным, надеясь, что это седой медведь, вздумавший ходить только на задних лапах. Именно в этом году я освоила крик, либо имитирующий его зов, либо просто привлекающий его внимание. Помог мне в этом один из главных свидетелей, видевших животное лицом к лицу и слышавших его рычание-крик,— десятиклассник Роман Леонов.
Мы вызывали животное в 23 часа. И он, хотя к тому времени уже далеко ушел от мест, ставших опасными, ответил нам и пришел к избушке уже в третьем часу ночи.
Каков он? Вот что можно выделить из суммы показаний и, главное, из встречи с ним охотоведа Игоря Владимировича Павлова. Примерный рост 2,75 метра. Длина следа 34 сантиметра. Ширина шага во время бега три метра (у человека до двух). В плечах широк, мускулист (руку его до локтя видели двое — он протиснул ее в избушку в борьбе за дверь, это сплошные жилы). Совсем белые ягодицы выделяются так, как в фильме Р. Паттерсона (И. Павлов после событий видел эти кадры). Нижняя и верхняя части туловища чуть темнее, будто кончики белых волос то ли загрязнены, то ли изначально серовато-ржавые. Как и в кадрах, отснятых в Калифорнии, на поясе видимость какой-то переходной полосы, словно волосы здесь растут в разные стороны. Глаза сверкающие, гневные, ибо, как мы поняли, он пришел выгонять!
Роман Леонов, пытавшийся удержать дверь за ручку, чтобы не пустить его в избушку, на какое-то мгновение обессилел и не удержал дверь. Тут-то они и встретились лицом к лицу — человек и таинственный зверь. И первое, что промелькнуло: «Надо же, такой старый, а резвится как молодой!» На темной, будто чрезмерно загоревшей коже лица, совсем безволосой, испещренной глубокими морщинами, сверкали огромные глаза.
Итак, перед нами факты, материальные доказательства. Но до конца работы еще далеко. Пока мною получены три устных заключения с взаимоисключающими выводами. Волосы в двух случаях признаны идентичными волосам животных, которые не водятся в этих краях. Диапазон — от кошки до косули. Это свидетельствует об отсутствии навыков в такого рода работах. Хотя именно желание точности, безошибочности и побудило нас сдать все находки на анализ. Нам всем надо еще многое узнать. Район, где разворачивались описанные события, невелик. Можно представить себе, сколько групп, желающих прикоснуться к тайне, хлынут в места его обитания, нарушат покой природы, затопчут следы, уничтожат лежки. Конечно, он покинет эти места.
Хочется сказать всем, кто увлекается темой гоминоида,— пожалуйста, не мешайте работе криптозоологов! Именно той немногочисленной группе, какая сложилась в прошлом году с местными энтузиастами.
К сожалению, не можем обещать, что в нынешнем году фотография существа появится в журнале. Для этого придется еще поработать. Но поиски приближают разгадку тайны.
Майя Быкова, криптозоолог

# Место под солнцем

С первого взгляда белоснежные склоны Памуккале напоминают идеальное место для горнолыжной базы в разгар сезона. Однако выгоревшая трава у обочины асфальтовой дороги, кустик тамариска, вырастающий из «снега», поросшие можжевельником ближние горы и несусветная жара как-то не вяжутся с зимой. И, уже приглядевшись, начинаешь замечать, что белые террасы вовсе не пригодны для лыжного спуска, а на расположившихся повсюду шоколадных фигурках — цветастые полоски купальных костюмов.
С опаской ступил я на ровную белую поверхность. Она была твердой как наст. Присев, потрогал нереальный покров — «шершавый лед» был сухим и горячим. И всюду бежали ручейки...
Местечко Памуккале в Турции имеет мировую известность. Здесь, в отрогах Западной Анатолии, за двести лет до нашей эры возник город Гиераполь. Принадлежал он Пергамскому царству, одному из могущественных эллинистических государств Малой Азии. С 133 года нашей эры Пергам входил в состав Римской империи.
Из трудов древнеримских историков известно, что Гиераполь почитался как один из самых знаменитых курортов. Сюда приезжали сенаторы и военачальники. Склонные к комфорту римляне построили роскошные термы. Их колоннады тянулись на несколько километров вдоль главной городской улицы.
Римлян, а позднее византийских императоров и их приближенных, привлекали здешние термальные источники. Минеральные воды считали исцеляющими от всех болезней, люди верили, что они омолаживают. Насыщенные углеродом ручьи, в течение тысячелетий сбегавшие с гор, откладывали на камнях кальцит. Он застывал и медленно рос в виде террас.

# Дидье Дененкс. Выстрелы из прошлого

Начало № 1.
Глава четвертая
Я застал Клодин Шене в холле гостиницы «Меркюр» за оплатой счета за номер.
— Здравствуйте, хотел попрощаться с вами перед отъездом.
— Никак не ожидала такой любезности со стороны полиции Тулузы. Вы действительно делаете все, что можете, но тем не менее город от этого не стал для меня приятнее.
— Жаль. Я пришел сказать вам, что тело Бернара Тиро будет отправлено в Париж в понедельник. Вскрытие ничего не дало.
При упоминании о вскрытии Клодин Шене закрыла глаза.
— Извините меня. Никак не привыкну... Вы напали на какой-нибудь след?
— Пока нет. Но мы имеем довольно точные приметы предполагаемого убийцы. Бригадир Буррасоль составит список лиц, находившихся в префектуре в тот вечер. Затем мы проверим этих людей, их финансовое положение, личную жизнь...
— С какой целью? Какое отношение они имеют к смерти Бернара?
— Возможно, убийца знал приметы жертвы лишь приблизительно, а ваш друг соответствовал им. Пока это только предположение, может быть, даже абсурдное. Но ничем нельзя пренебрегать.
— Нет, это невозможно! Значит, Бернар погиб ни за что? Просто по ошибке?
— Повторяю: это только гипотеза. Но я не могу ее отвергать. Если она подтвердится, убийца и его покровители должны заметить ошибку и постараться исправить ее как можно скорее. Конечно, полиции приходится гоняться за привидениями чаще, чем нужно, но не исключено, что убийца все же выполнил свою миссию. Это означает, что он начал слежку за вами еще в Париже. Или поспешил сюда, узнав о вашей остановке в Тулузе.
— Вы весьма самоуверенны, инспектор.
— Если все не так, тогда я не понимаю, почему преступник приехал сюда, чтобы убить человека, который был у него под рукой, в Париже? Зачем он следил за Бернаром, когда тот пошел в префектуру?
— Как он мог выследить нас так быстро?
— Это кажется сложным только на первый взгляд. Когда надо найти кого-то, все это делается достаточно просто. Поскольку ваши родные и друзья были в курсе предполагаемого отъезда, убийца мог позвонить им, выдав себя за приятеля Бернара. А как, по-вашему, действуем мы? Точно так же. И узнать, где вы остановились, тоже проще пареной репы. Ежегодно издается справочник гостиниц Тулузы. Достаточно позвонить по телефону в гостиницы от А до М — «Меркюр». В ответ на просьбу дежурный охотно подтвердит присутствие в отеле месье Тиро и мадемуазель Шене. В гостинице 170 номеров, телефонный коммутатор получает ежедневно в среднем 1200 звонков. Эти цифры мне дала дирекция отеля. Поэтому, увы, никто не помнит о таком безобидном звонке. Чудес не бывает.
У меня к вам предложение. В связи со следствием я должен ехать в Париж. Не разрешите ли мне поехать с вами?.. Она согласилась не раздумывая. Я подошел к Лардену, который припарковался около гостиницы, и прервал его борьбу с кубиком Рубика.
— Дайте мой чемодан. Меня пригласила мадемуазель Шене, и я еду вместе с ней. Встречайте меня из Парижа в субботу одиннадцатичасовым поездом.
— Хорошо, шеф.
Кажется, он впервые назвал меня шефом.
Слева остался Бланьяк. Указатель скорости «фольксвагена» не сходил с отметки 130 километров. При такой езде мы должны были приехать в Париж после полудня. Но увидев дорожный ресторан в Сент-Андре де Кюбзак, Клодин решила остановиться. Не могу сказать, что я был этим недоволен. И даже позеленевшие от старости фотографии, рекламирующие неповторимый вкус здешних блюд, не смогли лишить меня аппетита. Я заказал яйцо в майонезе и жареное мясо с картофелем. Она довольствовалась овощами и чаем. Кроме банальных фраз вроде «Вас не беспокоит дым?» или «Вам не душно?», она за всю дорогу не промолвила ни слова.
— Что вы изучаете в институте? Ответ был весьма лаконичен.
— Историю.
Пришлось подумать, прежде чем задать следующий вопрос. .
— Какой период?
Мои усилия были вознаграждены.
— Парижский район начала века. В частности, я изучаю историю населения, осевшего на месте укреплений Парижа после их сноса в 1920 году. Это примерно тот район, где теперь проходит окружная дорога.
Вспомнив о своих занятиях, она оживилась.
— Довольно странная тема для молодой женщины. Такими вопросами должен был бы заняться скорее какой-нибудь военный в отставке или, в крайнем случае, бывший полицейский. А Бернар занимался второй мировой войной?
— С чего вы взяли? Он писал диссертацию «Ребенок в Средние века».
— Я подумал об этом потому, что ваш друг интересовался документами в архивах мэрии и префектуры, относящимися к 1942—1943 годам, и я решил, что он остановился в Тулузе, чтобы найти материалы, которых не было в Париже.
Здесь я в первый раз смог как следует рассмотреть девушку. Эти несколько мгновений общения разрушили чувство отчужденности между нами. Клодин больше не была для меня просто «клиенткой». Сказать по чести, судебный следователь предупредил меня, что она собиралась уехать из Тулузы утром, и я постарался добиться срочной командировки в Париж... За свою короткую карьеру я дважды влюблялся в свидетелей или в жертв преступлений, которые расследовал. А некоторые утверждают, что полицейские бессердечны!
Я продолжал рассматривать Клодин.
— Почему вы так смотрите на меня, инспектор? Мне это неприятно... У меня такое впечатление, будто вы сомневаетесь в моей невиновности.
— Хотите, чтобы я был откровенен?
— Считаю это вашей обязанностью. Иначе можно прийти в отчаяние.
— Я страдаю профессиональной болезнью, довольно распространенной среди молодых следователей, когда они встречаются с такими хорошенькими свидетельницами.
Она вскочила из-за стола.
— Немедленно замолчите! Я везу вас в Париж вовсе не затем, чтобы слушать комплименты, а для того, чтобы помочь следствию.
Следующую фразу она произнесла в туннеле Сен-Клу, рядом с Парижем, после 550 километров пути.
— Где вам надо выйти?
— На углу авеню Версаль, там есть стоянка такси.
На прощанье она холодно кивнула мне, резко включила первую скорость и со скрежетом рванула от тротуара.
На следующее утро я отправился на остров Сите. Пришлось несколько раз показывать командировочное удостоверение, прежде чем я добрался до центральной картотеки на пятом этаже. Все здесь было серого цвета — пол, стены, потолки. Даже лица и волосы служащих приняли тот же унылый оттенок. Воздух огромного помещения, его широкие шторы, закрывавшие окна, и двустворчатые двери, ведущие на лестницу, пропитались запахом теплой пыли. Я протянул дежурному запрос. Ожидание длилось час. Наконец меня подозвали к окошку и протянули коричневую карточку.
«А) Алфавитная картотека: Бернар Тиро не значится.
Б) Картотека округа: Париж-2, улица Нотр-Дам де Бонн-Нувель, дом 5. Лица, за которыми была установлена слежка: 1. Альфред Друэ. 2. Жан Валлет. 3. Роже Тиро. 4. Франсуаза Тиссо».
Я заполнил второй вопросник на имя Роже Тиро. Служитель быстро вернулся и записал прямо при мне:
«Алфавитная картотека: Роже Тиро, преподаватель истории в лицее им. Ламартина; родился 17 июля 1929 года в Дранси, департамент Сены. Скончался 17 октября 1961 года во время мятежа ФЛН в Париже. Возможно, был связан с алжирским террористическим движением».
Запись актов гражданского состояния парижской мэрии подтвердила, что речь идет об отце Бернара Тиро.
Потом я отправился в разведслужбу. Дальбуа, с которым я учился на факультете в Страсбурге, теперь заведовал там отделом идентификации. Мне повезло: он сидел в кабинете и рассматривал пикантные фотографии в журнале для мужчин.
— Привет, Дальбуа. Вижу, разведслужба не скучает. К тому же начальство оплачивает подписку?
Он подскочил и отложил журнал в сторону.
— Вот неожиданность! Каден! А я думал, что ты в Тулузе. Ну и чем здесь промышляешь?
— Успокойся, ничего опасного. Расследую дело об убийстве одного молодого парижанина, которого отправили на тот свет в двух шагах от моего комиссариата. Таким образом, я получил возможность пожить неделю в Париже за государственный счет. А как идут твои дела?
— Так себе. В министерстве создан отдел, которому мы должны передать всех лиц, прямо или косвенно связанных с терроризмом. Вот уже два месяца я только этим и занимаюсь. Меня превратили в настоящего чиновника.
Дальбуа встал, вытянувшись во весь свой немалый рост. Было видно, что он не занимается спортом. Летняя рубашка туго обтягивала жирный живот, а желтый цвет лица говорил о том, что этот человек плохо переносит крепкие напитки. Прошло пять лет, как мы виделись в последний раз, и за это время он заметно облысел. Со студенческих времен Дальбуа отличался страстью к элегантной одежде, однако его зарплаты, по-видимому, было явно недостаточно, чтобы покупать костюмы от Кардена.
— Ты заглянул к нам, чтобы вспомнить добрые старые времена?
— Не только. Я пришел еще и для того, чтобы ты просветил меня в одной истории, которая произошла в октябре 1961 года.
— Какое отношение она имеет к твоему расследованию?
Я решил быть с ним откровенным: Дальбуа не зря поставили во главе отдела разведывательной службы. При малейшем сомнении он откажет в любом содействии.
— Отец парня, убитого в Тулузе, как я узнал из картотеки, погиб во время волнений алжирцев 17 октября 1961 года. И возможно, я напал на верный след. Ты слышал о «переносчиках чемоданов»? О лицах европейского происхождения, которые собирали деньги для ФЛН и переправляли их в Швейцарию?.. Он кивнул головой.
— Да, конечно, «Сеть Жансона» 1 и прочее... В «доме» еще работают два или три старика, которые знают это дело с начала и до конца. Но все завершилось в июле 1962 года, в момент провозглашения независимости Алжира. Дела были закрыты и отправлены в архив. Французы, осужденные за помощь ФЛН, должны быть амнистированы. Кроме неприятностей, ты здесь ничего не найдешь.
1 «Сеть Жансона» — группа прогрессивно настроенных французов, втайне оказывавших помощь ФЛН, которую возглавил философ, публицист и общественный деятель Франсис Жансон.
Старание Дальбуа предупредить меня свидетельствовало о том, что тема была слишком опасной: друг юности превратился в стража «дома».
— Предположим, что репутация отца Тиро была подмоченной помощью ФЛН и он был ликвидирован в октябре 1961 года секретной службой, которая занималась чисткой политического пейзажа. В то время не очень-то любили французов, оказавшихся на другой стороне.
— Каден, ты слишком далеко зашел. Отдаешь себе отчет в том, что говоришь?
— Безусловно. Вначале состоялось несколько процессов, но они привели к обратным результатам: в глазах общественности обвиняемые выглядели жертвами. И пожалуйста, не говори мне, что ты не в курсе дела. Ведь ты работаешь в разведке. Ликвидацией ОАС 2, к примеру, занялся бывший префект департамента Сена — Сен-Дени, который во время войны руководил ударными отрядами де Голля. Наконец участие секретных служб в убийстве Роже Тиро — только гипотеза. Не исключено, что ФЛН взялся наказать виновных в пропаже своих денег. Я бы даже сказал, что такое объяснение кажется мне более логичным, так как оно увязывается и со смертью сына Тиро. Представь себе, что, сунув нос в отцовские дела, Бернар нашел часть казны алжирцев...
2 ОАС — ультраправая подпольная «Секретная вооруженная организация», боровшаяся с помощью террористических методов против предоставления независимости Алжиру.
— Ты высмеял меня за то, что я просматривал журнал с девочками. Зато сам ты, вижу, любишь сочинять приключенческие повести, действие которых происходит в подвале тулузской мэрии.
— Может быть, и в Тулузе. А может, и где-нибудь еще, где находится едва ли не больше всего лиц, репатриированных из Алжира и все еще живущих прошлым. Стоит проверить. Прошу тебя об одном: дай мне дело Роже Тиро.
Дальбуа снял трубку и набрал внутренний номер.
— Посмотрю, что можно сделать. Алло, Жербе? Это Дальбуа из идентификации. Мне нужно посмотреть дела «переносчиков чемоданов». Не исключено, что некоторые из них переквалифицировались в террористов. У тебя должно быть под рукой заключение. Достань мне также дело Роже Тиро, европейца, скончавшегося во время манифестации алжирцев в октябре 1961 года, он помогал ФЛН.
Дальбуа положил трубку, довольный собой. Мне показалось, что он был счастлив продемонстрировать маленькому инспектору из провинции свою власть.
— Через четверть часа все получишь. Кстати, ты женат?
— Нет. Не успею я привыкнуть к одному месту, как переводят в другое. Посмотрю, как пойдет в Тулузе... А ты?
Он похлопал себя по животу.
— Разве не заметно? Надеюсь, у тебя найдется время, чтобы познакомиться с Жизель, она превосходная хозяйка.
В кабинет вошел коллега Дальбуа, Жербе. Он положил на стол объемистую папку с документами.
— Держи... Это все, что у нас есть о подпольной помощи партизанам.
Жербе бросил на меня быстрый взгляд, и Дальбуа разрешил его сомнения.
— Это мой друг, инспектор Каден. Он расследует какую-то темную историю об убийстве в Тулузе и воспользовался проездом через Париж, чтобы повидаться со старыми друзьями. Ты можешь продолжать, здесь все свои.
Жербе пожал мне руку.
— Раз уж ты сунул нос в эту историю, будь осторожен.
— О"кей. Буду осторожен. А досье Тиро?
— Не понимаю, что ты хочешь от этого типа. Его жизнь можно уложить в две строчки...
Дальбуа взял бумаги со словами:
— На его жизнь мне наплевать, я интересуюсь его смертью. Оставь мне папку, я верну ее к вечеру.
Жербе помахал мне рукой и вышел. Дальбуа вынул из папки карточку.
«...Роже Тиро родился 17 июля 1929 года в Дранси, департамент Сены, скончался 17 октября 1961 года в Париже. Преподаватель истории в лицее им. Ламартина в Париже. Женат на Мюриель Лабор. Политической или профсоюзной деятельностью не занимался. Член общества любителей истории. Его имя значится в списке подписавших в 1954 году Стокгольмское воззвание. После его кончины 20 декабря 1961 года в Париже родился сын, Бернар Тиро. Адрес: Париж-2, улица Нотр-Дам де Бонн-Нувель».
— О каком воззвании идет речь?
Дальбуа посмотрел на меня:
— Стокгольмское воззвание о запрещении атомного оружия.
— Инициаторами были коммунисты?
— Они участвовали. Но призыв подписали миллионы французов. Если покопаться, то выяснится, что под ним поставила подписи половина депутатов Национального собрания, как от правящего большинства, так и от оппозиции. Трудно придать какое-то значение этому факту. Здесь приложено заключение судебно-медицинской экспертизы: «Убит выстрелом в правый висок во время волнений алжирцев 17 октября 1961 года. Приблизительное время кончины между 19 и 24 часами. Вскрытия не было».
— У меня смутные представления об этой демонстрации. Префектура сообщила, что погибло от четырех до десяти человек, точное количество неизвестно. Департаментский профсоюз полиции говорит о шестидесяти убитых. А Лига прав человека...
Дальбуа сжал кулак и выбросил его вперед, как будто хотел кого-то ударить.
— ...Я знаю, что ты думаешь об организациях этого типа, но в этом деле к их мнению стоит прислушаться. Они утверждают, что убито двести и еще столько же умерло в течение недели. Речь идет о серьезной операции — Орадур 1 в центре Парижа, о котором никто ничего не знает. Должны же существовать следы подобной бойни...
1 Французский городок Орадур-сюр-Глан был уничтожен нацистами вместе с его жителями во время второй мировой войны.
Дальбуа почесал щеку.
— Посмотрю, что можно сделать. Он снял трубку и попросил Жербе.
— Я посмотрел бумажки: бедновато. Когда освободишься, зайди за ними. Мне нужно выяснить два-три вопроса.
Обернувшись ко мне, он добавил:
— Жербе сейчас придет. Только объясняться с ним буду я сам. А ты сыграешь роль бедного родственника из провинции. Понял?
Через две минуты Жербе уже сидел рядом со мной и слушал Дальбуа.
— Все же странно: на парижском тротуаре подбирают преподавателя истории, у которого голова набита свинцом, и не делают вскрытия. Следствие не ведется; никто не ищет ни причины убийства, ни убийцу. Если судить по документам, то никто не пытался установить, был ли Роже связан с ФЛН. Он больше похож на маленького тихого учителя. Что же за этим скрывается? Несомненно, есть какие-то другие данные. Ты в курсе?
Жербе прокашлялся и заерзал в кресле. Видно было, что он чувствует себя неловко.
— Послушай, Дальбуа, оставь все как есть. За последние 20 лет ты первый поднял этот вопрос. Расследование ничего не даст. Тебе просто скажут, что преподаватель истории сообщал секретные сведения террористической организации, а французское правительство распорядилось его убрать. Сегодня эти события касаются только Франции и Алжира. Оба правительства не заинтересованы в том, чтобы извлекать на свет божий призраки прошлого. Доказательством тому служит братская могила в Кеншела, в Алжире. При постройке стадиона землекопы нашли 900 скелетов. Судя по всему, французский иностранный легион уничтожил здесь алжирских солдат. Все всплыло только потому, что делом этим занялся журналист из «Либерасьон», любитель покопаться в грязи.
— Ты хочешь сказать, что о причине смерти Роже Тиро мы тоже сможем узнать только из газет?
— Вовсе нет. Те, кто сегодня стоит у власти во Франции, осудили действия полиции того времени. К тому же пришло время забыть, если не простить.
— Я тебя не совсем понимаю, Жербе. Если нынешние руководители осудили полицию и ту роль, которую ее заставляли играть, то дела такого рода служат для них удачной находкой! Можно еще поднять свой престиж, подтвердив этим верность демократическим принципам.
Мне показалось, что Жербе не понравился ход разговора. Он все больше ерзал в кресле, бросая в мою сторону недоуменные взгляды.
— Ладно, скажу больше. Под давлением депутатов и сенаторов от оппозиции генеральная инспекция, своего рода полиция над полицией, провела в октябре 1961 года специальное расследование. Примерно так, как это сделал премьер Израиля Бегин в связи с бойней в палестинских лагерях Сабра и Шатила. Министр внутренних дел назначил семь судей. Ты знаешь, что этот человек сейчас возглавляет Государственный Совет. Помимо прочего, судьи должны были высказать свое мнение о причинах смерти 60 человек, тела которых были доставлены в судебно-медицинский институт на другой день после демонстрации. Роже Тиро мог быть в их числе. Кстати, эта комиссия появилась на свет только благодаря настойчивости теперешнего министра внутренних дел.
— А результат?
— В заключении комиссии говорилось, что парижская полиция выполняла свою задачу, защищая столицу от бунта, который устроила террористическая организация. Однако в печати об этом ничего не было. Документы комиссии и краткий доклад о действиях различных групп полиции, принимавших участие в событиях той ночи, существуют в двух экземплярах. Один находится в министерстве, другой здесь, в архивах национальной полиции.
Дальбуа встал, улыбаясь.
— Именно он-то мне и нужен.
Жербе побледнел и как-то сгорбился.
— Это абсолютно невозможно. Никто не имеет доступа к этим документам. Ты ведь знаешь законы о публикации государственных документов: пятьдесят лет хранения в тайне. И не в моей власти нарушить их. Некоторые документы истлеют скорее, чем увидят свет. Вы, как и я, знаете, что правительство нуждается в сильной и сплоченной полиции. Если октябрьское дело будет выставлено на всеобщее обозрение, то тут же начнут осуждать решения министра внутренних дел и действия префекта полиции. Шум вокруг всего этого может привести к смене командиров доброй половины рот ЦРС. Ведь ими по-прежнему командуют те же офицеры. Кто же этого захочет? Уж конечно, не власти. По сравнению с потерей доверия к тем, кто поддерживает порядок в стране, их выигрыш был бы ничтожен.
Здесь Дальбуа подбодрил коллегу:
— Что неоценимо у профессионалов разведки, так это прекрасное знание дел... Успокойся, Жербе, я не собираюсь просить тебя раскрыть государственные тайны. Тем более, что наша работа заключается как раз в их охране. Если я тебя правильно понял, досье находится под тщательным надзором. Малейший ложный шаг с моей стороны, и я вылечу из «дома». Все ясно. У тебя в самом деле нет документа, который можно было бы посмотреть?
— К сожалению, ничего существенного... Остается обычный путь: перелистать газеты 1961 года, листовки, донесения осведомителей. У нас их немало на микрофильмах. До сих пор хранятся несколько тысяч фотографий следственного управления. Ничего конкретного. Помню, что тогда возникли проблемы со служебным фотографом, неким Марком Ронером. Он должен был фотографировать работу специальной бригады, но пленку так и не сдал. Во всяком случае, это официальная версия. В начале шестидесятых годов фотографирование и киносъемки были не так распространены, как теперь. Мы располагаем только десятью или пятнадцатью снимками, сделанными прохожими. Кроме того, известно, что группа бельгийского телевидения снимала часовой фильм о происходивших событиях. Она приезжала в Париж, по-моему, ради визита иранского шаха, а сняла демонстрацию сначала из автомашины, а потом из кафе, где укрылись операторы. Бельгийское телевидение фильм не показывало. Мы пытались купить у них ленту, но безуспешно. Могу вам дать координаты киношников и Ронера... Я прервал его.
— Насчет Марка Ронера не трудитесь, я уже встречался с ним...
Дальбуа открыл рот и пронзил меня взглядом. Жербе вскочил.
— Что это значит? Выходит, делом занимаешься не ты!.. На каком основании я должен помогать этому месье?
Дальбуа объяснил, чем вызваны вопросы об убийстве Роже Тиро. Он с трудом успокоил коллегу, пообещав держать его в курсе наших розысков. Но как только закрылась дверь, он устроил мне хорошую взбучку.
— Я тут стараюсь вовсю, чтобы потихоньку вытянуть из аса разведки максимум сведений, а ты вместо благодарности ставишь меня в дурацкое положение. Можно подумать, что ты это делаешь нарочно. Теперь я понимаю, почему ты не сидишь долго на одном месте. Избавиться от такого бестактного субъекта — элементарная мера предосторожности. Скажи мне, по крайней мере, каким образом ты познакомился с Ронером.
— Год назад в Курвилье.
— Значит, он больше не работает на нас?
— С 1961 года. Сотрудник следственного управления рассказал мне о его неприятностях. Директор кабинета префекта решил сжить фотографа со света. В сентябре тот получил два предупреждения. Во время демонстрации Ро-нер фотографировал самые жестокие столкновения и считал, что с такими снимками он хозяин положения. Несколько дней спустя группа неизвестных «специалистов» произвела обыск в фотолаборатории и у него дома. Все его архивы изъяли. Ронер очутился на улице, уволенный за «грубые ошибки». После чего открыл частную студию и стал снимать дни рождения, свадьбы и церковные праздники в Курвилье.
— Что ждет и тебя, если будешь совать нос в чужие, дела.
Глава пятая
За последний год здесь ничего не изменилось. Я толкнул дверь фотостудии.
— Вот неожиданность! Инспектор! — грузный, одетый в неизменный черный бархатный костюм, фотограф был явно удивлен.— Вы вернулись к нам?
— Нет, работаю в Тулузе и веду следствие по одному странному делу... Случайно в разговоре о нем услышал ваше имя.
Он пододвинулся ближе. Я коротко рассказал историю двух Тиро.
— Что же вы хотите от меня, инспектор?
— Хотел бы услышать от вас о событиях октября 1961 года. Особенно, если вы были у Фобур Пуассоньер. Даю слово, что не привлеку вас к следствию. Хочу понять, что же в самом деле произошло тогда. Никто не желает говорить об этом, и практически нет никаких следов... Если бы не смерть Бернара Тиро в Тулузе, я бы ничего об этом не знал.
Ронер откинулся на спинку стула.
— К чему ворошить прошлое? Уж не думаете ли вы, что я назову вам имя убийцы? Той ночью я нащелкал добрый десяток кассет, по меньшей мере 350 снимков. Но не помню, чтобы я снимал хоть одного европейца, если не считать шпиков.
— Были ли убитые в силах порядка?
— Нет, ни убитых, ни раненых. Люди из ЦРС просили сфотографировать их в позе охотника, попирающего труп алжирца. Вспоминая об этом, я поражаюсь. Демонстранты были безоружны и даже не пытались сопротивляться. Они лишь пробовали бежать или прятались в подъездах домов. В начале волнений в префектуре был организован штаб. Оттуда сообщили о десяти шпиках, якобы убитых ФЛН на Елисейских полях. Я помчался туда на полицейском автобусе, стоявшем в резерве. Услышав эту новость, ЦРС рассвирепели, как дикие звери. Но там ничего не произошло. Ни один из полицейских не получил даже царапины. Зато алжирцы получили сполна. За четверть часа я насчитал шесть трупов. Не говоря о раненых.
— А как было на Бульварах?
— Там была настоящая бойня. Солдаты были вооружены до зубов: ружья, гранатометы, дубинки. Они перегородили грузовиками улицу и открыли огонь по алжирцам из-за укрытия. Я спрятался в холле кинотеатра «Миди-Минюи», помню даже название фильма, который показывали в тот вечер: «Воскресители трупов».
— Значит, я могу не ходить в центр кинематографии.
— Почему?
— Перед смертью Роже Тиро, видимо, ходил в кино. У него в кармане был билет.
— Не думаю, что кто-то подложил билет в карман мертвеца...
— Допускаю, Ронер, что вы вовсе не рветесь мне помочь.
— Ошибаетесь, инспектор, я не увиливаю. Семнадцатое октября для меня важная дата. Конец моей карьеры в полиции. За 20 лет я никому обо всем этом не рассказывал. И вдруг появляетесь вы и заставляете меня выложить все, что у меня на душе. Дайте время подумать. Кажется, я пересек улицу Фобур Пуассоньер перед зданием «Юманите». Выпил кофе в баре «Ле Жимназ». Там находилась группа бельгийского телевидения. Никто из них не верил своим глазам, глядя на это побоище. Бельгийцы устроились за музыкальным автоматом, и оператор вел съемку без перерыва. Хотя было уже темно.
— Вы ничего не заметили возле улицы Нотр-Дам де Бонн-Нувель?
— Ничего, инспектор. Затем я вышел из бара и направился к Версальским воротам, где в Выставочном парке собирали арестованных алжирцев. Но на Бонн-Нувель стреляли со всех сторон. Там-то оказалось больше всего убитых и раненых, не считая закрытого двора в Сите.
— Вы хотите сказать, что демонстрантов убивали в самой префектуре? Это невозможно!
— В ту безумную ночь все было возможно. Правительство объявило о трех или четырех убитых. Цифру надо увеличить по крайней мере в 50 раз. К двум часам ночи вызвали целую бригаду из Института судебной медицины, чтобы увезти 48 трупов из маленького садика, примыкающего к собору Парижской богоматери. Судя по упорным слухам, речь шла о руководителях ФЛН, привезенных в Сите для допроса. Их поместили в изолированное помещение на втором этаже, а затем туда внезапно вошли десять шпиков с автоматами на изготовку. Арестованные решили, что настал их последний час, и ринулись к забитой двери в глубине комнаты. Под их нажимом дверь распахнулась. Она вела в штабной зал префектуры. Префект и его окружение, которые координировали операцию, услышав шум, решили, что ФЛН напал на их штаб. Вся охрана Сите была брошена против арестованных. Результат — 48 трупов. Судебные медики нашли серьезные причины для объяснения кончины каждого убитого. Все сведения сдали в архив. И для всех лучше, чтобы они там оставались.
В первый раз за весь разговор со мной Ронер оставил иронический тон.
— У вас хватило мужества сунуть нос в грязные дела, но, чтобы вылезти из грязи, не надо производить много шума.
Я добрался до Парижа из Курвилье и вышел у Северного вокзала часов в пять. В это время редкие пассажиры торопились к автобусной остановке.
Мне пришла в голову мысль навестить госпожу Тиро, но потом я подумал, что приличнее было бы предоставить возможность ей самой выбрать время и место встречи. Сидя в баре «Виль де Брюссель» в ожидании пива, я решил вызвать по телефону Бельгию. Пять минут спустя дежурная бельгийского радиовещания и телевидения осведомилась, с кем я хочу говорить.
— Прошу соединить меня с господином Дерилем или с господином Терлоком из отдела репортажей. Это по поводу фильма, снятого для передачи «Девять миллионов».
— Этой передачи не существует уже десять лет. У нас в стране теперь двадцать миллионов населения. Могу связать вас с господином Дерилем. Он ведет актуальные темы в вечерних последних известиях.
К телефону подошел Жан Дериль.
— Алло, у телефона инспектор Каден из Тулузы. Я веду следствие об убийстве молодого человека, отец которого погиб во время октябрьских событий 1961 года в Париже. Во Франции мало документов об этих событиях, по крайней мере доступных документов. Поэтому я хотел бы посмотреть фильм, снятый вами в то время.
— Это странно слышать — особенно от полиции... За истекшие 20 лет я убедился в отсутствии интереса к таким пленкам со стороны французского правосудия. Могу предоставить их в ваше распоряжение. Давайте договоримся о времени.
— Прекрасно. Я на Северном вокзале. Следующий поезд в Брюссель в 17 часов 45 минут. Готов встретиться с вами сегодня же вечером.
— Ценю решительных людей, инспектор. Согласен. Мы снимаем эпизод на «Блошином рынке», на площади Же де Баль, там и встретимся. А что именно вы хотели бы посмотреть? Тогда был смонтирован десятиминутный фильм с комментарием, который так никогда и не был показан. Наверное, ваш посол приложил к этому руку. В архиве у нас хранятся несмонтированные кадры на час.
— Монтаж меня не интересует. Буду вполне удовлетворен архивной пленкой. До скорого свидания на «Блошином рынке».
Я добрался до Брюсселя через Турне и попал в центр развороченного города с бесконечными объездами и путаницей односторонних улиц. Казалось, город перенес землетрясение. Понадобился целый час, чтобы доехать до старых кварталов. Все магазины были закрыты, и создавалось впечатление, будто город находится в состоянии войны. Таксист сказал, что идет расширение вокзала. Он высадил меня на углу улицы Ренар. Площадь была окружена кордоном полиции, но достаточно было произнести имя Дериля, как меня пропустили. Я направился к телевизионному грузовику. Человек с седеющими волосами до плеч и в круглых очках в железной оправе посмотрел на меня выжидающе.
— У меня свидание с режиссером Дерилем.
— Вы попали в точку, инспектор. Это я. Подождите минуту, и я буду в вашем распоряжении. Мне нужно определить несколько планов для съемок.
Вернувшись к грузовику, где я его ждал, он продолжил:
— Вы не первый француз, интересующийся фильмом об алжирской демонстрации. Ваша разведывательная служба пыталась купить оригинал и копии у бельгийского управления радио и телевидения, но наша дирекция не согласилась. Думаю, что лица, отвечавшие за бойню, не очень хотели бы огласки... Если говорить правду, мы приехали в Париж не для того, чтобы снимать демонстрацию, а ради Жака Бреля 1. Он давал концерты в «Олимпии». Помню, что артист начинал на другой день, но генеральную репетицию отменили.
1 Жак Брель (1929—1978) — знаменитый композитор, певец, поэт и актер бельгийского происхождения.
Тем временем мы устроились в машине телевизионщиков. Дериль сел перед монитором. Вставил кассету.
— Я проверил: здесь ровно час семь минут. Если какой-то кадр привлечет ваше внимание, достаточно записать номер по счетчику, и мы сделаем вам несколько фотографий.
Изобразительный ряд был чудовищен. Первую часть снимали с автомашины, ехавшей по улицам. Плотные ряды озверевших ЦРС и жандармов громили безоружных перепуганных манифестантов. Отсутствие звука усиливало впечатление от сцен насилия. Внезапно машина остановилась и тихонько подъехала к тротуару. Широкое движение камеры, которую оператор держал в руке, позволило узнать квартал Ла Вилет. В кадре появилось черное пространство бассейна, где канал Урк соединяется с каналом Сен-Дени. Объектив внезапно задвигался, и оператор выделил группу мужчин, суетившихся на улице Корантен Кариу. Они направлялись к ограждению моста. Мокрые кожаные пальто и каски блестели под дождем. Вдруг они бросили в воду чье-то тело. Мне показалось, что я даже услышал всплеск воды. Затем бросили второе тело, третье... Одно и то же движение повторялось 11 раз.
...Появился фасад кинотеатра «Рекс», рекламная афиша фильма «Пушки Наварина».
...Крупным планом возникло лицо молодой алжирки, тут же загороженное черной формой полицейского. Когда тот отодвинулся, на месте женщины стоял мужчина, на которого обрушилась дубинка. Угол съемки снова изменился. Часть экрана занял проигрыватель-автомат в кафе. Вероятно, именно об этом кафе вспоминал Марк Ронер.
...Отряд жандармов окружил кучку демонстрантов. Автобусы парижского транспорта стояли подальше, у улицы Сантье. Туда грубо тащили алжирцев. Машины отъезжали одна за другой, набитые арестованными. Водители оставались один на один с «грузом» из ста—ста пятидесяти узников. Однако ни один из них не пытался бежать: Париж был забит войсками, и бегство казалось им бессмысленным.
...Камера переместилась влево и поднялась по бульвару Бонн-Нувель. Оператор показал витрину кафе «Мадлен-Бастий», на углу улицы Нев. По тротуару спокойно шел человек в форме ЦРС. Вот он снял с себя кожаное пальто — это выглядело странным в бушующем квартале. Казалось, он не обращает внимания ни на дождь, ни на побоище, мимо которого проходил. Оператор не задержался на этом эпизоде и вернулся на несколько метров назад, к раненому алжирцу. Прошли бесконечные 30 секунд, пока камера вновь не двинулась вперед. Полицейский по-прежнему шел размеренным шагом. Он пересек улицу Торель, добрался до улицы Нотр-Дам де Бонн-Нувель, на мгновение остановился, как будто колеблясь, затем повернул и поднялся по ступеням лестницы. Там стоял человек с букетом цветов и коробкой в руках. Полицейский остановился рядом с ним.
...На переднем плане собрали алжирцев с закинутыми на затылок руками. Капитан изо всех сил пытался удержать возбужденных солдат, которые норовили избить арестованных. Следующие кадры снимались перед Парижской оперой, где полиция установила кордон для защиты людей, идущих в театр. Затем экран опустел. Я нажал кнопку «стоп» и стал ждать Дериля. Вскоре он залез ко мне в грузовик.
— Ну, инспектор, повезло? У вас довольный вид...
Я кивнул головой.
— Да, узнал парня, которого ищу. По счетчику номер кадра 813, ближе к концу ленты. Если вы пустите аппарат снова, я покажу его.
Он посмотрел отобранную сцену, вынул кассету и попросил ассистента снять отпечаток с кадра, на котором был изображен полицейский, облокотившийся на перила лестницы рядом с Роже Тиро.
Когда были готовы фотоснимки, Дериль вызвал такси и настоял на том, чтобы заплатить за меня. Я обещал держать его в курсе следствия.
Глава шестая
Мадам Тиро согласилась принять меня на следующий день после обеда. Я побродил по Парижу и пришел на Бульвары, почти бессознательно проделав путь полицейского из ЦРС, которого сняли 20 лет назад бельгийские кинематографисты. С тех пор здесь мало что изменилось, если не считать афиши кинотеатра «Рекс», где теперь красовался рисунок из мультфильма Уолта Диснея.
Я перешел улицу напротив кафе «Мадлен-Бастий», терраса которого занимала большую часть тротуара. Затем двинулся вверх, к воротам Сен-Дени. Нужная мне Нотр-Дам де Бонн-Нувель не выходила непосредственно на бульвар, она была выше, к ней вели две лестницы. Одна широкая и слегка изогнутая, вторая узкая и крутая. Этот квартал выглядел островом спокойствия и тишины.
Дом № 5 по улице Нотр-Дам де Бонн-Нувель с ажурными жалюзи на окнах походил на типичное старое ухоженное парижское здание. Его фронтон, украшенный барельефом в греческом стиле, изображал музыкантов со свирелью и флейтой. На стекле двери к консьержу висел список жильцов с указанием этажа и номера квартиры. Слегка запыхавшись, я поднялся на четвертый этаж. Мне пришлось нажать на звонок несколько раз, прежде чем госпожа Тиро открыла. Один за другим повернулись три замка, затем дверь приоткрылась на несколько сантиметров, удерживаемая цепочкой.
— Я — инспектор Каден. Мы говорили с вами утром по телефону.
Дверь закрылась, цепочку сняли, и я попал в квартиру.
Вдове Роже Тиро, по-видимому, было не больше 45 лет, но добровольное затворничество превратило ее в старуху. Она шла впереди меня по коридору, сутулясь, едва отрывая ноги от пола. Казалось, что малейшее движение стоило ей неимоверных усилий. Глубоко вздохнув, она опустилась в кресло и посмотрела на меня пустым взглядом.
Комната была погружена в темноту, ставни закрыты, и только одно окно давало доступ свежему воздуху. Солнечные лучи едва проникали через створки жалюзи. Я пододвинул стул к столу.
— Как вы уже знаете, я веду следствие по делу об убийстве вашего сына Бернара. Пока оно остается для нас загадкой. Нет серьезных улик, позволяющих вести розыск. Врагов у него как будто не было, личная жизнь кажется вполне ясной... Но если быть откровенным, то меня смущает одно обстоятельство — смерть его отца, вашего мужа.
Я наблюдал за реакцией женщины, но упоминание о гибели мужа не произвело на нее впечатления.
—...Я случайно узнал о драматических событиях, в которых погиб ваш муж. Ничто не позволяет мне утверждать это, но можно предположить, что сына убили по тем же причинам, что и отца. Вы не задумывались над этим?
Похоже, что я обращался к стене. Мадам Тиро смотрела сквозь меня, куда-то вдаль. Я продолжал.
— В 1961 году следствия не было, и ваш муж официально числится среди жертв алжирской демонстрации. Но чьей жертвой? Официальная версия вызывает сомнение. Еще не поздно исправить ошибку.
Она впервые вздрогнула, встала и прислонилась к буфету.
— Все это — прошлое, господин инспектор. Ни к чему вновь возвращаться к событиям и искать виновных.
Она останавливалась после каждой фразы.
— ...Муж умер, сын умер. Вы не можете вернуть их к жизни. Я принимаю судьбу такой, какая она есть, и надеюсь соединиться с ними как можно скорее.
— Но почему же? Что вы хотите скрыть? Роже Тиро был убит во время демонстрации. Вы знали, что он занимался подпольной деятельностью, оказывая помощь ФЛН?
— Вы ошибаетесь. Муж абсолютно не интересовался политикой. Он увлекался своей работой, историей. Ей он посвящал все время и в лицее, и дома. В день смерти он, как обычно, возвращался домой после уроков.
Она еле двигалась по комнате, тщательно обходя окна, которые выходили на улицу. Я подошел к ним просто из любопытства, но это движение вызвало у мадам Тиро настоящую панику. Задыхаясь, она прижалась к противоположной стороне.
Часть стены с окном была покрыта густым слоем пыли, видимо, к этому месту никто давно не подходил. Неожиданно для себя резким движением я отдернул занавески. Оконная задвижка не поддавалась, мне пришлось сделать усилие, чтоб открыть створки. В комнату ворвался день, луч солнца осветил Мюриель Тиро. Я выглянул наружу. На улице, десятью метрами ниже, около мастерской слесаря, суетились люди. Группа юношей поднималась по лестницам улицы Нотр-Дам де Бонн-Нувель.
Мадам Тиро убежала в кухню. Она плакала, дрожа в нервном припадке. Я обнял ее за плечи.
— Я здесь, чтобы помочь вам. Идемте, не бойтесь...
Взяв ее за руку, я медленно подошел с ней к месту, которого она так боялась. Чем ближе подходила она к окну, тем сильнее становилось ее отчаяние. Она вскрикнула, но все же позволила вести себя. Мне удалось встать вместе с ней у окна.
— Прошу вас, откройте глаза. С тех пор прошло столько лет. Вам нечего бояться.
Она ослабла, перестала плакать. Ее ресницы дрогнули, и она решилась посмотреть на улицу.
— Вы были тут, не правда ли, когда его убили? Скажите мне... Вас никто не допрашивал как свидетеля?
Мадам Тиро отошла от окна и села в кресло. Перенесенное испытание изменило ее. Теперь она казалась сильнее и моложе, ей можно было дать ее настоящий возраст.
— Да, я стояла, облокотившись на подоконник. Последний урок Роже заканчивался в пять часов. Он должен был вернуться по крайней мере два часа назад. В то время я ждала ребенка и очень нервничала. Беременность проходила тяжело, и врачи запретили мне выходить из дома, чтоб избежать преждевременных родов. Роже не предупредил об опоздании. А тут началась демонстрация: крики, драка, взрывы гранат, выстрелы. Я была как безумная и бросалась то к окну, то к двери, едва услышав шаги на лестнице. В какой-то момент я заметила мужа на улице, он подходил к дому. Я все помню так, будто это происходит сейчас. Он шел с букетом мимозы и коробкой с пирожными, поднялся на несколько ступенек и остановился возле перил, наблюдая за происходящим. Я крикнула, чтобы он не задерживался, но из-за шума на улице он не услышал мой голос.
— Мсье Тиро был один?
— Сначала — да, но немного спустя возле него остановился человек в форме полицейского, по-моему, из ЦРС. Он выглядел странно: несмотря на дождь и холод, нес свое кожаное пальто на руке. Затем незаметно скользнул сзади к Роже, захватил его голову левой рукой. В другой он держал револьвер. Я кричала, кричала так громко, как только могла, но безрезультатно. Хотела спуститься, но с трудом добралась до двери... из-за Бернара. То есть из-за живота. Бедный Бернар!
— Извините меня за то, что заставил вас снова пережить тяжелые воспоминания, но другой возможности нет. Дело в том, что бельгийские кинематографисты сняли на пленку часть этой сцены. Оператор находился на другой стороне бульвара. У меня есть фотография, сделанная с одного из кадров. Речь идет о последних мгновениях жизни вашего мужа. Лицо убийцы наполовину закрыто, но все же видно достаточно ясно. Вы посмотрите?
Она согласилась.
— Вы знаете этого человека?
— Нет. Я никогда не встречалась с ним. И никогда не видела мужа с полицейскими. Не понимаю, почему они его убили...
— И последнее, мадам. На этом мы закончим. Несколько минут тому назад вы сказали, что муж заканчивал уроки в пять часов. Как вы можете объяснить его возвращение домой двумя часами позже? Ведь чтобы дойти от лицея до квартиры, достаточно десяти минут.
— Не могу объяснить, инспектор, но это так.
— Часто ли он опаздывал?
— Раз в неделю, иногда два... Знаете, беременность не позволяла нам иметь интимные отношения. Не могу сказать, что мне приятно говорить об этом, но допускаю, что Роже мог встречаться в это время с другой женщиной, и не вижу в этом ничего плохого.
— Я тоже. Извините, но профессия часто заставляет меня касаться личных отношений людей, порой даже интимных. Я задал этот вопрос потому, что в списке вещей, обнаруженных в карманах вашего мужа, упоминается билет в кинотеатр «Миди-Минюи». Думаю, что в нем-то и дело. Двадцать лет тому назад уважаемый преподаватель истории должен был, вероятно, стесняться даже перед женой своим увлечением фантастическими фильмами. Зная номер билета, я попрошу проверить в Национальном центре кинематографа точную дату выдачи.
Она улыбнулась. Я подумал, что за все 22 года это была ее первая улыбка.
— Вашего мужа убили не случайно. Я сужу по бельгийскому фильму. Убийца действовал по определенному плану, у него были приметы жертвы. Человек из ЦРС, хотя я не исключаю и того, что он был переодет в форму роты безопасности, направился к улице Нотр-Дам де Бонн-Нувель безо всяких колебаний. Он действовал как профессионал. То же самое можно сказать и об убийстве вашего сына в Тулузе. Кажется невероятным, чтобы ваш муж стал жертвой просто потому, что он похож на кого-то другого. Думаю, что его выбрали совершенно сознательно. Бесспорно, он мешал кому-то, причем мешал так сильно, что с ним решили расправиться. Вы уверены, что он не занимался никакой политической, профсоюзной или аналогичной деятельностью?
— Я ведь вам уже сказала. За исключением опозданий— походов кино, как вы считаете, и я вам верю,— не вижу ничего загадочного в жизни мужа. Дома Роже никогда не касался этих тем. Мы разговаривали об истории и литературе. Его особенно интересовали средние века, и он отдыхал за работой над книгой о своем родном городе Дранси. Он был необычайно привязан к родителям, которые живут там же.
В доме родителей он провел всю свою молодость. Что касается книги, которую писал Роже, то она у сына, вернее, у его невесты Клодин. Вы с ней знакомы?
— Да, я познакомился с ней в Тулузе. Мне хотелось бы просмотреть эту работу. Они с Бернаром ладили между собой?
— Честно говоря, не знаю. Девушка неохотно приходила сюда. Я заметила, что она плохо чувствовала себя у меня. Видеть ее было свыше моих сил. Жить со мной нелегко. Они производили впечатление счастливых молодых людей. Это все, что я могу сказать.
Выйдя от Мюриель Тиро, я попал на Бульвары. Перед тем как повернуть, обернулся и посмотрел на окно ее квартиры. Она стояла у окна и махнула мне рукой. Какой-то момент я наблюдал за ней, прежде чем ответить, затем спустился в метро. Дальбуа советовал доехать на электричке до конечной остановки.
Здесь, на площади, начинались местные автобусные маршруты. Дальбуа жил в экспериментальном квартале, нечто среднее между дешевыми многоэтажными громадами и частными домиками. Жилые «ячейки» его дома выглядели беспорядочно расположенными кубами. Крыша нижней квартиры служила террасой для верхней. Я позвонил в № 73. Мне открыл сам Дальбуа.
— Привет, Каден. Я уже думал, что ты не придешь.
— Ну, что ты! Твое приглашение для меня большая радость.
Он представил меня Жизель, занятой приготовлением ужина. Она закрыла духовку и повернулась ко мне. Показывая на фартук, сказала:
— Извините меня, я не успела переодеться.
Хозяин продемонстрировал мне квартиру, вплоть до последнего стенного шкафа, затем повел в гостиную и включил телевизор, но при этом убрал звук.
— Ну как дела?
Я рассказал ему о путешествии в Брюссель и посещении матери Бернара Тиро. Он сразу отреагировал на мои слова о снимке.
— У тебя фотография с собой?
Я положил ее на столик, заставленный бутылками.
— Совершенно невероятная история! Он поднес снимок к глазам.
— У твоего ЦРС вполне правдоподобный вид. За исключением того, что у него отсутствуют отличительные знаки. Логически рассуждая, он должен носить на форме номера роты и района. Что ты думаешь по этому поводу?
— Для обычного времени, это верно. Но не в тот вечер. Я узнал: все правила были отменены. Войска использовали взятое со складов оружие. Вполне допустимо, что солдаты получили приказ снять отличительные знаки.
— Ты ввязался в опасное приключение. Я уже советовал тебе и повторяю еще раз: плюнь на это дело. Веди следствие в Тулузе с прохладцей. С тебя никто не спросит. Дело кончится списанием в архив. Ты ничего не потеряешь. Найдешь другое не столь опасное убийство и наверстаешь упущенное. Рюмку анисовой?
— Нет, спасибо, я в такую жару не пью крепкие вина.
— Тогда перейдем к столу. Я сам составил меню в память о нашей «каторге» в Страсбурге.
Притворно жалуясь на тяжесть, Жизель Дальбуа внесла глиняный горшок с внушительным количеством шукрута — тушеной капусты с кровяной колбасой и сосисками, который она водрузила между двумя бутылками эльзасского вина.
— Давай, Каден, не стесняйся. Это капуста по-страсбургски. Жизель неплохо ее готовит. Ну, как ты находишь?
— Изумительно! Поздравляю вас, мадам.
Мы покончили с едой, обильно спрыскивая ее вином. Кофе Жизель подала нам на террасе, на свежем воздухе.
Они проводили меня до вокзала. Пока мы шли, я вручил фотографию Дальбуа.
— Окажи мне последнюю услугу: попробуй узнать что-нибудь об этом типе. Конечно, найти его не просто. Тем более что он с тех пор наверняка отошел от дел. Если ничего не найдешь, придется послушаться твоего совета.
Дальбуа сунул фото во внутренний карман пиджака. Подошел поезд. Я устроился у окна и опустил стекло. Мой друг, стоя на перроне, приподнялся на цыпочки и приблизил лицо к окну, чтобы никому ничего не было слышно.
— Ничего не обещаю, Каден. Дай мне три-четыре дня. Откровенно говоря, твой ЦРС опаснее взрывчатки. У меня одно желание: избавиться от его мерзкой рожи как можно быстрее. Позвоню тебе в Тулузу, как только узнаю что-нибудь новое. Прощай. До встречи.
Окончание следует
Перевели с французского А. Игнатов и М. Макаровская

Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.ru
Оставить отзыв о книге
Все книги автора