Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.com: https://royallib.com

Все книги автора: https://royallib.com/author/donaldson_stiven.html

Эта же книга в других форматах: https://royallib.com/book/donaldson_stiven/vnutrennyaya_voyna_tom_1.html

Приятного чтения!




Стивен Дональдсон

Внутренняя война

Том 1


Роки Кирни и Эвелин Ерстоун Уилерфор за десятилетия прочной дружбы

и Дженнифер Дунстанфор за щедрую любовь.





Пролог

Планы претворяются в жизнь

Высокий старик-архивариус, седовласый и седобородый, пристально смотрел в узкое, длинное окно своего кабинета на зубчатые, похожие на ступени, стены, служившие защитой вратам Последнего Книгохранилища. В его голове, словно пчёлы в улье, роились тревожные мысли. Этой ночью ему снилась собственная смерть – уже не впервые. Сама по себе мысль о смерти не беспокоила старика. Его место займёт новый архивариус. Магия, сохраняющая неразрывную связь, особые отношения с хранилищем Последнего Архива знаний, перейдёт к другому. И кто бы им ни стал, он будет защищать книги, свитки и документы так же строго, как и прежний. Старик боялся не этого: у преемника может оказаться другой взгляд на защиту библиотеки. Если это случится, то все усилия старика превратятся в труху. И он не мог позволить себе оставить пост у окна.

Старик ничего не видел, иначе и быть не могло. Он потерял зрение, когда стал архивариусом. За дар – или проклятие – знать каждый текст, что пылится на этажах выше, всем приходилось платить одну и ту же цену. Но у окна стоял не просто слепой старик-архивариус. Это был магистр Сирджан Марроу – могущественный заклинатель. Он видел иными чувствами, отличными от человеческого зрения. Лучи послеполуденного солнца согревали его лицо, но не могли заставить склонить голову или отвернуться.

В любом случае, ему не требовалось зрение, чтобы сказать, что прибывает караван Сета Унгабуэя. Магистр слышал, как колёса подвод мелют камни на плато вдалеке. Магистр чувствовал лёгкие колебания подошвой своих сандалий. Он носом чуял важность предстоящей встречи.

Богато украшенная повозка караванщика, его передвижной дом, уже стояла перед воротами библиотеки в ожидании магистра Марроу. Погонщики распрягали лошадей, а несколько слуг господина Унгабуэя усердно счищали с резных позолоченных стенок повозки пыль и грязь, глубоко въевшиеся за время трудного путешествия. Архивариус ощущал и несколько мелких повозок, в которых размещалась караванная прислуга. Он понял, что некоторые из этих повозок были повреждены: разболтанные спицы, глубокие царапины на стенках, трещины и даже дыры в крышах. Но почти шесть недель тому назад библиотеку покинули и несколько крупных подвод, а их в пределах досягаемости чувств магистра сейчас не было.

Они были самой важной частью каравана. Если они не вернулись…

Это была очередная хитрость Сирджана Марроу – последняя из многих в той игре, которую он вёл, защищая хранилище от гибели, к тому же хитрость важная, почти решающая. Архивариус претворял свои планы в жизнь уже более столетия. Двадцать лет тому назад он сбил спесь с принца Бифальта, и Беллегер с Амикой смогли начать переговоры о мире. Но с тех пор магистр почти ничего не делал – только наблюдал. Конечно, он согласился с предложением служительниц Плоти позволить им оказать этим двум небольшим королевствам поддержку – уникальный случай. Он также поощрял служительниц Духа, которые, путешествуя по всему континенту вместе с «Карнавалом Большого Мира» Аллеманского Танцовщика, искали любые намёки на присутствие врага и – возможных союзников. Впрочем, в последующие годы магистр сконцентрировал свои усилия на подготовке заклинателей Хранилища, на поддержании связи с магистром Фасиль, которая жила сейчас в Беллегере, на том, чтобы постоянно находиться настороже. Архивариус не отправлял Сета Унгабуэя в это путешествие в горы до тех пор, пока не понял, что враг приближается.

Теперь он был уже недалеко. Если господин Унгабуэй не оправдал ожиданий архивариуса, то и вся стратегия обороны Хранилища разлетится в пух и прах.

Сет Унгабуэй со своим вечно меняющим облик караваном уже несколько раз за последние годы останавливался у Книгохранилища, но ни разу ещё архивариус не ждал его с таким нетерпением, ни разу с тех пор, как караванщик, правда, лишь косвенно, помог найти дорогу к крепости принцу Бифальту.

Впрочем, двадцать лет назад у магистра Марроу были наготове и другие уловки на случай, если не оправдаются надежды на принца. Теперь же архивариус не представлял, что делать, если караванщик не выполнил возложенную на него миссию.

Сирджан Марроу и в мелочах был обыкновенно вспыльчив, а сейчас по выражению его лица, обращённого к плато, можно было подумать, что он готов впасть в ярость.

Заляпанные грязью подводы продолжали прибывать. Усталые волы подтягивали к высокому крыльцу библиотеки новые повозки, из которых появлялись стражники и разведчики, а также механики и прочая обслуга. Состояние повозок только подтверждало, если бы архивариусу нужно было подтверждение, что они побывали на враждебной территории.

Но враждебность исходила не со стороны людей. Повреждения подвод не напоминали те, что обычно получают в бою. Ещё до того как караван отправился в путь, Тчуи, переводчик господина Унгабуэя, заключил союз с квольтами, диким горным народом, который мог преградить каравану дорогу. В обмен на малую толику богатств Последнего Книгохранилища квольты обещали безопасный проход, проводников и прочую помощь. Похоже, они сдержали своё слово.

Нет, враждебными каравану были сами Окружные горы. Такие высокие, что даже летом их вершины сковывали льды и снега. Ветер там дул с такой силой, что выдержать его натиск мог только гранит. Гранит и, как выяснилось, квольты. Несколько столетий назад, когда хранители библиотеки решили построить в этих местах Последнее Книгохранилище, они сочли, что высокие горные пики с их вечными снегами защитят от любого нападения с тыла. Теперь, конечно, было понятно, что это не так. Квольты помогли понять это.

Но магистра Марроу не волновали трудности и опасности, с которыми пришлось столкнуться каравану. Мысль о сохранности библиотеки поглотила его целиком. У него хватало своих тревог и забот, зудящих на сердце, как свежие раны.

И тут старик различил первую из тех громоздких повозок, которых он так ждал. Её тащили шесть иллиров, в разреженном горном воздухе тяжело выдыхавших из ноздрей пар. Это были неуклюжие твари ростом с волов, косматые, как овцы, и с бивнями – только они были достаточно сильны, чтобы сдвинуть с места длинную подводу с её тяжёлым грузом и достаточно выносливы, чтобы тащить её день за днём.

Груз подводы был тщательно закутан в холстину для защиты от дождя, града, снега или небольших камней. Но архивариус знал, что это за груз.

Сет Унгабуэй взял с собой в горы три таких подводы. К воротам приближалась одна.

Но не успела она занять своё место на плато, как Сирджан Марроу почувствовал присутствие новых иллиров. Он различил, что эти могучие животные тоже тащат что-то тяжёлое. Вторая подвода, как и первая, была укутана прочно привязанной холстиной. Груз остался цел и невредим.

Протерев невидящие глаза, старик позволил себе потешиться мыслью, что вслед за двумя должна появиться и третья. Когда же она и в самом деле появилась, он позволил себе даже немного расслабиться.

Впрочем, возвращение каравана ещё не означало успех всего предприятия. С уверенностью сказать можно было только одно: люди Сета Унгабуэя приложили все усилия, чтобы вернуться живыми и довезти катапульты – именно их изо всех сил тянули иллиры. Подробности слепой архивариус узнает, только услышав рассказ из первых уст.

Старик мог послать гонца, который принёс бы ему отчёт от караванщика, но было несколько причин, по которым Сирджан Марроу хотел получить новости лично от господина Унгабуэя. Он и Сет Унгабуэй вели дела друг с другом уже очень долгое время. Архивариус окажет уважение караванщику, никогда не покидавшему своего жилища, если придёт к тому сам. Кроме того, старик доверял своим ушам больше, чем чьим-либо другим – он полагался на свою способность распознавать то, что лежало за словами. К тому же караванщик выполнил задание, и магистр припас для него ещё одно, об этом тоже нужно было переговорить.

Сет Унгабуэй был верным союзником, но он был и торговцем. Ему следовало платить. Предложить цену было правом архивариуса библиотеки, а караванщика эта цена могла устроить – или нет. В последнем случае магистру Марроу придётся предложить что-нибудь другое, что-нибудь, что в глазах господина Унгабуэя будет более ценным.

Архивариус, тщетно стараясь скрыть раздражение, подозвал к себе слугу, чтобы тот сообщил караванщику о скором визите магистра.

Слуга не был монахом из ордена Поклонения Многим. Его старательная служба оплачивалась – подробность, не имевшая для архивариуса никакого значения. Без сомнения, магистр Раммидж, горбун, а значит и глухой магистр Авейл, знали, как зовут этого человека, откуда он прибыл в Книгохранилище, сколько там служил. Они могли поручиться за него. Сирджан Марроу доверял им без колебаний.

Если бы архивариус собрал остаток своих сил и сосредоточил чувства на этом слуге, он увидел бы юношу, одетого в синюю тунику и штаны вместо привычной в этих залах серой монашеской мантии. Чёрные его волосы были взъерошены, на ногах красовались прочные сапоги. Но магистр не стал тратить время на какого-то слугу. У него были и другие дела. Он раздражённо произнёс:

– Передай караванщику, что я приду к нему. И пошли ещё кого-нибудь за магистром Раммиджем. Он должен знать, что я скоро покину стены Хранилища.

Молодой слуга промолчал – ему не задали прямого вопроса. Вместо ответа он поклонился и вышел.

Магистр Марроу пристально смотрел на небольшой караван, гадая, хватит ли Унгабуэю людей. В горах Беллегера не живут квольты. Без провожатых господину Унгабуэю волей-неволей придётся обратиться к правителям Беллегера и Амики.

Эта мысль мучила архивариуса. Несомненно, некоторые из его приготовлений станут известны. Но ему и без того пришлось бы столкнуться с последствиями. Выбирать не приходилось. И он не мог попросить Сета Унгабуэя штурмовать ещё одну горную цепь, не оставив при этом караванщику свободы выбора.

Бормоча проклятия, старик отвернулся от окна и уверенным шагом направился вниз, к залу собраний и вратам Последнего Книгохранилища.


* * *

Ещё прежде, чем архивариус успел дойти до зала, перед ним вновь появился тот слуга, которого он посылал к господину Унгабуэю.

– С вашего разрешения, магистр, – обратился к Марроу юноша. – Я передал ваши слова. Но святейшая Амандис просит вас подождать её.

– Подождать её? – резко переспросил заклинатель. – Зачем это? Меня ждёт сейчас господин Унгабуэй. Что такое ей понадобилось, из-за чего я должен ждать её?

Слуга взял на себя смелость ответить магистру:

– Она не сказала. Вы же знаете её, магистр. Она не любит отчитываться в своих желаниях. Она просто констатирует их и не приемлет отказа.

Это было правдой, но архивариус не ожидал подобных слов от слуги. Он посмотрел на него пристальнее, чем раньше:

– Фламора пойдёт с ней?

Слуга склонил голову так низко, что волосы скрыли его глаза.

– Она не сказала этого, – произнёс он. По голосу слуги нельзя было понять, привёл ли его в затруднение этот вопрос или нет. – Тем не менее я думаю, что святейшая Амандис ждёт святейшую Фламору.

Магистр Марроу фыркнул от нетерпения. Впрочем, он не мог позволить себе срывать раздражение на ком-нибудь из слуг, и уж точно не на юноше, которого совсем не смущало присутствие архивариуса. То, что магистр Раммидж назвал бы дерзостью – если б, конечно, злобный горбун мог говорить, – Сирджан Марроу находил забавным. И заклинатель – уже более спокойным тоном – произнёс:

– Скажи им, пожалуйста, что я подожду в зале. Но не собираюсь ждать долго. Если служительница Духа не выносит расставания с собственной противоположностью, а служительница Плоти не может оторваться от своей совести, то я встречусь с ними после того, как переговорю с господином Унгабуэем.

Архивариусу показалось, что слуга приглушённо хмыкнул, но магистр не был в этом уверен. А потому просто прошёл мимо юноши, торопясь спуститься к выходу из библиотеки.

Амандис и Фламора были конечно же в башне – уже несколько десятилетий они регулярно навещали библиотеку. Своим способом или через свои собственные источники они так же хорошо, как и старик-заклинатель, знали, что события близятся к катастрофе. Возможно, это будет последняя катастрофа – последняя за многотысячелетнюю историю осады Книгохранилища. Служительницы Духа и Плоти оказывали библиотеке поддержку, ведь они знали ей цену. Но у них были и свои цели – или они по-своему понимали, что значит поддерживать. Магистра Марроу не волновало, насколько сильно Фламора расположила к себе Элгарта, но архивариус всё ещё сожалел, что двадцать лет назад позволил Амандис рассказать чересчур много Бифальту. Марроу был убеждён: чем больше знают о его планах, тем больше им будут противодействовать.

Бифальт и тот амиканец, генерал Форгайл, который в конце концов всё же стал союзником принца, уже знали больше, чем должны бы. Без сомнения, это касалось и Элгарта.

Но то были старые ошибки. Их уже нельзя было исправить. Сейчас важно, какие выводы Беллегер и Амика сделают своей незрелой интуицией. До последнего времени у архивариуса не было повода для сожаления. Эти два королевства занимались тем, что ему и требовалось.

Легко ориентируясь в запутанных переходах Последнего Книгохранилища, старик-заклинатель в скором времени достиг зала собраний, находившегося перед вратами.

Врата эти с тяжёлыми железными запорами были единственным входом в башню, где хранились книги, свитки, кодексы и разрозненные листы. И всё же они были самым слабым местом во всей оборонительной системе Книгохранилища.

Слуги, бывшие также учениками заклинателей, предупреждённые, без сомнения, о прибытии каравана, уже зажгли множество светильников, наполнив огромное пространство зала ненужным магистру Марроу светом. Подгоняемый роящимися в его голове мыслями, заклинатель мог бы сразу пройти к массивным вратам: они растворятся, как только магистр окажется перед ними. Но он подошёл к лестнице, к той, по которой обычно спускались служительницы Духа и Плоти. Там он и остановился, чтобы собраться с мыслями. Он, конечно, многое мог высказать Амандис, но не намеревался этого делать. Слишком мало было у старика союзников: он не мог позволить мелочному раздражению испортить их отношения. В любом случае, гнев его был бы напрасен. Ассасин не раз демонстрировала, что оскорбления не задевают её ни капли.

Окажись на месте архивариуса кто-нибудь другой, он бы по привычке глядел наверх, на лестницу, пусть даже ничего и не мог увидеть слепыми глазами. Но за более чем столетнюю свою службу Сирджан Марроу уже почти позабыл, что у него есть глаза. Наблюдая за лестницей другими своими чувствами, он размышлял о встрече с Сетом Унгабуэем.

Если бы архивариус считал удары своего сердца, то не насчитал бы и пятнадцати до того момента, как Амандис начала спускаться по лестнице.

Как и всегда, служительница Духа, казалось, скользила вниз, словно парила по воздуху, а не спускалась по каменным ступеням. Как и всегда, она была закутана в скромный плащ от шеи до пола и держала руки сомкнутыми под широкими рукавами. Как и всегда, она не ответила на вежливый поклон магистра Марроу.

Впрочем, она обратилась к нему:

– Мы подождём служительницу Плоти.

Архивариус приподнял брови, видимо, не придумав лучшего жеста:

– Подождём? Почему, святейшая? Вернулся господин Унгабуэй. Цель его была очень важной и опасной. Он принёс срочные вести. Я должен услышать их.

Амандис слегка пожала плечами:

– Мы подождём здесь, архивариус, или нам придётся ждать в повозке господина Унгабуэя. Он не будет говорить с вами, пока не подойдёт служительница Плоти.

Ненадолго задумавшись, она добавила:

– Если в его сознании прозвучит приказ магистра Авейла, он, возможно, подчинится ему. В других случаях нет.

Сирджан Марроу попытался скрыть своё удивление. Он помнил, конечно, что господин Унгабуэй был знаком со служительницами Плоти и Духа дольше, чем он сам. И теперь ему пришлось признать, что он понятия не имеет, какого рода могли быть их отношения, когда караван ещё не останавливался перед воротами Последнего Книгохранилища. Его внимание всегда было приковано к одному месту, им владела одна навязчивая идея. Архивариус не был любопытен, чтобы тратить своё время на что-нибудь, не связанное с текстами – или с сохранностью библиотеки.

Пока заклинатель гадал, почему Сету Унгабуэю понадобилось присутствие наёмного убийцы и талантливой куртизанки, из глубины зала подошла служанка из числа монахов. Она торопилась. Её сандалии стучали в отдающих эхом стенах зала с такой частотой, что казалось, будто она бежала. Когда архивариус и Амандис повернулись к ней, служанка замедлила шаг и остановилась. Приняв почтительную позу, обыкновенную для всех монахов, она склонила голову и сложила перед собой руки. Она тяжело дышала, и было видно, как поднимается и опускается её грудь под серой мантией.

Магистр Марроу предположил было, что она принесла какое-то сообщение, например, от магистра Раммиджа или от кого-нибудь из других защитников Книгохранилища. Но не успел он и рта раскрыть, как служительница Духа предупредила его.

– Она пойдёт с нами, – твёрдо произнесла Амандис. – Её присутствие так же необходимо, как и наше.

Не сдержавшись, старик спросил:

– Господину Унгабуэю понадобилась служанка?

– Не просто служанка, – ответила служительница Духа – то ли соперница, то ли вторая половинка Фламоры. – Именно эта служанка. Третий Отец сейчас отсутствует. Она зовётся Пятой Дочерью. И будет вместо него.

Сирджан Марроу подавил возглас протеста.

– Слуга, ассасин и куртизанка. Может, есть ещё какие-нибудь требования, которые от меня скрывали?

Вдруг караванщику понадобится акробатическая труппа или, может, танцовщицы? Когда мы встречались с ним в последний раз, он не полагался на подобную аудиторию.

Архивариус поперхнулся своим раздражением: строгий, серьёзный взгляд маленькой служительницы Духа не предвещал ничего хорошего, впрочем, это было предупреждением, а не угрозой. Архивариус слишком хорошо знал её, чтобы понимать, что она не причинит ему зла. Но поведение Амандис напомнило ему, что существует какая-то тайна, принадлежащая исключительно Сету Унгабуэю, и ему, архивариусу, неведомая.

И тут с самого верха лестницы раздался голос Фламоры:

– Архивариус!

Этот оклик прервал размышления старика. Голос служительницы Плоти был изумителен. Как будто виола и лютня, поющие каждая о своём, соединились в гармонии музыки. Получилась очаровательная мелодия! И без сомнения, соблазнительная.

Магистр Марроу был сейчас не в том настроении, чтобы восхищаться, но он не мог не признать, что голос Фламоры оказывает действие и на него.

Женщина, окутанная облаком лёгкого, тонкого, как газ, муслина, спускалась по ступеням. Ткань парила вокруг её тела, словно намекая на то, что служительница Плоти совсем не проста, но что в то же время ей нечего скрывать. Крошечные серебряные колокольчики на её лодыжках позвякивали при каждом шаге. Лицо её и фигура словно притягивали взгляд – по крайней мере, так рассказывали архивариусу – впрочем, слепота позволяла заклинателю не уделять внимания подобным глупостям.

К сожалению, он не мог так же бесстрастно относиться к голосу женщины, к её аромату, к порханию её одежд.

Сойдя с лестницы, служительница произнесла:

– Благодарю вас за ожидание, архивариус. Вы снисходительны к женским слабостям.

Интонации её напоминали изогнутую дугой бровь.

– Я хочу сказать, к слабостям некоторых женщин. У святейшей Амандис тоже есть свои слабости, пусть и выраженные в иных формах. Ей, например, нравится сохранять таинственность. Не сомневаюсь, она и не упомянула, что господин Унгабуэй принял нас в число своих советников. Он полагается на нас.

В более совершенном мире к нам присоединятся и другие. Увы, сейчас они находятся слишком далеко отсюда, чтобы можно было их призвать.

Старик сдерживался до тех пор, пока святейшая служительница Плоти не достигла конца лестницы, и тогда спросил:

– Господин Унгабуэй нуждается в совете? Ты уверена?

Он мог бы спросить также: как? Более того, заклинатель хотел спросить: почему? Почему Сету Унгабуэю понадобился совет именно сейчас? Что произошло?

Фламора ответила:

– Мы хорошо знаем его, магистр.

И прежде чем Сирджан Марроу задался новым вопросом, она указала на врата:

– Нам пора. Я уже заставила его долго ждать.

По общему мнению, улыбка Фламоры могла свалить вола. Магистра Марроу она не тронула. И всё же заклинатель направился к вратам, словно забыв, что его самого только что тоже заставили долго ждать. Когда Фламора мягко, незаметно взяла заклинателя под руку, он не отстранил её.

– Архивариус, а вы когда-нибудь думали о том, – спросила по дороге Фламора, – как это так происходит, что господин Унгабуэй может вести прибыльную торговлю, мирно разъезжая по всему континенту? Много народов, много языков, много традиций. Одним дорого их уединение. Другие рады ринуться в бой. Большинство подозрительны к чужакам. Конечно же Тчуи может говорить от лица господина Унгабуэя, но как он может завоевать доверие? И ведь не только доверие отдельных торговцев. Как насчёт доверия целых караванов? А ведь многие отказываются отправиться в путь, если не могут присоединиться к повозкам господина Унгабуэя.

Служительница Плоти сумела приковать внимание магистра Марроу и даже отвлечь его от собственных забот. Знание имело над архивариусом особую власть. Заклинатель знал о том, где и как живут упомянутые Фламорой народы, хотя никогда их не видел. Он узнал о них достаточно, чтобы встретиться с теми немногими, которые могли стать его союзниками, пусть и в обмен на заветные дары Хранилища. Но архивариус никогда не задавался вопросом, как Сет Унгабуэй добился такого успеха.

Для человека, который никогда не выходит из собственной повозки…

– Я скажу вам, – продолжала Фламора. – Он полагается на своих советников – это они завоёвывают доверие. Если кому-то угрожают, стража каравана оказывает им помощь. Если народ враждебен, святейшая служительница Духа знает, как ответить им. Если они только подозрительны, то «Карнавал Большого Мира» развеет их подозрения. Если они закоснели в своём уединении, – Фламора мелодично рассмеялась, – что ж, я легко подружусь с ними. А монахи ордена Поклонения Многим странствуют повсюду, научая своим примером, даже если их ученики и не подозревают об этом.

Господин Унгабуэй опытен, – подытожила она. – Он понимает, что знание и торговля приносят выгоду всем, кто не прочь их разделить. Если бы мы не видели, что караванщик и его дела достойны того, мы бы никогда не стали его советниками. Каждый по-своему, мы выигрываем от этого.

Магистр Марроу кивнул, правда, скорее сам себе. Фламора рассказала уже достаточно: он мог представить большинство опущенных подробностей. Впереди открывались укреплённые врата Хранилища. Устремив свои чувства в образовавшийся проход, заклинатель всего в нескольких десятках шагов от себя различил разукрашенную повозку.

Напротив входа в неё стоял, ожидая их, Тчуи.

Сирджан Марроу отличался высоким ростом, но чернокожий переводчик господина Унгабуэя был выше. Единственной одеждой ему служил обёрнутый вокруг пояса и ног и подвязанный пониже пупка длинный отрез ткани. Мускулистые руки переводчика и торс блестели под послеполуденным солнцем, словно отполированные маслами и потом. Над открытой горному ветру грудью и безволосой головой поднимался пар, как из ноздрей утомлённых иллиров. Архивариус догадался, что Тчуи только что покинул неуютную жаркую повозку Сета Унгабуэя.

Нетерпеливый, измученный неизвестностью и тайнами, магистр Марроу прошёл между створками ворот на плато. Фламора всё так же держала его под руку, Амандис и Пятая Дочь следовали за ними.

– Архивариус, – обратился к заклинателю Тчуи. Добродушный голос его грохотал, подобно землетрясению, рот скалился в улыбке. – Поприветствуй нас вином и песнями! На женщин я и не надеюсь.

Судя по тону, он бросал многозначительные взгляды на святейшую служительницу Плоти.

– Впрочем, что касается других наших потребностей, то их немного. Мы понесли большой урон: горы сбили с нас спесь. И всё же мы вернулись.

Сирджан Марроу освободился от Фламоры и кивнул.

– Почтенный Тчуи! – архивариус старался отвечать в тон чернокожему переводчику. – Некоторые из женщин, думаю, сами желают поприветствовать вас, а что касается песен, на вашем месте я бы не стал их требовать. Вы ещё не слышали, как я пою.

Тчуи усмехнулся. Впрочем, архивариус, заметив собственную попытку пошутить, сразу же замолчал. Настроение у него было слишком мрачным. И более резко добавил:

– Господин Унгабуэй встретится со мной? – Здесь Фламора ткнула его локтем в бок, и он уточнил: – C нами? Он переговорит с нами?

Тчуи хмыкнул, словно пролаяла собака, но так добродушно, что архивариус не почувствовал себя оскорблённым.

– Конечно, – ответил он. – Он так терпеливо вас ожидал, что мог бы посоперничать с камнем, но его желание увидеть вас не уменьшилось.

Взмахом руки Тчуи пригласил магистра Марроу и его немногочисленных спутников в повозку и сам первым, поднявшись по ступеням к двери, открыл её и вошёл.

– Господин Унгабуэй, – донёсся из повозки приглушённый, словно эхо, голос Тчуи, – прибыли ваши гости.

Уверенными шагами – слепота совсем не мешала ему – магистр Марроу вошёл в жилище Сета Унгабуэя.

Сегодня всё – и явное, и тайное, ещё не высказанное – казалось, не предвещало ничего хорошего. Архивариус уже бывал здесь много раз, но никогда прежде не был так сильно нагружен разными заботами. На кону стояло существование Последнего Книгохранилища, и ради его защиты заклинатель попросил господина Унгабуэя рискнуть и отправиться в горы. Разумеется, всё казалось зловещим: архивариус не знал, победой или поражением завершилась миссия каравана. Но несколько недель тому назад, когда он объяснял Сету Унгабуэю свои намерения, они разговаривали наедине, не считая Тчуи и четырёх дочерей караванщика в охряных одеждах. А теперь караванщик собрал советников? Их присутствие и в самом деле было так необходимо?

Что изменилось? Ставки, без сомнения, поднялись как для Сета Унгабуэя, так и для Книгохранилища – но почему?

Слегка коснувшись чувствами, заменявшими ему зрение, комнаты, в которой хозяин повозки обычно вёл переговоры, магистр Марроу удостоверился, что она ничуть не изменилась: воздух душный, пол покрыт коврами и усеян атласными подушками, двери украшены драгоценными камнями и серебром, потолок расписан звёздами. Среди подушек, как обычно, лежали бронзовые подносы, уставленные кубками и кувшинами. Всё это великолепие освещала дюжина ламп, которые кроме света давали ещё и тепло, как будто воздух и без того был недостаточно нагрет.

На своих обычных местах у стен сидели дочери Сета Унгабуэя. Они стали старше, чем в тот раз, когда архивариус впервые обратил на них своё внимание: за прошедшие годы они превратились в зрелых женщин. Но, насколько магистр помнил, даже не пошевелились с тех пор, как он покинул их жилище несколько месяцев тому назад.

Как и их отец. Следом за Сирджаном Марроу вошли Амандис и Фламора, они уселись на подушки, а затем усадили и служанку. Всё это время высокий старик-архивариус изучал Сета Унгабуэя.

Караванщик был неимоверно толст, он был просто придавлен тяжестью своей плоти: настолько, что вряд ли мог встать без поддержки; настолько, что даже глаза его превратились в маленькие щёлочки – он не мог их раскрыть шире. Караванщик выглядел бы нелепо, если бы не обладал такой властью и если бы к нему не относились с таким почтением. Живот его покоился на скрещённых ногах, щёки и мочки ушей – на плечах. Как и Тчуи, караванщик был лыс, но, в отличие от своего переводчика, он был лишён даже бровей с ресницами. Одеждой ему служили полотна охряного муслина.

На появление архивариуса караванщик отреагировал лишь лёгким кивком головы, от которого его щёки задрожали. Если он и удостоил взглядом своих советников, магистр Марроу не заметил этого. По всей видимости, их присутствие было для караванщика чем-то само собой разумеющимся.

Как и всегда, Тчуи встал на колени близ караванщика. Впрочем, на этот раз он был не один.

В дальнем углу около одного из входов во внутренние комнаты стояла массивная фигура, в первый миг даже напомнившая архивариусу медведя. Её обладатель был не так высок, как Тчуи, но намного шире в плечах. Он весь был закутан в шкуры: от капюшона, покрывающего голову, до босых ног, словно оброс собственным мехом. Лицо его было плоское, сильно загорелое, в стеклянных глазах застыл отсутствующий взгляд. Несмотря на столь внушительный вид, незнакомец держался неловко, как-то неуверенно, будто ему что-то мешало, и это совсем не было связано с его тёплой зимней одеждой, неуместной в комнате, воздух которой был раскалён, как в западной пустыне.

Сирджан Марроу когда-то читал о людях, похожих на этого незнакомца. Он знал о них, как и о многих других отдалённых народах, о местах их обитания, образе жизни. Об этом народе архивариус также слышал кое-что от Тчуи. Но это был первый случай, когда он лично встретил квольта.

Осанка незнакомца заставляла архивариуса думать, будто квольту было бы привычнее опуститься на четвереньки. Похожий на медведя, может быть, он и передвигался по-медвежьи.

Магистр ещё не успел сесть: он отдавал поклон хозяину повозки. И, то ли из чувства неопределённости, то ли интуитивно, он поклонился и квольту.

К его удивлению, в ответ квольт выпростал из мехов руку и прикоснулся кончиками пальцев ко лбу, а затем к сердцу.

Кожа его руки оказалась неожиданно белой, оттенка только что выпавшего снега.

– Прошу вас, архивариус, – спокойно произнёс Тчуи, – садитесь. Угощайтесь вином. Сейчас всё прояснится.

Уставившись вперёд невидящими глазами, Сирджан Марроу скорее упал, чем сел. Он был слишком потрясён, чтобы притронуться к вину. Что здесь делал квольт? Может, Сету Унгабуэю нужны были советники именно потому, что сегодня здесь был квольт? Неужели произошло что-то непоправимое?

В Книгохранилище жили магистры, которые видели как события, так и отдельных людей – на любом расстоянии, но Сирджан Марроу, старейший из заклинателей, никогда не просил их обратить свой взор на восток. Так как это был редкий дар, таких магистров у архивариуса было слишком мало, а вот мест, требовавших внимания – слишком много. Собственные мысли архивариуса были сосредоточены на Беллегере и Амике. Он часто доверял Сету Унгабуэю передавать послания разным народам. Но в конце концов, ни сам архивариус, ни кто-либо из других заклинателей не могли ничем помочь караванщику в его работе.

Улыбаясь, словно не понимая причин замешательства и растущей тревоги магистра Марроу, переводчик обратился к Фламоре:

– Служительница Плоти?

– С радостью, – тут же отозвалась Фламора. Она взяла один из кувшинов, наполнила кубок, приподняла его сперва в сторону Сета Унгабуэя, затем Тчуи, затем квольта. Ни караванщик, ни его необычный гость никак не ответили на этот её жест, только Тчуи кивнул в знак одобрения. Со вздохом признательности Фламора сделала глоток.

Амандис и Пятая Дочь не последовали её примеру. По некоторым причинам, у каждого своим, ни служительницы Духа, ни монахи ордена Поклонения Многим не позволяли себе ни вина, ни эля.

Когда служительница Плоти опустила свой кубок, Тчуи заговорил.

Звучным, напоминавшим грохот камней на склонах отдалённых гор, голосом он сказал:

– Архивариус, этого человека зовут Сирл Хокарт. Его выбрали говорить от имени квольтов. Своим жестом он выразил вам почтение от всего своего народа. Впрочем, на их языке понятие «почтение» обладает добавочным значением. Оно предполагает наличие родственной связи. Своим жестом он назвал вас братом.

Пока магистр пытался понять, почему незнакомый ему квольт захотел назвать его своим братом, переводчик повернулся к Сирлу Хокарту. На языке, изобилующем резкими согласными, акцентированными шипящими и пронзительными свистящими, Тчуи, по всей видимости, повторил то, что он только что сказал Сирджану Марроу. Звучание этого языка резало слух архивариуса, но ему показалось, что он понял значение сказанного – не сами слова, конечно, но общий смысл. Те, кто разговаривал на языке квольтов, должно быть, могли изъясняться на больших расстояниях, а то и при сильном ветре – полезное умение, если живёшь среди вздымающихся горных пиков, долин, окружённых отвесными скалами, да невидимых расселин в ледниках Окружных гор.

Напряжение архивариуса возрастало. Он не обладал достаточным терпением, чтобы вслушиваться в язык, которого никогда ранее не слышал. Как только Тчуи закончил, магистр резко спросил:

– Почему же?

Он имел в виду, почему квольт назвал его братом? Они же незнакомы.

И почему его заставляют ждать? Разве он не объяснял уже, что существование библиотеки под угрозой? У него было срочное дело. Он должен знать. Получилось ли у каравана? Что произошло?

Но прежде чем Тчуи ответил, Сет Унгабуэй поднял голову. Тонким, хрупким фальцетом он произнёс:

– Потому что я верю.

И замолчал. По всей видимости, караванщик считал, что сказал достаточно.

Никто не двинулся и никто не вымолвил ни слова. Казалось, лампы нагрелись до предела. Магистр Марроу почувствовал, как на его лбу выступил пот. Он стекал и по спине, под мантией.

Словно пытаясь разрядить неловкость, Тчуи голосом, который, как показалось старику-заклинателю, пронзал его насквозь, предложил:

– Вы поймите, архивариус, у нас не было причин верить в ваши страхи. Вы говорите об ужасном враге, но никто не подтверждает ваши опасения. Ни в одном из наших странствий мы не встретили никого, кто мог бы подтвердить их. Да и кто станет угрожать такому хранилищу знаний, как ваше. Да и как ему можно угрожать?

– Если бы вы спросили меня, – вставила Амандис, – я бы подтвердила эти опасения. «Карнавал Большого Мира» бывает в более отдалённых странах, чем ваш караван, и некоторые из моих сестёр-служительниц Духа сопровождают его. Из дошедших до них слухов и намёков они заключили, что угроза эта вполне реальная.

Магистр Марроу одобрительно кивнул служительнице Духа быстрым одобрительным взглядом, но, казалось, ни Сет Унгабуэй, ни Тчуи не обратили на её слова никакого внимания. Они сидели молча и неподвижно, только одна из дочерей хозяина поднялась, чтобы наполнить кубок вином. Она поднесла его отцу и помогла тому отпить, а затем вернулась на своё место. Когда она села, переводчик вновь обратился к архивариусу.

– Господин Унгабуэй принял ваше поручение, потому что оно исходило от вас. Он не назвал цены, потому что не знал, какие сложности придётся ему преодолеть, не знал, возможно ли исполнить ваше поручение, не знал, скольких жизней оно может стоить. Он не назвал цены также и потому, что не был уверен в необходимости исполнять его. Сперва он был готов, вернувшись, разочаровать вас.

Магистр пытался держать себя в руках.

– Но теперь он верит?

Так и не ответив напрямую, Тчуи повернулся к Сирлу Хокарту и вновь заговорил на языке квольтов. Поток его слов на этот раз звучал скорее вопросительно. Когда облачённый в меха человек кивнул в знак согласия, Тчуи перевёл свой взгляд обратно на Сирджана Марроу.

– Он верит, – констатировал переводчик. – Теперь мы лучше знаем квольтов. Мы услышали их сказания. Они объяснили свои нужды – как и свои мечты. Теперь мы знаем, почему они предложили своё покровительство и проводников. Мы начали понимать, от какой угрозы вы ищете защиты.

Неожиданно Сирл Хокарт вышел из своего угла. Так громко, словно он хотел, чтобы его услышали на вершине башни Последнего Книгохранилища, квольт произнёс речь. Возможно, это было какое-то заготовленное заранее воззвание, а может, и наоборот, спонтанное излияние чувств. Разобрать это магистр Марроу не мог.

После недолгого колебания Тчуи влил в речеизлияние Хокарта свой синхронный перевод или, скорее, парафраз. Чтобы не сбить квольта, Тчуи говорил довольно тихо, но этого было достаточно, чтобы расслышать слова.

– Много и много поколений, – вещал переводчик от лица Сирла Хокарта, – эта глыба камня, – он указал в сторону библиотеки, – была мирным соседом. Она не вторгалась в наши земли. Её народ не вторгался в наши земли. Когда в наши горы приходят люди из этой глыбы камня, мы прячемся. Мы видим, что они не причиняют вреда. Когда они уходят, они не причиняют вреда. И они не посылают других по своим следам. Между нами мир.

Люди, которые приходят с востока, не несут мира.

Архивариус невольно вздрогнул. Он был прав насчёт опасности. Но он привык не выказывать своих чувств и мыслей, а поэтому не перебил Сирла Хокарта и Тчуи.

– Это были воины, много воинов. Наши встретили их, чтобы предостеречь. Эти горы наша родина. Для нас их достаточно. Мы не разделим их ни с кем. Но люди с востока убили наших. Они нашли ближайшие наши стоянки и уничтожили их. Они забрали пищу. Они издевались над женщинами и детьми, которым не удалось сбежать. А мы не могли им сопротивляться. Мы сильны, но мы ничего не могли поделать. Они использовали против нас магию, магию огня и немощи и иссушающей жажды. Они убивали младенцев квольтов дубинами и копьями.

Когда они нашли проходы через наши горы – проходы к глыбе камня, – они отметили их так, чтобы было видно издалека. Затем они вернулись на восток, смеясь над нашей попыткой сопротивления.

Магистр Марроу распознал нотки гнева в речи Сирла Хокарта, сдерживаемую ярость. Квольт продолжал говорить, не останавливаясь ни на миг. Не останавливался и Тчуи.

Нас растоптали. И нам угрожали. Мы знали, что эти люди вернутся. Много и ещё больше. Зачем же ещё им было отмечать проходы? Когда пришёл этот чёрный человек, который говорит на нашем языке, некоторые из нас хотели его смерти. Одна маленькая смерть, которая показала бы наше мужество. Но он пришёл из глыбы камня, места мира. И мы понимали его. Мы понимали, чего он просил. Нам понравилось его предложение. Это было воздаяние, и оно было нам по душе. Награда, которую мы сами не смогли бы получить. И тогда мы согласились, мы предложили ему свою помощь. Чтобы восстановить то, что уничтожили люди с востока, мы просили только знака дружбы.

Когда Сирл Хокарт и Тчуи замолчали, наступила тишина, такая, которая бывает перед грозой. Квольт отошёл в свой угол, магистр Марроу сидел как громом поражённый. К служительнице Духа вернулась её обычная спокойная манера – это было видно по её непринуждённой позе, но Пятая Дочь всё ещё пребывала в оцепенении, застыв на своих подушках. Ни одна из дочерей караванщика ни словом, ни знаком не показала своего отношения к происходящему. Они все смотрели на отца, словно их единственной целью было читать его мысли и угадывать его желания.

Но вот Фламора позволила себе напряжённый вздох. Её тонкие прозрачные одеяния вновь заколыхались, она вновь наполнила свой кубок и вновь отпила. И произнесла непривычно сдержанным голосом:

– Итак, вопрос решён, правда? Угроза вполне реальная.

Одна из дочерей Сета Унгабуэя, та, что недавно прислуживала ему, встала, чтобы подать отцу ещё вина. «С грацией, присущей невинным и простакам», – подумалось Сирджану Марроу. Когда тучный караванщик насытился, дочь вытерла ему подбородок рукавом своего платья, молниеносно дотронувшись до венца на его голове – жест любви, которого архивариус не замечал ещё ни разу от кого-либо из дочерей караванщика. Но когда молодая женщина вернулась на своё место, она выглядела такой же равнодушной и отстранённой, как и её сёстры.

Намеренно или нет, но Фламора дала магистру время собраться с мыслями. Когда архивариус заговорил, голос его был уже почти спокойным:

– Итак, господин Унгабуэй, решён ли вопрос, как то говорит служительница Плоти? Расскажете ли вы теперь о том, что произошло в горах? Что вам удалось, а что нет?

Если караван Сета Унгабуэя не выполнил своей миссии, то всё, что пришлось архивариусу выслушать, не имело смысла. Все эти слова, конечно, подтверждали его опасения, но он и без них знал, что угроза вполне реальная. Мысли о ней заполняли всё его существо. Если караванщик провалил миссию, то все ухищрения магистра Марроу за последнее столетие были бы развеяны, как листья на ветру. И у архивариуса не осталось бы времени, чтобы разработать новую стратегию защиты Последнего Книгохранилища.

Тчуи не ответил, он перевёл вопрос архивариуса Сирлу Хокарту. Квольт издал звук, похожий на смешок.

Тчуи изумлённо улыбнулся.

– Простите меня, архивариус, – похоже, переводчик старался подавить усмешку, – но разве мы уже не ответили вам? Зачем ещё здесь Сирл Хокарт? Его присутствие – вот ваш ответ.

Прежде чем магистр успел вспылить, переводчик продолжил:

– Впрочем, да, конечно, да. Господин Унгабуэй сделал всё, что вы просили. Сирл Хокарт подтвердит мои слова. Проходы закрыты – до последнего. Квольты изучили свои горы с дотошностью влюблённых. Их провожатые и советники помогли машинам господина Унгабуэя запечатать каждый проход к библиотеке с востока.

Были у нас и неудачи, причём некоторые обошлись нам весьма дорого. Скалы и лёд капризны. Разве могли мы предугадать, где сойдёт очередная лавина. Потеряны повозки и люди. Но ваши враги не смогут преодолеть заграждения. Пусть у них будут хоть целые орды магов, владеющих всеми возможными разрушительными заклинаниями, и то они не смогут пройти.

Услышав это, Сирджан Марроу облегчённо вздохнул. На какое-то мгновение он забыл обо всём вокруг. Получилось! У Сета Унгабуэя получилось! Книгохранилище прикрыто с востока.

Когда же Фламора, показав свой опустевший кубок, произнесла: «Советую попробовать это вино, магистр. Оно превосходно», заклинатель недоумённо раскрыл рот, словно не понимал, кто она и зачем к нему обращается.

К счастью, архивариуса избавили от необходимости давать немедленный ответ. Тчуи перевёл Сирлу Хокарту свой разговор с седовласым старцем. И теперь, кивая, слушал ответ.

Пока они беседовали, у магистра Марроу было время подумать. С каждым новым ударом сердца он всё больше брал себя в руки. Он начинал догадываться, почему караванщик встретил его именно так, почему господин Унгабуэй устроил разговор с Хокартом в присутствии своих советников и держал архивариуса в неизвестности.

Он уже начал торговаться.

Повернувшись от квольта, Тчуи сказал:

– Вот слова Сирла Хокарта. Когда снова придут люди с востока – будь то разведчики или армии, – они не встретят сопротивления. Квольты уже не повторят своей ошибки. Квольты спрячутся – спрячутся и станут наблюдать. Если появится счастливый случай, они сбросят камни на головы ваших врагов. Но собой рисковать не будут. Пусть злодеи сами поймут, что путь через горы закрыт. Квольты будут смеяться, когда силы огня, мора и жажды не оправдают себя.

Магистр Марроу, должно быть, посмотрел бы сейчас сердито, если бы не был слеп. Чтобы скрыть свою неослабевающую тревогу, он постарался изобразить признательность, но ему нужно было больше, чем он пока получил.

– Поблагодарите от меня Сирла Хокарта, – ответил он. – Передайте ему и всем квольтам, что Последнее Книгохранилище благодарно им. Поблагодарите их от лица каждого человека, где бы он ни жил, от лица каждого, кто ищет знания из нужды или по любви к нему.

Когда вы выразите мою благодарность, – архивариус повернулся к Сету Унгабуэю, – мы сможем начать переговоры.

Тчуи с улыбкой отрицательно покачал головой:

– В этом нет нужды, архивариус. Сирл Хокарт знает о вашей благодарности. Он и сам благодарен вам. Но господин Унгабуэй ещё не готов «начать», как вы изволили выразиться. Он ещё не всё сказал.

Караванщик снова кивнул: чуть сместилась голова, слегка задрожали щёки.

Сирджан Марроу мысленно проклял всё и вся, он бы заскрежетал зубами, но сдержался и приготовился к тому, что последует.

– В таком случае, говорите, – произнёс он. – Я слушаю вас.

Словно отвечая, переводчик что-то коротко сказал Сирлу Хокарту. Квольт резко кивнул и покинул свой угол. Без лишних слов он прошёл через всю комнату к двери, открыл её и вышел. Магистру Марроу представилось, как он встаёт на четвереньки и бежит к ближайшему укрытию в своих горах.

Из открывшейся двери в комнату влетело дуновение лёгкого прохладного ветерка. Впрочем, мгновение – и он растворился в перегретом воздухе.

Тчуи обратился к архивариусу – и впервые с серьёзным, чуть ли не мрачным выражением на лице.

– Господин Унгабуэй ещё не назвал своей цены. Она будет высока. Он подсчитал потери, и они немалые. Он захочет компенсации, если не себе, то семьям тех, кто пожертвовал своей жизнью. Ему также понадобятся повозки в замену тем, что мы потеряли из-за камнепадов и снежных лавин. Ему понадобятся новые люди на эти повозки: кто-то ведь должен управлять волами и прислуживать господину Унгабуэю. И это будет стоить недёшево.

«Другими словами, – неслышно процедил магистр Марроу, – самый богатый человек на континенте хочет больше богатств».

– Но есть и ещё кое-что, – продолжал Тчуи, – более важное.

Голос его, казалось, стал гуще и ниже, словно он говорил самим камням, из которых была сложена башня библиотеки.

– На земле квольтов господин Унгабуэй осознал опасность, угрожающую вам. И он страшится того, что вы попросите от него теперь.

Просите же, архивариус. После того как господин Унгабуэй примет ваше предложение или откажет вам, он назовёт свою цену.

Сирджан Марроу не заставил себя ждать. Он устал терпеливо притворяться. Ему было безразлично, какую цену назначит Сет Унгабуэй. Он заплатит её вне зависимости от того, сможет ли себе это позволить или нет. Единственное, что его волновало, это продолжит ли караванщик и его караван со всеми машинами и людьми служить делу сохранения Книгохранилища.

– Если я должен… – начал он так, словно и не разделял полностью ужас караванщика. – Господин Унгабуэй, я нуждаюсь, – он сделал выразительную паузу, – библиотека нуждается в большем, чем то, что вы уже сделали для неё.

Служительница Плоти слегка присвистнула, выражая то ли удивление, то ли неодобрение. Пятая Дочь по-своему эхом отозвалась ей. Но архивариус не обратил на них внимания. Сосредоточив все свои чувства исключительно на Сете Унгабуэе, он разъяснил:

– К юго-западу от Беллегера тоже есть горы. Они не такие высокие, как Окружные, – он указал в сторону родины квольтов, – но не в меньшей степени труднопроходимые и в той же мере предательские. Их западные отроги доходят до моря, не позволяя кораблям даже бросить якорь. Вдоль их северо-восточных склонов, известных как Грань Царства, проходит граница Беллегера, теряющаяся в окраинах пустыни. Но к югу от этих гор располагаются населённые земли с многочисленными гаванями и воинственными народами.

Магистр Марроу прикладывал все силы, чтобы слова его звучали спокойно. Будь на то его воля, он бы закричал – пусть все поймут, насколько это важно. Но он только сжал кулаки и ровным голосом продолжил:

– Эти народы уже посылали отряды, уже совершали набеги на эту сторону гор: они хотели отыскать проход для большой армии, а тем временем причинить хоть какой-то ущерб Беллегеру. И всё же саму эту армию со всей её мощью пока не видели. Она приближается, но пока ещё не пришла.

Просьба моя заключается вот в чём. Отправьтесь к Грани Царства, взяв свои машины и механиков. Забаррикадируйте проходы в горах, как вы уже сделали здесь. Я дам вам карты, какие есть у меня, но они ненадёжны. Из-за войны Беллегера и Амики исследование этих земель почти прекратилось. И у вас не будет проводников, подобных квольтам. Тем не менее я уверен, что вы сможете пройти по следам отрядов, совершавших набеги через горы. Не останавливайтесь, – на миг архивариус потерял контроль над своим голосом, – пока не закроете каждый южный проход в Беллегер.

На какое-то мгновение главному хранителю Архива показалось, что в глазах-щёлках караванщика промелькнуло изумление. Но это не поколебало старика. Ставки были слишком высоки.

– Согласитесь выполнить моё задание, господин Унгабуэй, и я соглашусь с любой ценой, которую вы назовёте. Если то будет в моих силах, я заплачу вам. Если нет, я найду способ заплатить.

Долгое время Сет Унгабуэй пристально смотрел на своего гостя, словно он потерял интерес к тому, что услышал. Возможно, он и правда потерял его уже некоторое время назад. Но затем с усилием, от которого его телеса задрожали, караванщик повернул лицо к Тчуи. Переводчик тут же наклонился к своему господину так близко, что они чуть не соприкоснулись лбами. Казалось, эти двое совещаются, но архивариус ничего не слышал и не ощущал.

Утолив своё любопытство, караванщик принял обычную позу. Тчуи же несколько секунд рассматривал узоры на коврах, словно не зная, что сказать. Но вот он поднял глаза, и слова его зазвучали приглушённым рокотом:

– Господин Унгабуэй желает выслушать своих советников.

Тчуи смотрел на Пятую Дочь.

То ли от напряжения, то ли от жары Пятая Дочь зевнула. Это неуместное проявление человеческой слабости показалось Сирджану Марроу обнадёживающим. Не он один пытался подавить беспокойство.

– Горы? – осмелилась спросить она. – Опять горы? Если враг пойдёт через них, проходы, конечно, должны быть закрыты. Но у врага ведь есть разведчики? Они несомненно обнаружат, что горы непроходимы. И пройдут другой дорогой.

– Другой дорогой? – перебил её архивариус. Чтобы не показаться грубым, он говорил спокойно.

С какой-то безысходностью в голосе Пятая Дочь продолжила:

– Разве не может он пройти через Амику? Разве северное побережье не безопасно, и разве там нет удобных гаваней? Люди Аллеманского Танцовщика рассказывали о них.

Всё тем же спокойным голосом архивариус возразил:

– Вы не видели карт, Пятая Дочь. Верно, там есть безопасное побережье и гавани. Враг может использовать их. Но они не в Амике. Они далеко к северу. А между ними и Амикой лежат непроходимые степи нуури. Если враг изберёт этот путь, ему придётся прогнать через эти степи всё своё войско вместе с заклинателями, рабами да ещё и с подводами с едой и водой для себя и животных – и это будет марш в три сотни лиг, прежде чем войско достигнет более гостеприимных земель. Кроме того, нуури не терпят чужаков, топчущих их пастбища. Их стада жеки должны свободно пастись на большом пространстве, и животные просто начнут умирать с голоду. Врагу придётся оружием прокладывать себе путь на протяжении всех трёх сотен лиг, прежде чем он столкнётся с войском Амики. А у нуури большой опыт в подобного рода войнах.

Амандис заметила ровным голосом:

– Враг не пойдёт этой дорогой. Он не стал бы тем, кем стал, если бы был глупцом.

Магистр Марроу ждал, когда ассасин продолжит свои размышления. Но Тчуи уже поблагодарил Пятую Дочь и повернулся к Фламоре:

– Быть может, служительница Плоти?

– Ой-ой. – Фламора помахала ручкой в тщетной попытке освежить лицо. – Все эти походы… И горы… И смерти… Кровь многих храбрецов прольётся на землю, смешается с грязью – и всё по такому скверному поводу. У меня сердце щемит, как я представлю столько смертей. Господин Унгабуэй, мои мысли вряд ли окажутся полезными вам.

Переводчик изобразил короткий поклон, но не удовлетворился её ответом:

– И всё же он желает выслушать ваши мысли.

Служительница Плоти приподняла подбородок, выпрямила плечи. Её обведённые сурьмой глаза вспыхнули.

– В таком случае, вот мои мысли.

Тон её тут же переменился. Магистр никогда не слышал, чтобы Фламора говорила так серьёзно – или так зловеще.

– Если воины Беллегера и Амики не станут бок о бок, чтобы отразить врага, они погибнут. И Последнее Книгохранилище ненамного переживёт их.

Магистр Марроу про себя согласился с ней. Да, спасения останется искать только в смерти.

Тчуи снова то ли кивнул, то ли поклонился. Затем обратил пристальный взгляд на Амандис:

– Святейшая служительница Духа?

Архивариус заметил, что, когда взгляд Амандис встретился со взглядом чернокожего переводчика, осанка её слегка переменилась. Казалось, ассасин одновременно сосредоточилась и расслабилась, словно готовилась встретиться лицом к лицу со смертельным врагом. Слова она выговаривала так, что архивариусу пришло на ум сравнение с клинком, молотящим по дереву.

– Вам не нужен мой совет, господин Унгабуэй, – проговорила она. – Согласитесь вы служить Книгохранилищу или нет, враг всё равно столкнётся с силой Беллегера и Амики. Но если вы позволите ему пройти через Грань Царства, он может и не встретить сопротивления, пока не приблизится к Последнему Книгохранилищу на сотню лиг. Кроме того, у врага появятся союзники с юга, союзники и припасы. И наоборот, если вы запечатаете эти горы, врагу придётся прокладывать себе путь через весь Беллегер.

На это и надеялся магистр.

Тчуи задумчиво промычал. Вопросительно глядя на участников совета, он заметил:

– Господин Унгабуэй слышал, что корабли не могут пристать к берегу Беллегера. На западе побережье как Беллегера, так и Амики выше уровня моря. Там нет ни бухт, ни заливов, в которых могли бы укрыться суда. Утёсы отвесны и каменисты. А в прибрежных водах множество острых скал и рифов. Как вражеская армия сможет высадиться в таких местах?

Выпростав одну руку из рукава, Амандис пренебрежительно махнула ею:

– Так, прибрежные земли выше уровня моря. Как в Беллегере, так и в Амике утёсы возвышаются над каждой речушкой, что впадает в Предельную реку. Устье этой реки, Разруб, представляет собой глубокое ущелье, фьорд, который легко оборонять. И даже если бы Разруб не был защищён, корабли не смогли бы проплыть против течения достаточно далеко, чтобы представлять угрозу.

Но вы не знаете врага. Он сам создаст себе гавань. С помощью магии и осадных орудий – а мы не знаем, как заранее обезопасить себя от этой его силы – враг сотрёт в порошок рифы, скалы и утёсы, так что они перестанут быть угрозой ему и его великой армии.

Словно споря сам с собой, Магистр Марроу сказал:

– Я не знаю, что слышал господин Унгабуэй. Не знаю, и от кого он это слышал. Я же слышал, что король Беллегера сейчас укрепляет побережье. А королева Амики помогает ему.

Но Амандис только фыркнула:

– Укрепляет? Чем, интересно? Пушки? Ружья? Траншеи? Враг сметёт их! И магия им не поможет. Умения заклинателей Беллегера и Амики ограничены. Число их невелико, и они не могут использовать Казни на большом расстоянии. Пусть король Беллегера думает, что сможет положиться на них, когда враг подойдёт ближе, но их будет недостаточно. И тогда все они погибнут.

Теперь голос её походил скорее на звук топора, которым рубят лес.

– Господин Унгабуэй, если вы не запечатаете эти горы, враг беспрепятственно вторгнется в Беллегер. Даже хуже, он пополнит свои силы и припасы за счёт южных народов, как то предвидит моя сестра. Мощь его возрастёт многократно. Но выбор не так прост, как то предполагает архивариус. Тщательно обдумайте его. Если вы запечатаете Грань Царства, враг вторгнется напрямую в Беллегер. Вся страна от побережья до пустыни превратится в поле битвы. Каждая живая душа, встреченная врагом, станет его жертвой.

Когда ассасин замолчала, Фламора похлопала магистра Марроу по руке:

– А ведь именно этого, архивариус, – тихо прошептала ему она, – вы хотели с самого начала. Именно поэтому вы добивались мира между Беллегером и Амикой.

Сирджан Марроу ничего не ответил. Принц Бифальт угадал правду двадцать лет назад. Даже этот клочок информации, полученный им раньше, чем следовало, мог оказаться фатальным в судьбе Последнего Книгохранилища.

– Выбирайте, господин Унгабуэй, – прорычал заклинатель. – Выбирайте сейчас. И назовите свою цену.

Караванщику могут потребоваться ресурсы. Больше людей. Больше повозок. Больше мотивации.

– Время поджимает.

В повозке повисла тишина. Светильники пылали так, словно их специально разожгли, чтобы раскалить комнату. Дышалось с трудом – воздух застыл на месте: ни сквознячка, ни малейшего дуновения. Если бы заклинатель взял на себя труд послушать, он услышал бы, с каким трудом даются вдохи каждому из присутствующих. Но он не обращал внимания ни на кого и ни на что вокруг себя, кроме караванщика.

И вот Сет Унгабуэй опёрся ладонями о колени. Он наклонился вперёд. Борясь каждым мускулом с собственным весом, он старался встать.

От такого усилия всё его тело задрожало. Пот крупицами выступил на лбу. С его лица сошла краска, словно после сердечного удара. Казалось, он сейчас упадёт, но тут на помощь своему господину поднялся Тчуи. Обхватив руками эту пышную массу плоти, он взгромоздил караванщика на ноги.

Магистр Марроу тоже поднялся. Какими бы ни были намерения Сета Унгабуэя, архивариус стойко выслушает ответ.

Тяжело дыша, господин Унгабуэй заговорил.

– Убежище, – в перегретой комнате высокий голос караванщика казался глотком ледяного воздуха. – Убежище для моих дочерей. Абсолютная безопасность.

На лицах всех четырёх молодых женщин появилось совершенно одинаковое выражение потрясения.

Магистр Марроу и сам был потрясён не меньше. Он пролепетал:

– Для них? Да. Конечно. Хорошо, почему бы и нет?

Тут он осёкся. Неужели он не мог предложить караванщику ничего лучше? Неужели он не мог быть более честным с хозяином каравана? Более щедрым? И вместо того чтобы окончательно принять условия тучного караванщика, заклинатель неуверенно запротестовал:

– Господин Унгабуэй, это не цена. Это жест дружбы.

Он почти умолял.

– Вы получите желаемое. Пока стоят эти стены, мы с радостью примем ваших дочерей.

Но поймите меня. На всём этом континенте никто не может быть в абсолютной безопасности. Враг обладает непревзойдённой мощью, и его жажду разрушить Последнее Книгохранилище ничем нельзя утолить. Если дело дойдёт до худшего, я переправлю ваших дочерей к квольтам. Это самое большее, что я смогу сделать. Народ Сирла Хокарта никому не угрожает. Они не владеют магией. Никто не собирается захватывать их родину. Ваши дочери будут там в безопасности. Насколько это возможно.

Даю слово. Назовите другую цену. Я заплачу.

Сет Унгабуэй не смог ответить сразу – он задыхался. Если бы Тчуи не обладал такой изумительной силой, караванщик бы просто свалился на подушки. Только с помощью своего переводчика он смог усесться в прежнюю позу. Пока к его лицу вновь не прилила краска, он сидел молча, пытаясь отдышаться.

Дочери караванщика тут же бросились к отцу. Тчуи к этому времени уже отошёл в сторону и снова опустился на колени. Одна из дочерей взяла кубок с вином и поднесла его к губам отца. Другая вытерла пот у него со лба. Третья поправила и взбила подушки, а четвёртая ринулась в заднюю комнату и вернулась оттуда с влажным полотенцем и бутылью воды. Она смочила лицо отца, его висячие щёки, шею и бессильные руки.

Наконец, караванщик смог отпить из кубка, и лицо его вновь приобрело естественный оттенок.

Дочери караванщика, впрочем, не стали возвращаться на свои места. Они сгрудились вокруг своего отца, опустившись на колени, как Тчуи. Прежде заклинатель ни разу не слышал, чтобы они издали хоть звук. Теперь одна из них тихо спросила:

– Почему, отец? Как мы можем оставить тебя?

Таким же тихим голосом переводчик ответил:

– Потому что он любит вас. Его жизнь – жертва в этой войне. Он сам и его караван не смогут укрыться у квольтов. Вы сможете. Поэтому вы должны остаться у них. Тогда он сможет рискнуть собой, своими людьми и всем своим состоянием ради Книгохранилища.

Магистр Марроу так и не сел. Как можно более осторожно он спросил:

– Он сделает это? Он запечатает проходы Грани Царства?

Тчуи метнул на заклинателя такой взгляд, от которого иной мог бы стушеваться. И отрывисто ответил:

– Да.

– А цена?

Чернокожий переводчик вздохнул:

– Этот дар и есть цена. Другой цены нет.

– Тогда даю вам слово, – старик-заклинатель едва скрывал охватившее его чувство облегчения – или отвращения от того, что он просил у караванщика. – Я говорю от лица Последнего Книгохранилища. Мы примем его дочерей. Пошлите их к нам, когда они будут готовы. Я ручаюсь за их безопасность, насколько это вообще возможно.

Подгоняемый зудящим чувством стыда, магистр Марроу повернулся к двери, открыл её и вышел из повозки в благодатную прохладу раннего вечера, оставив Амандис, Фламору и Пятую Дочь внутри – пусть сидят там столько, сколько сами сочтут необходимым. Широко шагая в сторону тяжёлых ворот башни, архивариус проклинал свою судьбу, судьбу библиотеки и собственное отчаяние.

Он одержал важную победу, но она стала ещё одним поводом проклинать себя. Сет Унгабуэй заслуживал большего. Жизнь его и в самом деле будет принесена в жертву, как сказал Тчуи. И причиной тому был он – магистр Марроу.

Если бы он ничего больше не требовал, то караванщик мог бы жить в полной безопасности вместе со своими дочерьми на дальних окраинах материка. По сути, архивариус подтолкнул караванщика к тому, чтобы тот пожертвовал собой.

Сирджан Марроу сожалел об этом. Эта жертва была необходима, но он сожалел о ней. Собственно, он даже немного сожалел и о том, что использовал принца Бифальта двадцать лет назад. Архивариус сожалел о том, что жертвует Беллегером, и если осуществятся его надежды, то и Амикой. Много о чём можно было сожалеть.

Но колебаться было нельзя. Нужды Книгохранилища слишком важны, чтобы допускать угрызения совести.



Часть первая



Глава первая

Среди старых друзей

Мягко светило солнце и дул лёгкий послеполуденный ветерок, Кламат ехал верхом через спокойно возвышавшиеся вокруг холмы юго-западного Беллегера. Ему всегда нравились такие поездки. Они приносили радость. В глубине души он завидовал жителям полей и ферм. Кламат любил мирный Беллегер.

Но в эту поездку он отправился не для того, чтобы любоваться красотами.

Кламат оставил воинский лагерь у стен Отверстой Длани уже четыре недели назад и сперва направился на юг, а затем всё больше стал уклоняться к востоку. По пути он заезжал в сёла и деревушки и посещал отдельные крестьянские хозяйства. В утренние часы солнце светило ему прямо в глаза, и тогда Кламата спасала широкополая шляпа, которую он надвигал на лоб. Теперь же его тень обгоняла его, и он сдвинул шляпу на затылок, наслаждаясь теплом, прохладным ветром в лицо и природой вокруг.

Жители этого края в основном разводили овец, но земля их, орошаемая петлявшими по неглубоким долинам потоками, не была бесплодной. Правда, никто не выращивал на холмах ни пшеницы, ни ячменя, ни проса, ни сахарной свёклы, здесь не заготавливали сена. Лишь кое-где появлялись оливковые рощицы да виноградники – единственный признак того, что землю обрабатывали. Всё остальное пространство заросло кустарниковым дубом, вереском и полевыми цветами. Зато пологие склоны с болотистыми лощинами или лесистыми впадинами у оснований как нельзя лучше подходили для выпаса овец. Эти животные под присмотром пастухов и собак бродили там повсюду, удовлетворённо щипля сочную траву в ожидании очередного дня стрижки.

Время от времени кто-нибудь из пастухов издалека окликал Кламата. Частенько воин видел, как пастушья собака очертя голову бросалась в чащу в погоне за кроликом. Но Кламат не останавливался ни для того, чтобы переговорить с пастухом, ни для того, чтобы посмотреть, как собака распугивает дичь. Он не спешил, но и не бездельничал. Впереди была длинная дорога. И пусть держался он в седле расслабленно, зато к своей цели относился очень даже серьёзно, ни на минуту не забывая о долге службы.

Он проехал уже большое расстояние от Отверстой Длани и Кулака Беллегера до гор Грани Царства, возвышавшихся теперь над южным горизонтом. Даже в это время года их самые высокие пики были укутаны снегом и льдом – белые одеяния, блистающие отражённым солнечным светом. И не только пики: местами и нижнюю часть склонов, в тени гранитных валунов покрывал снег. Каждый раз, когда Кламат проезжал здесь, вид заснеженных гор поднимал ему настроение. Но сегодня горы тревожили его. Они скрывали тайны, которые в прежние времена Кламат и представить себе не мог.

Ещё с тех самых пор, как изменившаяся в Беллегере ситуация положила начало изменениям в армии, Кламат в одиночку совершал такие верховые поездки примерно каждые три года. И они всё ещё радовали его, несмотря на новые распоряжения короля и последние известия об угрозах с Грани Царства. Сельские красоты, свежий воздух, возрождённые, процветающие фермы и их крепкие, здоровые хозяева – всё это согревало душу Кламата, придавало ему сил, какие бы сюрпризы ни преподносила на пути непостоянная погода. Повсюду он видел плоды мирного времени. Семьи росли, хозяйства расширялись, на прилавках торговцев появлялись самые разные товары: ткани, орудия труда, одним словом, всё, что нужно простому люду. И это процветание стало возможным в том числе и потому, что в королевство вернулась магия. Её следы виднелись повсеместно. Маги устанавливали сухую или дождливую погоду – какая требовалась их краю. Эпидемии теперь случались редко, а пожары и того реже. На глазах Кламата Беллегер оправлялся от долгой войны с Амикой. И воин радовался возрождению своей родины.

В поездке его «сопровождали» только два мула с поклажей, всё уменьшавшейся по пути. Одет Кламат был как крестьянин – в домотканые рубаху и штаны. На всякий случай он прихватил с собой также холщовый плащ с капюшоном. Шляпа вроде той, что была у него, имелась у доброй половины мужчин в Беллегере, да и у многих женщин. Даже саблю свою он убрал с глаз долой. Только висевшее через плечо ружьё и сумка с патронами на луке седла выдавали в нём солдата, да, пожалуй, ещё сапоги из мягкой кожи, доходившие до середины икр, которые Кламат стал носить со времён похода в восточную пустыню с принцем Бифальтом и Элгартом, когда они вместе искали Последнее Книгохранилище. И если бы какой-нибудь любопытный путник встретил его на дороге, то подумал бы, что это крестьянин собрался на рынок или возвращается домой.

На самом же деле «сопровождение» Кламата не ограничивалось мулами. По приказу короля его охранял отряд из десяти человек. Всего несколько лет назад для этого было достаточно и двух, но времена изменились. Конечно же солдаты оставались за холмами вне зоны видимости и даже слышимости. Они ехали как бы сами по себе: сами разбивали лагерь, сами отправлялись в путь. Но командиру отряда был прекрасно известен маршрут Кламата и места его стоянок, и солдаты двигались параллельно ему в том же направлении. Один выстрел из ружья – и отряд всего за пару минут оказался бы рядом.

Кламат был слишком дорог королю Беллегера, его нельзя было потерять.

Трудно сказать, была ли от этого польза. Кламат тяготился своим положением, оно доставляло неудобства, иногда воину даже казалось, что есть в этом какая-то изощрённая жестокость. «Слишком дорог», «нельзя потерять» – разве этого он добивался? Обычный человек, пусть даже с не совсем обычным жизненным опытом – вот кем он был в своих глазах. Его круг – это простые люди. И всё же именно такое высокое положение позволило ему переубедить короля, который изначально был против поездок к Грани Царств.

С дальнего холма до Кламата донёсся приветственный окрик пастуха. Залаяли, вторя хозяину, собаки. Кламат приветственно махнул рукой и поскакал дальше. Очередная цель была уже близко. При других обстоятельствах он с радостью подъехал бы к пастуху. Но не сейчас – он представил, сколько шуму это наделало бы. Его ожидало важное задание, и Кламат не мог откладывать его выполнение.

Проехав ещё одну лигу, Кламат, близ самой вершины, обогнул холм, и пред ним предстало то место, где он надеялся провести ночь. Под холмом лежала чашеобразная лощина с густой берёзовой рощей на дне и платанами у берега медленного ручья. А на другом берегу виднелась цель Кламата – небольшой дом. Лучи заходящего солнца ещё освещали верхушки деревьев, золотили высокие дымовые трубы. Сами постройки – сарай, загоны для овец, дом – уже покрыла удлиняющаяся тень холма.

Это было желанное зрелище. Дом с высоким гребнем крыши и аккуратными крепкими стенами не пострадал. Холстины, что служили ставнями в расположенных со всех сторон окнах, были открыты, пропуская внутрь мягкий вечерний воздух. Над кухонной трубой клубился дым: лучи заходящего солнца окрашивали его в цвет сусального золота, а лёгкий ветерок гнал его в сторону Кламата, и воин учуял запах недавно срубленных дров и ягнятины.

Повстречавшаяся Кламату на юге отара подошла ближе: собаки гнали овец домой. Теперь Кламат узнал пастуха. Воин начал спускаться в лощину. Там, в кустах близ ручья, играл или прятался, а может, занимался каким другим важным детским делом ребёнок, который как раз в это время взглянул в сторону Кламата. А взглянув, взвизгнул и побежал к дому.

Кламат разглядел, что ребёнок этот был маленькой девочкой. Он знал всю семью, и имя девочки сразу пришло ему на память. Маттильда. Не похоже, чтобы она испугалась. Крик был радостным, она побежала предупредить о госте. О госте, которого её родители уже привыкли встречать раз в три года.

Спускаясь рысью по склону, Кламат улыбался. Тревога покинула его. Это семейство было одним из его любимых. Они жили не так близко к Грани Царства, чтобы находиться в серьёзной опасности. Но Кламат по своему обыкновению опасался за них. Этот страх был постоянным, часть его жила в сердце воина и сейчас. Кламат знал слишком мало о тайнах, скрывавшихся в этих горах. Но хотя бы на одну ночь он сможет позволить себе расслабиться.

Приход Кламата каждый раз был неожиданностью. И, может быть, это его появление не сулило радости ни хозяевам, ни ему самому. Да, положение его в этой семье было шатким, но Кламат не привык уклоняться от неприятностей и от того, что может причинить боль. Он, ветеран сражений Беллегера с Амикой, знал, что такое смерть, что такое беспощадная магия.

Когда Кламат спустился в долину, на крыльцо вышла женщина. Дородная и крепкая. Соломенно-жёлтые её волосы уже тронула седина, как и волосы её мужа. Руки её покраснели от мытья посуды и готовки. Женщина не улыбнулась, разглядев и узнав Кламата, но он и не ждал улыбки. Было достаточно одного её жеста.

– Матта! – поприветствовал он в ответ. – От себя и от правителя Беллегера желаю мира этому дому! Увидев вас, усталый радуется.

Женщина только сердито взглянула на него в ответ, но не ушла.

В это время к ней на крыльцо поднялся муж, Матт. Высокий, крепкий мужчина с прямым, выносливым торсом, словно специально созданным, чтобы поднимать тяжести. Солнце выкрасило лицо Матта бронзовым загаром. В волосах и бороде мужчины проглядывала седина, как в волосах его жены, и по седине легко угадывался их возраст. А вот глаза у них были непохожи: его – прозрачно-голубые, её – штормового серого цвета.

С Маттом пришла и дочь – семилетняя Маттильда, младшая в семье. Она встала рядом с отцом, разглядывая гостя широко раскрытыми глазами. Матт положил свою большую руку дочери на голову, словно защищая её, хотя конечно же защищать её было не от чего.

– Матт, – произнёс с удовольствием Кламат, – ты неплохо выглядишь. А твой дом, – он оглядел фасад, – похоже, выдержит Казнь Землетрясения. Король будет рад услышать это.

– Кламат, – Матт не улыбался. Он вообще редко улыбался. Правда, когда ему всё же случалось улыбнуться, его лицо словно озарялось утренним солнцем. – Добро пожаловать в наш дом. Пока ты гостишь у нас, он будет и твоим домом.

Матта строго поправила его:

– Генерал Кламат. Теперь он командует армией.

Она с вызовом выдержала взгляд гостя.

– Поблизости наверняка прячется сотня его людей.

Кламат не отвернулся. Иначе она перестала бы ему доверять.

– Что ж, Матта, – мягко сказал он, – тебе виднее. Но я Кламат – не больше и не меньше. Я Кламат, и всё. Титул хорош только в походе, когда отдаёшь приказы. А здесь никто никогда не подчинялся моим приказам. И ты знаешь так же хорошо, как и я, что твой муж не подчинялся вообще ничьим приказам с тех самых пор, как покинул королевскую гвардию. Когда между Беллегером и Амикой наконец-то настал мир.

– Когда король Бифальт женился на королеве Эстии, – пропищала Маттильда, обрадовавшись, что знает достаточно, чтобы встрять в разговор взрослых.

Одновременно с ней Матта возразила:

– Но ты забрал…

Матт прервал её, обняв за плечи свободной рукой.

– Будет, Матта, – он почти улыбнулся, – Маттуил ушёл по своей воле. Никто его не забирал. И Кламат больше, чем наш гость. Он мой старый друг. Мы знаем, почему он навещает нас. Он делает это, потому что таков его долг. Но если мы хорошо его примем, он поделится с нами последними новостями. Он может даже поделиться новостями о нашем старшем.

Всё ещё хмурясь, Матта выдавила неубедительную улыбку:

– Тогда добро пожаловать, Кламат, генерал ты там или нет. Наш дом – твой дом. Маттина сейчас здесь нет, он с овцами. Но Маттсон работает в сарае. Он устроит твоих мулов и коня. Когда ты войдёшь в дом, – тут она наморщила нос, – и умоешься, потравите с Маттом свои солдатские байки, пока я приготовлю что-нибудь на ужин.

Кламат ответил не сразу. Он вдруг припомнил, как в последний раз попытался убедить короля Бифальта, что не может командовать объединёнными силами Беллегера и Амики. Резко, с привычным чуть сдерживаемым нетерпением король ответил: «Никому, кто хочет власти, не следует давать её». А затем добавил: «Я на это дело не гожусь. Мне нет доверия».

Возможно, он имел в виду, что ему не доверяют амиканцы. Или магистры Последнего Книгохранилища. Или даже, что ему не доверяет королева Эстия. Но Кламат подозревал другое: король не доверял сам себе.

Кламат спрыгнул с коня, пытаясь скрыть тот факт, что на несколько мгновений полностью ушёл в свои мысли. Улыбнувшись – правда, после воспоминаний о короле Бифальте сделать это было трудновато, – он ответил:

– Я знаком с твоей стряпнёй, Матта. Сегодня я поем на славу!

Затем он развернулся и повёл коня и следующих за ним по пятам мулов в сарай.

Вспоминая о короле Бифальте, он обычно начинал тревожиться. Вернувшись из великой библиотеки, тот сильно изменился, что-то глубинное сломалось в нём. Кламат слышал об этом, но не понимал. Принц Бифальт, не колеблясь, повёл бы в бой любую армию.


* * *

Кламат немного поболтал с Маттсоном, третьим ребёнком Матта и Матты. Тому исполнилось двенадцать лет. Традиция этой семьи давать детям сходные имена была понятна Кламату. После всех ужасов долгой войны Матт со своей женой хотели укрепить семейные связи, соединив детей и самих себя не только родством крови, но и родственными именами. Для мальчика своих лет Маттсон задавал толковые вопросы, но Кламат не отвечал на них напрямую, отделываясь отговорками. Матт и Матта, вероятно, уже поняли причину его появления, но время раскрыть правду ещё не пришло. И Кламат не спешил его приближать. Задержавшись ровно настолько, чтобы не показаться грубым, он оставил мулов и коня на попечение Маттсона и вошёл в дом.

Открыв дверь и переступив порог, Кламат очутился в передней комнате и – в который уже раз – отметил, что она более просторная, чем это кажется снаружи. Слева от входа располагалась кухня, справа – камин с несколькими стульями и табуретами, а в середине стоял большой обеденный стол. Проход в задней стене вёл в спальни.

Матта работала на кухне. Матт, обычно устраивавшийся рядом со слабым, колеблющимся в очаге пламенем, на этот раз сел у обеденного стола, рядом с Маттильдой. Долгим летом тепло очага становится никому не нужным. Но Кламат не стал сразу проходить в комнату. Он знал, что следует делать.

За дверьми находились умывальник, мыло, несколько маленьких полотенец и кувшин с водой. Матта была принципиальна, когда дело касалось чистоты. Улыбаясь как ей, так и просто в своё удовольствие, Кламат прислонил ружьё и сумку с боеприпасами к стене, стянул рубашку и начал умываться, обильно поливая себя водой и от души намыливаясь.

Матта, не отходя от очага, бросила хмурый взгляд на ружьё и патроны. Впрочем, когда она увидела, как тщательно Кламат умывается, взгляд её смягчился, разве что только брови остались сдвинутыми. Кламат лелеял надежду на то, что она почувствует жалость к нему, увидев многочисленные шрамы. Но они, старые и поблёкшие, были уже почти незаметны. Без сомнения, Матта просто одобрила то, что он уважительно отнёсся к заведённому ею порядку.

Кламату можно было не напоминать, что она никогда не простит его за уход своего старшего сына. Он и так знал это.

Когда Кламат закончил умываться и уже застёгивал пуговицы рубахи, Матт приглашающе махнул ему рукой:

– Садись, старина Ты провёл долгий день в седле. Устраивайся поудобнее.

Кламат что-то пробормотал в знак благодарности и опустился на стул напротив, так чтобы Матте было видно его лицо, когда он будет говорить с её мужем.

Взглянув на жену, пастух как бы случайно заметил:

– Матта ждёт солдатских баек. Но по правде говоря, старина, я сейчас совсем не в настроении их травить. Думаю, ты тоже. О чём же мы поговорим? Рассказать тебе, что ли, как там пасутся наши овцы? Или, может, тебя интересует наша погода?

Кламат был готов сидеть и слушать такие речи хоть целый час. Но Маттильда воскликнула:

– А я хочу узнать про Маттуила. – Похоже, в присутствии Кламата она не чувствовала робости. – Я скучаю по нему. Ещё с тех самых пор, как он ушёл. Маттин и Маттсон слишком заняты, чтобы играть со мной.

Матт потрепал девочку по плечу:

– Тсс, малышка, – тихо сказал он. – Наш гость устал. Он расскажет, когда будет готов.

– Я и в самом деле устал, – признался Кламат. Он изобразил стон, но тут же подмигнул девочке:

– Но не настолько, чтобы отказать тебе в просьбе.

Блеск в глазах Маттильды и румянец на её щеках вознаградили Кламата больше, чем он того заслуживал.

На какое-то мгновение лицо хозяина напряжённо застыло, но вскоре вновь приняло спокойное и серьёзное выражение. Матта сразу же развернулась спиной к столу и занялась одним из горшков, стоявших на очаге. Но Кламата нельзя было обмануть. Он знал, что она слышала каждое слово, и каждое слово пугало её. Женщина отвернулась, чтобы выражением лица ненароком не выдать своих чувств.

– У него всё хорошо, – начал Кламат, чтобы успокоить её. – Я разговаривал с ним, когда он в последний раз получил увольнение и смог посетить Отверстую Длань.

Это было уже год тому назад, но Кламат не стал упоминать об этом.

– Он передавал свой привет и взял с меня обещание сказать вам, что с ним всё хорошо.

Маттильда захлопала в ладоши, а Матт кивнул. Плечи Матты опустились на дюйм – но не более того. Она ждала продолжения.

– Он не рядовой воин, – продолжал Кламат, который сам никогда не собирался становиться генералом. – Как только он прибыл в столицу, его направили работать каменщиком.

Силой и телосложением Маттуил пошёл в отца.

– Но он работает не с теми артелями, которые укрепляют побережье. По каким-то своим причинам король Бифальт опасается нападения с моря. Но если оно и вправду случится, Маттуил не окажется на пути вражеской армии.

Плечи Матты опустились ещё на дюйм. Схватив кухонное полотенце, она вытерла им лицо.

Сузив глаза в ожидании эффекта, который произведут его слова, Кламат торжественно закончил:

– Вместо этого он работает в Амике.

Матта сразу же отбросила полотенце и обернулась.

– В Амике? – требовательно переспросила она. – В Амике?

– Будет тебе, Матта, – прошептал её муж, пытаясь успокоить её. – Будет тебе.

Но она пропустила его слова мимо ушей. Её пристальный, горящий яростью взгляд был обращён на Кламата.

Генерал развёл руками, показывая свою беспомощность. С грустью в голосе он сказал:

– Мы союзники, Матта. – Её реакция была слишком знакомой. Знакомой и опасной. – Беллегер и Амика объединились, потому что должны были объединиться. Мы связаны друг с другом договором, королевским браком и общим для нашего короля и амиканской королевы страхом грядущей войны.

– Но Амика! – возразила мать Маттуила. – Убийцы! Мясники! Они воевали с нами многие поколения. Теперь у нас мир – вернее, ты говоришь, что у нас мир, – но двадцать лет без кровопролития не вернут потерянных людей. Не утешат семьи, оставшиеся без отцов, без сыновей. Не исцелят бездомных и обнищавших, ибо этих лет недостаточно, чтобы поднять хозяйства крестьян и пастухов. Недостаточно, чтобы заставить нас забыть.

Амиканцы вели с нами войну. У них нет прав на моего сына!

– Матта! – резко одёрнул её Матт. – Кламат не виноват ни в чём из этого. Маттуил ушёл, потому что сам так решил.

– Потому, – взвизгнула его жена, – потому что генерал Кламат решил наведаться к нам. Потому что он решил рассказывать всем о своих нуждах.

– И всё же, – настаивал пастух, – это был выбор Маттуила. Ему не приказывали. Кламат не командует здесь.

Тут он повернулся к своему гостю. В голосе его звучали железные нотки:

– Зачем амиканцам Маттуил?

Кламат вздохнул:

– Королева Эстия желает соединить дорогой Отверстую Длань с Малорессой и Последним Книгохранилищем – библиотекой магов. Король Бифальт не одобряет её желания. Его недоверие – Кламат не мог сказать «его презрение» – к этим заклинателям всё ещё велико. Он не хочет общаться с ними. Но королева Эстия поддерживает его план строительства укреплений на побережье. Он не может отказаться и не поддерживать её дорогу.

Маттуил работает на строительстве этой дороги. Она проложена от Отверстой Длани до Малорессы и далее на семьдесят лиг на восток. Маттуил опытный каменщик. Он обтёсывает гранитные блоки и размещает их так, чтобы они могли выдержать вес лошадей, волов, тяжёлых повозок и марширующих воинов.

Матта постепенно приходила в себя. Матт следил за ней взглядом, пока она, наконец, вновь не развернулась к очагу. Тогда и он расслабился. Когда Маттильда вывернулась из его рук, он спокойно отпустил её. Возможно, он даже не осознавал, как крепко до этого стиснул девочку.

– Но почему? – запротестовал ребёнок. – Говорят, что королева Эстия самая красивая женщина в обоих королевствах. Почему же она хочет именно дорогу?

В надежде снять напряжение, воцарившееся в приютившем его доме, Кламат спросил Маттильду:

– А чего захочешь ты? Когда станешь самой красивой женщиной в обоих королевствах?

Девочка зарделась, но ответила, не задумываясь:

– Корону, – сказала она. – И модное платье на особый случай. И ещё чтобы кто-нибудь целовал мне руку. И ещё…

– И ещё, – сурово вставила Матта, – доброго мужа, который будет любить тебя, которому ты будешь доверять и который не будет забивать голову мыслями о войне.

Кламат кивнул.

– Всё это, конечно. – И обратился к Матту: – А вот королева Эстия желает дорогу для быстрого сообщения с Последним Книгохранилищем. Она хочет иметь возможность послать помощь или получить её. Она хочет, чтобы караваны заходили к нам, следуя своими торговыми путями. И она хочет, чтобы наши магистры – магистры Беллегера и Амики – посещали знаменитую библиотеку, увеличивали свои познания в магии и приносили ещё большую пользу.

И она надеется, что магистры Книгохранилища будут посещать нас и мы сможем лучше разобраться в их целях.

Кламата не было с Бифальтом, когда магистры вынудили принца отправиться в Амику, чтобы добиться мира. И всё же он слышал, как всё было – и немногословную версию короля Бифальта, и пространное повествование Элгарта. Кламат знал, что там, в Книгохранилище, принц завоевал доверие Элгарта. Но он знал и то, что никто ни в Беллегере, ни в Амике не понимал до конца причин, заставивших заклинателей Последнего Книгохранилища вести свою игру именно так. У короля было своё объяснение, и король боялся, что оно окажется правдой. Впрочем, только самые близкие из его советников разделяли его мнение.

Глубоко вдыхая воздух, чтобы немного снять напряжение, Кламат ждал следующего вопроса Матта. Он знал, каким он будет. Почему король Бифальт укрепляет побережье? Оно же недоступно с моря. Слишком много погибло смельчаков, которые пытались ходить там под парусом. Они попрощались с жизнью, разбившись о рифы и скалы, утонув в водоворотах сталкивающихся течений.

Но пастух не успел подобрать нужные слова, его прервал стук сапог на крыльце. Из сарая прибежал Маттсон.

– Они травят солдатские байки? – Он и не пытался скрыть своего возбуждения. – Я тоже хочу послушать.

Матта, принципиально следившая за соблюдением установленных ею правил, напомнила:

– Умойся! – И хмуро добавила: – Ещё не начали, но скоро начнут.

Втянув голову в плечи, Маттсон повернулся к умывальнику. Под пристальным взглядом матери он вычесал из волос и смахнул с рубахи солому, поплескал водой в лицо и соскоблил с рук грязь, смешанную с навозом.

Кламат воспользовался появившейся передышкой, чтобы взглянуть через плечо на очаг, где на железных крючках, вбитых под потолком в кирпичи дымовой трубы, висело ружьё Матта. Как Кламат и ожидал, ружьё было покрыто слоем пыли. Несмотря на своё пристрастие к чистоте, Матта отказывалась притрагиваться к ружью. И конечно, Матт не брал его в руки уже много лет, хоть и должен был слышать, что близ Грани Царства в последнее время стало небезопасно.

Кламат опустил глаза. Маттсон, пройдя досмотр Матты, тут же метнулся к столу и сел. Его предвкушающий взгляд перебегал от Кламата к отцу и обратно.

Тут Кламат услышал блеяние овец, лай собак, приглушённые команды пастуха и тихий стук копыт. Стадо загоняли в загон. Маттин, второй из трёх сыновей Матта и Матты, войдёт в дом, как только напоит овец и даст им зерна, чтобы подкормить после выпаса.

Кламат тихонько вздохнул. Времени оставалось всё меньше. Скоро – самое позднее после того, как вся семья поест – нужно будет приступать к более серьёзному разговору. Конечно же Матт и Матта уже знали причину его посещения. Возможно, её понимал и Маттин. Но крестьяне видели её с точки зрения опыта своей жизни, жизни в почти безлюдном уголке Беллегера, вдали от страхов короля Бифальта. Кламат пришёл сюда отчасти и для того, чтобы открыть перед ними более общую картину.

– Маттильда, – позвала от очага Матта, – накрой на стол. – Уже почти успокоившись, она ласково улыбнулась дочери. – Маттин вернулся. Он проголодался. – Тут она снова нахмурилась. – А гость наш проделал далёкий путь. Он тоже проголодался.

Девочка, то ли потому что пришёл Кламат, то ли по какой другой причине, была сегодня очень послушной. Она сразу же вскочила со стула, подошла к шкафу у очага и с детской осторожностью начала доставать и раскладывать на столе тарелки, миски и кружки.

Кламат громко, чтобы ей было слышно, сказал:

– Она хорошая девочка, Матт. А Маттсон очень помог мне с мулами. – Кламат говорил совершенно искренне. И надеялся, что это заметят. – Уверен, вы с Маттой гордитесь ими.

Матт почти улыбался, но ответил серьезно:

– Да, так и есть. Они для нас большое утешение. Как и Маттин. – И после недолгой паузы добавил. – Но семья не будет целой, старина, пока Маттуил не вернётся.

«Этого, – подумал Кламат, – ещё долго ждать». Дороге королевы Эстии предстоит пересечь восточные ущелья Предельной реки, и рабочих рук там потребуется намного больше. Так далеко от Малорессы и Отверстой Длани люди ропщут на долгую жизнь без всяких удобств, вдали от дома, и всё чаще случаются дезертирства. Королеве Эстии приходится содержать строителей под стражей. Но Кламат только кивнул Матту и ничего не ответил.

Без сомнений, это его посещение будет не из простых.

Чтобы скрыть свои чувства, он воскликнул:

– Пекло, Матта! Твоё рагу пахнет просто восхитительно. Я проголодался даже больше, чем мне казалось. А это аромат пекущегося хлеба?

Матта молча, не отворачиваясь от очага, кивнула.

Её муж нахмурился, но только слегка пожал плечами, решив оставить её в покое.

Вскоре с крыльца послышалось топанье тяжёлых сапог. Маттин открыл дверь с большей осторожностью, чем его младший брат. Быстро оглядев комнату, он убедился в присутствии Кламата, кивнул отцу и отправился умываться. Он был ещё юношей – только семнадцати лет, насколько помнил Кламат, – но движения его уже были пронизаны спокойной уверенностью отца, и выглядел он старше своих лет. Лишь открытое лицо да редкая щетина выдавали его молодость.

Приведя себя в порядок, насколько это было возможно не искупавшись, юноша подошёл к очагу и поцеловал в щёку мать. Посмотрев на её стряпню, он спросил:

– Уже готово, мам? Я голодный, как целое стадо.

– Скоро, – ответила она. Кламату показалось, что ворчливые нотки в её голосе почти исчезли. – Поприветствуй нашего гостя. Да спроси брата и сестру, всё ли они сделали. Наш гость, должно быть, отвлёк их.

Маттин хлопнул мать по плечу и прошёл к столу. Прежде чем сесть, юноша степенно кивнул Кламату – получилось похоже на официальный поклон.

– Генерал Кламат, сэр. Мама с папой рады приветствовать вас. Я присоединяюсь к ним. У нас редко случаются такие гости. Он взлохматил волосы Маттсона. – Да и Маттильда устала играть только с одними братьями. Ваше посещение растормошило нас.

Кламат кратко кивнул в ответ.

– Рад видеть тебя, Маттин. Ты превратился в мужчину, пока меня не было. И какого!

Матт указал юноше на стул:

– Сядь, сын. Ты не многое пропустил. Мой старый друг успел сказать только, что с Маттуилом всё хорошо. Он работает в отряде, который строит дорогу для королевы Эстии.

В глазах Маттина промелькнуло облегчение, он сел и без лишних расспросов оглядел стол.

– Вы всё сделали? – спросил он брата и сестру. – Маттсон? Маттильда? Всё сделали?

Было заметно, что девочка обожает своего старшего брата.

– Да, – намеренно весёлым голосом ответила она, одновременно продолжая расставлять на столе тарелки, миски и кружки на шестерых. Потом вернулась к шкафу за оловянными ложками и вилками – признаком благосостояния, вернувшегося в семью.

Маттсон был более серьёзен.

– Конечно, – пробормотал он сквозь волосы, падавшие ему на лицо.

– Очень хорошо. – Маттин улыбался охотнее отца. – Скажите, сэр, – обратился он к Кламату, – что бы мы могли сделать для вас, пока мама не подала на стол?

Кламат пригладил усы.

– Для начала, – предложил он, – можешь перестать называть меня «сэр». Твой отец и я дружим с самой войны. И титул свой я принял весьма неохотно. – Кламат сделал кислую мину. – Я бы отказался от него, если бы у воинов было право не подчиняться королю.

Смегин, король Амики, отказался от своего титула, после того как его дочь Эстия вышла замуж за Бифальта и после того как скончался Аббатор, король Беллегера.

– Зови меня просто Кламатом.

Матт в это время прошептал Маттильде:

– Эль не ставь. Наш гость предпочитает воду.

Неохотно принявший свой титул генерал сделал вид, что не услышал этого. В конце концов, так и было.

Чуть не падая под весом кувшина, Маттильда принесла свежей воды из кухонного бака. Преувеличенно осторожно она наполнила кружки, стоявшие на столе. Когда девочка наполнила кружку Кламата, тот сразу же осушил её и протянул за новой порцией. Маттильда, улыбаясь, налила ещё. Кламат поблагодарил её, снова подмигнув.

– Хорошо, Кламат, – уступил Маттин. – Что нового в мире? Мы живём далеко от столицы. Всё, что слышим, касается нас же самих, и мы почти не знаем, чем живут другие.

– Только после того, как поедим, – скомандовала Матта. В своих красных руках она уже держала горшок с рагу, который незамедлително поставила на стол.

Следуя семейному ритуалу, Матт передвинулся во главу стола. Кламат вспомнил, что сидит на стуле Матты. Пока Маттильда ставила рядом с рагу ещё один горшок, на этот раз с ароматными тушёными овощами, он пересел, оказавшись напротив Маттина и Маттсона. Девочка выполнила последнюю из своих обязанностей, поставив поднос с тёплым, благоухающим, только что из печи хлебом, а с ним и тарелку масла – ещё один признак процветания семьи, – и села между Кламатом и Маттом с таким видом, словно место это было почётным.

Матта с черпаком в руках разложила по мискам рагу, потом обошла всех с горшком овощей и только тогда заняла своё место напротив мужа.

– Целый пир, – отметил Кламат. Он чувствовал приятный аромат, который казался ему слаще любых благовоний. Слишком уж часто в пути ему приходилось довольствоваться сухим пайком. – Как я и предполагал.

Матт следил взглядом за Маттой до тех пор, пока она не закончила раскладывать еду и не посмотрела на него в ответ: ещё одна семейная традиция. Глава семьи поклонился жене почти так же официально, как Маттин, когда приветствовал Кламата.

Маттильда и Маттсон тут же накинулись на еду, как будто неделями голодали. Маттин приступил к еде с достоинством своего отца и тщательностью матери, но вскоре он отбросил все эти условности – выдержать до конца трапезы такой степенный вид он был не силах. Набросившись на рагу, овощи и хлеб, он мигом поглотил первую порцию и потянулся за второй за несколько мгновений до того, как Кламат закончил намазывать обратной стороной ложки масло на кусок хлеба.

Кламат медлил, потому что подавлял добродушный смех. Ему было так хорошо, что хотелось смеяться, но он сдерживался, чтобы не показаться грубым или ещё того хуже – чтобы его добродушие не приняли за презрение.

Никто не сказал ни слова, пока тарелка и миска Кламата не опустели и пока он не попросил добавки. Только тогда, словно о чём-то несущественном, Матт спросил его:

– Ты ехал к нам обычной дорогой? Проезжал через деревню?

Он назвал местность, в которой Кламат останавливался два дня назад.

Воин ругнулся про себя. Он был ещё не готов. Не поднимая головы от рагу, он ответил:

– Да, проезжал.

– Тогда ты, должно быть, слышал, что случилось.

– Случилось? – За этими новостями Кламат и приехал сюда. Он знал всё в общих чертах, но ему нужны были подробности.

– Овчар Лессен, – сказал Матт.

– И его жена, – резко добавила Матта.

Матт кивнул в знак согласия.

– И семеро его детей. Шесть из них – девочки. И его ферма. Даже его овцы.

Кламат отложил ложку, вытер рот и пристально глянул на своего старого друга. Тихо, но твёрдо, почти приказным тоном, он попросил:

– Расскажи мне.

– Матт, – напомнила жена, – Маттильда ещё маленькая.

Маттин выпрямился на стуле, взгляд его был направлен прямо на Кламата. Маттсон опёрся локтями о стол, запустив оба кулака себе в волосы. Было похоже, будто его сейчас стошнит.

Овчар нахмурился:

– Она всё равно узнает, если уже не узнала: слухи-то ходят. Хуже не будет, если она услышит новости от нас.

Матта нахмурилась, но спорить не стала.

Матт спокойно выдержал взгляд Кламата. Под внешней кажущейся мягкостью скрывался самый храбрый человек из всех знакомых Кламату людей. Именно ради него Кламат и пришёл сюда в этот раз.

– Это было семь, – Матт бросил взгляд на потолок, затем вновь посмотрел на Кламата, – нет, десять дней тому назад. Был уже почти вечер. Овец гнали домой. Пас их мальчик, но он не торопился. Он не запаздывал. Остальная семья – сам Лессен, Абига, его жена, их шесть дочерей – все были дома или рядом, занимались своими делами. Выжил только мальчишка.

Враги пришли из-за холма. Все верховые. Мальчишка насчитал восемнадцать-двадцать. Он никогда не видел такой одежды, как у них. Совсем как ночная рубаха с головы до пят, свободная, развевается, только лица открыты. Ткань белая в чёрную полоску, как тени. Короткие копья – он назвал их короткими копьями, но я думаю, это были дротики. И молча. Если кто-либо из них говорил – если – то, должно быть, шёпотом. Только звук копыт насторожил мальчишку, и он догадался спрятаться и понаблюдать за ними.

Продолжая говорить, Матт посадил Маттильду себе на колени и обнял. Девочка смотрела на Кламата, широко раскрыв глаза от испуга и непонимания.

– На полном скаку подъехав к дому, – продолжил свой рассказ её отец, – они окружили его. Лессен либо смел, либо глуп. А может, он просто не мог поверить, что находится в опасности. Он вышел им навстречу. Они его распотрошили. Абига и девочки убежали в дом. Конечно, они заперли дверь. Но эти люди бросили зажжённый факел на крышу. Потом ещё один, и ещё. Некоторые спешились. Мальчик слышал, как кричали Абига с девочками. Когда огонь и дым выгнали их на улицу, их схватили.

Маттильда внезапно извернулась в руках Матта, спрятав своё лицо на его плече. На некоторое время отец отвлёкся на неё. Погладив девочку по голове, он тихо сказал:

– Лессен никогда не был солдатом. Он был беспомощен. Я не такой. Я защищу вас лучше.

Когда Матту показалось, что ребёнок успокоился, он снова обернулся к Кламату.

– Эти люди вошли в дом. Они забрали столько еды и питья, сколько смогли, прежде чем обвалилась крыша. Они заставили Абигу смотреть, пока они разделывались с девочками, с каждой из них. Одну за другой они убили их всех. Последней они изнасиловали и убили Абигу. Затем засели за свой пир.

После того как дом сгорел дотла, а с едой было покончено, они подожгли сарай и хозяйственные строения. Потом сели на лошадей и объехали весь двор, убивая всех овец, где какую удавалось найти. Вскоре они уехали.

Мальчишка видел всё это. Он не мог ничего сделать. Самое лучшее было прятаться. Но случившееся так потрясло его, что он потом долго не мог вымолвить ни слова. Увидев огонь, из соседнего хозяйства прибежали люди, они нашли мальчишку. Но прошло несколько дней, прежде чем он смог рассказать, что видел.

Пока Матт говорил, Маттин глубоко дышал, чтобы успокоиться. Его горящие огнём глаза внимательно изучали Кламата. Маттсон, вцепившись себе в волосы, медленно наклонялся вперёд, пока его нос чуть не уткнулся в стол. Матта всё это время сидевшая неподвижно, словно была вытесана из камня, произнесла только одно слово, точно сплюнула:

– Налётчики.

Сила этого слова, казалось, была такова, что подействовала на всех членов семьи. Матт опустил взгляд. Маттильда обернулась на мать. Маттсон медленно поднял голову, моргая, словно спросонья.

Маттин осторожно плашмя опустил ладони на стол.

– Налётчики? – спросил он натянутым голосом. – Я не понимаю. Они же ничего не взяли. Они пришли с Грани Царства, разрушили один двор и уехали прочь. Не взяли совсем ничего? Зачем же они так поступили?

Он пристально смотрел на Кламата.

Кламат развёл руками. Он не был уверен в ответе.

– Чтобы спровоцировать нас? Чтобы разведать нашу оборону?

– Оборону? – фыркнула Матта. – Да нет у нас никакой обороны. Наш король забыл о нас. Генерал Кламат ничего не делает.

Мы беллегерцы. Неужто нами можно пожертвовать, раз уж мы живём на юге? Неужто мы слишком далеко от Отверстой Длани, чтобы заслуживать защиты?

– Будет, Матта, – не поднимая глаз, Матт попытался успокоить её. – Эти набеги начались только недавно. Мы ничего не слышали о них до этого лета. Кламат приехал сюда, чтобы выяснить степень опасности. У него ещё не было времени подготовить ответ.

– Вы пришлёте войско? – перебил отца Маттин. – Вы защитите нас?

Кламат расправил плечи.

– Нет. – Он боялся, что его ответ будет не самым приятным. Но он не уклонился от ответа. – Наша граница очень протяжённая вдоль Грани Царства. И мы не знаем, в каком месте с гор спустятся новые налётчики. Всей армии и то будет недостаточно для охраны каждого хозяйства.

– В таком случае, – настаивал юноша, – раздайте нам ружья. Вооружите каждый дом. Каждую деревню. Каждый город. Вы дадите нам возможность защищаться самим?

И снова Кламат сказал:

– Нет. – Впервые он соврал в этом доме. Он искренне надеялся, что это будет в последний раз. – У нас их недостаточно.

По правде говоря, у Беллегера ружей было даже больше, чем нужно. Их производство стало основной статьёй промышленности королевства по меньшей мере лет десять назад. Но ковка и сборка происходили тайно. И хранили готовые ружья в потайных подвалах королевской крепости. Ящики с пулями были спрятаны в домах и подвалах Отверстой Длани. Ружья и боеприпасы к ним были самой оберегаемой тайной короля Бифальта. И король не собирался делиться ею.

Сохранить эту тайну было одной из задач Кламата.

Предупреждая новый вопрос, он быстро добавил:

– Но я пошлю отряды разведчиков и егерей.

Король Бифальт одобрит это предложение.

– Они прочешут горы и выяснят, откуда приходят эти налётчики и куда они уходят. Тогда я буду знать, сколько человек потребуется, чтобы предотвратить новые набеги.

Матта презрительно фыркнула:

– А пока ваши люди разведывают да вынюхивают, нам прикажете умирать? Единственный выход для нас – оставить наши дома. Наши дома.

– Матта, – прикрикнул на неё Матт. – Довольно. Генерал он или нет, но Кламат не может сделать большего, чем обещает. Не он посылал этих налётчиков убивать нас. Он не может организовать им отпор в одно мгновение.

Его жена снова фыркнула, но не проронила больше ни слова. Громко поднявшись, она начала убирать со стола.

Матт подождал немного, а потом спокойно сказал:

– Маттсон, Маттильда, помогите матери.

Маттсон мгновенно вскочил и схватил со стола свои тарелку, миску и кружку. Кламат подозревал, что мальчик и без того уже услышал слишком много. Он, может, и не вернётся, пока не выполнит свои обязанности.

Маттильда повиновалась менее охотно, но и она не стала роптать. Пока девочка ходила между столом и кухней, она ни разу не взглянула на Кламата. Не взглянула даже просто в его направлении. Она почти ничего не говорила, и всё же Кламат чувствовал, что предал её. И её, и её мать. Он приехал сюда не только для того, чтобы разведать новости, но он пока молчал об этом.

Когда вся посуда и все столовые приборы были перенесены в раковину, а остатки пищи убраны со стола, Матта обняла Маттсона и Маттильду. Добрым голосом, сберегаемым ею только для членов семьи, женщина предложила:

– Маттсон, почему бы тебе не поиграть с Маттильдой во что-нибудь в вашей комнате? То, что вы слышали, не для детских ушей, а дальше будет только хуже. Я не откажу вам, если вы захотите услышать, что расскажет друг вашего отца. Но мой совет – уйти.

Маттильда тихо спросила:

– А папа в самом деле сможет уберечь нас, мам?

Стоя спиной к Матту и Кламату, Матта уверенно произнесла:

– Если кто и сможет сделать это, так только твой отец. Лучше него никого нет.

Кламат легко плакал, пока воевал – после каждого «пекла», да и по другим случаям, – это было реакцией на убийства, на ужасы магии. Но уже много лет он не пролил ни слезинки. А сейчас вновь готов был заплакать.

Кламат был согласен с Маттой: лучше Матта не было никого.

Маттильда, бросив на отца умоляющий взгляд, покинула общую комнату – ушла в спальню в задней части дома.

Маттсон всё не отходил от матери. Как и в лице Маттильды, в его лице читалась мольба. Но взгляд его был направлен не на отца, а на Маттина.

Матт легко пихнул старшего сына локтем, и Маттин повернулся на стуле. Через плечо он сказал брату:

– Маттсон, иди с Маттильдой, ты уже достаточно большой, чтобы успокоить её. Я потом расскажу тебе всё, что захочешь.

Кламат молчал. Он не доверял своему голосу.

Маттсон кивнул и отправился вслед за сестрой, и Кламату полегчало.

Когда мальчик ушёл, Матт потрепал Маттина по плечу.

– Молодчина, Маттин, – прошептал он. – Спасибо тебе.

Матта опять вытерла лицо кухонным полотенцем. Приглушённым голосом она произнесла:

– Они хорошие дети. Они заслуживают большего.

Кламат понимал, что она хочет сказать: большего, чем он может сделать для них. Большего, чем то, почему он пришёл сюда.

Когда его мать начала мыть посуду, Маттин снова повернулся к Кламату. Прижав руки к столу, он натянуто спросил:

– А теперь, сэр. Вы услышали наши новости. Может быть, расскажете, что происходит в королевстве.

Кламат откинулся на спинку стула, чтобы снять напряжение в ногах. Он старался выглядеть спокойным. Достаточно громко, чтобы его слова не заглушил шум воды, он произнёс:

– Ну и попировал я сегодня, Матта. Прими мою благодарность.

Женщина ничего не ответила, и Кламат опять вздохнул про себя. Затем он взглянул, но уже не на Маттина, а на Матта.

– Кое-что из того, что я расскажу, – начал он, – вы уже слыхали ранее. Ничего не изменилось. Но я начну издалека.

Двадцать лет назад принц Бифальт вернулся из Последнего Книгохранилища с амиканским генералом Форгайлом и приложил все усилия, чтобы заключить союз с королём Смегином. Прошло уже девятнадцать лет, с тех пор как брак принца Бифальта и принцессы Эстии скрепил мир между Беллегером и Амикой. – Кламату не требовалось собираться с мыслями. Он уже рассказывал это много раз. – Год или два спустя скончался старый король Аббатор, и Бифальт был коронован в Кулаке Беллегера. Король Амики Смегин одновременно отрёкся от престола, чтобы Эстия, теперь коронованная в Малорессе, соответствовала по рангу и могуществу своему мужу.

После свадьбы принц Бифальт в сопровождении генерала Форгайла вернулся в Последнее Книгохранилище. Там принц Бифальт потребовал восстановить магию в Беллегере и Амике. По возвращении домой принц со своим спутником привезли с собой заклинателя, магистра Фасиль, с помощью которой вернули теургам обоих королевств их врождённый магический дар. Ведь он исчез как в Беллегере, так и в Амике – одновременно. С её помощью и благодаря усилиям принца Бифальта и Беллегер, и Амика восстановились после войн.

Кламат поморщился.

– Тем не менее даже спустя столько лет между двумя королевствами не утихает вражда. Она редко разгорается до настоящих противостояний. Король Бифальт и королева Эстия никогда не скрывают своих разногласий, как и не скрывают того, что стараются их разрешить. Они делают всё, что могут, чтобы служить примером для подданных. Войны закончились. Разбойников и мародёров, что совершали пограничные набеги, поймали или разогнали. Но мир остаётся неустойчивым. Часты ссоры. Оскорбления приводят к беспорядкам. Беллегер и Амика воевали слишком долго, даже земля восстанавливается быстрее человеческих душ. Семьи не простили смертей своих близких. Пока жива их память, они не в силах простить.

Вы знаете всё это.

Матт печально вставил:

– Ты часто рассказывал нам об этом.

Кламат слегка раздражённо ответил:

– Это необходимо. Чтобы объяснить последние события.

Ни лицо, ни голос Матта не изменились.

– Несомненно.

Маттин сдерживался, пока Кламат говорил. Но теперь он спросил:

– А какие у них разногласия? У короля Бифальта и королевы Эстии?

Кламат повернулся к юноше:

– Я рассказывал об одном таком разногласии твоим родителям. Ты же знаешь, что в королевствах многое предстоит отстроить заново. Беллегер обеспечивает Амику шерстью, тканью и мясом, а Амика за это посылает нам лес и плотников. Кроме того, король Бифальт укрепляет побережье Беллегера. Он добился поддержки королевы Эстии. Она обещала поставить ему пушки, которые произвели в Амике благодаря знаниям, добытым королём. Со своей стороны, королева пожелала соединить дорогой Отверстую Длань с Малорессой и Последним Книгохранилищем. Король не хочет иметь дело с библиотекой и её магистрами. Тем не менее он уступил. Он предоставил королеве беллегерских каменщиков и других ремесленников, которые не могут или не желают служить солдатами. Среди них и Маттуил.

Что до других вопросов, – добавил Кламат после паузы, пытаясь подобрать слова, – то наши правители вполне единодушны. Они едины в своём желании укрепить мир. Кроме того, они усиленно увеличивают численность объединённого войска, численность и мастерство солдат.

Из кухни раздался резкий голос Матты:

– Войска, которым вы теперь командуете, генерал.

Обрадовавшись смене темы, Кламат кивнул:

– Но я не командир по природе. Мне нужны помощники. Амиканцы хорошие солдаты, но они не хотят служить с беллегерцами. А наши воины не доверяют амиканцам. – Матт бывший стрелок: он знает, насколько это опасно, когда солдаты неприязненно относятся друг к другу. – Я стараюсь объединить их, но успехов пока не добился.

Матт обдумывал сказанное Кламатом. Он осторожно предложил:

– В таком случае разделите их. Пусть соревнуются друг с другом. Состязания по стрельбе из лука. По стрельбе из ружья. Конные тренировки для парадов и для грядущих сражений. Тренировки на мечах. Поединки без оружия. Отряд амиканцев против отряда беллегерцев. Пусть у победителей остаётся тот капитан, который тренировал их. Капитан проигравшего отряда должен будет уступить свою должность капитану из другого войска.

А если соревнование один на один, то тот, кто тренировал проигравшего, пусть учится у тренера победителя.

«Мотивация, – подумал Кламат с ухмылкой, – товарищество. Уважение. Всего понемногу». Даже под начальством беллегерского капитана амиканские воины не захотят проигрывать. Они гордятся своими умениями. А если проиграют, их следующий капитан может оказаться хуже предыдущего. Только тот капитан, отряд которого побеждает, сможет удержаться на своём месте.

Кламат от всего сердца поблагодарил товарища:

– Спасибо, Матт, – похоже, не зря Кламат отправился в это путешествие. – Это действительно ценный совет. Я испробую твою тактику.

Но Маттин стоял на своём. Как только Кламат договорил, он спросил:

– А есть ещё разногласия?

Надеясь смягчить пристальный взгляд юноши, Кламат улыбнулся:

– Вот что ещё. У них нет детей. После девятнадцати лет, проведённых вместе, ни одного ребёнка. Конечно, это довольно неприятно.

Он знал короля. И знал, что королева думает о своём муже. Он догадывался, что отсутствие детей было выбором Бифальта, не её.

Элгарт, когда бывал в настроении раскрыть какой-нибудь секрет, говорил, что супруги так и не вступили в брачные отношения. Король отказывался разделить ложе со своей женой – самой прекрасной женщиной в обоих королевствах – а возможно, и самой умной.

Элгарт и Кламат делили с принцем невзгоды по пути в Последнее Книгохранилище. Они были друзьями. Элгарт знал, что может положиться на благоразумие Кламата. И тем не менее Кламат не всегда доверял раскрываемым Элгартом секретам.

Было видно, что тема бездетного брака короля Бифальта заинтересовала Матта. Но Кламата смущали мысли об этом. Не сумев придумать какого-нибудь легкомысленного ответа, Кламат продолжил рассказ.

– Ещё нам докучают жрецы, сказал он, словно пожимая плечами. – В Беллегер они пришли из Амики, но они не амиканцы. Они, скорее, прошли через земли Амики, явившись из какой-то неизвестной страны. Они проповедуют мир, но проповеди их смущают людей. Они говорят о боге над богами, об одном боге, о нескольких богах или о многих богах – и они говорят это людям, которые вообще ничего не слышали о подобном. Людям, которые не понимают, зачем богам нужны жрецы.

Эта новость удивила Матта. Пастух поднял брови и слушал теперь с бо&#769;льшим вниманием. Но вопросов не задавал.

– Это причина ещё одного разногласия между королём Бифальтом и королевой Эстией, – сказал Кламат, по-прежнему обращаясь к Маттину. – Её величество не заинтересовали жрецы и их религия, но она не видит в них вреда. Его величество не доверяет пришельцам. Он встречал многих иноземцев, и лишь немногие из них были безопасны как для Беллегера, так и для Амики.

– Постой, старина, – перебил его Матт. – Я не понимаю. Что за «боги»? И заодно уж расскажи, что это за «жрецы». Ты не говорил о них, когда приходил к нам в прошлый раз.

Кламат и сам хорошенько не понимал, в чём и не преминул признаться:

– Они недавно в Беллегере. Я и сам толком не знаю. Всё это порядком озадачило меня.

Мне говорили, что боги – это что-то вроде живой магии. – Это было объяснение Элгарта. – Или олицетворение магии. Или, возможно, источник магии. Они, возможно, «живы» не в том смысле, как мы привыкли видеть жизнь. Но они могущественны вне пределов нашего понимания. Их влияние и желания охватывают весь мир.

Жрецы, в этом я ручаюсь, – продолжал Кламат уже более уверенно, – не боги. Это просто люди, посланники или переводчики богов. Они говорят от лица богов. Они путешествуют по разным странам, строят места поклонения, которые называют «храмами», и учат, – стремление к честности заставило Кламата выразиться по-другому, – они утверждают, что учат тому, как жить в гармонии со своим богом или богами, так чтобы повсюду воцарился мир.

Это всё, что я знаю. Меня и самого это смущает. По моему разумению, магия – природная сила, такая же естественная, как ветер или молния. – примеры были у него наготове, Кламату приходилось уже говорить об этом. – Ветер в одном месте дует с такой силой, что разрушает дома, а в другом это лёгкий бриз. Молния бьёт, где хочет, – или где может – не делая различий. Талант теургии похож на силы природы. Каждый талант похож на них. Кто-то один от природы одарён объезжать коней, а его сосед не может удержать даже уже объезженного коня. Один обожает свою жену, а другой боится.

Я не понимаю, зачем разговаривать о богах и зачем становиться жрецом.

Но, – Кламат вернулся к вопросу Маттина, – разногласие между королём Бифальтом и королевой Эстией особое. Некоторые из наших хотят, чтобы один из жрецов, их архижрец, получил место в тайном совете короля. Королева согласна с этим. Если этот архижрец, утверждает она, будет говорить от лица народа Беллегера или народа Амики, его голос будет услышан. Но король против.

Бифальт редко объяснял причины, по которым он соглашался или не соглашался с чем-либо. Впрочем, в частной беседе Кламат услышал от короля, что в тяжёлые времена люди становятся похожи на овец. Они разбредаются кто куда, превращаясь в лёгкую добычу. Или собираются вместе и несутся навстречу своей погибели. Тогда его величество сказал так: «Я не доверю моё стадо чужакам. Особенно таким чужакам, которые не несут ответственности за свои слова. Их бог или боги слишком уж похожи на магистров библиотеки».

Какое-то время Матт и Маттин сидели молча. Обеспокоенный взгляд Матта блуждал по комнате от камина к кухонному очагу, от склонённой над посудой спины Матты к дверям, ведущим во двор. Каждый раз, когда его взгляд скользил по забытому над камином ружью, вокруг его глаз резче проявлялись небольшие морщинки.

Пока Кламат рассказывал, Маттин опустил глаза, словно заинтересовавшись своими лежащими на столе руками. Да так внимательно смотрел на них, будто хотел увидеть, как они побледнеют под тёмным слоем загара. Плечи его приподнялись – он с силой прижал ладони к доске стола.

Кламат воспользовался образовавшейся паузой, чтобы завершить свой рассказ.

– Кроме того, присутствие жрецов – это ещё один источник разногласий между нашим королём и королевой Амики. – Кламат понял, что настала пора сказать самое сложное. Голос его стал твёрже. – Своим появлением они напомнили нам, что Беллегер и Амика – всего лишь два маленьких королевства посреди огромного мира. Мы маленький народ, мы делим наш огромный континент с большим количеством наций, разговаривающих на своих языках. И сам этот континент – лишь один из нескольких. Мир вокруг нас теперь представляется огромным, как небо, а сами мы словно сжались, потому что поняли, насколько мы малы.

Король Бифальт и королева Эстия спорят о том, что мы, которые так малы, должны делать в мире, который так велик. Её величество полагает, что мы должны стать союзниками Последнему Книгохранилищу. Только там мы найдём то знание, которого нам не хватает. Его величество настаивает, что нашим единственным союзником является наш народ, а целью – наше собственное выживание.

Матта фыркнула через плечо:

– Выживание.

Матт, словно эхом, переспросил:

– Выживание?

Хмурясь всё больше, он посмотрел на своего гостя.

Кламат приготовился.

– Кто угрожает нам? – продолжил свою мысль пастух. – Кто угрожает амиканцам? Мы рассказали тебе всё, что знаем о налётчиках. Конечно же мы в опасности. Но один налёт или дюжина налётов, пусть даже налёты на несколько деревень – всё это не угроза для королевства. Налёты не могут угрожать обоим королевствам.

Могучий пастух наклонился вперёд:

– Расскажи нам, старина. Мне кажется, я начинаю понимать, почему королева Эстия желает построить эту дорогу к Последнему Книгохранилищу. И я уже могу представить, зачем нам нужно это объединённое войско, когда вражда между Беллегером и Амикой ещё не утихла. Войско может превратить этих вояк в товарищей. Но для чего?…

Как и Маттин, он положил ладони на стол.

– Расскажи нам. Для чего король Бифальт намерен укреплять и без того непроходимое побережье? Помоги нам понять хотя бы это. Помоги нам понять прежде, чем Матта окончательно потеряет терпение, а я начну сомневаться в нашей долгой дружбе.

Кламат не заставил его ждать:

– Потому, – ответил он голосом, звучащим как падающие камни, – потому что наш король ожидает войну, по сравнению с которой те «пекла», когда мы встречались с амиканцами, станут похожи на уличную потасовку. Зачем ещё магистры Последнего Книгохранилища не оставляли его в покое до тех пор, пока он не согласился заключить союз с нашим старым врагом? С королем Смегином, чьим главным желанием было наше уничтожение!

Матта быстро отвернулась от тарелок и, раскрыв рот, уставилась на Кламата. Маттин дёрнул головой. В очаге потрескивал уголь, выбрасывая фонтанчики искр. Матт сидел неподвижно, словно каменное изваяние, и ждал, не выказывая никаких эмоций.

Кламату хотелось спрятаться или хотя бы отвернуться, но он подавил это желание. Он сам принял решение. Он и Матт были друзьями долгое время.

– Король Бифальт, – заявил он, – ожидает войну, потому что её боятся магистры. У них есть враг, а потому они хотят, чтобы Беллегер и Амика защитили их. Но они не боятся, что враг может прийти с дальнего юга, с той стороны Грани Царства, или с дальнего севера, с земель за Амикой. Если бы враг мог прийти оттуда, то мы не понадобились бы магистрам. А с востока они защищены горами.

Пока Матт, Матта и Маттин разглядывали его так, будто он был ядовитой змеёй, Кламат объяснил:

– Эти магистры выбрали нас, чтобы мы стали их форпостом, их заслоном, они уверены, что враг придёт с запада. Но с запада нет иного подхода, кроме как высадиться с кораблей на побережье Беллегера.

Да, мы считаем это побережье непроходимым. Высокие утёсы. Отвесные. И даже самые удобные из редких бухт загромождены рифами и скалами, торчащими из воды словно зубья пилы. Кроме того, если где и появляется проход между утёсами, то и там одного только бурного течения достаточно, чтобы опрокинуть любое судно из тех, на которых наши люди пытались выходить в море. В самом деле, Матт! Эти волны даже доски разрывают на части, так что на берег выбрасывает только щепки.

Но король Бифальт полагает, что враг, достаточно могучий, чтобы угрожать высоким стенам Последнего Книгохранилища, и обладающий достаточными для этого познаниями, сможет устроить гавань на нашем берегу. Поэтому-то он и укрепляет…

– Но ведь налётчики! – запротестовал ошеломлённый Маттин. – Они же прибыли из-за Грани Царства. Ты говоришь, они испытывают нашу оборону. Они должны знать проходы в горах. Войско сможет найти путь сюда. Почему король думает, что враг не пройдёт через нас, – он хлопнул по столу, – здесь?

Кламат и бровью не повёл. Это же был спор, не битва. От него не становится страшно или больно, от него не проливается кровь.

– Король Бифальт не сбрасывает со счетов эту угрозу. Но он задаётся вопросом, что бы он стал делать на месте заклинателя невообразимой силы, обладающего войском непостижимых размеров и большой тягой к побоищам. Вполне могут быть проходы через Грань Царства. Но если враг пойдёт этой дорогой, то движение его будет ограничено. Войско не сможет хлынуть всей массой. Враг решит, что этот путь сделает его уязвимым. Если мы узнаем о проходе, мы сможем подготовиться.

На самом деле король ожидает прямого нападения. Он ожидает чего-нибудь вроде того же безразличного высокомерия, которое привело его в Последнее Книгохранилище.

Вот поэтому-то он и укрепляет побережье. И поэтому-то воины Беллегера и Амики и должны стать единой силой, готовой броситься в новое «пекло», которое будет хуже самого жуткого кошмара. Без этой силы, без ружей и пушек, без каждого завербованного воина, прошедшего хорошую подготовку, мы имеем все шансы проиграть.

Лицо Кламата пылало от повисшего молчания, но он не отвернулся и не опустил взгляда. В глазах Маттина читались ужас и мольба. Матт сидел, сцепив руки и оценивающе рассматривая своего старого друга. Никто, кроме Матты, не двигался.

Матта ушла с кухни и встала за спиной своего сына. Обе руки она положила ему на плечи и стала массажировать их. Женщина даже не взглянула на Кламата, но её пренебрежение было понятно уже по тому, что она избегала его взгляда.

– Зачем ты рассказываешь всё это нам? – неожиданно простонал Маттин. – Было бы лучше, если бы мы не знали. Мы бы тогда смогли жить, как живём сейчас, до тех пор пока нас не убили бы. Мы бы не проводили последние наши дни в страхе.

– Маттин, – с лёгким упрёком произнесла его мать. – Ты же сам знаешь зачем. Он ведь раскрыл свои планы. Ему нужны люди. Он пришёл сюда, чтобы набрать их.

Юноша вывернулся из рук матери, обернувшись к ней лицом.

– Он думает, я поеду с ним? Чтобы стать солдатом? Положить свою жизнь в войне, которая не имеет к нам никакого отношения?

– Глупый мальчишка! – Матта слегка шлёпнула своего сына по голове. Но презрение её, её подавляемый гнев, казалось, освещали всю комнату. – Генерал Кламат прибыл сюда не за тобой. Нет, он не заберёт тебя. Он целит выше, это-то и страшно.

Он пришёл сюда, чтобы забрать твоего отца.

Кламат только кивнул. Как ещё он мог ответить? Она была права.

«Генерал» – это амиканский титул. Кламат оставил во главе армии своего первого капитана, следующего после себя по званию. Тот был замечательным бойцом и способным учителем, но сердце его не лежало к командирской должности. Он не был прирождённым командиром. Ему хотелось одиночного состязания, когда один бьётся против одного, а ставкой весь мир. Он уйдёт со своего поста сразу же, как только позволит король Бифальт.

Кламату был нужен Матт.

К удивлению, Матта, наконец, взглянула на своего гостя. Голос её дрожал.

– Вы вздумали командовать нами, генерал?

Откинувшись к спинке стула, Кламат позволил себе открыто вздохнуть.

– Конечно нет, Матта. Кто же подчинится мне? Я здесь только для того, чтобы рассказать всё это. Завтра я отправлюсь рассказывать свою историю кому-нибудь ещё. Через две-три недели я возвращусь в Отверстую Длань и вернусь к обязанностям, возложенным на меня королём.

Я сделаю только то, что сумею. Но всё-таки сделаю всё возможное.

Эти его спокойные слова заставили замолчать всю семью. Матта наклонилась, поцеловала сына в голову – мягкое извинение за шлепок – и продолжила массировать его плечи.

Она не подняла взгляда. Маттин отвернулся от матери и вновь принялся разглядывать свои руки, словно его ужасало то, насколько они слабы или малы. Матт, похоже, пристально рассматривал воздух над столом. Одну руку, дотянувшись до плеча Маттина, он положил на руку жены. Выражение его глаз было странно пустым. Оно не говорило ровным счётом ни о чём.

Каким бы ни был его ответ, Кламат примет его. Могло быть и хуже. Его избавили от негодования Матты. Матт не отверг его просьбы, не отверг его дружбы. Надо дать им время, и они вернут уверенность Маттину. Может быть, они даже смогут объяснить причину визита Кламата Маттсону и Маттильде, не напугав тех.

Не говоря больше ни слова, Кламат поднялся на ноги и пошёл к выходу. Там он задержался, чтобы поклониться семье. Но никто, кажется, не заметил этого. Даже Матт…

Взяв ружьё и сумку с патронами, Кламат в одиночестве вышел под ночное небо.

В сарае он взял один из тюков, что несли мулы, и отвязал скатку. Сделав подстилку из соломы, Кламат удобно разместился на ночь. Всё, что он сказал и что услышал сегодня, буквально вгрызалось в его душу. Не мешало бы ему лучше справиться со своим заданием. Не мешало бы ему и самому быть получше: лучше умел рассказывать о нуждах Беллегера, лучше служил бы королю. Но кем бы он ни был, в первую очередь он был воином, испытанным воином, ветераном пекла. И он никогда не упускал шанса выспаться.


* * *

Кламат решил, что поднимется пораньше и уйдёт, прежде чем проснётся семья. Но когда с первыми лучами солнца он сел на своей подстилке, оказалось, что он был не один. Рядом уже работал Матт.

С долей досады Кламат увидел, что пастух успел накормить и напоить его коня и мулов.

Решив, что не стоит спешить, чтобы не раздражать себя ещё больше, Кламат вылез из-под одеяла, оправил одежду и упаковал скатку. Он не заговорил с хозяином, пока не прикрепил скатку к тюку. Только покончив с этим делом, он неуклюже произнёс:

– Не думаю, что мы снова увидимся, Матт. Я благодарен за твою заботу. Пожалуйста, передай Матте, что я благодарен и ей. А сыновьям и дочери передай, что я понимаю, почему ты гордишься ими.

Матт подошёл ближе и положил руки на плечи Кламата. Даже в сумерках, в тени сарая, Кламат видел, как могучий крестьянин улыбается.

– Я всегда рад видеть тебя, старина, – произнёс Матт. – Матта смотрит на тебя, как на волка в курятнике. – Его улыбка стала ещё шире. – А я думаю, что ты больше похож на овчарку, которая пытается отогнать сразу слишком много волков.

Мы малые люди, как ты говоришь. Но мы не отличаемся от короля Бифальпа с королевой Эстией. Мы спорим и соглашаемся друг с другом. Вместе мы обдумываем, что делать.

Кламат быстро обнял пастуха. Затем подошёл к одной из связок, вынул из неё два новых ружья, две поясные сумы, полные заряженных обойм. И подал их своему старому другу.

– Научи Матту стрелять, – хрипло произнёс он. Кламат не мог справиться с голосом и говорил теперь так, словно проплакал всю ночь. – Ты будешь яростно защищать свою семью. Но она сделает это ещё яростнее.

Маттина тоже научи, если сочтёшь нужным.

Матт кивнул. Он серьёзно принял ружья и пули. Больше он не сказал ни слова.

Кламат покидал дом друга в одиночестве. Матт уже вернулся внутрь, к семье.



Глава вторая

Примирение

Эстии, принцессе Амики, было пятнадцать, когда она впервые увидела беллегерца.

Её отец, король Смегин, передал ей своё стремление к господству, свою ярость, всегда готовую излиться на упрямый в сопротивлении Беллегер. Принцесса думала по указке отца, её чувства были регламентированы, как придворный этикет, она желала только того, чего желал король. Отец оберегал её. Купающаяся в роскоши, она жила в его замке, который предки называли Жаждой Амики. Война шла где-то далеко, принцесса знала о ней только то, что объяснял отец, да то, что она слышала на совещаниях отца с генералами. Принцесса разделяла взгляды и стремления своего отца – над этим трудились и он сам, и королевские наставники. Но за всю свою жизнь Эстия ни разу не выходила за пределы Жажды Амики. Она никогда не гуляла по улицам Малорессы, единственного города Амики, не видела, как живёт простой люд. Принцесса была любимой избалованной дочерью своего отца, и она гордилась этим. Благословенная жизнь!

В свои годы Эстия не понимала, почему Беллегер сопротивляется неизбежному. Её отец имел естественное право на эти земли. Он сам ей так говорил. Они должны были принадлежать ему. Беллегер начал эту войну убийством Малори, невесты короля Фастула. И король Смегин предвидел, что настанет время – по крайней мере, он так говорил, – когда он сам или его потомки будут владеть всем Беллегером, ведь Амике были жизненно необходимы богатства соседа. Раз в году амиканские купцы обсуждали вопросы торговли и владения землями с послами нуури, северного народа. Во время таких встреч до короля доходили слухи о других народах, помимо амиканцев, беллегерцев и нуури: неизвестные королевства, неизвестные властители, неизвестные стремления. Если в своей алчности они обратят взоры на юг, то когда-нибудь их войска пересекут негостеприимные степи нуури и обрушатся на плодородные поля, холмы и леса Амики. Король Смегин был обязан завоевать Беллегер, чтобы Амика стала больше, сильнее, чтобы она могла отразить любое вторжение.

Но беллегерцы не желали принимать неизбежное поражение, вместо этого они изобрели ружья. Когда вести о случившемся в последнем сражении достигли королевского двора, принцесса Эстия разделила с отцом ужас и ярость. Беллегер – страна подлецов, страна гнусных людишек. Только в уме подлеца могла возникнуть идея создать такое гибельное оружие, как ружьё, оружие, которое убивает быстрее, попадает в цель точнее и бьёт дальше, чем любой лук.

Это изобретение стало настоящим бедствием. Ни король Смегин, ни его генералы не знали, что ему противопоставить. Но худшее было впереди. В одну ночь все магистры Амики неожиданно потеряли способность вызывать Казни. Всё королевство в одночасье осталось без теургии. Даже король Смегин, гордившийся своим даром, всегда готовый его использовать, утратил силу.

В то время принцесса Эстия – как и её отец – чувствовала, что в ней кипит гнев, смешанный с беспокойством. Эти два чувства мучили её и днём, и ночью, пока королевские шпионы не доложили, что и Беллегер лишён магии, только тогда принцесса немного успокоилась. По всей видимости, сила, что поразила Амику, сделала беспомощным и Беллегер.

И всё же Беллегер ещё мог победить. У врага Амики имелись ружья. Эстия боялась, что людей её отца ожидает полное поражение. Воображая себе самые ужасные бедствия, принцесса вновь обрела надежду только после того, как король Смегин отправил генерала Форгайла в Последнее Книгохранилище.

Ранее короли, конечно, отправляли в библиотеку посланников с самыми разными целями, но из этого обычно ничего не выходило. Заклинатели Книгохранилища были вежливы, но помогали неохотно. Они держали свои секреты при себе. Но на этот раз миссия генерала Форгайла была другого рода. Если уж на то пошло, он не мог попросить магистров восстановить магию в Амике. Как бы он это сделал? Ведь и Беллегер восстановился бы в тот же миг – и Амика не устояла бы перед его теургами и ружьями.

Король Смегин рассудил, что теурги, обладающие силой Казней, оказались бы бессильны перед новым изобретением. Он послал генерала, чтобы тот мог выведать как можно больше о беллегерском оружии. И вскоре в столицу вернулся гонец, единственный сопровождающий Форгайла, с вестью, что генерал вычитал о существовании пушек и о том, как их можно использовать. Где-то там, в библиотеке, хранилась книга, по которой можно было научиться изготавливать огнестрельное оружие, более разрушительное и мощное, чем ружья.

Тогда король Смегин и принцесса Эстия вновь обрели надежду. Даже целое войско, вооружённое ружьями, будет рассеяно тяжёлыми выстрелами пушек. Отверстая Длань и Кулак Беллегера превратятся в груду камней, достало бы только этих огромных орудий, железа и пороха.

Пока генерал Форгайл выполнял поручение, принцесса Эстия убеждала себя, что как только он вернётся в Малорессу со знанием, способным уничтожить Беллегер, она почувствует себя в безопасности, что наконец-то наступит мир. Король Смегин грыз кулаки и кипел от ярости.

Но вернувшись к королю, генерал привёл с собой беллегерца.

И с этого момента судьба принцессы переменилась. Эстия не понимала, что её ожидает.

Генерал Форгайл привёл с собой принца Бифальта.

Принц был не только первым беллегерцем, которого увидела Эстия. Он был первым беллегерцем, ступившим в тронный зал её предков с того самого ужасного дня, когда Фастул, первый король Амики, беспомощно стоял здесь на церемонии венчания и смотрел, как умирала Малори, любовь всей его жизни.

В последнее время тронный зал почти не использовали. Как и у его предков, у короля Смегина не было на то причин: он не принимал почтенных иностранных сановников, не одерживал достойных побед, в стране не заключались значимые браки, кроме браков в самой королевской семье. Но весть о возвращении генерала Форгайла шла впереди него самого. Вся Малоресса и вся Жажда Амики знали, что генерал возвращается – и что он возвращается не один, хотя кто его спутник, оставалось тайной. Кто же это мог быть? Посланник Последнего Книгохранилища? Магистр, владевший неизвестной доселе Казнью? Кузнец, который сможет изготовить пушку? По этой-то причине король Смегин и приказал открыть, проветрить, подмести и начистить до блеска тронный зал. Шпалеры лучились в свете, лившемся из высоких витражных окон, огромные статуи королевских предшественников торжественно сияли. Выставленные мечи и копья сверкали так, словно их лезвия и наконечники не затупились и не заржавели давным-давно, а хоть сейчас были готовы к бою. Королевские дочери – Эстия и две её сестры – никогда ещё не видели, чтобы зал выглядел столь величественно.

Но из трёх дочерей только принцессе Эстии было приказано находиться рядом с отцом, только она должна была сидеть по левую руку от короля Смегина, когда тот будет приветствовать генерала Форгайла.

Мать Эстии, королева Амики, не проявила любопытства к вычищенному до блеска и разукрашенному тронному залу, она уже видела его таким в день своей свадьбы. От природы легкомысленная, она не изъявляла желания участвовать в важных мероприятиях и никогда не обращалась с просьбой об этом к мужу. Хотя, возможно, королеве просто не особенно-то нравился её муж. А вот наряжать дочерей ей, наоборот, нравилось, и это можно было сказать наверняка. И Эстия, чтобы угодить своей матери и только по этой причине, принарядилась к встрече генерала: вплела жемчуг в волосы, слегка нарумянилась, чтобы придать лицу выразительность, надела богатое платье, строгое, но такого кроя, что подчёркивал женственность её фигуры. В тот день приветствия генерала Форгайла и его неизвестного спутника каждый, кто видел принцессу, восхищался её красотой. Никто не мог даже предположить, как развернутся события в дальнейшем.

Когда Эстия входила в тронный зал, её не заботило, как она выглядит. Принцесса не думала прельстить кого-то из знакомых мужчин или обратить на себя внимание. Эти мысли не посещали её наивную головку, когда она занимала своё место рядом с королём Смегином. Жемчуга, румяна и платье – всё это было так ничтожно по сравнению с тем, что она сидела подле отца. Церемониймейстер провозгласил имя генерала Форгайла и следом – именно тогда принцесса узнала, что увидит сейчас первого в своей жизни беллегерца.

Принц Бифальт, старший сын и наследник Аббатора, короля Беллегера.

Первое, что почувствовала Эстия, было отвращение, за ним – негодование: так же отреагировали и те немногие придворные, чиновники и почётные гвардейцы, которых король Смегин собрал в тронном зале по случаю прибытия генерала. Принцесса была в ярости: какой-то беллегерец посмел войти в этот зал – и ему позволили! «Ярость» – слишком простое слово, чтобы передать весь её ужас и всё отвращение, ведь этот беллегерец оказался потомком презренного короля Бригина, виновного в убийстве Малори, которая из-за него так и не успела занять место королевы Амики.

Пока генерал Форгайл и принц подходили к королю Смегину, тот успел подняться с трона. Властитель Амики не отличался ни ростом, ни силой, но где бы он ни появлялся, даже в таком высоком и просторном тронном зале, он сразу приковывал к себе взгляды. Этот человек славился своей надменностью, ядовитым сарказмом, был скор на гнев и не медлил с наказанием для тех, кто служил причиной этого гнева. Был он также и хитёр. Принцесса Эстия за проведённое с ним наедине время поняла, что отец проницателен, его внезапно посещали настолько глубокие мысли, что принцессе приходилось напрягать все свои способности, чтобы успевать следить за их течением. Теперь же, поднявшись с трона, король, хоть и был низкого роста, выглядел столь величественно, что возвышался и над генералом своей почётной гвардии, и над сыном своего заклятого врага.

Лицо генерала Форгайла было похоже на пустую грифельную доску: на нём не отражалась ни одна мысль, ни одно чувство. Но в глазах его принцесса Эстия разглядела целую бурю чувств: страх, ярость, стыд, даже чувство вины – а возможно, и безрассудную надежду. Генерал улучил время, чтобы предстать пред королём в лучшем виде: смыл с себя грязь и пот трудного путешествия, переоделся в чистую одежду. Козлиная бородка и усы его были теперь навощены и вместе с оранжевой налобной повязкой подчёркивали нежный оттенок его кожи, наследие крови. На бедре, в ножнах того же цвета, что и повязка, висел наготове меч. Через плечо была перекинута лямка потрёпанной походной сумки.

Принц Бифальт, войдя в тронный зал, сбросил с себя плащ с капюшоном, скрывавший его до этого. Он прошёл вперёд бок о бок с генералом Форгайлом, словно пред королём Смегином они были равны. Когда же принц приблизился, принцесса Эстия заметила, что и он тоже привёл себя в порядок. В числе прочего она разглядела следы шрамов на лице принца, коротко подстриженную бородку. Принцесса знала из своих книг, что он был не более чем на восемь лет старше её самой, но если её баловали всё это время, жизнь принца была полна трудностей, он был знаком с лишениями, отмечен шрамами. И выглядел лет на десять старше своего возраста.

Кроме того, принцесса Эстия узнала изображение осаждённого орла на нагруднике принца – эмблему беллегерского воина. От этого дыхание её участилось, сердце забилось сильнее. Отвратительно! Этот знак, это лицо свидетельствовали о том, что принц сражался и убивал. От его рук умирали амиканцы.

И всё же нагрудник был не более чем внешним атрибутом войны. В тронный зал принц вошёл безоружным: без меча, без кинжала, без лука и стрел. Даже без своего ружья.

Его ружьё…

Когда Эстия поняла, что принц безоружен, ей не нужно было вспоминать о храбрости генерала Форгайла, его верности и уме, чтобы поверить: принц Бифальт появился здесь не с целью напасть на короля Смегина. Нет, даже не для того, чтобы угрожать ему. У Беллегера осталось не больше магии, чем у Амики. Сын короля Аббатора был беспомощен, как любой, кто находится в тронном зале, полном врагов.

Он пришёл сюда не за кровью. У принца были другие цели.

Но дочь короля Смегина не могла придумать, какие.

До сих пор принц не бросил на неё ни одного взгляда. Стоя рядом с генералом Форгайлом в двадцати шагах от её отца, принц прямо смотрел в глаза своему врагу – королю Смегину, который больше любого амиканца желал уничтожения Беллегера.

Король не обращал внимания на принца. Сжав кулаки, он глядел только на генерала Форгайла, словно тот пришёл один. Пока генерал приветствовал его амиканским поклоном, дотронувшись ладонями до лба, а потом разведя руки в стороны, король Смегин не произнёс ни слова, а все те, кого король собрал в зале, чтобы они стали свидетелями встречи, боялись даже дышать. Но вот король заговорил:

– Генерал Эннис Форгайл, – слова его звучали угрожающе. – Почему ты не зарубил эту беллегерскую скотину?

Принц Бифальт не поклонился в знак приветствия. Что бы он ни чувствовал, он держал это при себе.

– Ваше Величество, – ответил генерал с достойным уважения спокойствием, – я дал ему своё слово.

– Ваше слово? – съязвил в ответ король. – Ваше слово? Оно не принадлежит вам, чтобы распоряжаться им. Оно моё.

Не дрогнув ни одним мускулом, генерал Форгайл просто повторил свой поклон.

– В таком случае, Ваше Величество, – произнёс он, – я дал ему Ваше слово. И сделал это не наедине с принцем Бифальтом. Я дал слово в присутствии магистров Последнего Книгохранилища. Его слышали сотня или более свидетелей. И я дал слово королю Аббатору в присутствии его советников и командующих. В ответ король принял меня, поблагодарил и просил сдержать обещанное.

Если Вы прикажете сей же час убить принца, я сделаю это. Если Вы прикажете, я убью себя. Но магистры Последнего Книгохранилища поймут, что Вы нарушили своё слово. Весь наш мир узнает об этом.

Слова генерала Форгайла, его дерзость привлекли внимание Эстии, и сердце принцессы забилось сильнее, к горлу как будто подступил комок. Она знала, что гнев отца растёт, знала, что король готов пойти на что угодно. В каком-то смысле она разделяла его чувства. Слово властителя Амики не было разменной монетой, которой по своей прихоти мог распоряжаться любой воин. Но тут, прервав размышления принцессы, вмешался принц Бифальт.

– Вы нарушите своё слово, король Амики.

Голос его был грубым и необычайно хриплым. Такой голос мог быть у человека, который много кричал, у человека, который уже накричался в своей жизни сполна.

– И Вы в таком случае никогда не узнаете, что же произошло в Последнем Книгохранилище. Вы не сможете понять, почему генерал Форгайл дал слово, не узнаете, чего хотят от Вас магистры библиотеки, не узнаете, какой дар мы принесли Вам в знак того, что я пришёл по доброй воле. Вы никогда не узнаете, что магистры и Беллегер готовы пообещать Вам.

Принцесса Эстия почувствовала себя лично оскорблённой, будто притязания принца были обращены к ней, а не к отцу.

– Как ты смеешь? – рявкнул король Смегин. – В моём тронном зале?

Ещё мгновение тому назад принцесса удивлялась дерзости Форгайла. Наглость же принца Бифальта превзошла эту дерзость во много раз. Да беллегерец не успеет сосчитать до трёх, как умрёт!

Но тут она заметила, что направление взгляда принца изменилось. Так же пристально, как и прежде, он смотрел теперь не на короля Смегина, а на неё.

Торжественно, словно это в её руках, а не в руках её отца была сосредоточена власть в стране, принц Бифальт поклонился принцессе.

– Миледи, – произнёс он всё тем же грубым, хриплым голосом, – одного взгляда на вас мне достаточно. Вы того стоите.

Выражение его лица не изменилось. Оно словно окаменело, словно ни одна его черта не могла отныне измениться. Принцесса Эстия взглянула на гостя, ей показалось, что его чёрные глаза тлеют и обжигают, как уголь: щёки её вспыхнули, и жар прошёл по всему телу. В один миг раздражение и отвращение к принцу переросли в страстное чувство, напоминавшее ненависть, смешанную с глубоким сожалением. Она ненавидела его – как же она теперь ненавидела его – за то, что он был беллегерцем.

И за то, что не принадлежал ей.

Когда принц снова повернулся в сторону её отца, принцесса поняла, что значит быть близкой к обмороку. Казалось, её покинули все жизненные силы, лицо и руки похолодели, словно кровь отхлынула от них. Эстия вцепилась в подлокотники своего трона, стараясь не выдать себя.

Каким-то непостижимым образом присутствие сына короля Аббатора породило в её душе смутный страх.

Король Смегин, вероятно, был столь же потрясён, как и его дочь. Он не отдал приказа, который оборвал бы жизнь принца Бифальта.

– В таком случае расскажи мне, хвастун, – фыркнул король. – Щенок. Недостойный сын старого болвана. Мясник. Расскажи мне всё, что я не смогу понять или узнать, если с твоей жизнью оборвётся твоя способность говорить.

Уголок рта принца Бифальта дёрнулся при слове «мясник». И больше ничто не выдало его чувств. Но когда он заговорил, в его голосе впервые прозвучали нотки вежливости, ещё осторожной, как будто он ступал по зыбкой почве.

– Ваше Величество, – начал он, – мой приход возмутил Вас. Но разве могло быть иначе? То, что я сказал, оскорбило Вас. Но разве могло быть иначе? Я понимаю Ваш гнев. Я разделяю его. Но я надеюсь, Вы поверите мне, если я скажу, что Вам предпочтительнее будет выслушать меня наедине. Вы не захотите говорить при свидетелях до тех пор, пока у Вас не будет времени обдумать мои объяснения. Мои дары. Мои обещания.

– Прошу Вас, Ваше Величество, – добавил генерал Форгайл, – предоставьте нам частную аудиенцию. Я буду с Вами, – генерал одним движением вытащил меч, – чтобы заверить, что принц Бифальт не лжёт.

Принц развёл руками:

– Как видите, я безоружен. Я не смогу причинить Вам вреда. Более того, я и не хочу причинять Вам вред. История наших битв и кровопролитий уже стала… – Принц на мгновение замялся. – Я не хочу сказать, что она потеряла для меня смысл. В это Вы не поверите. Мои собственные потери слишком велики – и могилы друзей ещё не поросли травой. Но горечь нашей истории уже не язвит моё сердце. Я испил достаточно горечи, пока добирался до Вас. Я пришёл, потому что у меня появились иные заботы.

Чуть ли не шёпотом генерал повторил:

– Прошу Вас, Ваше Величество.

Иные заботы… «Новые намерения». Так поняла его принцесса Эстия. Но она всё ещё не могла даже отдалённо представить, о чём идёт речь.

Эстию не заботило, какой ответ даст её отец. Она только надеялась, что принц Бифальт больше не будет на неё так смотреть.

Или, наоборот, посмотрит.

Если бы принцесса взглянула на короля, она заметила бы, что он не находит себе места. Да, король Смегин не отличался терпеливостью и был скор на расправу. Его неоднократные неудачи в войне с Беллегером расшатали его нервы, и король теперь срывался на крик по малейшему поводу. Но глупцом он не был. Любой намёк на магистров Последнего Книгохранилища стоил внимания. Желание вернуть то, чего его лишили, было слишком велико.

Помедлив немного, король требовательно спросил:

– Скажите мне, генерал, неужели вас убедили абсурдные заверения этого беллегерского отродья в его якобы «доброй воле»?

Лицо генерала Форгайла вновь превратилось в непроницаемую маску. Без малейшего колебания он ответил:

– Так точно, Ваше Величество.

Он ещё не вложил клинка в ножны.

– А когда вы давали ему моё слово, – продолжал король, – вы были уверены в том, что делаете именно то, о чём я вас просил?

И снова генерал ответил без колебаний:

– Сперва нет, Ваше Величество. Но теперь я уверен в этом.

– Долог путь, – фыркнул король Смегин, – от Последнего Книгохранилища в Малорессу. Особенно если учесть, что сперва вы зашли в Кулак Беллегера. Об этом вашем неповиновении мы поговорим позже. Но у вас было достаточно времени, чтобы щенок Аббатора забил вам голову всякой чепухой. Не сомневаюсь, что поэтому-то вы теперь так уверены.

Принцесса Эстия была удивлена, уловив железные нотки в ответе генерала Форгайла.

– Нет, Ваше Величество. Я не настолько глуп – да и принц Бифальт не настолько бесчестен. У меня есть причины, чтобы быть уверенным. А Ваше слово – причина, по которой он доверяет мне.

Принц, казалось, начинал терять терпение:

– Вы знаете, Ваше Величество, как велика сила, которую дарует обладание тайной. Без сомнения, Вы считаете, что я использую эту силу во вред Вам или Амике. На Вашем месте я бы и сам так считал. Но когда Вы узнаете тайну – а генерал Форгайл поручился Вам в этом, – сила будет принадлежать Вам. На Вашем месте любой правитель сперва выяснил бы, о какой такой тайне я говорю.

– Бригин! – воскликнул король Смегин обычное амиканское ругательство. – Бригин и его чума! Ты что, думаешь, мне нужен твой совет? Ты что, советуешь мне, как я должен поступить? Мой отец умер молодым. Я был королём Амики ещё до твоего рождения. Твоя жизнь и без того в моих руках. Я волен поступать с твоими тайнами как захочу.

Прежде чем принц Бифальт смог ответить, король ринулся прочь. Через плечо он бросил генералу Форгайлу:

– Приведите его ко мне.

И широко шагая, вышел из зала, оставив свою дочь одну перед всеми собравшимися.

Генерал, показывая, что сожалеет, сжал губы. Ни слова не говоря, он махнул принцу Бифальту, чтобы тот прошёл вперёд. В опущенной руке генерал всё ещё держал обнажённый клинок, словно указывая на каменный пол.

Но сын короля Аббатора, воспользовавшись моментом, на мгновение задержался – он снова бросил взгляд на принцессу.

И этого быстрого взгляда было достаточно, чтобы Эстию опять бросило в жар. Словно она сидела слишком близко к костру. Слово языки пламени прошлись по лицу и по всему её телу. До кончиков пальцев на ногах. Губы принцессы невольно разомкнулись, будто она хотела что-то сказать: выразить недовольство или отвращение, а может, потребовать от принца объяснений. «Миледи, одного взгляда на вас мне достаточно». Но принцесса то ли не нашла нужных слов, то ли не смогла их произнести. А может, она боялась, что принц ей ответит.

Принц Бифальт едва заметно кивнул. Он тоже не произнёс ни слова. Затем он повернулся к генералу Форгайлу и что-то тихо проговорил. Словно человек, надорвавший горло от крика, человек, который уже устал от тревог и опасений. И тотчас последовал за королём Смегином, конвоируемый со спины генералом Форгалом.

Принцесса, окружённая придворными, чиновниками и гвардейцами, настолько потрясёнными, что они не смогли проронить ни слова за всю встречу, почувствовала себя брошенной, одинокой.


* * *

Принцесса Эстия заперлась в своей комнате или, точнее сказать, закрылась ото всех: от суетливых служанок, от любопытных взбалмошных сестёр, от безразличной к политическим интригам матери – ушла в себя на весь долгий день и ещё более долгий вечер. Отец не посылал за ней до самой полуночи.

Принцесса, конечно, могла найти какое-нибудь дело: почитать, например, или заняться тем, что, как предполагают многие, так увлекает девушек высокого происхождения: танцами, музицированием, кройкой и шитьём, наконец, чем не занятие – придумывать соблазнительные фасоны и шить изысканные платья? Но голову принцессы заполняли не заботы о красоте и грации, в её уме роились совсем другие мысли: Эстия не понимала своих чувств, и её внимание было приковано только к этому. Она ненавидела беллегерцев. Почему же тогда её заботило, как принц Бифальт посмотрел на неё, что он сказал, как он это сказал? Почему она так страшилась его взгляда? Почему её притягивали очертания его губ, испещрённые шрамами руки? Почему от одного воспоминания о нескольких словах, сказанных грубым голосом, её бросало в дрожь?

«Вы того стоите».

«Нет! – говорила себе она. – Нет и нет! Я не буду думать о нём. Я не буду гадать, зачем он здесь, почему подверг себя такой опасности, чего он хочет от меня. Я не буду!»

Но принцесса Эстия была дочерью своего отца. Он многому научил её, но не тому, как держать в узде свои мысли и обуздывать чувства. Он был королём Амики: он не беспокоил себя самодисциплиной. И его дочь не знала, как обрести душевное спокойствие.

«Бригин! – ругнулась про себя принцесса, словно это ругательство могло всё разложить по полочкам, – Бригин и его чума! Бригин и его предательство». Он же беллегерец! Её враг. Тот, кого следует поносить последними словами. Пугало для непослушных детей. Как он заполучил такую власть над ней?

В отчаянии принцесса Эстия попыталась подумать о генерале Форгайле. Конечно же генерал стал спутником беллегерца случайно. Ведь так? Эннис Форгайл был больше, чем просто генералом почётной гвардии короля Смегина. Он был самым верным человеком во всей Амике. Эстия даже подозревала, что её отец намеревался выдать её за Форгайла, когда тот вернётся из Последнего Книгохранилища. Жаль, конечно, если бы до этого дошло – генерал не привлекал принцессу, – но такой брак был бы всё лучше, чем с каким-нибудь сынком древнего амиканского рода. Принцесса считала, что сможет смириться перед волей отца.

Она изначально знала, что путешествие генерала Форгайла будет долгим и трудным. Путь через восточную пустыню требовал серьёзной подготовки даже для того, кто знал дорогу. Тот, кто решался на это путешествие, должен был собрать в кулак всё своё мужество, всю силу духа, ну и, конечно, запастись припасами. Требовалось и терпение, поскольку дорога длилась не один день. И даже если путник преодолевал все опасности пути, в конце его ждали ловушки самой библиотеки. Магистры, охранявшие её, были неподатливы, самоуверенны, скрытны: их настоящие намерения трудно было разгадать. Они упрямо отказывались делиться своими знаниями в теургии. А что касалось других областей, других вопросов, то число хранимых в архиве книг было немыслимо огромно. Если бы магистры отказали генералу Форгайлу в помощи, ему бы пришлось перерыть целую гору книг, чтобы исполнить приказ короля Смегина.

Принцесса знала, что, преуспеет ли генерал в своих поисках или нет, он уехал надолго. Возможно, очень надолго.

Многое могло измениться ещё до возвращения генерала. А если бы тот привёз с собой секрет изготовления пушек, изменилось бы ещё больше. Тогда мысли короля Смегина всецело заняла бы подготовка окончательного поражения Беллегера. И его дочь была бы избавлена от перспективы нежелательного брака чуть ли не навечно.

Во время отсутствия генерала шпионы принесли вести из Беллегера. Месяца через три после его отбытия или около того принц Бифальт с отрядом стрелков покинул Отверстую Длань, и целью предпринятого им путешествия были поиски Последнего Книгохранилища.

Полное невежество Беллегера в отношении библиотеки – а враг даже не подозревал о её существовании – уже несколько поколений утешало сердца амиканцев и давало повод для гордости. Королевство Аббатора и в самом деле было отсталым, если там не знали о Последнем Книгохранилище. Но теперь превосходству Амики стали угрожать не только ружья. Доведённый, возможно, до последней грани отчаяния, а может, и получивший сведения от шпиона, который как-то ускользнул из сетей короля Смегина, принц Бифальт отправился в путь. Принцесса Эстия прекрасно понимала своего отца, когда тот сказал, что обязан остановить принца. Те магистры, которые отказывали Амике, могли решить помочь Беллегеру.

Спешно подготовили засаду: послали воинов, чьей задачей было внезапно напасть на врага и уничтожить его, и голодных крестьян – в качестве приманки. Они должны были обогнать принца Бифальта и переправиться через ущелье на сторону Беллегера. А оказавшись на той стороне, разделиться. Крестьянам приказали найти заброшенные хижины или деревушки, поселиться там под видом беллегерцев и поджидать отряд принца Бифальта. Так они выяснили бы, какой дорогой тот следует, а выяснив, дали бы знать. И тогда амиканские воины напали бы на беллегерцев. Согласно приказу короля Смегина, ни Бифальта, ни его спутников нельзя было оставлять в живых.

Эстия решила, что это очень хороший план и он увенчается успехом. Тем не менее план провалился. Крестьяне разбежались, а из воинов только трое вернулись в Малорессу. Внезапное нападение не спасло их от беллегерских ружей.

Теперь задача генерала Форгайла была не просто трудновыполнимой: она буквально висела на волоске. В одно мгновение королю Смегину, принцессе Эстии и всей Амике осталось только надеяться на то, что принц Бифальт не сможет найти библиотеку. Или на то, что генерал Форгайл убьёт его, как только увидит.

Но сейчас… Да как же это? Генерал Форгайл, конечно, отсутствовал дольше, чем предполагалось. Но наконец он вернулся. И привёл с собой злейшего врага Амики, человека, который – в этом не приходилось сомневаться – добрался до Последнего Книгохранилища и получил от магистров то, чего хотел. И теперь, впервые за то время, что она провела с отцом, помогая ему в государственных делах, принцессе Эстии были неведомы и результаты миссии генерала Форгайла, и надежды короля Смегина.

Но что ещё хуже, от неё были скрыты и намерения беллегерца! Принцесса прождала всё утро, весь день и весь долгий вечер – но всё ещё не знала, что принц Бифальт мог рассказать её отцу, чем он мог поделиться с ним, что он мог ему дать. Она не знала, приказал ли отец предать принца смерти, и если приказал, то когда состоится казнь. Она не знала, что после казни должны были сделать – или уже сделали – с его телом. Сжечь, как сжигают нищих калек на поле за стенами Малорессы? Отослать назад к королю Аббатору в знак презрения Амики? Бросить на обочине, чтобы его склевали вороны?

Принцесса не просто злилась, она кипела от ярости на короля Смегина, который именно сейчас отдалил её от себя: она ничего не знала ни о его мыслях, ни о его решениях. Были моменты, когда Эстия, внезапно даже для самой себя, чуть не плакала, представив, что глаза принца Бифальта навек потухли, уста сомкнулись, а тело было искалечено клинком генерала Форгайла.

Но всё же ни одна слеза так и не пролилась из глаз принцессы. Эстия, в отличие от своей матери, не принадлежала к числу тех женщин, что любят и умеют плакать. У неё было чувство собственного достоинства.

Но когда в её дверь – намного позже того часа, в который она обычно ложилась в постель – постучал слуга, присланный отцом, Эстия – во второй раз за день – чуть не лишилась чувств.

Внезапно она испугалась совсем другого – не того, что тревожило её всё это время. Теперь Эстию не приводила в трепет мысль о смерти принца Бифальта. Она боялась, что он всё ещё жив. Боялась, что ей придётся встретиться с ним, снова испытать на себе его взгляд и услышать его усталый голос. Боялась, что ей придётся говорить с ним…

Но как бы там ни было, принцесса поспешила к отцу. Оставаться в неведении было страшнее, чем очутиться перед фактом смерти или перед взглядом беллегерского принца.


* * *

Покои короля Смегина были не так роскошны, как у его дочери. Король не видел необходимости в том, чтобы впечатлять своих гостей. К тому же он гордился теми несколькими годами, что провёл в войсках, когда его отец был ещё жив. И его покои выглядели так, как должно выглядеть покоям бывшего воина, ставшего королём. Но первая из комнат анфилады, в которую попадали гости, была намного больше, чем в покоях принцессы. Эстии это место служило гостиной, где она развлекала гостей или занималась чем-нибудь, чтобы развлечь себя, её отцу – залом совета. Здесь стояло множество крепких стульев и длинный стол, усыпанный картами, письмами и толстыми книгами. Зато не было места, где можно было бы писать. Король использовал для этого более уединённую комнату.

Одна толстая сальная свеча с высоким пламенем была единственным источником света в зале. Она стояла на столе. Повсюду за пределами отбрасываемого ею света словно предвестники беды лежали тени и тьма.

В кругу этого света, в кресле у стола, сидел король. Он был один – и, очевидно, очень пьян. Четыре пустых винных бутылки валялись на боку поблизости, в руке король сжимал горлышко ещё одной, а две ждали своей очереди на столе. Седые волосы короля стояли дыбом, будто он провёл последние несколько часов, пытаясь их выдернуть. На бороде блестели винные капли. Король повернул голову, чтобы посмотреть на свою дочь, но никак не мог сфокусировать взгляд.

Увидев его в таком состоянии, жена повернулась бы и вышла, тихо закрыв за собою дверь. Младшие дочери, возможно, сбежали бы, громко хлопнув дверью, чтобы заглушить свой смех. Принцесса Эстия закрыла дверь, заперла её изнутри – никто не должен видеть короля в таком состоянии, а затем пересекла комнату и встала перед отцом.

Принцесса уже оставалась наедине с королём в подобных случаях. Впрочем, тогда он был не настолько пьян. Пожалуй, сегодня у него был повод для такой выходки. Пожалуй, сегодня был особый случай.

Принцесса, чувствуя дрожь, оглядела пол в поисках следов крови и немного успокоилась. Их не было.

Так. Беллегерца здесь не было. Ни убитого, ни живого – сейчас, в этом зале, ей не придётся встретиться с ним лицом к лицу. Может быть, принц ещё жив.

Если только король Смегин не приказал убить его где-нибудь в другом месте. Или если только генерал Форгайл не убил его несколько часов назад, тогда у слуг хватило бы времени оттереть пол. Или если только пятна не скрывались в тени.

Но Эстия почти сразу же отбросила эти мысли. Было очевидно, что генерал – союзник принца Бифальта. У них общая цель. Эннис Форгайл обещал убить беллегерца, если последует приказ, но Эстия не верила, что он при этом не вступится за него. Ей не требовалось усилий, чтобы представить, как генерал долго и упорно протестует, он был способен на это, особенно оставшись наедине с королём, в присутствии только принца Бифальта, когда никто не слышит его доводов, похожих на измену.

Стоя перед отцом и упираясь руками в бока, принцесса Эстия заговорила так, как не осмеливался говорить с королём Смегином никто из живущих.

– Ты убил его?

Король закатил глаза. Его голова склонилась набок.

– Убил его? – переспросил он. Попытка пьяного казаться хитрым. – Кого?

Эстия топнула ногой. Не будь она его дочерью, он не стерпел бы такого проявления несдержанности.

– Ты знаешь кого. Ты король Амики, так и отвечай мне как король. Ты убил сына короля Аббатора? Наследного принца Беллегера?

Её интонация и манера возымели желаемый эффект. Отец слегка протрезвел. Вглядываясь в неё снизу вверх, король сумел на короткое время сфокусировать взгляд. Впрочем, потом его глаза снова расплылись.

– А, этого, – пробормотал король. – Этого высокомерного щенка? Он был так груб со мной. Его люди – мясники. Его отец – козёл на последнем издыхании. Чего это он тебя беспокоит?

Принцесса не сдавалась.

– Он меня совершенно не беспокоит. – Она сама хотела этому верить. – Мне нужен ответ на мой вопрос.

Король Смегин совсем не по-королевски срыгнул. Затем вздохнул.

– Убил ли я его? Нет, он и Форгайл ушли вместе. Сейчас они, думаю, так же пьяны, как и я. – Снова вздохнув, он поёжился. – Празднуют.

Празднуют? Принцесса Эстия приподняла тонкую бровь. Ответ отца сказал ей многое и не сказал ничего. Принцесса поняла, что отец колебался, но она не поняла, какое решение он принял или почему он его принял. Что он отдал взамен? И как генерал Форгайл стал поддерживать принца Бифальта, как его сумели склонить к этому?

Принцесса медленно пододвинула стул к столу, чтобы сесть лицом к своему собеседнику. Колени её почти коснулись ног отца. Преодолев лёгкое сопротивление, она осторожно забрала из его руки бутылку с вином и поставила на стол. Потом взяла ладони отца в свои и нежно погладила их.

– Что же они празднуют, отец?

Не глядя на дочь, Смегин язвительно фыркнул:

– Свой успех. Что же ещё?

– Успех? – принцесса изо всех сил старалась придать своему голосу мелодичность и нежность. – Чего же они добились?

– Добились? – На какое-то мгновение король попытался встретиться взглядом с дочерью, но слёзы застилали его глаза, и ему пришлось отвернуться. – Добились?

Высвободив руки, он внезапно вскочил. Схватив свою бутылку с вином, король сделал небрежный глоток и, хватаясь за спинки стульев, чтобы не упасть, прошёл в центр комнаты, увеличивая расстояние между собой и любимой дочерью. Казалось, будто король, как вор, крадётся с места на место, стараясь держаться за пределами света свечи.

– Так высокомерен. Высокомерен! – Король сделал видимое усилие, чтобы закричать, но сил на это у него уже не осталось. – Вы-со-ко-ме-рен. Этот сукин сын. – Он перешёл на шёпот. – Он просто унизил меня. Я пешка в его игре. Делает со мной, что хочет.

Принцесса Эстия не пошевелилась. Она смотрела на своего отца, и в глазах её читались беспокойство, любовь и даже что-то вроде ужаса. Пытаясь держать себя в руках, она ждала. Когда её отец снова отпил из бутылки, принцесса твёрдо произнесла, так твёрдо, как могла:

– Я тебе не верю. Ты король Амики. Никто не может делать с тобой, что захочет.

Вне всякого сомнения, король Смегин был потрясён до глубины души. Такой большой властью над ним обладал принц Бифальт. Но откуда же принц взял эту власть? И как?

– Этот беллегерец может, – ответил король уже более внятно. – Я должен был предвидеть это. Эннис Форгайл не такой человек, который продаст свою преданность первому встречному. Но я был слишком разгневан, чтобы думать…

Её отец осушил бутылку с вином и отбросил её в сторону, а принцесса собралась с духом.

– Тогда ответь мне, – попросила она, когда он сделал последний глоток, – что рассказал тебе беллегерец? Что он тебе дал? Что он пообещал тебе?

Она не спросила: что ты дал ему взамен? Этот вопрос она решила задать позже.

Положив обе руки на спинку стула, король Смегин повернулся к дочери. Их разделяла вся комната. Темнота скрывала его черты. И Эстия не видела выражения его лица. Но голос его она слышала: он был до дрожи твёрдым и ядовитым, как будто отец и не был пьян.

В этом голосе принцесса уловила нотки страха – до боли – и унылую безнадёжность.

– Грядёт война, – произнёс он. – Она начнётся не скоро, но она точно начнётся. – Он делал паузу после каждого слова. – И когда это произойдёт, враг растопчет и Беллегер, и Амику, если только мы не сплотимся.

Так считает принц Бифальт. Он узнал об этом от магистров Последнего Книгохранилища. Это не наша война. Война будет вестись против них. Против библиотеки. Великая армия невообразимой численности, обладающая невообразимой магией, придёт, чтобы смести с лица земли Последнее Книгохранилище. Враг не успокоится до тех пор, пока не сожжёт все книги и не разрушит саму крепость. Но перед этим враг пройдёт через нас. Мы будем уничтожены, потому что мы стоим на его пути.

Принц верит в это так крепко, что не боится меня. Он даже не боится пожертвовать своим народом. И он отказался уничтожить нас, хотя ему предложили для этого средства. Нет, он надеется, что мы не сокрушим Беллегер. Он хочет объединить наши королевства. Если я откажусь от мира, он всё равно передаст книгу, он даст мне силу победить его. Он уже дал мне её. Чтобы показать свои «честные намерения». Когда начнётся настоящая война, враг должен столкнуться со сплочённой армией двух королевств.

Он верит всему этому так сильно, что его отец тоже поверил. Аббатор, неудачник, измотанный войной, которую он не может выиграть даже с винтовками, верит своему сыну. И у него хватило смелости рискнуть и проверить, что я сделаю с их подарком.

Принцесса Эстия не пошевелилась, она выглядела спокойной, но внутри у неё всё клокотало. У принцессы как будто выбили почву из-под ног, она не знала, что и думать, не знала, как понять услышанное.

Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить свой голос не дрожать, и тогда она тихо произнесла:

– Как ты ответил ему, отец?

Он хочет объединить?..

Король Смегин, казалось, был доведён до бешенства. Отрывисто, проглатывая слова, он бросил:

– Я посмеялся над ним. А чего ты ожидала? Я король Амики. Я рассмеялся ему в лицо.

Принцесса слишком хорошо знала своего отца. Она видела лишь очертания его лица, но от неё не укрылась ни одна нотка, ни один призвук в его голосе. Это внезапное проглатывание слов было маской. Да, принцесса слышала в голосе короля яд ненависти, но слышала и другое: намёки на мысли и желания, в которых он не хотел признаться даже своей дочери.

К собственному удивлению, принцесса не поверила, что её отец посмеялся над принцем.

Всё так же спокойно она спросила:

– А что дал тебе сын короля Аббатора, отец?

Король сидел, уткнувшись лицом в спинку стула. Казалось, он забился в самый дальний, самый тёмный угол комнаты. Вот он убрал руку со стула, отвернулся. Принцессе на мгновение показалось, что отец закрыл лицо руками.

Голос его зазвучал издалека, приглушённо, словно король умолял кого-то:

– Ты не догадываешься? Это же очевидно. Как ещё Эннис Форгайл мог встать на его сторону? Почему ещё этот высокомерный щенок так бесстрашен? – Король небрежно взмахнул рукой. – Там, на столе.

Принцесса Эстия не отвела взгляда. Она продолжала пристально смотреть на отца. Пусть он пьян, но она не избавит его от необходимости сказать всю правду.

– Что это? – настаивала она. – Слишком мало света. Как же я узнаю, даже если увижу?

В колеблющемся пламени свечи казалось, будто король Смегин вцепился себе в волосы.

– Это книга, – огрызнулся он в безумной ярости. – Тяжёлая книга. Автор – Силан Эстервольт. – Он осел, как показалось принцессе. – Это «Трактат о производстве артиллерийских орудий наиболее простыми средствами».

Цель генерала Форгайла.

– Магистры уступили, – на мгновение голос отца Эстии зазвучал надрывно, – но не Форгайлу. Они отдали книгу этому проклятому принцу. И он подарил её Форгайлу. И дал слово, что не потребует назад. Форгайл ручается за него.

Принцесса Эстия была ошеломлена. Сначала она не знала, что и думать. В голове проносилось только: пушки, победа. Пушки сильнее ружей. Может, всё не так просто. Не сразу. Но если их будет много…

Магистры преподнесли книгу Беллегеру. У Беллегера были бы и ружья, и пушки. Это означало бы победу. Враг срезал бы Амику, как коса срезает пшеницу.

Но принц Бифальт сделал другой выбор. И он убедил своего отца поддержать его. Он передал…

Что за человек этот беллегерский принц? Как он посмел?..

Когда Эстия задала свой вопрос, ей показалось, что голос её зазвучал совсем по-детски:

– Ты веришь его истории, отец? Великая армия. Война против библиотеки. Уничтожение Амики и Беллегера. Ты веришь ему?

– Я должен! – воскликнул тот, кому она доверяла всю свою короткую жизнь. – Он узнал об этом от магистров Последнего Книгохранилища. Магистров! А генерал Форгайл не смог. Он ничему не научился. Ему ничего не дали. Всё только этот высокомерный щенок. Он научился. Ему дали. И тогда он передал. Имея книгу и новые знания, он убедил моего лучшего воина. Бригин, дочка! Он убедил своего отца! Из всех живущих ныне людей у Аббатора больше всего причин ненавидеть меня, но он отдал свою жизнь, свой народ и своё королевство в руки сына. Как же я мог сомневаться в этом принце?

А ты-то можешь? – король спросил так сурово, будто дочь бросила вызов его власти. – Я видел, как он смотрел на тебя. – Будто она перешла на сторону врага. – Ты можешь сомневаться в нём?

У неё не было ответа. Да и теперь её мысли занимал не принц Бифальт. Пьяный отец чувствовал себя в безопасности на тёмной половине комнаты, вдали от неё, и его страх вдруг вышел наружу. И дал новое направление мыслям принцессы. Впервые в жизни она засомневалась, правда ли отец предвидел вторжение с севера. Или это было не более чем предлогом? Поводом, оправдывающим его желание уничтожить Беллегер? Если он готовился к другой, более масштабной, чем с Беллегером, войне, почему так испугался, услышав, что новые враги нацелились не на Амику, а на Последнее Книгохранилище?

И почему принцесса слышала в его голосе нотки малодушной надежды, смешанные со страхом и гневом?

Король Смегин уже разъяснил ей многое из того, над чем она ломала голову весь день, но с ответами пришли новые вопросы, к тому же Эстии не давали покоя душевные метания отца. Поэтому вместо того чтобы ответить, как должна была сделать послушная дочь, принцесса, всегда отличавшаяся своенравием, собрала волю в кулак и продолжила расспрашивать отца.

– Ты рассказал мне, что ему известно, отец. Ты рассказал мне, что он предлагает. – Принцесса кивнула на стол. – Вот эта книга. Мы можем изготовить пушки. Теперь расскажи мне, что он тебе обещал?

Только узнав это, она поймёт, что король Амики отдал взамен.

Отец ответил сдавленным проклятием, переходящим в нечленораздельный вопль – свидетельство полного отчаяния. Потом внезапно затих в своём тёмном углу. Казалось, он пытался встряхнуться, сбросить с себя опьянение. Мгновение спустя он вернулся в круг, очерченный слабым светом свечи.

Король двигался с трудом, как человек, которого избили дубинками, но не кренился на сторону и не хватался больше за стулья. Его рот был сжат от гнева, в глазах застыл ужас. Дойдя до того места за столом, где сидела его дочь, он не поднял глаз. Он только опустился на свой стул – напротив неё. Осторожно, будто ожидая сопротивления, он взял обе её руки в свои.

– Он хочет мира, – тихо сказал король. – Он уже многое сделал для этого. И обещал сделать ещё больше.

Если я заключу с ним мир – если я соглашусь с его условиями – он восстановит магию. – Руки короля судорожно сжались. – Я имею в виду, что он добьётся её восстановления. И не только в Беллегере. Это магистры библиотеки сделали нас бессильными. – Он говорил горячо, так, что, казалось, мог обжечь словами. – Они сделали меня бессильным, – тут его речь словно потухла. – Но если этот принц сможет договориться о мире между нами, они пробудят магию в обоих королевствах. То ли сами, то ли обучат своего ненаглядного принца.

Генерал Форгайл подтверждает это. Он присутствовал, когда принц и магистры заключали сделку. Он был включён в неё принцем.

Слова отца не удивили принцессу. Для неё это было слишком, она уже не понимала: чрезмерно много тонкостей. Но услышанное объясняло особый тон отцовской речи, нотки страха и надежды в его голосе. И вполне соответствовало тому, во что сейчас на её глазах превращался король. И она догадалась, какими будут его следующие слова.

Подавив лёгкую дрожь, принцесса спросила у короля, вернее, у его макушки – он так и не поднял глаз:

– Что ты ему сказал?

С трудом, словно у него в горле застрял комок, король ответил:

– У нас будет мир. Я дал ему своё слово. Я не возьму его обратно. Пусть мои предки проклянут меня из своих могил, но я не заберу своего слова. Как я могу отказать беллегерцу, который предпочёл бы увидеть свою родину уничтоженной, чем разделить судьбу с Амикой? Человеку, который знает намного больше, чем я, и не боится? Человеку, который пообещал воскресить меня?

Я должен вернуть свой дар. – Последние слова король произнёс шёпотом, но в голосе его звучало сильное, страстное чувство, давно знакомое дочери. – Без него я человек лишь наполовину.

Теперь всё стало на свои места. Отец дал ясно понять. Он не боялся за Амику. Он боялся за себя. Он не цеплялся за надежду для своего народа. Принц Бифальт дал ему надежду на исполнение его собственного желания.

Даром короля была Казнь Молнии. Принцесса не раз видела, как в ярости отец обрушивал этот дар на того или другого подданного. Это зрелище заставило её задуматься о себе. Эстия и сейчас задавалась этим вопросом. Что она унаследовала от отца? Есть ли дар у неё? И если да, то какой? Как она могла его использовать?

Но сейчас принцесса задумалась и о другом. Ей давно следовало понять, что отец заботился прежде всего не об Амике. Он не был похож на принца Бифальта, который не боялся встретить смерть или рискнуть своим народом. Первые мысли короля Смегина были о самом себе.

Принцесса захотела, чтобы отец поднял на неё взгляд, но он этого не сделал. Казалось, он сосредоточил своё внимание только на её руках. Держал их, гладил, как будто они могли дать ему то, чего он хотел. То, что ему было нужно.

Лишённая возможности посмотреть королю прямо в лицо, принцесса Эстия изучала его спутанные волосы. Ей пришло в голову, что они похожи на её собственные спутанные мысли. Принцесса не знала, как назвать то, что она почувствовала в тот момент. Был ли это ужас? Или она испытывала отвращение к человеку, сделавшему её своей любимицей, к человеку, выделившему её, ведь он презирал жену и поднимал на смех младших дочерей, её сестёр. Могла ли она когда-нибудь представить, что он посылал своих людей сражаться и умирать в битвах с Беллегером – снова и снова – по причине не большей, чем личная гордыня? Чего стоили ему эти смерти, кроме чувства разочарования и крушения надежд?

Получается, королю было всё равно, пока Амику не лишили магии. И теперь он был готов забыть все битвы, всю пролитую кровь, всю историю его страны, только бы он мог снова почувствовать себя полноценным человеком?

Он всегда был таким мелочным?

Что она унаследовала от него?

– Ещё что-то? – голос её звучал пугающе равнодушно. Мысли её были далеко. – Расскажи мне.

– Есть и условия, – ответил король с горечью в голосе. – Мне придётся выполнить их. Просто прекратить боевые действия недостаточно. Мы будем вместе работать. Мы будем готовиться к встрече с врагом Книгохранилища. Мы будем помогать друг другу. И мы объединим войска.

Король Смегин сделал паузу, чтобы выругаться.

– Под его командованием, естественно. Амиканцы будут служить вместе с беллегерцами. Беллегерцы будут служить вместе с амиканцами. Обе стороны будут против, но им придётся. – Он тяжело вздохнул. – Он не требует власти над Амикой. Он не предлагает мне править Беллегером. В этом отношении он не сошёл с ума. Но мы должны будем поддерживать друг друга, как если бы мы были одним народом, как прежде.

Эстия знала, что он имел в виду. Прежде чем Бригин и Фастул разделили царство своего отца. Прежде чем в день свадьбы короля Фастула Бригин убил Малори.

Принцесса испугалась. За такое короткое время она услышала слишком много. С каждым словом отец разрушал её представления о мире. Менялась сама суть мироустройства. Все устои, что раньше были прочными, незыблемыми, словно камень, на поверку оказались шаткими, они рассыпались, песком просачиваясь между пальцами, – и принцесса не могла их удержать. Казалось, руки её отца размалывали эти камни.

Круг света единственной свечи сужался до тех пор, пока в нём не остались только склонившийся в своём кресле король и прямая, словно струна, принцесса. Девушка всё ещё была в том же платье, которое её мать выбрала для встречи с генералом Форгайлом и незнакомцем, оказавшимся принцем Беллегера. Принцесса спросила дрожащим голосом:

– Это всё, отец?

Всего произошедшего ей хватило с лихвой. Но что-то в выражении лица короля Смегина подсказывало ей, что нет, не всё, король ещё не закончил говорить.

Ведь он ничего не сказал про неё саму.

Король ссутулился, будто хотел всем своим весом надавить на руки принцессы, сломать её кисти, вылепить из них новую, желанную им форму. Но отец только крепко сжимал их. Он не сделал дочери больно. Голос его был мягким. И это пугало. В нём слились нежность и бессердечие.

– Аббатор поставил ещё одно условие. Принцу и без него неплохо, но если не окажем почтение и его отцу, мира у нас не будет.

Король Беллегера настаивает на том, чтобы ты вышла за принца, его сына и наследника. Он ничего не знает о тебе, кроме того, что ты моя дочь. И ему нет дела до чувств и склонностей своего сына. Ему нужно только то, чтобы вы оба поженились.

Кроме того, церемония должна состояться в Кулаке Беллегера. Согласно басням, которые рассказывают сами беллегерцы, – ложь, чтобы смягчить их чувство вины, – именно там король Фастул убил Малори, чтобы помешать ей выйти замуж за Бригина. Аббатор верит, что ваш брак залечит самые старые наши раны.

Они переписали прошлое. – Отец Эстии не скрывал презрения. – Мы знаем правду. Нам не нужна ложь, чтобы поддерживать нашу честь. Но правда сейчас не главное. Главное – это условие Аббатора. Его требование.

Если вы не подчинитесь ему, магия не будет восстановлена. Амика и Беллегер продолжат вести войну, используя винтовки и пушки, пока враг Книгохранилища не уничтожит нас всех.

Внезапно король Смегин потерял над собой контроль. Он гневно вспыхнул:

– И этот принц сказал всё это мне – мне! – даже не моргнув. Он не презирает меня. Не ликует. Не жаждет власти. Не боится. Он как будто уже был уверен в моём ответе и даже не сомневался в нём.

Теперь ты понимаешь, почему я называю его высокомерным щенком? Почему я говорю, что его отец – неудачник? Почему я смеюсь над Беллегером, его правителями и народом? Он смеет требовать тебя у меня. Он знает, что я не могу отказаться. Он знает, что ты не откажешься, если я прикажу тебе.

Отбушевав, король властно произнёс:

– Дай мне свой ответ, дочь. Выкажи свою готовность. Тогда я смогу выпроводить этого наглеца прочь. Пусть возвращается к отцу, гордый своим успехом. Мы оставим переговоры на моего канцлера и… кто там служит Аббатору. И этот беллегерец не будет мозолить тебе глаза до самой свадьбы.

Руки Эстии дёрнулись в руках отца. За мгновение до того, как слова были произнесены, принцесса поняла, что отец хочет чего-то от неё. Иначе зачем же устраивать такой цирк? Она бы поняла его – даже посочувствовала бы ему – без особых усилий с его стороны.

Но это? Предать себя воле беллегерца? Наследного принца того народа, который её учили презирать? Выйти за человека, чьё лицо словно высечено из камня? Чьи руки испещрены шрамами, а взгляд прожигает насквозь? Чей грубый, хриплый голос выдаёт, какой ценой куплено его самообладание? Она бы предпочла смерть – свою или его. Или даже смерть отца…

С дрожью в голосе принцесса спросила:

– Отец, меня убьют? В Кулаке Беллегера? Когда я буду беспомощна в руках моих врагов? Это так они собираются излечить самую старую рану?

– Что? – король вскинул голову и встретился с умоляющим взглядом дочери. Это было уже кое-что, даже если большего она от него сегодня не добьётся. – Нет. Конечно нет. Избавь меня от такой ерунды. Ты не ребёнок. Высокомерие этого принца невыносимо, конечно, но он верит тому, что говорит. Он считает, что Беллегер и Амика должны заключить мир. Он не сделает ничего, что помешает этому.

Отец наконец-то смотрел ей в глаза; но оказалось, что она не могла этого вынести. Она отвернулась, словно бы со стыда. Она была уже достаточно взрослой, чтобы выйти замуж, и даже достаточно взрослой, чтобы желать брака. Но она чувствовала себя маленькой девочкой, ей как будто угрожало незаслуженное наказание, смысл которого она не могла понять. Первым её желанием было умолять отца…

И в этом виноват принц — Бифальт, принц Беллегера. Не только сам звук его иссушенного голоса, но даже простое воспоминание о нём заставляло её сердце биться сильнее.

Избегая взгляда своего отца, принцесса смотрела на пламя свечи. В комнате не хватало воздуха, было трудно дышать, но пламя танцевало и колебалось, столь же неопределённо, как и её будущее.

– Тогда, может, ты убьёшь его? – спросила она. – Ради меня? Чтобы избавить от необходимости?..

В ответ король Смегин улыбнулся кривой неубедительной улыбкой:

– Как же я могу? Он будет твоим мужем. – И добавил уже более резко: – И без него нам не видать магии. Я должен вернуть свой дар.

Принцесса Эстия не издала глубокого вздоха и не придумала смелого ответа – это было бы равносильно лжи, нет, она просто задула свечу, чтобы отец не увидел слёз, текущих по её щекам.



Глава третья

Королева на заседании совета

Эстия, королева Амики, королева-консорт Беллегера, и без того уже опаздывала на заседание королевского совета, но всё-таки не решалась оторвать взгляда от зеркала.

То, что она видела в нём, не радовало.

В пятнадцать, когда в тронном зале короля Смегина она впервые встретилась с беллегерцем, она была красавицей. В двадцать пять – девять лет спустя после её брака и восемь после того, как её отец отрёкся в её пользу от амиканского престола – она была восхитительна. Но теперь ей было тридцать пять. Время и постоянная скрытая печаль прорезали тонкие линии вокруг глаз. Гнев и необходимость раз за разом делать трудный выбор оставили следы в уголках рта. Утрата роскоши, окружавшей её, когда она была принцессой, сделала кожу грубой. А глаза, казалось, сами, без всякой причины, потеряли свой блеск. Эстия разочаровалась в своём браке, ей, по всей видимости, не хватало любви и уж точно детей. Кроме того, она правила королевством – королевством, над которым нависла угроза войны, королевством, заключившим мучительный союз с Беллегером, королевством, будущее которого было туманно. И она жила с неотступным чувством страха.

В иные дни он истончался и не стоил даже упоминания. Но были минуты, когда королева знала наверняка, чего она опасается и почему. Иногда единственным её страхом – единственным, чего действительно стоило бояться – был страх оказаться недостойной престола, который она занимала.

Королева намеренно запаздывала на заседание совета, которое проводил король Бифальт.

Но причиной этому было не задетое самолюбие. Всё-таки мнение королевы о своей внешности никогда не скатывалось так низко, да и вопросы на повестке дня были важными. Она просто бесцельно смотрела на своё отражение, чтобы протянуть время.

Можно было заняться и чем-нибудь другим, например, перебрать в уме все неудобства, которые ей приходилось терпеть в своей аскетически строгой комнате на вершине одной из башен Кулака Беллегера. До замужества Эстия успела привыкнуть к роскошной жизни в Жажде Амики. В своём новом доме она нет-нет да вздыхала по богатству, оставленному ею в Малорессе.

И всё же королева не была настолько мелочной, чтобы жаловаться. В конце концов, покои короля Бифальта были ничуть не удобнее её собственных. Даже более того – ни одну комнату в Кулаке нельзя было назвать удобной. Каждая полученная её мужем монета шла на облегчение участи его народа, на размещение рабочих, укреплявших побережье, на еду для них, на обеспечение войска. Про себя королева восхищалась отсутствием у него интереса к любым дорогим безделушкам, да что там – к роскоши вообще. Более того, она ввела такой же порядок в Амике – к вящему неудовольствию чиновников и придворных, которые сохранили свой пост после отречения отца, правда, таких набралось бы немного.

К тому же каждый раз, когда эта суровая жизнь переполняла чашу терпения королевы, она всегда могла вернуться в Жажду Амики. Муж не удерживал её рядом с собой. Да, она была нужна ему. Королева достаточно хорошо понимала его, чтобы видеть, что она была нужна ему. Но он не делал вида, будто властвует над женой. И он уважал её преданность Амике. Если королева покидала Беллегер, он даже не спрашивал, когда она вернётся. Более того, Бифальт исправно посещал Малорессу в качестве короля-консорта Амики, гостил там по нескольку дней или даже недель, пока королевские обязанности не вынуждали его вернуться или пока Эстия не выказывала желания покинуть свою страну.

Королева понимала: пожалуйся она на жизнь в Кулаке Беллегера, и она будет выглядеть такой же глупой, как её сёстры.

Сторонний наблюдатель мог подумать, что королева опаздывает из-за тщеславия. Ведь если она войдёт, когда совет уже начнёт работу, то обратит на себя внимание. Без сомнения, некоторые из сторонников короля Бифальта видели её именно в этом свете. Но более внимательные могли заметить, что раньше королева приходила почти так же часто, как и опаздывала, а иногда даже появлялась задолго до начала. Порой она проверяла терпение короля. Порой давала ему повод думать, что он проверяет её.

На самом деле заседания совета, открытые или тайные, были для неё столь же значимы, как и для самого Бифальта. Там обсуждались вопросы, мимо которых Эстия не могла так просто пройти. Она была королевой Амики. Нужды её народа, которые она должна была удовлетворять, её собственные страхи, которые она не могла игнорировать, наследие её отца, которое она пока не сумела постичь, – всё это требовало её внимания. Каждая проблема, каждое разногласие, каждое принятое решение – от всего этого зависело выживание обоих королевств. Королева Эстия не хотела пропустить ни одного заседания совета. Она не находила удовольствия в том, чтобы опаздывать.

И всё-таки королева обычно опаздывала – или приходила чересчур рано – в попытке повысить заниженную самооценку, чувство собственного достоинства. Как и многие из её комментариев и доводов во время этих встреч, непредсказуемость королевы – а эта непредсказуемость касалась не только времени её появления, но и тех же доводов, которые она приводила во время споров, и комментариев, которыми снабжала чужие высказывания, – была попыткой вывести Короля Бифальта из терпения. Он слишком хорошо владел собой, был слишком терпелив с ней. Ни один из её капризов – вроде внезапных отъездов в Малорессу и таких же внезапных возвращений – не пробил его просто железной терпимости. В брачную ночь Бифальт поставил несколько условий. И теперь жил согласно им. Он дал ей полную свободу, он заплатил эту цену в обмен на отказ даровать ей нечто большее – новую жизнь.

Естественно, он не понимал – или, возможно, просто отказывался признать – что и она платила за это. Её мир стал зыбким, иллюзорным. Временами она сомневалась в собственном существовании.

Свобода, конечно, имела свои преимущества. Королева не могла не ценить того, что в её воле было проводить в Амике столько времени, сколько ей заблагорассудится или потребуется для исполнения королевского долга. И она была признательна Бифальту за готовность играть роль послушного мужа в тех случаях, когда она восседала на престоле в Жажде Амики. Однако по прошествии лет Эстия чувствовала себя всё менее склонной играть роль послушной жены в Кулаке Беллегера. У её свободы были свои недостатки.

Во-первых, королева была полностью и единолично ответственна за то, что она делала, чего желала или боялась. Если возникали проблемы, если Эстия чувствовала себя несчастной и нуждалась в утешении, если не знала, как справиться со своими сомнениями, она не могла обратиться к мужу. Он бы точно не обратился к ней. По сути, они никогда не разговаривали друг с другом, кроме как в присутствии других людей. В результате оказалось, что замужем за королём она чувствовала себя ещё более одинокой, чем если бы жила одна.

Но за условия, поставленные Бифальтом, приходилось расплачиваться не только одиночеством. Не прошло и пяти первых лет брака, а королева была абсолютно уверена, что могла бы завести с полдюжины любовников, никого не стесняясь, и её супруг даже не моргнул бы, не вздрогнул, не кинул на неё ни одного косого взгляда. Он не осудит её – да что там, даже не выкажет лёгкой досады. И, само собой разумеется, он не отплатит ей той же монетой. У него не могло быть любовниц. Его холодная постель входила в цену их договора.

Стоит ли говорить, что у Эстии, королевы Амики, не было любовников. Никогда. Ни одного. Ей и не хотелось их заводить.

Она желала только его. Желала чувствовать тепло пристального взгляда, прикосновение израненных в бою рук, слышать хриплый голос. Она желала его, и только его, с первых мгновений их свадьбы.

Эта правда – или, скорее, её очевидность – оборачивалась для королевы позором, бесчестьем. И на протяжении многих лет подталкивала Эстию к стремлению вызвать какую-то личную реакцию со стороны мужа. Королева страстно желала чего-то более простого, человечного, чем спор о политике или распределении ресурсов. Она поддразнивала мужа, даже язвила, перечила ему на людях, всячески испытывая его терпение. Она хотела, чтобы он что-нибудь почувствовал. Хоть что-нибудь! Если бы он вознаградил её старания раздражённым блеском в глазах, Эстия была бы рада. Если бы он дал ей пощёчину, Эстия могла бы назвать это победой. Это подтвердило бы, что она ещё жива.

Но он ни разу не потерял самообладания. И королева не могла утешиться в своём протесте против того, что её незаслуженно держат на расстоянии. Разумом она понимала, что не была причиной такой суровости мужа. Его отношение к ней являлось печальным следствием его сурового нрава – сурового во всём, его несгибаемой решимости уберечь от войны хоть то немногое, что было возможно, от той войны, которую не он начал, к которой не он стремился. К тому же королева доверяла его взгляду на эту войну. И более того, она верила в него самого. Неудивительно, что она так страстно желала добиться от своего мужа внимания. Она не сомневалась, что муж был таким суровым, таким отстранённым только по одной причине: он не мог себе позволить отвлечься на что бы то ни было, пока на нём лежал груз ответственности за оба королевства, пока он был занят единственным важным сейчас делом, пока от него зависело само существование Амики и Беллегера. Если Бифальт бросит свои старания, враг Последнего Книгохранилища сожрёт обе страны, как подножный корм, и двинется дальше. И если она, Эстия, королева Амики, отвлечёт Бифальта, короля Беллегера, платить за это придётся жителям их королевств.

Поэтому королева не давала воли своим чувствам. Она не более чем поддразнивала мужа, чуть-чуть, эти слабые попытки только провоцировали слухи о её взбалмошности и мелочности. Она не опускалась ни до любовников, ни до истерик, она никогда не предавала короля. Она пресекала все заговоры, которые возникали в Амике. Всякий раз, когда она понимала, что в своих выходках начинает переходить установленные ею же самой границы, она отступала в Малорессу и Жажду Амики и оставалась там до тех пор, пока к ней не возвращалось самообладание.

Тем не менее она не понимала, почему Бифальт не желал её. Он дважды пытался объясниться, сначала в брачную ночь и потом ещё раз несколько лет спустя, и всё же она не понимала. Она сделала всё, что могла, чтобы стать той женой, которая ему требовалась, другом, в котором он так нуждался, сторонником, который был ему необходим. Эстия сделала всё от неё зависящее, чтобы Амика стала союзником, которому Беллегер мог доверять. Но Бифальт не приблизился к ней. И поэтому у неё упорно появлялось желание раздразнить его, и поэтому её тайное горе не унималось. И отражение в зеркале на её туалетном столике указывало на глубину её разочарования.

Что с ней было не так? Почему она не смогла завоевать своего венчанного мужа? Чего ей не хватало для того, чтобы вызвать его желание?

Вздохнув, королева отвернулась. Она не хотела, чтобы её провокации превратились в серьёзный вызов королю. И не хотела пропустить ни одного важного слова на совете. Совет был открытым: король Бифальт позволял всем подать жалобу или разрешить спор. Но и не только – будут обсуждаться и более серьёзные вопросы, и обсуждаться так же свободно, как если бы встреча была закрытой. Король не боялся разногласий. Он не отворачивался от критики. И, несмотря на свой суровый нрав, после веских аргументов он мог пойти и на компромисс. И если королева-консорт настаивала на своём, король Бифальт – и это происходило не раз – менял первоначальные намерения. Её дорога к Последнему Книгохранилищу была хорошим тому примером. Несмотря на свою ненависть к магистрам библиотеки, король оказал Эстии такую поддержку, какой располагал Беллегер.

Эстия, королева Амики, не собиралась пропустить то, что услышит король, она хотела вставить своё веское слово. Со спокойным выражением лица, совсем не свойственным часто опаздывающим женщинам, королева покинула свои покои.


* * *

Когда королева вошла в зал общественного совета, Постерн, канцлер Амики, и Эрепос, земский начальник Беллегера, уже о чём-то спорили. Но это было делом привычным, и королева, не обращая на них никакого внимания, быстро оглядела зал.

Он был чуть ли не вдвое меньше церемониального зала в Жажде Амики; из мебели там стояло только несколько рядов скамей со спинками, помост в четыре невысокие ступени и на нём тяжёлый жёсткий королевский трон с троном королевы-консорта. На скамьях могли разместиться не менее ста человек, но сегодня королева насчитала не более тридцати. Она порадовалась, увидев, что некоторые из них были амиканцами.

Ни одна из ламп не горела. Даже под вечер было достаточно уличного света, льющегося через многочисленные окна. В солнечных лучах, как снег во время снегопада, кружились и сверкали пылинки. Король считал, что подметать зал – это впустую тратить время прислуги.

Король Бифальт сидел на троне и очень внимательно слушал канцлера и земского, так вцепившись в подлокотники трона, как если бы ожидал, что оба чиновника сейчас свалятся замертво. Увидев королеву Эстию, Бифальт тотчас поднялся со своего места и поклонился. Не прерывая канцлера и земского, король произнёс свою дежурную фразу:

– Миледи, вам очень рады. Спасибо, что пришли. – И подошёл ближе, чтобы подать руку и помочь ей сесть на трон.

Королева, по обыкновению, ответила мужу реверансом. Не обращая внимания на его безразличный тон, она ответила:

– Спасибо, милорд. Вы знаете, как важны для меня эти дискуссии.

Он нахмурился, но не на слова королевы.

– Старый спор.

Раз король хмурился, королева должна была улыбнуться.

– Догадываюсь, милорд.

Канцлер Постерн и земский начальник Эрепос заметили её присутствие слишком поздно для церемониальных приветствий. Оба прервались на полуслове.

Всё так же мило улыбаясь, королева Эстия позволила мужу усадить её на трон. Покончив с этим, король вернулся на своё место, а королева ещё раз обвела взглядом зал.

Как обычно, вдоль стен стояло несколько гвардейцев. Как обычно, им совершенно нечего было делать. Пытаясь найти тех, кто был ей нужен, королева обратила внимание на довольного, ухмыляющегося беллегерского купца. В нескольких рядах от него, понурив голову, сидел амиканский торговец. Очевидно, король Бифальт уже разобрал их дело. И прямо противоположная картина: на одной из последних скамей со счастливым видом кивала самой себе амиканская домохозяйка, в то время как поблизости жевал бороду беллегерский лудильщик.

Что бы там ни чувствовал король Бифальт по отношению к королеве, в вопросах суда Эстия доверяла ему полностью.

Продолжив свои поиски, королева с удивлением обнаружила, что в зале присутствуют оба брата короля. В том, что старший, Джаспид, находился здесь, не было ничего удивительного: он в звании первого капитана служил заместителем генерала Кламата, а генерал ещё не вернулся из путешествия, в котором он искал ветеранов, желающих присоединиться к армии. Джаспид сидел с солдатской выправкой, высоко подняв голову и по-солдатски выпятив вперёд подбородок. Он скучал, как скучал бы на его месте любой военный. Эстия знала его достаточно хорошо, чтобы понимать, что он ни на минуту не остался бы в этом зале, если бы король хоть раз разрешил ему отказаться от выполнения своих обязанностей. Джаспид не стремился достичь высот военной карьеры. Он был одарённым бойцом и хотел проявить себя на этом поприще. Причём чем больше на его пути встретилось бы трудностей, тем больше ему это пришлось бы по нраву.

Но сегодня в зале, в противоположном от Джаспида конце, сидел и младший из сыновей короля Аббатора, Лоум. Невысокий, в более изящной, но не такой опрятной, как у брата, одежде, Лоум развалился на скамейке, как человек, успевший изрядно хлебнуть с утра. Его присутствие на этом, как и на любом другом совете, было для королевы-консорта полной неожиданностью. Лоум не принимал участия в делах Беллегера. По всей видимости, он предпочитал эль и вино любым более полезным занятиям. Эстия называла его про себя Разочарованным сыном – слишком молод, чтобы надеяться занять престол, и недостаточно способен, чтобы конкурировать со своим старшим братом. За годы, проведённые во дворце, королева часто разговаривала с Джаспидом. Иногда даже заходила к нему в комнату. Но она на дух не переносила Лоума.

А ещё сегодня, к сожалению королевы, отсутствовали два человека, которых она более других надеялась увидеть: Магистр Фасиль, представительница Последнего Книгохранилища при дворе короля Бифальта, и Элгарт, который, казалось, не имел никакого отношения к политической жизни Беллегера, но умудрился стать обладателем самых разных секретов, некоторыми из которых он иногда делился. Королева Эстия ожидала найти здесь их обоих. Элгарт редко пропускал заседание совета; Магистр Фасиль – никогда.

Ну что ж, она увидит их позже. Заклинательница больше кого бы то ни было подходила на роль наперсницы Эстии. Казалось, она понимала затруднительное положение королевы-консорта. А Элгарт, возможно, сумел бы ответить на один-два вопроса, в последнее время не дававшие королеве покоя.

Земский начальник Эрепос уже возобновил спор. На совете он был несносен. А вот наедине очень приятен: сердечный и доброжелательный, почти скромный человек. Эстия скучала по его почтенному предшественнику, но и Эрепос ей вполне нравился. Земский обращался к королю Бифальту:

– Я уже говорил, Ваше Величество. И скажу снова. Эта дорога – расточительство. Без сомнения, она докажет свою ценность, со временем. Но у нас нет времени. Приоритет нужно отдать прибрежным укреплениям. Это очевидно.

Канцлер же, пользуясь появлением королевы, обратился не к королю, а к ней:

– Набивший оскомину аргумент, Ваше Величество, – вздохнул он, не глядя на неё прямо. Это был высокий мужчина с седыми растрёпанными волосами, пышной седой бородой и вороватым взглядом, который он среди прочих сомнительных привычек приобрёл за годы служения отцу Эстии. – Земскому начальнику нужно больше людей. Королю Беллегера нужно больше людей. Набор в войска я ещё могу понять. Но укрепление побережья? Это невыполнимая задача. Хуже – это расточительство. Все знают, что от моря Беллегеру никакой пользы. В равной степени никакой пользы нет и вторгаться в Беллегер с моря – если уж мы представим, что к нашим границам приплывут вражеские корабли. Мы уже положили слишком много сил и слишком много лет на эту глупую затею.

– Затея не глупая, – отрезал Эрепос. – Вот вы и выдали ваше невежество в отношении Беллегера, канцлер. Есть только одна бухта, которая не окаймлена отвесными стенами Грани Царства с юга или высокими скалами, очерчивающими устье Предельной с севера. Она расположена к западу от Отверстой Длани. Это единственное место на побережье, где утёсы не такие высокие, как повсюду. Они похожи на зубчатую стену. Сама природа превратила их в платформу для пушек. Мы уже проложили дорогу к берегу моря. И теперь укрепляем позиции, чтобы встретить огнём приближающиеся корабли. Если вы сомневаетесь в моём слове, спросите генерала Форгайла. Он командует там вместе с капитаном Флиском из Беллегера. Спросите его, нужно ли ему больше людей.

Корабли придут, канцлер. Так утверждает король Бифальт. И если мы не подготовимся, враги сотрут нас в порошок.

Вместо ответа канцлер Постерн вздохнул.

– Вы слышали его, Ваше Величество? – спросил он свою королеву. – Всегда одно и то же. Больше людей для затеи, которая ровным счётом ни к чему не приведёт. – Понизив голос в надежде, что его сможет услышать только Эстия, или, может быть, разыгрывая таким образом комедию, он добавил:

– Король Бифальт был в Последнем Книгохранилище. Я не знаю, что он там слышал, но услышанное напугало его. Король Беллегера боится, и решения он принимает, руководствуясь своим страхом. Он…

Королева Эстия подняла руку:

– Довольно, канцлер. Вы и так сказали больше, чем нужно. – Он никогда ей не нравился, но недавно она начала по-настоящему сомневаться в его верности. – Когда меня продавали в жёны принцу Бифальту, обе стороны установили цену. – Королева с удовольствием отметила, что мышцы на лице её мужа слегка напряглись: она оскорбила его намёком на то, что являлась лишь предметом торга. Впрочем, другой реакции не последовало. – Он остаётся верен своему слову. Я остаюсь верна своему. Мы союзники. Если придёт война, мы встретим её вместе – и подготовимся вместе.

Канцлер Постерн попробовал ещё раз:

– Но Ваше Величество…

– Довольно, – отрезала она. – Вы так маскируете своё несогласие с земским начальником. Речь идёт о том, чтобы предоставить больше рабочих рук, а не о том, как их использовать. Это определяете не вы. Его Величество и я уже обо всём договорились. Вопрос закрыт.

Вы отказываетесь передать под руководство земского начальника больше людей. Каковы ваши аргументы?

Канцлер молчал. Раскрыв рот, он почти в упор смотрел на королеву. Король Бифальт сухо откашлялся:

– Миледи, канцлер Постерн говорит, что в Амике больше не осталось свободных людей. Они все прокладывают вашу дорогу к Последнему Книгохранилищу.

Земский начальник Эрепос кивнул в знак согласия и, откланявшись, сел на ближайшую скамью. Похоже, он был совсем не прочь оставить спор на короля с королевой.

Эстия не сомневалась в том, что её муж передал слова канцлера точь-в-точь, как они были сказаны. Но она вернулась из Малорессы совсем недавно – в конце лета. И знала, что Постерн лжёт.

Конечно, и он понимал, что она знает об этом. Предположить обратное можно было только в том случае, если бы королева во всё время своего визита ни на что не обращала внимания и ничего не замечала, но такое предположение было бы полной глупостью. Канцлер пытался ввести в заблуждение земского начальника Эрепоса и короля Бифальта. И королева собиралась выяснить, как далеко он зайдёт и какова его цель.

– Неужели все? – спросила она у канцлера, обворожительно улыбаясь. – Вы уверены? Сама я вряд ли смогу поверить в то, что услышала.

– Ваше Величество. – Канцлер Постерн не дрогнул ни единым мускулом, казалось, он был занят тем, что разглядывал мочку её правого уха. Его силуэт, окружённый парящей в воздухе пылью, чётко выступал на фоне льющихся из окон солнечных лучей. Эта игра света и тени придавала канцлеру вид невинного праведника. – Безусловно, не все. Но незанятых, тех, кого мы можем отдать в распоряжение земского начальника, больше не осталось. Ваша почётная гвардия сильно поредела. Сейчас едва ли достанет людей, чтобы защитить Малорессу. А кроме того…

– От кого? – громко спросил Джаспид. Он слушал внимательнее, чем казалось Эстии.

– От беспорядков, Ваше Величество, – неуверенно ответил Постерн. – От распущенных беллегерских купцов. От враждебно настроенных амиканских торговцев. – И добавил: – А Вашему отцу нужна свита. Король Смегин на склоне лет, конечно, не заслуживает оказаться совсем без охраны.

«Не заслуживает? – размышляла королева Эстия. – Без охраны?» Канцлер пытался смягчить свои слова, но ему это не удавалось. Зато сомнения королевы начинали обретать чёткую форму.

– Без охраны! – фыркнул второй заместитель генерала Кламата. – Я повторю свой вопрос: от чего?

Продолжая улыбаться, Эстия приказала:

– Ответьте первому капитану, канцлер.

Постерн вздрогнул. Но не сдался. Ни минуты не мешкая, он ответил:

– От нуури, Ваше Величество.

– Нуури? – удивлённо повторил Джаспид.

Но прежде чем он успел сказать ещё хоть слово, король Бифальт коротким жестом заставил его замолчать.

«Нуури? Неужели? – подумала Эстия. Интересно». Подозрение её усилилось. Все знали, что нуури, когда требовалось, были свирепыми воинами, но при этом их народ не отличался воинственностью. Они не интересовались делами Амики и Беллегера. Они сражались, только когда нужно было защитить свои земли от вторжения.

Но королева не озвучила свои мысли – это было бы равносильно прямому вызову. Она чувствовала нервозность, еле заметную неуверенность канцлера и хотела ещё сильнее выбить почву у него из-под ног.

Никак не меняя тона, она неожиданно сменила тему разговора:

– Я понимаю, канцлер. Но скажите, как идут дела на строительстве моей дороги? Как продвигаются работы?

Канцлер перевёл взгляд на левое ухо королевы Эстии. Плечи его напряглись, выдавая растущее беспокойство.

– Довольно хорошо, Ваше Величество. – Было заметно, что канцлер старается говорить уверенно. Он пытался угадать, что же она хочет от него услышать. – Вы не будете разочарованы.

Сладким, как мёд, голосом Эстия спросила:

– И это всё без помощи моей почётной гвардии? Без свиты моего отца?

Постер был застигнут врасплох. Он не привык к допросам и потому допустил ошибку, поддавшись минутному раздражению.

– У нас есть рабы, Ваше Величество.

Внезапно в воздухе повисло напряжение. Никто из присутствующих не спешил высказаться. Никто, кроме принца Джаспида и земского начальника. Они разом вскочили на ноги.

– Ваше Величество! – начал Эрепос. – Мы не потерпим!..

Но возглас короля Бифальта перекрыл их.

– Рабы? – Он не перешёл на крик, но в голосе его пылал гнев. И прежде чем кто-либо успел понять, отчего он так взбешён, и сообразить, что происходит, король поднялся на ноги и, чернее грозовой тучи, двинулся к канцлеру.

– Вы имеете в виду беллегерских рабов?

Эстия сразу же вскочила со своего трона. В этот момент она не думала ни о чём и ни о ком, кроме мужа. Тремя быстрыми шагами королева встала перед ним.

– Ваше Величество, – быстро прошептала она, – одумайтесь. Вы хорошо знаете меня. Если Ваши люди были обращены в рабов, амиканцы заплатят за это своими головами.

Бифальт яростно смотрел на Постерна, и в этом взгляде читалась чёрная жажда крови. Он поднял руку, чтобы оттолкнуть королеву-консорта с пути.

И застыл. Взгляд его переместился на жену. Постепенно он, казалось, вспоминал, кем она была.

– Будь по-твоему, – проговорил он. – Тебя я знаю лучше. – Его глаза постепенно светлели. Суровые линии лица разглаживались. – Он твой канцлер. Разберись с ним по своему усмотрению.

Король резко развернулся, подошёл к своему трону и сел.

Королева Эстия глубоко вздохнула. Не глядя на Постерна, она тихо, угрожающе потребовала:

– Канцлер?

– Простая оговорка, Ваше Величество, – быстро ответил он. Он понял своё опасное положение. Он был амиканцем и, должно быть, верил, что король Бифальт может его убить. – Я хотел сказать, рабочие. Они не рабы. Мы не порабощаем наших союзников. Они являются рабами только в той мере, что мы не позволяем им бросить работу. – И словно нащупав верное направление, объяснил:

– Мы теряем слишком много рабочих из-за дезертирства. Большинство сбежавших – беллегерцы.

Наконец она его поймала. Теперь, пока он не отошёл от страха перед её мужем, она могла добиться от него правды. Кивнув королю Бифальту, она приблизилась к краю помоста и спустилась на одну ступеньку, чтобы канцлер Постерн мог хотя бы попытаться взглянуть ей в лицо.

И, не давая ему возможности подготовиться, она снова сменила тему разговора.

– Какую угрозу представляют нуури для моего отца?

Постерн нахмурился и сосредоточенно остановил взгляд на губах королевы, как будто её слова были так же смертоносны, как меч короля Бифальта.

– Кто знает, Ваше Величество? Они чужаки. Примитивный народ. – Канцлер, казалось, пытался собраться с мыслями. – Но они стягиваются к границе. Вы знаете, где теперь живёт Ваш отец, Ваше Величество. Они могут оказаться там за два дня.

Кровожадно улыбаясь, королева сомкнула ловушку:

– Откуда вы это знаете, канцлер? Как часто вы общаетесь с моим отцом?

Постерн не смог сохранить невозмутимый вид, и это выдало его. Он побледнел. Голова его дёрнулась, будто он получил пощёчину от королевы.

– Ваше Величество! – запротестовал он. – Я не общаюсь! Как Вы могли подумать?..

– Нет! – голос Эстии резанул как хлыст. Король Смегин научил её быть жестокой, когда требовалось. – Я этого не потерплю, Постерн! Я называю это изменой. У меня есть свои источники. Я уверена в их донесениях. Я пойму, если вы будете лгать мне. Как часто вы общаетесь с моим отцом?

На самом деле королева не получала никаких донесений. Но Элгарт намекал на существование тайных гонцов. И её всё больше беспокоили попытки канцлера Постнера помешать приготовлениям короля Бифальта. Она знала, сколько вооружённых солдат осталось в окрестностях Малорессы. Она могла догадаться о размерах свиты короля Смегина. И она хорошо знала своего отца.

Немного запинаясь, канцлер признался:

– За две недели, – он с испуганным видом смотрел в лицо Эстии, на её губы, произносившие ужасные слова, – раз или два. – Он отчаянно пытался убедить королеву в своей преданности. Предупредить её следующий вопрос. – Он поддерживает Вашу дорогу, Ваше Величество. Он хочет, чтобы она была завершена. Он гордится тем, что Вы делаете. Только Последнее Книгохранилище может помочь нам.

Но Эстия была теперь королевой, а не той маленькой принцессой, которой польстила бы подобная речь. И она была замужем за королём Бифальтом, беллегерцем, она знала, что поставлено на кон. Она не смягчилась.

Постерн был её канцлером, но до настоящего момента королева не осознавала, что он всё ещё служит предшествующему монарху Амики.

– Я знаю, чем гордится мой отец, канцлер. Я знаю, чего это стоит.

Как именно он поддерживает мою дорогу?

Канцлер стоял всё так же неподвижно, он выглядел так, словно готов был свалиться замертво.

– Он поставляет рабочих.

Если бы слова Эстии били, как кнут, на коже канцлера сейчас зияли бы рубцы.

– Рабочих?

– Рабочих, – прохрипел канцлер. Затем что-то в нём, казалось, сломалось. – Он поставляет рабов.

И будто оправдывая собственные действия или действия короля Смегина, будто им и в самом деле было оправдание, добавил:

– Они довольно хорошо работают под кнутом.

Мгновение королева молча смотрела на него. Её поразило услышанное, весь зал поразило услышанное. Королеве не нужно было спрашивать, кем были эти рабы, где отец их приобрёл. Почему же ещё нуури стягивались к границе? Она не стала тратить время и на выяснение подробностей, она уже поняла, как рабы попали в плен. Король Смегин был магистром.

И тут она осознала, что решение надо принять быстро. С Постерном она разберётся позже. Он уже и без того достаточно себя запятнал. Теперь он был безвреден. Король Бифальт не даст ему уйти. Повернувшись к канцлеру спиной, королева Эстия возвратилась на помост и подошла прямо к мужу, напряжённо застывшему на троне.

Его взгляд был суров и непреклонен, под этим взглядом у Эстии со стыда подкосились колени. Глядя прямо на него, она с трудом держалась на ногах, ей хотелось молить о прощении. Свершилось страшное преступление – опасное преступление, и вина за него лежала на ней. Когда её отец отрёкся от престола, она позволила Постерну остаться канцлером. В то время она вполне справедливо считала, что он знает об управлении Амикой больше, чем она. А ещё считала, что знает, как управлять им. Она доверилась ему, не поставив под сомнение его преданность. Теперь она осознала, что слишком много времени потеряла в мучительных раздумьях о своём положении, о своих чувствах. И слишком мало внимания уделяла проблемам и мотивам, определяющим поступки её подданных.

И пока она отвернулась от них, король Смегин умудрился обратить некоторых нуури в рабство.

Скорее всего, это произошло не так давно. Ведь в противном случае так или иначе, но она узнала бы о случившемся от верных ей людей.

И всё же вина лежала на ней.

Правда, времени заниматься самобичеванием не было. Отца нужно было остановить, прежде чем нуури пересекут границу. Прежде чем они развяжут войну, которую ни Амика, ни Беллегер не могут себе позволить.

От прежней женщины, опаздывавшей на заседания совета ради того, чтобы подразнить мужа, не осталось и следа. С дрожью в голосе королева произнесла:

– Прошу простить меня, милорд. Я должна отправиться в Амику. Уже пролилась человеческая кровь. И прольётся ещё больше. Я отправляюсь как можно быстрее.

С Постерном можете делать, что захотите. Бросьте его в тюрьму. Он больше не амиканский канцлер.

Во время этой речи король Бифальт, быстро поднявшись, подхватил королеву под локти, словно боясь, что она может упасть.

– Миледи…

Она яростно покачала головой.

– Я знаю, о чём Вы хотите спросить меня, милорд. Когда я вернусь, я отвечу Вам.

В это время земский начальник, кивнув, опустился на скамью. Похоже, он успокаивался.

Вперёд выступил Джаспид. Постерн и пошевелиться не успел, как первый капитан оказался рядом. Схватив потрясённого амиканца за шиворот, Джаспид подал знак гвардейцам.

Король Бифальт пристально посмотрел на жену всего одно мгновение, но оно показалось ей очень долгим. Этот взгляд проникал сквозь её одежду, пронизывал её насквозь. Он отпустил её руки.

– Я не сомневаюсь, – голос его был, как всегда, сдержанным. – Вы сможете распутать это преступление до его первопричины. Но, думаю, вы не догадываетесь, о чём я хочу спросить. По крайней мере, частично. Есть кое-что, что следовало бы обсудить сегодня. И Вы захотите это услышать.

– Ваше Величество! – Постерн попытался было запротестовать, но стражники грубо поволокли его прочь.

Королева Эстия даже не взглянула на него. Она хотела отправиться в путь. О, как она хотела отправиться в путь, пока пленение нуури – немыслимое злодеяние – не разожгло пожар войны. Но взгляд мужа удержал королеву. Его слова пронзили её. Он заставил было её подумать…

Внезапно королева Эстия осознала, что ей просто необходимо поговорить с Элгартом ещё до своего отбытия. И с магистром Фасиль. Раньше она хотела получить совет. Теперь ей требовалось большее.

Стараясь выглядеть спокойной, королева-консорт присела в небольшом реверансе:

– Как пожелаете, милорд.

Не дожидаясь ответа, она вернулась на своё место. Пытаясь выглядеть, как обычно, она добавила:

– Приступайте, когда будете готовы, милорд.

Король Беллегера был не из тех, кто тратит своё время впустую. Оглядев зал, он заговорил. Казалось, это сухие хлебные колосья шелестят на ветру:

– Пусть вас не заботит судьба этого прислужника короля Смегина. Он ответит за содеянное. Рабство – великое зло. Королева-консорт во всём разберётся. А у нас есть ещё один вопрос, который сегодня следует рассмотреть.

Принц Лоум, ваша очередь. Я не хочу выказывать неуважение к вам, но попрошу быть кратким. Миледи ждут срочные дела в другом месте.

– Лоум? – Принц Джаспид остановился на полпути к своему месту. – Лоум хочет что-то сказать? – Он повернулся к задним рядам. – Что тебя беспокоит, брат? Вино и эль съели твой разум? Ты слишком пьян, чтобы уразуметь признание Постерна?

Удивился не только Джаспид. По залу, словно ветерок по полю, пронёсся шёпот. Даже те немногие амиканцы, что присутствовали сегодня на совете, знали репутацию Лоума.

Король Бифальт голосом перекрыл шептавшихся:

– Первый капитан. – Тон короля был мягок, но это не смягчало упрёка. – Лоум – принц Беллегера. Он мой брат, как и ваш, впрочем. И ему знакомы такие места Отверстой Длани, в которых вы сами показываетесь редко. Ему не нужно размахивать мечом, чтобы служить мне. Мы выслушаем его.

Вдали от учебного плаца и боевого поля Джаспид был импульсивен, но глупостью он не отличался никогда. Он согласился с упрёком своего короля. Мягким, как и у брата, голосом он ответил:

– Как скажете, Ваше Величество.

И прежде чем занять своё место, поклонился королеве Эстии.

Королева улыбнулась, она улыбнулась первому капитану и словам мужа, защищавшего своего брата. В это время принц Лоум поднялся.

– У меня есть одна просьба, – проговорил он чересчур громко. – Ваше Величество, Вы слышали её раньше. Но Вы должны пересмотреть своё решение. – Выпивка или взявшаяся непонятно откуда отвага сделали Лоума чуть ли не воинственным. – Это касается ордена Великого бога Риля.

Солнечный свет за окном тускнел, прячась за башнями и зубчатыми стенами замка. Принц Лоум казался неясной фигурой, окутанной мрачными тенями.

– Прошу вас, выразитесь точнее, брат, – если король Бифальт и был недоволен, он не показывал вида. – Вы знаете мою позицию. Я позволил им строить храмы, потому что моя королева не видит от этого никакого вреда. Я не противился поклонению этому «великому богу», кем бы он ни был. Но я не доверяю этим чужакам. Мне не ясны их цели.

Что же я должен пересмотреть?

– Участие в Вашем совете, – принц Лоум, силясь говорить решительно, брызгал слюной. – В Вашем личном совете. Где решается будущее Беллегера. Участие архижреца Маха, который руководит орденом Великого бога.

Вы не любите каких бы то ни было жрецов, – принц говорил уверенно, но в голосе его не было силы. Скорее, он казался испуганным. – Вы не правы. Архижрец больше, чем его ученики. Он мудрее. И он проповедует мир. У нас сейчас нет мира. Мы в союзе с Амикой, но Вы не можете притворяться, будто у нас мир. Даже Вы, брат. Вы не можете притворяться, что у нас мир.

Выслушайте его только один раз. Позвольте ему выступить на Вашем совете только один раз. Тогда его цели разъяснятся. – Чтобы сохранить равновесие, Лоум оперся о спинку скамьи впереди себя. – Вы поймёте, насколько были не правы.

В зале повисла тишина. Наконец земский начальник Эрепос, многозначительно указывая взглядом на Лоума, произнёс:

– Ваше Величество?

Уверенность принца сразу же улетучилась.

– Ваше Величество, – повторил он тихо.

Тем сдержанным тоном, который всегда восхищал Эстию, король Бифальт ответил:

– Вы знаете моё мнение, брат. Я не буду его повторять.

Затем он повернулся к королеве:

– Но, может быть, у моей королевы-консорта появились какие-нибудь новые мысли? Мы уже обсуждали этот вопрос. Что вы сейчас скажете на просьбу принца Лоума?

Эстия уже отбросила намерение подразнить мужа. Сейчас было не время для капризов нелюбимой жены. Сейчас должна была появиться королева Амики.

Самым спокойным тоном, на который только она была способна, королева обратилась к Лоуму:

– Ответьте на один вопрос, Ваше Высочество. Что бы Вы сказали, если бы в тайном совете короля появился представитель нуури? Вы бы прислушались к его мнению?

Скрытый темнотой, принц Лоум изумлённо уставился на королеву, но не произнёс ни слова.

Эстия дала ему немного времени, чтобы собраться с мыслями. Когда стало понятно, что он не намерен отвечать, королева продолжила:

– Тогда я скажу, что думаю о вашем предложении.

Я не вижу угрозы ни в жрецах, ни в чужаках. В мире много народов, и у каждого своя мудрость. Чужак может многому научить нас.

Но я придаю большое значение приватности. Тайный совет короля Бифальта или мой тайный совет недаром носят такое название, там рассматриваются вопросы, не касающиеся чужаков. Каждый на таком совете может без страха высказаться и каждый выслушает другого. Там высказываются мечты и сомнения, обсуждаются вопросы и идеи, которые нельзя высказать или обсудить прилюдно, потому что они могут породить слухи и посеять смуту.

На заседании тайного совета любой чужак станет только помехой. Пригласить туда любого из жрецов, даже самого архижреца, будет решением безрассудным. Это касается и советов Беллегера, и советов Амики.

Король Бифальт не выглядел уже таким суровым – поразительно быстро лицо его разгладилось. Он встал и – на этот раз уже твёрдо – сказал принцу Лоуму:

– Вам ответили, брат. Миледи требуется срочно покинуть нас. Если вы недовольны, переговорите со мной наедине. Это заседание окончено.

Король официально поклонился своей жене, не глядя ей в глаза. Королева ответила реверансом, и Бифальт, развернувшись, покинул помост, направившись к коридору, ведущему в его покои.

Изо всех сил стараясь следовать официальному этикету, как и её муж, и не выдать своих чувств, королева Эстия развернулась, чтобы уйти. Но прежде не смогла удержаться от того, чтобы в последний раз окинуть зал взглядом.

Принц Лоум упал на скамью. Но тут же вскочил на ноги и бросился к выходу. Его брат Джаспид отступил назад, освобождая проход для других. Он смотрел на Лоума с улыбкой, одновременно сардонической или грустной. Земский начальник Эрепос ухмылялся. Прежде чем покинуть зал, он церемониально поклонился королеве-консорту.

А вот Элгарта и магистра Фасиль не было. Они так и не пришли сегодня.

Как же нуждалась в них Эстия, королева Амики!



Глава четвёртая

«В начале было…»

Элгарту нельзя было медлить, именно поэтому он шёл нарочито медленно, словно прогуливаясь просто так, без цели, он не мог направиться прямиком к месту назначения, не мог ускорить шаг. Спешащих легко заметить, особенно ближе к вечеру, особенно в местах, пользующихся дурной славой. Вот если бы в Отверстой Длани уже зажглись немногочисленные фонари и рабочие, привыкшие за свою жизнь к неизменной грязи вокруг, потянулись бы с работы домой, к своим семьям, или в таверны по двое, по трое и большими компаниями, тогда можно было бы и прибавить шагу. Но сейчас Элгарт не столько шёл, сколько крался по улицам и переулкам. Он избегал любых встреч, если это было в его силах.

Именно поэтому он надел сегодня неприметную коричневую рубашку с рваными рукавами, слишком короткие для его роста заляпанные штаны и потрёпанные сапоги с дырками в складках голенищ. Но была у него одна черта, которая сразу бросалась в глаза – длинный шрам, разделявший лицо надвое, и Элгарт попытался спрятать его под широкими гибкими полями мятой шляпы, правда, и они не закрывали шрам целиком, поэтому он ходил, опустив голову. Его поле видимости заметно сузилось, да что там, со стороны казалось, что он едва может разобрать дорогу, но это было ему даже на руку: в той части Длани, где он изволил гулять под конец тяжёлого трудового дня, любой косой взгляд на встречного частенько приводил к большим неприятностям. Никто из тех, кто встречал его на своём пути, даже не догадывался не только о его настоящем положении в столице, но и о такой мелочи, как проволочная гаррота вокруг талии, под поясом, или кинжал у левого предплечья под рукавом – всё это было надёжно спрятано.

Привлекая к себе как можно меньше внимания, Элгарт отмечал всё, мимо чего проходил. Эта способность была его неоспоримым преимуществом, как и умение видеть из-под края шляпы – у него это получалось лучше, чем кто-либо мог предположить, – а также острый слух, который не притупился несмотря на годы, проведённые на стрелковой службе. Многих, кто проходил мимо, он успевал не только хорошо разглядеть, но и запомнить. Он слышал обрывки будничных разговоров и недовольное ворчание людей, полагавших, что в толпе можно остаться наедине друг с другом: мужчины и женщины обменивались сплетнями, торговцы хвастались прибылью за день или жаловались на убытки, бандиты шёпотом обсуждали своих прошлых или будущих жертв – тирады, ходатайства, наставления, советы, предупреждения. Некоторые беседы были совершенно невинны, некоторые попахивали предательством, но по большей части и те и другие были безвредны. Городской воздух был пропитан запахами: открытые стоки, зловонные испарения от мусора, завсегдатаи таверен, пропитанные перегаром, или модницы, пропитанные приторным ароматом духов. Элгарт знал, когда отойти от пошатывающегося пьянчужки, когда оттолкнуть плечом прилипчивого торговца. А когда следовало коснуться своей шляпы, приветствуя особу знатного происхождения или просто вспыльчивого характера. Изредка он проходил мимо кого-нибудь из знакомых. В таких случаях прикосновение к шляпе было знаком того, что Элгарт не мог остановиться, чтобы поговорить.

Почти каждый, кто служил правителю Беллегера, в том или ином смысле чем-то руководил или что-то возглавлял, Элгарт считал себя главой шпионов короля Бифальта. В Амике была сложная, разветвлённая система титулования, в Беллегере – нет. «Королева-консорт» появилась только потому, что самому Бифальту присвоили титул короля-консорта Амики. Думая о бедном Кламате, обременённом титулом «генерала», Элгарт тихо смеялся. В качестве главы шпионов он доискивался до тайн, подслушивал споры, присутствовал при изобличениях, толковал слухи, собирал новости от самых разных своих помощников, двое из которых следовали за ним сейчас на безопасном расстоянии, и рассказывал всё, что узнавал, своему королю. Время от времени он перехватывал сообщения. Когда требовалось, он мог даже поучаствовать в каком-нибудь бесполезном протесте, причиной которого становилось повышение цен на зерно, или зависть к одному из богатых торговцев, или недовольство очередным непопулярным королевским указом, будь то призыв на работы по укреплению границ или какой другой проект, который требовал немалых затрат при его выполнении. Какой бы ни была причина, Элгарт восстанавливал порядок малой кровью. По большей части, однако, он выполнял свои поручения, оставаясь незамеченным.

Примерно те же услуги Элгарт оказывал и королеве, но совесть его оставалась чиста. Он состоял на службе у короля Бифальта. Они вместе пересекли пустыню, спорили о цели их путешествия, выжили в Последнем Книгохранилище и даже чуть не вступили в смертельную схватку. Они читали мысли друг друга. Поэтому время от времени, когда королеве нужно было о чём-то разузнать, он делился с ней своими секретами – ради короля Бифальта. Но в некоторых случаях он держал рот на замке – по понятной причине.

И он каждый раз уверял королеву, что её секреты надёжно запечатаны в его памяти. В большинстве случаев дело так и обстояло. У Элгарта не было причин раскрывать тайны своей госпожи. Королева была настолько предана своему мужу, насколько позволяла ей многолетняя тоска. И Элгарт ценил королеву слишком высоко, чтобы выдать её сердечные терзания. С кинжалом у горла он не сказал бы королю Бифальту, что Эстия медленно умирает от неразделённой любви.

Мало-помалу, делая вид, что бесцельно бродит по улицам, Элгарт подходил к месту, которого изначально стремился достичь.

Однако когда до его цели оставалась какая-нибудь сотня-другая шагов, Элгарт услышал крики, обычно предвещающие драку. Доносились они из таверны неподалёку. На встречу он уже опоздал, а потому решил заглянуть внутрь и посмотреть, что случилось, и не раздумывая открыл старую шаткую дверь таверны – хозяину частенько приходилось её ремонтировать после очередной потасовки – и вошёл внутрь. Что могло быть более естественным для обывателя, праздно шатающегося по городу без задней мысли в голове?

Внутри Элгарт увидел две кучки людей: расположившись на узком пространстве между столами, они изрыгали друг на друга проклятия. Те, что стояли ближе ко входу, были амиканскими солдатами. Случайно, а может и преднамеренно, они вошли в пивную, которую часто посещали беллегерские крестьяне и работники конюшен. Не иначе как кто-то из амиканцев обратил внимание на вездесущий запах пота, грязи и навоза. Или один из крестьян посмеялся над солдатами, которые не знали, что здесь им не будут рады. По правде говоря, было неважно, кто нанёс первое оскорбление. Амиканцы и беллегерцы оказались в замкнутом пространстве, в котором подавалось большое количество эля: драка была неизбежна. Они ещё не подрались, но скоро начнут.

Пока Элгарт оценивал ситуацию, обстановка в таверне изменилась. Там появилась женщина. Соблазнительно улыбаясь, она направилась прямо к враждующим группам и встала между ними. Она была очень мила, так мила, что не обратить на неё внимания было невозможно, она была просто прелестна. И больше всего взоры каждого мужчины притягивала её одежда – так одевались только куртизанки. Казалось, она прибыла из какой-то далёкой страны, где завлекала в свою постель князей и принцев. При каждом движении воздушные шелка её платья намекали на скрываемые ими тайны и даже приоткрывали завесу над некоторыми из них. При каждом шаге позванивали маленькие колокольчики, привязанные к щиколоткам. Позванивали браслеты. Ленты, стягивающие густые волосы, просто настаивали, чтобы их распустили. Простой люд Беллегера и Амики никогда раньше не видел таких женщин.

Элгарт знал её. Ухмыляясь, он решил подождать ещё немного и понаблюдать.

За одно мгновение – не больше – она оглядела обе группы. Быстрее, чем мог бы это сделать Элгарт, она определила лидера с каждой стороны: не того, кто громче всех кричал, а того, кто нанесёт первый удар. Затем она пошла к выбранному амиканцу, обняла его за шею и поцеловала так, как женщина целует мужчину, о котором мечтала всю жизнь.

Пушечное ядро, врезавшееся в стену, не подействовало бы на посетителей сильнее и не заставило бы скорее прекратить перепалку. Покончив с амиканцем, который теперь только и мог, что недоумённо поглядывать по сторонам да ошеломлённо молчать, словно громом поражённый, женщина обернулась к лидеру беллегерцев.

С ним она проделала ровно то же самое, что с его врагом секунду назад, да так, что у бедняги перехватило дыхание. Покончив с сим действием, незнакомка за локоть втащила свою жертву в свободное между двумя враждующими группами пространство и, оказавшись там, обняла второй рукой амиканца. Прижимая таким образом их обоих к себе, женщина мелодично проворковала:

– Идём-идём, идём в мою комнату, здесь недалеко. Два таких силача уж наверняка придутся мне по вкусу.

И она нежно, но так, что не повиноваться было невозможно, подтолкнула их к двери таверны. Мужчины шли за ней, словно на казнь, не понимая, что происходит, не помня даже своих имён и уж точно не имея никакого выбора. Амиканцы расходились, уступая ей дорогу, будто королеве.

Пройдя мимо них, женщина подмигнула Элгарту.

Он бы громко рассмеялся, если бы не боялся привлечь к себе внимание. Поэтому он только открыл дверь перед ней и её новоиспечёнными любовниками, пропустил их вперёд и вышел вслед за ними в сгущавшиеся сумерки улицы.

За спиной Элгарта не раздавалось ни криков, ни угроз, ни ругательств. Он слышал только скрип стульев и столов – и ни одного слова. Элгарт представил их всех: амиканцев и беллегерцев, погружённых в раздумья, смущённых, сбитых с толку мечтами о женщине из неизвестной далёкой страны. В конце концов кто-нибудь очнётся, чтобы попросить ещё эля. Другие сделают то же самое. Но драки уже не будет.

Всё ещё ухмыляясь, Элгарт продолжил свой путь. Он опаздывал на встречу, но это его не беспокоило. Он не понаслышке знал, что испытывал каждый мужчина из таверны. Эта незнакомка была служительницей Плоти, сестрой по святости, если не по крови, Фламоре, одной из его наставниц в Последнем Книгохранилище. Той, что посвятила его в сокровеннейшие удовольствия любви и – косвенно – в тайны шпионажа. Вместе она и Амандис, святейшая служительница Духа, научили его быть цельным, несмотря на его двойственную природу. Они превратили его в главу шпионов короля Бифальта.

За прошедшие годы несколько сестёр Фламоры и несколько сестёр Амандис пришли в Отверстую Длань. Элгарт знал большинство служительниц Плоти в лицо, с некоторыми из них говорил. Они появились здесь, чтобы ослабить недоверие между Беллегером и Амикой – и они делали всё, что было в их силах, для достижения этой цели. С его точки зрения, их успехи были просто замечательными. А вот намерения служительниц Духа были Элгарту неясны, свои тайны они держали при себе. Элгарт мог найти кого-нибудь из них, если бы в том появилась необходимость. Но он и понятия не имел, что они выведывали в Длани. Может быть, хотели устранить кого-то? В конце концов, они были ассасинами, умелыми бойцами и убийцами. Вспоминая, как часто и как легко Амандис могла убить его самого, Элгарт каждый раз вздрагивал.

Однако его задание этим вечером не имело никакого отношения к служительницам Духа или Плоти. Элгарт не ожидал, что оно окажется важным, хотя и не отбрасывал такую возможность. В этом деле могло скрываться больше, чем казалось с первого взгляда. Его подозрения росли уже долго. И хотя он не знал ничего конкретного, но доверял своей интуиции. Сегодня вечером его подозрения возросли настолько, что ради них он пропустил одно из заседаний общественного совета короля Бифальта, а эти заседания Элгарт любил, они были для него чем-то вроде отдушины.

Вскоре впереди, на фоне тёмного неба, показались очертания здания – конечного пункта его назначения. Это был грубый четырёхугольный дом, одинаковый по высоте и ширине и, если верить донесениям, очень длинный. Одинокая лампа скудно освещала единственную дверь, довольно хлипкую, такую, что её мог выломать и человек меньшего веса, чем Элгарт. Это навело главу шпионов на мысль о действительном назначении двери. Она не защищала от посторонних. Нет, скорее, она как бы показывала, что в здании нет ничего стоящего, ничего, что можно было бы украсть, а ещё, что людям из этого здания нечего скрывать, ведь любой мог взломать дверь и войти. И единственным, что указывало на назначение здания, был поспешно нарисованный на стене между лампой и перемычкой двери крест.

По какой-то причине форма креста была неправильной. Часть его между левой и верхней ветвями была превращена в четверть круга. Эти неровные, искажающие форму линии придавали кресту какой-то странный вид.

Крест был символом ордена Великого бога Риля.

Присутствие ордена – любого религиозного ордена – было сравнительно новым явлением в жизни Беллегера. Здесь, как и в Амике, до появления жрецов, ничего не знали о религии. Действительно, подавляющее большинство подданных короля Бифальта не понимали её суть. Длительный опыт применения магии избавил их от мечтаний о сверхъестественном, волшебном и божественном. Хотите увидеть теургию? Пожалуйста. Хотите понять, почему некоторые люди могут ею управлять, а другие – нет? Посмотрите на погоду. Подобно магии, погодные явления приходят и уходят в соответствии с природными силами мира. В других объяснениях нет необходимости. Конечно, если есть теургия, кому придёт в голову полагаться на неведомых существ, именуемых «богами», и возносить в небо просьбы, именуемые «молитвами»?

И всё же беллегерцы обращались к ордену Великого бога Риля. И со временем таких обращений становилось всё больше.

Отсюда и возникли подозрения Элгарта. Что самые обыкновенные, практичные, трудолюбивые люди нашли здесь? Неужели они больше нигде не могли получить этого? Чего им не хватало, что могла дать только религия?

По его личному мнению, появление в Беллегере ордена было случайностью. Возможно, инстинктивным ответом на подготовку короля Бифальта к назревающей войне. Эта подготовка длилась очень долго, почти бесконечно, охватывала всё королевство и требовала от людей громадных затрат, при этом о самой войне никто не мог сказать ничего определённого. Или, возможно, необходимость в ордене назрела за годы, когда царства были лишены магии? Одни домыслы, одни догадки. А Элгарт был практичным человеком: он хотел фактов.

Поскольку он опоздал, то не увидел на улице возле здания храма никого из последователей ордена. Все они уже зашли внутрь. Только одна женщина ждала у двери: та, с кем ему предстояло встретиться. Элгарт находился ещё слишком далеко, да и свет лампы, висевшей над входом, был слишком тусклым, поэтому глава шпионов не мог прочитать выражения её лица, но поза, в которой женщина стояла, говорила ему, что она теряет терпение. Или уже его потеряла.

Беззастенчиво улыбаясь, Элгарт направился поприветствовать магистра Фасиль.

Она приехала в Беллегер в среднем возрасте в свите недавно женившегося принца Беллегера вместе с амиканским генералом Форгайлом, было это по окончании путешествия в Последнее Книгохранилище, которое ранее предпринял принц Бифальт в надежде найти «Седьмую Казнь» Гексина Марроу. Теперь Фасиль состарилась, движения её замедлились, и при ходьбе она пользовалась тростью, хотя жаловалась при этом не на годы, а на то, что давно не возвращалась в Архив. Там, настаивала она, множество врачей-шаманов по первой её жалобе могли бы задержать старение, как они это проделывали для самого архивариуса, продлевая его жизнь уже до второго столетия. Здесь же, в Длани, никто не мог избавить её от неизбежных болезней и слабостей. И всё же она не уезжала из Беллегера, хотя никто и не попытался бы её остановить. Никто бы просто не посмел. Она была не обычным магом. Она была магистром Последнего Книгохранилища, женщиной, которая восстановила теургию в Беллегере и Амике, используя только книгу Гексина Марроу и свой собственный дар.

– Вы опоздали, – проворчала она, как только Элгарт приблизился. – Церемония вот-вот начнётся.

Поверх серой мантии магистра на ней был теплый плащ с капюшоном того же цвета. Капюшон почти не скрывал её лица. Оно напоминало плохо замешенное тесто, со смородиной вместо глаз, печёным инжиром вместо носа и расколотым миндалём вместо рта. Без сопровождения и так далеко от замка, она всё же чувствовала себя в полной безопасности. Маги обладали огромной силой – кто осмелится им угрожать? Однако при данных обстоятельствах Элгарту хотелось, чтобы Фасиль была более осмотрительной. Здесь меньше, чем где бы то ни было, он хотел бы привлечь чьё-либо внимание.

По-прежнему улыбаясь, он поклонился. Небрежные манеры были не в счёт, на самом деле Элгарт уважал Фасиль.

– Но не слишком, магистр, – ответил он тоном мужчины, находившим ситуацию забавной. – Я так полагаю, они называют это «службой», а не «церемонией». И мне говорили, что они всегда задерживаются ради таких опоздавших, как я.

Женщина нетерпеливо хмыкнула.

– Надеюсь, ваши источники не ввели вас в заблуждение, господин шпион. Я прошла долгий путь, и, – она стукнула своей тростью о землю, – не лёгкий. Кроме того, я пропустила открытое заседание совета. Мои источники намекнули, что оно должно было быть особенно интересным. И всё же я здесь. Вы не оставили мне выбора.

Элгарт попытался придать своему голосу более серьёзный тон.

– Вопрос времени, магистр. Я слишком долго игнорировал свои подозрения. Теперь я вижу, что события ускоряются. Наше время пришло. Мы должны понимать, на чём мы стоим, прежде чем земля уйдёт из-под наших ног.

– Ускоряются – как? – требовательно спросила заклинательница.

Элгарт быстро подсчитал в уме, что он может позволить себе рассказать. А решившись, ответил:

– Ходят слухи, что дорогу королевы Эстии в Книгохранилище теперь прокладывают рабы.

Магистр Фасиль удивленно присвистнула.

– Рабы? – И опять требовательно спросила: – Королева знает об этом? Она позволяет?

Элгарт покачал головой.

– Это слухи. Она может знать или не знать, да всё вообще может оказаться ложью. У меня нет точного ответа. – Элгарт не мог сказать, что доверяет человеку, который нашептал ему эти новости. Ему доверял Кламат, но сам Элгарт не был знаком с информатором. К тому же доносчик был дезертиром. Как и Элгарт, он не хотел привлекать к себе внимание. Если он сдержит своё обещание и придёт на вечернюю службу, Элгарт услышит полный отчёт, но произойдёт это чуть позже.

Взяв спутницу под руку, он подвёл её к двери в храм.

– Магистр, – тихо сказал он. – Мы должны услышать ответы и на другие вопросы.

Магистр Фасиль неодобрительно хмыкнула, но руки не отдёрнула.

Открыв для неё дверь, Элгарт махнул следовавшим за ним всю дорогу шпионам, чтобы те оставались снаружи и наблюдали. И вошёл за магистром внутрь.

Он знал, чего ожидать, он много раз слышал, как здесь всё устроено. Зал, в который они с магистром Фасиль вошли – «святилище», – был так же безыскусно прост, как и внешний вид храма. Это была передняя половина здания (задняя служила какой-то другой цели). Она явно предназначалась для церемониальных собраний и походила на то место, где король Бифальт проводил заседание открытого совета. Здесь было торжественно и тихо. Элгарту говорили, что люди, приходившие в храм, не разговаривали. На скамьях – в этом здании они были длинными, на несколько человек, с удобными прямыми спинками и подлокотниками по краям – помещались четыре-пять десятков прихожан. Скамьи были обращены к возвышению в передней части святилища, высокой деревянной платформе, которая тянулась от одной стены до другой.

Слева на возвышении располагалось непонятное сооружение, которое, кажется, называли «кафедрой». Справа виднелась ещё менее определённая фигура, возможно, фигура человека. Но Элгарт не мог разглядеть наверняка. Освещение здесь было непривычным.

Света масляных ламп, укреплённых на стенах ближе к задней части зала, было достаточно, чтобы люди, посещавшие службу, могли найти свои места. Осматривая пространство, Элгарт без труда разглядел льняные волосы и крепкую фигуру человека, которого он надеялся найти: Маттуила, сына старого друга Кламата, Матта. Но на помосте света не было. Там царил полумрак, и в нём, казалось, скрывалось что-то невидимое человеческому глазу, что-то из мира духов и теней, сам помост был похож на вход в бесконечную пещеру, из тех, в которых селятся кровожадные хищники или размышляют о бренном мире отшельники.

Элгарт молча подвёл магистра Фасиль к пустой скамье, ближайшей от входа. Ничто из рассказов его информаторов не вселяло тревогу, в этом зале им нечего было бояться, но глава шпионов был подозрителен, поэтому выбрал место, откуда в случае опасности было бы проще покинуть святилище.

В зале царила тишина. По сравнению с общим населением Длани здесь собралась всего лишь малая горстка людей. Однако вели они себя непривычно, под стать всей непривычной обстановке и непривычному освещению. В другом месте, если люди собирались в таком количестве, они обычно перешёптывались друг с другом, беспокойно шуршали ногами, ёрзали на своих местах. Здесь же они сидели так тихо, что Элгарт мог расслышать их дыхание. Каждый, казалось, был охвачен каким-то необъяснимым благоговением.

А когда за кафедрой появилась тёмная фигура, наступила абсолютная тишина, исчезли все звуки, люди, казалось, даже перестали дышать. Фигура появилась так внезапно, что даже Элгарт, внимательно наблюдавший за помостом, не заметил, как это случилось. Смутные очертания человека просто появились там, словно сгустившись из темноты.

Без приветствия, без предисловия, даже не назвав себя, фигура произнесла звучным, торжественным голосом:

– Услышьте чтение священного писания великого бога Риля.

Магистр Фасиль, к немалому удивлению Элгарта, схватила его за руку.

Собравшиеся сидели неподвижно, словно каждый человек был вырезан из дерева.

Элгарт понятия не имел, что такое «писание». Голос смутной фигуры был похож на голос церемониймейстера, объявляющего появление короля, на голос мага, произносящего заклинание. На голос судьи, выносящего безжалостный приговор.

«В начале, – провозгласил голос, – было имя, и имя было богом, и имя было Безумие.

И вначале было имя, и имя было богом, и имя было Гордыня.

И вначале были два имени, и имена были богом, двое также были одним, и имена были Истина и Вера.

Тогда во многих людях земли Безумие породил Вожделение, похоть плоти, жадность и обжорство, пьянство, прелюбодеяние и лень.

И во многих людях земли Гордыня породила Вожделение, похоть ума, ложь и знание, презрение и высокомерие и прежде всего власть.

И вместе, во многих людях земли, Похоть, вместе с Похотью порождают гнев. Они порождают ненависть. Вместе они порождают страх, величайший и самый сильный из всего, что они породили.

Но Истина и Вера, двое, которые были одним, стояли отдельно. Они не навязывали бога тысячам тысяч людей земли. Из самой своей сущности они породили честность и мужество, любовь и мир.

Таким образом, они остались, Истина и Вера, стоять в стороне, до тех пор, пока их сердца не взволновала жалость к тысячам тысяч людей земли, которые жили и умирали в нужде под игом Безумия и Гордыни, цепей двух Похотей. И поскольку они были взволнованы, они пришли к тысячам тысяч людей, Истина и Вера, чтобы противостоять земным страданиям. Только самой своей сущностью, честностью и мужеством, любовью и миром они привлекали к себе людей, всех, кто мог услышать и понять их призыв.

Увы, приход Истины и Веры наполнил Безумие и Гордыню и их Похоти гневом. Они выступили против тех, кто един, они выступали всегда и везде, когда бы и где бы они ни были, ссылаясь в своё оправдание на характер народов земли, ведь разве не все, мужчины и женщины, рождены от Безумия, Гордыни и Похоти? И всё же Истина и Вера не дрогнули и они не смягчились. Без страха они держались за то, чем они были. И теперь их звали Риль. Это великий бог, который не знает Безумия, Гордыни или Похоти.

И вот бед на земле стало меньше.

Оратор за кафедрой замолчал. Долгое время слышались только редкие вздохи, но наконец голос, словно приказывая, произнес:

– Вот священное писание великого бога Риля. Услышьте и поймите.

В этот момент правую сторону помоста озарила вспышка яркого света, оставив говорящего слева в тени.

Половина собрания ахнула, хотя наверняка некоторые видели подобное и раньше. Магистр Фасиль тоже ахнула. Элгарт сквозь зубы процедил:

– Пекло!

Вспышка осветила возвышавшуюся в правой части помоста статую. Она казалась громадной, хотя вряд ли была намного выше человеческого роста. Ослеплённый, Элгарт думал вначале, что это не что иное, как крест: бронзовая, отполированная, доведённая до совершенства версия грубой эмблемы над дверью храма. Но когда глаза его привыкли к свету, Элгарт разглядел.

За крестом стоял мужчина. Голый. Высокий, как крест. Он стоял лицом к собранию, обхватив руками ветви креста. Чтобы рассмотреть своих поклонников, он склонил голову набок, и это напомнило Элгарту четверть круга на кресте над дверью.

Мужчина был безупречен, воплощение человеческой славы, силы и красоты. Каждая мышца его мощных рук и ног (то, что было видно собравшимся снизу) была тщательно вылеплена. Его волосы ниспадали идеальными волнами. Черты его лица, форма рта, мерцание пронзительного взгляда – всё это говорило о силе, величии, превосходстве.

И всё же это была статуя, а не живой человек. Нечто, отлитое, сформованное или выкованное из блестящей бронзы, не рождённое. Грудь человека за крестом не вздымалась. Мерцание зрачков было иллюзией, вызванной отражением света.

Глазами служили рубины, приобретшие кровавый оттенок в пламени ламп. Зубы были выполнены из слоновой кости. Всё остальное – из металла. Лицо статуи казалось одновременно скорбным и насмешливым. Вот сейчас из глаз человека за крестом, казалось, потекут слёзы сострадания. А через миг в них уже горело безумие и презрение.

Элгарт приучил себя распознавать дурные мысли в самых простых, открытых взглядах. А здесь… Но он хорошо знал себя. Он знал, что первое впечатление часто оказывалось обманчивым. И когда он внимательно изучил лицо статуи, он не увидел в нём злобы. Как и жалости.

Он увидел властность.

Магистр Фасиль крепче сжала его руку.

Тогда человек, читавший писание, ступил из тени на свет. Магистр вздрогнула.

Он был весь в чёрном. Чёрная ряса, затянутая чёрной веревкой, на ногах – чёрные сандалии. Волосы и густая борода были цвета эбенового дерева. Брови вычерчивали на лбу толстые обсидиановые полосы. Его глаза были такими тёмными, что напоминали провалы, бездны, врата в сердце тьмы.

Его глубокий, звучный голос прокатился над собранием, но теперь в нём не было повелительных, неумолимых ноток. Он походил на тихий ветер после сильного шторма.

– Вы слышали писание, – произнёс он. – Я помогу вам понять его.

Магистр Фасиль за руку притянула Элгарта к себе. Нагнувшись к самому его уху, она быстро прошептала:

– Я должна уйти. Здесь действует теургия. Мне она неизвестна, но меня могут обнаружить. Если так случится, для меня это может стать концом.

Прежде чем он успел возразить, магистр ускользнула. Мгновение спустя дверь за ней закрылась.

У Элгарта не было дара теургии. Он не представлял, что она могла видеть или чувствовать. Зрелище скульптуры, обхватившей крест, уже не оказывало на него такого сильного впечатления, как вначале.

Жрец на помосте не подавал никаких признаков того, что заметил уход одной из слушательниц. Звучным голосом он начал:

– Мир погряз в войне. Война охватила каждую страну. Здесь идёт война между Беллегером и Амикой. Одно время это было открытое кровопролитие. Теперь это называется альянсом. Но война остаётся войной, ссорой между двумя соседями, между двумя купцами, между двумя землепашцами, между двумя воинами. Война идёт в каждой семье. Везде, где есть непослушание и неуважение, гнев и наказание, голод и неурожай, идёт война. Вы знаете это. В глубине сердец вы это знаете.

И если бы на этом всё заканчивалось. В мужчине или женщине, в каждом сидящем рядом с вами, перед вами, за вами, идёт война. В вас идёт война. В каждом из вас идёт война. И она не кончается. Не наступает спокойствие. На вершине горы, вдали от суетного мира, в полном одиночестве, эта война не прекращается никогда.

Вы знаете это. В глубине сердец вы это знаете.

Элгарт моргнул. Сияние креста и человека за ним, казалось, становилось все ярче. То ли скрытые служители храма зажигали новые лампы, то ли его собственные глаза просто устали от блеска бронзы.

– Что это за война? – спрашивал жрец. – Иногда это жажда продаж, бесконечная алчность. Она не может принести удовлетворения. Иногда это более похвальное стремление стать лучшим мужчиной или лучшей женщиной, лучшим отцом или лучшей матерью, лучшим соседом или лучшим подданным. Но и этому стремлению тоже нет конца. Одно стремление всегда ведёт к другому, к желанию идти дальше, или к желанию награды за достигнутое, или к желанию избавления от желаний. У некоторых из вас это грубая жажда любви и дружбы, но что бы там ни было, вы не утолите её.

Из такой борьбы нет выхода. Она становится неизбежной благодаря войне вокруг вас, войне рядом с вами и войне внутри вас.

Но у всех этих войн есть одно имя – нужда.

Я не говорю о неудовлетворённых желаниях, недостижимых стремлениях или безысходном одиночестве. Я говорю о такой нужде, которая стоит в основании всех этих частных нужд, о более глубоком недостатке, о более глубокой потребности. Ощущение, что тебя не пускают. Что ты единственный здесь чужак, единственный, кто не принадлежит к этому кругу. В своём сердце ты подозреваешь, что у каждого, кто окружает тебя, есть какой-то секрет, и он скрыт от тебя одного. То, что ты, и только ты один, проклят болью, которую никогда не сможешь облегчить.

Ври мне, если хочешь. Обманывай другого, если это необходимо. Но не ври себе. Если ты труслив, соберись с духом и скажи правду хотя бы самому себе. Ты пришёл сюда, чтобы услышать мудрость великого бога Риля, потому что ты погряз в нужде.

Все присутствовавшие слушали с таким острым вниманием, каким бывает клинок или жажда умирающего. Но Элгарт больше не обращал на них внимания. Он почувствовал непонятную слабость, его клонило в сон. Голос священника изливался на него, как сладкий сироп. Элгарт хотел лечь на спину и поплыть.

– Но чего тебе не хватает? – спрашивал оратор. – Я тебе отвечу. Всё просто, тебе не хватает теургии. У некоторых мужчин она есть. У некоторых женщин она есть. А у тебя её нет. В своём стремлении повсюду сеять гнев и страх Гордость и Безумие дарят теургию Казней лишь немногим, и они никогда не сеют широко. Обладающие теургией взбираются высоко, и сильно боятся, и не могут существовать без возможности нести смерть или жизнь везде, где бы они ни были. Но ты не таков. Они благословенны. Ты болен.

Но не позволяй простым словам вводить тебя в заблуждение. Колдовство само по себе не то, чего тебе не хватает. Если бы я мог одним взмахом руки одарить каждого теургией, никто бы не обрёл спокойствия. Во-первых, потребуются знания, чтобы использовать этот дар. Затем потребуются знания для совершенствования этого дара. Затем потребуются знания для защиты от других, с противоположными потребностями и желаниями. И из этого стремления к знаниям ты осозна&#769;ешь две вещи.

Во-первых, ты осозна&#769;ешь своё превосходство. Чем больше будет твоё знание, тем больше будет твоя сила – и тем выше твоё положение над окружающими. И так знание переходит в высокомерие. По правде говоря, знание плодит высокомерие, как труп плодит червей. А высокомерие плодит желание манипулировать людьми. Это оправдывает использование тех, у кого меньше знаний или власти, как если бы они были твоими инструментами или игрушками. Как если бы они были твоими рабами.

В своей основе знание существует, чтобы питать жадность одних за счет других. Оно носит много масок, но у него нет другой цели.

Результат ты видел. В глубине сердца ты знаешь его. Магистры Последнего Книгохранилища применили своё знание, чтобы использовать короля Бифальта, и теперь он тратит время собственной жизни и жизней своих подданных на подготовку к битве, которая никогда не наступит, но магистры не сказали ему, зачем он должен к ней готовиться. Они не сказали ему, какую пользу его усилия принесут им самим. Тем не менее король выполняет их требования усердно, честно, потому что он верит им, потому что он не обладает тем знанием, которым обладают они, и потому что он боится подвести свой народ.

Беллегер остаётся в состоянии войны с Амикой, и Беллегер остаётся в состоянии войны с самим собой, и каждый человек в Беллегере остаётся в состоянии войны в своём собственном сердце, потому что магистры Последнего Книгохранилища высокомерны.

Элгарта предупредили. «Здесь действует теургия. Мне она неизвестна…» Он и сам это подозревал. Но голос жреца или, может, блеск статуи замедляли его мысли. Приторно и неизбежно. Элгарт слышал слова. Он даже запоминал их. Но хотел одного – спать.

А жрец всё не отпускал его.

– Второе, чему учит стремление к знанию, – это страх. Обладает ли магистр, который сидит сейчас рядом с тобой, или перед тобой, или позади тебя, большим знанием? Если да, тогда он или она может уничтожить тебя. Если ты стремишься к совершенству того, чего тебе недостаёт, и хочешь наслаждаться этим, ты должен сперва защитить себя от своего соседа. Ты должен защищать себя от каждого своего соседа. От каждого своего родственника. От каждого беллегерца. И от каждого амиканца, и от нуури, и от всех людей мира. Стремиться к знаниям – значит жить в страхе.

Благо высокомерия в том, что оно скрывает от тебя твой страх. Проклятие высокомерия в том, что твой страх управляет тобой тайно.

Ты понимаешь? Знание не может исправить ваш недостаток. Его всегда не хватает. Оно порождает высокомерие и страх. Или контролируется теми, чья цель – держать тебя в стороне. Если ты жаждешь мира вместо войны внутри себя, или мира между странами, или мира во всём мире, ты должен исправить свой собственный недостаток. Ты должен найти мир в том, кем и чем ты являешься.

«Замечательно, – подумал Элгарт. – Конечно. Да, я слышу тебя». Но он не произнёс этих слов вслух. У него не было на это сил. Говорил только жрец, говорил, чтобы его слышали.

– А как добиться этого? Я скажу тебе. Великий бог Риль посылает своих жрецов по всему миру, чтобы они могли сказать тебе то, что сейчас скажу я.

Когда ты признал истину о своей нехватке, ты должен обрести веру. Только веру. Это звучит и слишком просто, и слишком сложно. Но я говорю вам, что эта сила находится в руках каждого мужчины и каждой женщины. И с этой силой – без высокомерия, без страха – вера приносит истинный мир.

«Вера во что?» — спросишь ты. Вера, отвечаю я, в то, что утолит твой голод. Великий бог учит, что вера является формой теургии. Это теургия под другим именем, теургия, которая меняет тебя. Она даст тебе честную силу стать тем, кем ты являешься. И когда ты обретёшь эту силу, у тебя не будет ни страха, ни недостатка. Действительно, твоя сила станет, как камень, брошенный в озеро. Рябь от него распространится во все стороны. Мир распространится во все стороны. Один мужчина или одна женщина, обладающие верой, смогут принести мир в семью или в свою округу. Горстка таких людей сможет подарить мир городу. С мудростью великого бога и достаточным количеством людей веры, Отверстая Длань сможет стать градом мира. За ней последует весь Беллегер, а за ним и Амика. Если короля Бифальта можно будет склонить к тому, чтобы лишить его доверия к знанию, войны не будет, и это королевство расцветёт, как полевые цветы после весеннего дождя.

В этом воля великого бога Риля и в этом его надежда. Все его силы направлены на это. Когда он достигнет своего, Беллегер, Амика и все прочие земли познают мир, потому что они познают Истину и Веру. Они познают бога.

Возможно, ты понимаешь меня. Возможно, нет. Но слушай меня, когда я говорю, что каждое великое преступление становится возможным только из-за знания и оправдывается только им. А каждый простой добрый поступок совершается знающим истину о своей сути и лелеющим веру в своём сердце.

Элгарт не знал, говорил ли жрец что-то ещё, он уже не слушал. Стоило ему закрыть глаза, уставшие от блеска статуи на помосте, как он уснул.


* * *

Когда на плечо Элгарту легла чья-то рука, жреца, как и всего собрания, уже не было. Блеск на помосте угас. Горело только несколько ламп в задней части святилища. Без сомнения, какой-нибудь служитель храма оставил их зажжёнными, чтобы Элгарт не кувыркнулся в темноте по дороге к двери.

Элгарт вздрогнул, стряхнув с себя сон.

Теперь он понял, что эта рука принадлежала одному из его помощников, которых он назначил наблюдать за храмом. Точнее, помощнице по имени Флакс. Она стояла перед ним, беспокойно нахмурившись. Как только Элгарт открыл глаза, Флакс спросила:

– Вы ранены, глава? Вас отравили? Мы видели, как Магистр Фасиль ушла. Хауэл присмотрит за ней. Но вы…

Элгарт взмахнул рукой, оборвав Флакс. Ему нравилось, когда его называли главой. Этот титул придавал ему важности. И был присвоен ему не королём Бифальтом. Элгарт выбрал его сам. Но сейчас Элгарт не был готов отвечать, ведь это значило говорить о магии, с которой он никогда раньше не сталкивался. Кроме того, у него была более насущная проблема.

Рядом с ним на скамье сидел человек.

Встряхнув головой, чтобы собраться с мыслями, Элгарт узнал Маттуила, старшего сына Матта, друга Кламата. Именно Маттуил недавно шепнул ему пару слов о рабах – и пообещал сказать больше после службы.

– Я не знал, что делать, – начал юноша. И по его тону было понятно, что даже сейчас он боится быть услышанным. – Служба закончилась, священник и собрание разошлись, но вы спали. Я испугался за вас. А затем вошла эта женщина. – Он указал на Флакс взглядом. – Она встала на страже. А я должен был поговорить с кем-нибудь. Я могу доверять только вам. Мой отец знает вас. И я решил подождать, пока вы проснётесь.

Элгарт хлопнул юношу по плечу.

– Это ты хорошо сделал, Маттуил. Спасибо. Король прислушивается ко мне. Я смогу верно распорядиться тем, что ты мне расскажешь. – Тут Элгарт поднялся на ноги, потянув за собой и сына Матта. – Поговорим в другом месте. В этот час снаружи меньше ушей.

По дороге к выходу он спросил:

– Как служба повлияла на тебя, Маттуил? Ты тоже заснул?

Юноша покачал головой. Элгарт не был слабаком, но подозревал, что сын Матта мог бы сломать его пополам. У Маттуила были могучие, словно высеченные из гранита, руки, глядя на которые, как и на его грудь и ноги, казалось, что он мог бы поднять быка. Говорил он хрипло и настороженно.

– Я знаю ваше имя. Я знаю, что генерал Кламат высоко ценит вас. Но я не знаком с вами лично. Я скажу, что должен. Моим отцу и матери было бы стыдно, поступи я по-другому. А потом я сдамся как дезертир первому капитану.

Элгарт не мог сдержать усмешки. На пустой улице, за пределами досягаемости лампы над храмовой дверью, он ответил:

– Тебе нечего бояться, Маттуил. Может быть, ты ещё не понял, но ты находишься под моей защитой. Первый капитан Джаспид хороший человек. Король Бифальт ещё лучше. Они не только ничем не навредят тебе. Они тебя поймут.

Маттуил стоял рядом с Элгартом молча, он перебирал и взвешивал мысли в своей голове, пока, наконец, не привёл их в порядок. Затем он начал говорить о рабах. Не беллегерских или амиканских – о рабах нуури.

Опять срочное дело, и опять Элгарту придётся спешить. Но как раз поэтому стоило выслушать парня до конца, не торопясь. Элгарт слушал, пока Маттуил не закончил говорить. Потом глава шпионов задавал вопросы и получал или не получал на них ответы. От имени короля и королевы-консорта он ещё раз поблагодарил сына Матта. Затем поручил Флакс отвести его к командному пункту первого капитана. Джаспида могло там и не быть, но Флакс воспользуется именем Элгарта, чтобы с Маттуилом обращались почтительно.

И только когда они ушли, Элгарт, оглядевшись по сторонам и убедившись, что улицы вокруг пустынны, опрометью бросился в сторону замка – Кулака Беллегера.



Глава пятая

Королева держит совет

Королева Эстия раздражённо вышагивала взад-вперёд по своим покоям в крепости короля Бифальта. Подготовка к отъезду была завершена несколько часов назад. Расстояние между Отверстой Дланью и Малорессой составляло чуть более двух тяжёлых дней езды верхом – королева путешествовала без повозок, подвод и дополнительных верховых лошадей. Для своего путешествия ей нужно было взять только одежду для верховой езды, плотный плащ, чтобы защититься от капризов погоды, минимум еды и воды на две-три остановки в день, а также несколько личных вещей, таких как масла для лица и щётка для волос. Всё остальное королева могла достать в любой из гостиниц, которые, как грибы, выросли вдоль дороги после заключения мира. Горничная Анина уже всё упаковала. Конюх королевы, Блерн, находился при лошадях с самого заката. Небольшой отряд стрелков, которых муж королевы настойчиво посылал с ней в каждую поездку – и по Амике, и по Беллегеру, – ждал только сигнала к отправлению. Королеве Эстии пора было отправляться. На северной границе Амики собирались нуури. Новая угроза: прежде этот народ не вёл себя так воинственно по отношению к её стране. Причина была ясна. Бывший канцлер Постерн под напором королевы признался, что некоторые из нуури были обращены в рабство и прокладывали теперь дорогу к Последнему Книгохранилищу.

Дело рук её отца. Эстия была уверена в этом.

Бесспорно, на строительстве не хватало рук. Но пока оно продвигалось вполне неплохо. Землемеры, каменщики, землекопы, плотники, канатники, нивелировщики и следовавшие за ними подводы, гружённые едой, водой, палатками, постельными принадлежностями и другими припасами, а также сопровождающие их полевые врачи медленно, но верно продвигались вперёд. Правда, впереди маячило самое сложное препятствие – глубокое русло Предельной реки и пустыня за ней. Мост нужно было возвести ниже по течению, там, где дюны ещё не подобрались к берегам. Но задача была не из лёгких и, может быть, место для строительства с достаточно плотной почвой, способной выдержать вес моста, так и не найдётся.

Конечно, когда рабочие доберутся до пустыни, магистры библиотеки смогут расчистить путь для дороги, как они это сделали давным-давно для каравана Сета Унгабуэя. Но сегодня вечером всё это не имело значения. Сам мост не имел значения. Большее число рабочих рук? Это мелочи. Она знала, где их найти.

По её мнению, для порабощения нуури не было никакого оправдания. Произошло беспрецедентное преступление. Ни один предыдущий монарх Амики не допустил бы этого. От таких дум ей становилось больно. «Какая легкомысленная жестокость», – думала королева в ужасе. Легкомысленная жестокость, которая спровоцирует войну. Насколько она знала, нуури уже начали совершать набеги.

Эстии пора было отправляться в путь.

Вместо этого она ждала. Перед отъездом ей обязательно нужно было поговорить с магистром Фасиль и Элгартом, пусть даже по разным причинам, но обязательно с каждым из них. Пока, впрочем, никто так и не пришёл. Королева вызвала их во дворец сразу после заседания совета, тогда вечер только наступил, но до сих пор от них не поступило никаких вестей.

Королева сердилась и расстраивалась, а потому её посещали мысли о том, что, вызови этих двоих король Бифальт, они явились бы незамедлительно. Но Эстия была не настолько глупа, чтобы верить подобным мыслям. Отверстая Длань была громадным, запутанным городом, и Фасиль с Элгартом могли находиться где угодно. Кто знает, сколько пройдёт времени, прежде чем до них доберутся королевские гонцы. А Элгарта к тому же порой бывало очень трудно найти.

В любом случае, король никогда не требовал от своих советников и чиновников незамедлительного исполнения приказа прибыть во дворец. Он доверял им, а потому они могли и задержаться по своему усмотрению.

Конечно, Бифальт был более терпелив с Элгартом, чем с заклинательницей. По-настоящему он не доверял ни одному из магистров. Не случайно лишь очень немногие из них приходили на его открытые советы и никто, кроме магистра Фасиль, не был допущен на тайные. Тем не менее король верил в необходимость её пребывания в Длани. Он полагал, что понимает, почему Последнему Книгохранилищу нужны союзные королевства.

Но Эстия отличалась от мужа. Чем дольше она вышагивала по комнате, тем мрачнее становились её мысли. Возможно, сговор Постерна с её отцом зашёл дальше, чем она предполагала. Возможно, заговорщики заманили магистра Фасиль в какую-нибудь ловушку, которую она, Эстия, не смогла разглядеть. Возможно, Элгарт, правая рука короля Бифальта, лежал где-то в канаве, пав смертью храбрых во время расследования секретов Отверстой Длани. Что тогда? Должна ли королева отправиться в путь, не зная, что случилось с её единственными стоящими советниками? Сможет ли она?

С нарастающим волнением она продолжала ходить взад-вперёд по комнате. Слабый огонь очага согревал воздух. И всё же королева чувствовала озноб, пока, наконец, не появилась Анина. Она отрывисто объявила:

– Один пришёл.

Наконец-то.

Эстия поняла, что речь идёт о магистре Фасиль. Королева очень хорошо знала манеры и привычки своей служанки. Эта грубоватая, откровенная женщина не любила всё, что касалось Беллегера, и обычно докладывала о посетителях, особенно об Элгарте, добавляя какой-нибудь грубый эпитет. Но, что любопытно, в отношении заклинательницы она была немногословна. Что касается короля Бифальта… Собственно, он приходил только дважды, и оба раза Эстия знала о его посещении заранее…

Когда пожилая заклинательница вошла в гостиную, а Анина вышла оттуда, королева Эстия забыла о своих страхах и вспомнила свой гнев. С высоко поднятой головой и сверкающими глазами она резко произнесла:

– Я вызвала вас несколько часов назад, магистр.

Опираясь на трость, магистр Фасиль встретила взгляд Эстии без явного смятения. Правда, она глубоко дышала, и на лице её блестела капля пота: от нижних этажей Кулака Беллегера к башне королевы-консорта вело множество лестниц. Но всё же её самообладание было равно вызову. Не извинившись, она даже позволила себе хмыкнуть от нетерпения.

– Я долго добиралась до Вас, Ваше Величество. Гонец встретил меня, когда я была уже на полпути сюда. Но мне пришлось задержаться. Должна была кое с кем встретиться, и встречу нельзя было отложить.

Прежде чем Эстия успела открыть рот, чтобы потребовать более подробного объяснения, заклинательница продолжила:

– У меня прискорбные новости, Ваше Величество. Я не могу задерживаться у Вас. Когда мы переговорим, я должна пойти к королю Бифальту. События ускоряются. Я должна рассказать ему.

Ускоряются? Королева Эстия была поражена настолько, что совсем позабыла о своём гневе. Она спросила:

– Ты знаешь о нуури?

Неужели все уже знают? Эстия была королевой Амики. Неужели она оказалась последней, кто узнал об этом?

Но магистр Фасиль только снова хмыкнула, на этот раз от удивления:

– Нуури? А что с ними? До меня доходили только слухи. И я сомневаюсь в их правдивости. Больше я ничего не знаю.

В её глазах читались вопросы, которые она не стала задавать вслух.

Эстия отвела взгляд. Ей нужно было какое-то время, чтобы собраться с мыслями. Она хотела выведать, что это за слухи. Хотела узнать, где пожилая заклинательница могла их услышать. Но поведение магистра Фасиль указывало на то, что её собственное сообщение ждать не может.

Тихим голосом королева спросила:

– Тогда расскажите мне, магистр, ваши новости.

Заклинательница поморщилась.

– Враг приближается, Ваше Величество. Его союзники уже послали разведчиков в Беллегер и Амику, чтобы найти проход для своих армий. Враг знает, где находится архив.

Теперь я должна идти.

Тяжело стуча своей тростью, магистр Фасиль развернулась и пошла прочь.

Королева Эстия вскипела:

– Анина, запри дверь! Магистр не уйдёт, пока не расскажет мне всё!

Королева понимала, что Фасиль может разбить дверь молнией, или наслать землетрясение, или сжечь дотла, да мало ли что ещё могла сделать заклинательница. И всё же королева понимала, что ничего этого не произойдёт. До сих пор магистр выказывала к ней дружеское расположение.

Пожилая заклинательница обернулась, раскрыла рот, вероятно, намереваясь что-то гневно возразить, но передумала. Выражение её лица было неопределённым, теперь оно больше, чем когда бы то ни было, напоминало мягкое тесто. На нём отражалась борьба мыслей и принципов. Наконец, эта борьба разрешилась: магистр остановилась на суровом выражении. Но всё же она решила пойти на уступки и со вздохом сказала.

– Ваше Величество. – Тон её был мрачен. – В этом нет необходимости. Я вижу, что Вы в отчаянии. Без сомнения, у Вас есть веские на то причины. Король Бифальт, как и прежде, нуждается в Вас. Я отвечу. Он не будет пенять на опоздание, когда узнает его причину.

Королева Эстия глубоко вздохнула, чтобы сдержать порыв собственных эмоций.

– Вы говорите, что события ускоряются. – в голосе её ещё слышались нотки гнева, речь звучала властно, недаром она была дочерью короля Смегина. – Враг приближается. Откуда вы это знаете?

Магистр Фасиль снова вздохнула:

– Конечно, Ваше Величество, Вам пришло в голову, что я держу связь с Последним Книгохранилищем.

Такое предположение заставило королеву Амики замолчать. В путешествии принца Бифальта в библиотеку было что-то, чего она не понимала. Как ещё можно использовать теургию? Как люди вроде магистра Марроу узнавали, что происходило в Беллегере или в других местах? Как они узнавали, когда нужно было вмешаться, чтобы сохранить принцу жизнь? И как они услышали его, когда он сдался?

Магистр Фасиль продолжила.

– Вы знаете историю короля Бифальта. – По голосу её было заметно, что она едва сдерживает нетерпение. – Вы знаете, что Магистр Авейл обладает даром говорить прямо в сознание любого человека, кого бы он ни выбрал. Он с такой же лёгкостью мог бы направить призыв королю Смегину или кому-нибудь из нуури. Близко его цель или далеко – не имеет значения.

Но он не может слышать чужое сознание. Ни один из магистров не может этого. Теурги не способны читать мысли и выведывать секреты. Мысли следует высказать вслух – и так, чтобы их услышал магистр, обладающий даром слышать на расстоянии.

Такому дару легко может научиться способный ученик, но обладать таким даром – ужасно. Многие из обладающих им сходили с ума или выбирали добровольную смерть. По этой причине магистры почти не практикуют подобную магию. Те же немногие, кто её изучает, должны осознавать степень угрозы, они посвящают себя обучению этому дару и одновременно борьбе с ним, они не овладевают больше никакой другой теургией.

Магистр Фасиль смотрела на королеву Эстию прямо, не отводя взгляда, но голос её смягчился, словно она рассказывала о пережитой ею самой боли.

– Только подумайте, Ваше Величество. Умение слышать любой голос на любом расстоянии означает умение слышать каждое слово везде, где бы оно ни было произнесено. Это невообразимый шум, оглушающий хаос. Неудивительно, что он сводит с ума. Неудивительно, что теурги погибали от этого или выбирали добровольную смерть.

Несколько поколений исследователей, те, кто занимается изучением возможностей теургии, выяснили, что мало кто, если вообще хоть кто-то, может вынести дар Слышания, поэтому сперва учеников следует обучить тому, как закрывать своё сознание. Они учатся слушать только тогда, когда пожелают. Кроме того, и это ещё сложнее, им следует научиться слушать только того, кого они пожелают.

По этой-то причине каждый подмастерье, изучающий этот жестокий дар, учится слушать только один голос из множества голосов мира. Обучение долгое и суровое, оно не терпит легкомыслия. Но те, кто овладевает навыком отбора и концентрации, они настоящее сокровище. Их существование – необходимость.

Один из подмастерий слышит только короля Бифальта. Другой только святейшую служительницу Духа, ныне путешествующую с Карнавалом Большого Мира. – На одно мгновение голос магистра дрогнул. – А один – подмастерье Травейл – слышит только меня.

Магистр сделала над собой усилие, чтобы скрыть волнение, но эта попытка ей не удалась.

– Вот как это происходит. Мы – магистр Авейл, подмастерье Травейл и я – выбираем время, когда я могу быть уверена в том, что меня не потревожат. Магистр Авейл взывает к моему сознанию. Я отвечаю вслух, произношу то, что хочу передать. Подмастерье Травейл слышит меня. Знаками он объясняет магистру Авейлу мой ответ.

После такой беседы подмастерье Травейл отдыхает по нескольку дней в полном одиночестве. Ему нужно это. Он хороший человек, сильный, его многие любят, он дорог… – голос пожилой заклинательницы вновь дрогнул. – Он дорог мне. Но, – закончила она, – даже его сердце не выдержит, если его попросят слушать слишком долго.

Эстия удивилась. В голосе магистра Фасиль она услышала намёк на чувство, о котором раньше не знала. Отношения заклинательницы и Трайвела явно были более близкими, чем бывают обычно отношения магистра и подмастерья. И королева после стольких лет знакомства со своим советником хотела знать больше.

Но тут, без предупреждения, вошёл Элгарт. Если Анина и запирала дверь, то открыла она её очень тихо. А Элгарт наверняка сделал что-нибудь или что-нибудь шепнул горничной, что она даже не захотела объявлять о его прибытии. Он стоял, прислонившись к стене, не издавая ни звука, чтобы не перебивать магистра Фасиль. Его разделённое надвое лицо одной половиной скалилось в ухмылке, другой хмурилось.

Так как Элгарт молчал, Эстия решила не показывать своё удивление. Она едва лишь взглянула на него. И вновь перевела взгляд на заклинательницу.

К магистру Фасиль вернулся её обычный голос.

– Сегодня, – продолжила она, – магистр Авейл сообщил мне, что враг приближается. Он сообщил мне, что у нас появились разведчики союзников врага. Я, в свою очередь, рассказала ему то, что знала сама.

– Что же это? – спросила королева.

Пожилая заклинательница снова сморщилась, пытаясь собраться с мыслями.

– Ваше Величество, орден Великого бога Риля обладает неизвестной мне формой теургии. Я не могу догадаться, какие у неё возможности, насколько она сильна. Но какое странное совпадение: орден приходит в Беллегер с севера, тогда как крестьянские хозяйства подвергаются налётам разбойников из-за Грани Царств с юга.

– Я так полагаю, – неожиданно произнёс Элгарт, – что жрецы ордена называют свою теургию «верой». Они говорят, что обладают силой уладить любой конфликт. Мирным путём. И они говорят, что сила эта велика.

Магистр Фасиль вздрогнула, услышав Элгарта, но быстро пришла в себя. Возможно, она ожидала его прихода. Не оборачиваясь к нему, она закончила:

– Вы понимаете, Ваше Величество, почему мне нужно встретиться с королём Бифальтом. Элгарт знает об ордене больше, чем я. Если у Вас есть ещё вопросы, спросите у него.

Если не лукавить, то королева была поражена. Она конечно же слышала о набегах, о них говорили на тайных советах короля. Кто эти набеги совершал и откуда – всего этого в Беллегере не знали. Вполне возможно, к побережьям тех, кто этим занимался, могли пристать корабли. Морем они могли связаться с отдалёнными державами и заключить соглашение. Но мысль о том, что орден Великого бога Риля находится в союзе с врагами Последнего Книгохранилища, была тяжёлым ударом. Неужели их жрецы и последователи шпионили в Беллегере и Амике? Если так, то они уже должны были разузнать о королевствах всё, что хотели. А она мирилась с их присутствием. Хуже – она поощряла короля Бифальта мириться с ними.

Появление ордена казалось не более чем случайностью. Почему бы и нет? Жрецы выглядели довольно безобидными. Королеве рассказывали, что их речи больше походили на просьбы, чем на призывы. Они не делали ничего, чтобы возмутить народ. Наоборот, они поощряли спокойствие и умиротворение, молчание и бездействие.

Но как же это не вовремя…

Эстия была королевой Амики, королевой-консортом Беллегера. Она не могла сбросить со счетов последствия того, что узнала магистр Фасиль.

И она ещё не забыла, зачем сама хотела переговорить с заклинательницей и Элгартом.

– Подождите ещё немного, мне нужны вы оба. – Голос её слегка дрожал, но она и не пыталась совладать с ним. – Я не задержу вас надолго. Король Бифальт ждёт ваших докладов. Но вы ещё не выслушали меня.

Брови Элгарта с обеих сторон его шрама поползли вверх. Он внезапно напрягся и, нетерпеливо покинув своё место у стены, подошёл к магистру Фасиль.

Бросив на него гневный взгляд, пожилая заклинательница прошипела:

– Ну, разве я вам не говорила? Не говорила я вам, что нельзя пропускать королевский общественный совет?

Элгарт ответил вежливой улыбкой:

– Вы говорили. А теперь очередь говорить королеве.

Эта перепалка дала Эстии время собраться с духом. Отбросив эмоции, сосредоточившись только на словах, она резко произнесла:

– На строительстве моей дороги заняты рабы. Рабы нуури. Возможно, именно эти слухи дошли до вас, магистр. Если так, то я должна быть благодарна вам за то, что вы не стали обращать на них внимания.

– Но они верны, Ваше Величество, – сказал Элгарт. И поклонился, извиняясь за то, что посмел перебить королеву.

– Я знаю, – отрезала королева. – Канцлер Постерн признался. Но есть ещё кое-что. Нуури собираются у наших границ. Постерн боится, что они нападут на короля Смегина.

На лице Элгарта изобразилось удивление. На лице магистра Фасиль чётче прорезались морщины, казалось, она была напугана.

Сначала королева Эстия хотела услышать их советы. Фасиль могла бы рассказать ей, как справиться с теургией короля Смегина. А Элгарт предложить, как подступиться к убежищу её отца. Но теперь у королевы появилась другая забота. Бифальт должен был узнать то, что знает она.

Заставив себя забыть обо всём прочем, королева-консорт произнесла:

– Вы понимаете масштабы бедствия. Я не буду вдаваться в подробности. Моя цель не дать этому произойти. Сегодня вечером я отправляюсь в Амику. Король Бифальт уже знает. Я в ответе за порабощение нуури. Как и за все прочие злодеяния, какими мой отец тешит своё самолюбие.

Словно рассуждая сама с собой, заклинательница забормотала:

– Нуури захватывают в рабство. Нуури собираются на границах. Королю Смегину угрожают. Война, которую мы не готовы вести. – Фасиль повернулась лицом к Эстии. – Ваше Величество, всё это не может быть простым совпадением.

Реакция Элгарта была другой. Губы его сжались, а в глазах мелькнуло что-то вроде радости.

– Ваше Величество, – спросил он, – кто едет с Вами?

Королева пожала плечами.

– Моя горничная. Мой конюх. Небольшой отряд королевской гвардии. Мы поедем налегке и быстро.

Магистр Фасиль обеими руками ухватилась за набалдашник трости. Казалось, какая-то неведомая сила пыталась выбить трость из её рук, а магистр боролась, сопротивлялась ей. Затем, словно её заставили пожертвовать собой, она процедила сквозь зубы:

– И я. – Она резко ударила тростью в пол. – Я буду сопровождать Вас.

Услышав это, Эстия почувствовала облегчение. Она догадывалась, почему заклинательнице так трудно далось её решение. Конечно, место магистра Фасиль было рядом с королем Бифальтом, где она могла говорить от лица Последнего Книгохранилища. Да, Эстия почувствовала облегчение – до дрожи. Она и не думала просить заклинательницу составить ей компанию, но теперь вдруг поняла, как это облегчит её задачу. В минуты, когда королева была честна с собой, она понимала и признавала, что боится отца. Если она и унаследовала какую-то часть его магических способностей, то пока они не давали о себе знать. Эстия не могла навязать отцу свою волю. Будь у неё даже сотня стрелков – всё равно не могла.

Магистр Фасиль была сильнее её.

Элгарт, казалось, предвидел такое решение. Поклонившись заклинательнице, он произнёс:

– Хорошо сказано, магистр. Вы поступаете верно.

Магистр Фасиль проигнорировала его слова. Обращаясь к королеве, она продолжила:

– Но сперва я должна поговорить с королём Бифальтом. Я настаиваю на этом.

Королева не успела ответить – вмешался Элгарт:

– Я тоже прошу Вас подождать, Ваше Величество. Помощь магистра Фасиль очень велика, но её будет недостаточно. Я найду Вам ещё одного спутника. Дайте мне один час, не больше. Вы поймёте, когда увидите.

И не дожидаясь, пока королева его отпустит, Элгарт подхватил под руку заклинательницу и стал подталкивать её к выходу, словно она сопротивлялась, хотя, может быть, он просто боялся, что она изменит своё решение. Только у самой двери Элгарт остановился, улыбнулся и, не оборачиваясь, проронил:

– В другой раз, Ваше Величество, я с удовольствием послушаю, как Вы вырвали признание канцлера.

С этими словами он вышел и вывел магистра. Так оба советника королевы покинули её покои. Эстия услышала, как открылась и вновь закрылась ещё одна, дальняя, дверь. На сей раз Анина задвинула засов.

Несмотря на собственные желания, на упрямое стремление доказать что-то мужу, королева Амики Эстия всё же была вынуждена отложить свой отъезд.


* * *

Конюшни Кулака Беллегера нельзя было назвать огромными. Выходили они во двор замка между главным строением и воротами внешней стены и вмещали не более двадцати лошадей. Ими пользовались только король Бифальт, земский начальник, гонцы и королева-консорт. Каждый второй беллегерский конь был размещён близ тренировочных полей за стенами города, где солдаты проходили выучку.

В этот вечерний час двор замка обычно слабо освещался и слабо охранялся. В конюшнях было темно, горели только один-два светильника для работавших там конюхов. Королева Эстия ожидала встретить только свою обычную охрану, состоящую из беллегерских стрелков, а кроме них, своего конюха, Блерна, да двух обещанных ей спутников. Но когда наконец она вышла в сопровождении своей служанки во двор, более часа после того, как магистр Фасиль и Элгарт покинули её покои, то увидела, что двор ярко освещён факелами и заполнен лошадьми.

Там ждал первый капитан Джаспид. За его спиной выстроилось более пятидесяти конных стрелков. Непривычный для этого времени и места свет факелов золотыми отсветами отражался от бронзовых нагрудников со сверкающим осаждённым беллегерским орлом.

Все воины были беллегерцами. Ни одного амиканца.

Королева в удивлении остановилась.

– Первый капитан, – потребовала она объяснений. – Почему вы здесь? Нападение? Кулак под угрозой? Или Отверстая Длань?

Брат короля поклонился.

– Ваше Величество! – С виду высокий и сильный, но не богатырь, своих подопечных он наставлял, что скорость важнее силы. «Скорость рождает силу, – говаривал он, – сила мешает скорости». И в отличие от большинства знакомых Эстии мужчин, Джаспид не носил бороды. Она слышала, как он как-то заявил, что воин со слишком густой растительностью даёт своему врагу дополнительное оружие. Собственные волосы он стриг очень коротко и солдатам советовал поступать так же.

На поясе с одного бока у него висела сабля, с другого – кинжал. Винтовки и боеприпасов у Джаспида не было. «Значит, сам он не поедет», – догадалась Эстия.

Джаспид с его прямодушием и безупречной воинской выправкой сравнился бы разве что с копьём. Он объяснил:

– Рядом угрозы нет, Ваше Величество. Но есть подтверждения признаний канцлера Постерна. – Его рот язвительно скривился. – Ваше путешествие опасно. Король Бифальт предложил Вам для сопровождения побольше людей. Он не желает, чтобы с Вами что-нибудь случилось.

Долгое ожидание и страх исчерпали терпение королевы Эстии: на мгновение она забыла, где находится, и забыла о вежливости.

– Бригин и его чума! – вскричала она так, словно всё ещё жила при дворе короля Смегина. – Я королева Амики. Думаете, я не смогу найти достаточно преданных людей, способных защитить меня в моём же собственном королевстве?

На лице капитана отразилось секундное замешательство, но он только ещё сильнее выпрямился и сухо произнёс:

– Прошу прощения, Ваше Величество. Я совсем не хотел Вас оскорбить.

Эстия была не в настроении ни распекать Джаспида дальше, ни извиняться за свои слова.

– Ваш король хотел, – ответила она. – Он сомневается во мне, потому что я амиканка или потому что я женщина?

«Или потому, – подумала она, – что он меня не любит?»

Джаспид не шевельнул ни единой мышцей, и всё же создалось впечатление, будто он отступил на шаг. Ответ был лаконичным и твёрдым:

– Вы неверно оцениваете действия короля Бифальта, Ваше Величество. Он предложил солдат для Вашего сопровождения. Он не приказывал сопровождать Вас. Выбор за Вами. – И не смягчая тона, он добавил: – Выбор всегда за Вами. Вы же знаете это.

Королева Эстия не смогла придумать какого-либо изящного способа выйти из этой ситуации. Теперь ей оставалось только извиниться:

– В таком случае я прошу прощения, Джаспид. – Она уже не чувствовала возмущения, ему на смену пришли другие эмоции. – Вы и ваши люди можете быть свободны. Сожалею, что вам пришлось просыпаться в такой поздний час. Мне достаточно моего обычного сопровождения.

Первый капитан снова поклонился. Однако не ушёл. Он продолжал пристально смотреть на королеву, явно желая сказать что-то ещё.

– С Вами поедут два человека, Ваше Величество. Они сейчас в конюшне, готовят коней. Одного из них король не знает. Но Элгарт… – Джаспид сделал паузу, порылся в памяти. – Это называется «поручился». Элгарт поручился за неё. Король Бифальт согласен.

Прежде чем Эстия успела спросить, знает ли Джаспид что-то ещё, первый капитан продолжил:

– Второй – магистр Фасиль. Должен сказать Вам, она может не соответствовать Вашим ожиданиям. Король Бифальт хочет знать, доверяете ли Вы ей?

Доверять ей? Теургу?

Слишком много неожиданностей. У королевы Амики начинались сложные времена: заговор, угроза войны, её отец, а, кроме всего прочего, она и так недопустимо долго задерживалась. К настоящему времени ей бы быть уже в десяти лигах от Отверстой Длани.

Король Бифальт не доверял ни одному магистру.

Взяв Анину за руку, Эстия молча прошла мимо Джаспида и направилась в сторону конюшен. Обходя толпу лошадей и людей, она с яростью выдохнула:

– Пусть лучше он сам спросит меня.

Солдаты стояли на своих местах и провожали королеву взглядами. Никто не попытался её остановить. Брат короля тоже не попытался.

Шедшая рядом с королевой Анина прошипела только одно слово, худшее из знакомых ей проклятий:

– Беллегерцы.

Королева вдруг представила, что все они умрут – каждый стрелок, что стоял сейчас во дворе замка, каждый беллегерец, которого она знала, – и ей стало страшно.

Она не могла поверить, что её муж любит её, но она могла представить себе его ужас, когда царство его будет предано мечу, а подданные убиты на его глазах.

Ей нельзя было подвести его! Ни при каких обстоятельствах!



Глава шестая

Затянувшаяся подготовка к войне

Капитан Херен Флиск взбирался по неровной дороге, круто поднимавшейся от скалистого морского берега. Крепкий ветер дул ему в лицо. За спиной об утёсы, смотревшие на западные равнины Беллегера, разбивались волны.

Он ненавидел работать под несмолкающим ветром, внезапные, резкие порывы которого набрасывались на берег залива за его спиной. Ветер со шквальной силой налетал на отвесные, расположенные полукругом скалы, они отшвыривали его, но он налетал снова. Морские волны бились о скалы, оставляя на острых, как ножи, склонах клочья белой пены. Ветер поминутно срывал с кипящих бурунов мелкие брызги, и они, словно градом, окатывали капитана, холодные, как лёд. Тогда начинало ныть его плечо, не давая забыть о ране, нанесённой амиканской стрелой.

Прошло уже двадцать лет с тех пор, как принц Бифальт отправил Флиска обратно в Отверстую Длань к королю Аббатору: Флиск был серьёзно ранен и не мог продолжить поиски Последнего Книгохранилища; столько воды утекло, а его плечо всё ещё болело. Дорога к Длани заняла слишком много времени. Рана загноилась. Поговаривали даже об ампутации, но обошлось, только сейчас эта рука была слабее другой. Когда Флиска выбрали в отряд принца Бифальта, он был самым молодым из ветеранов. Из-за постоянной неловкости в плече он и сейчас чувствовал себя почти ни на что не годным в любой компании, несмотря на прошедшие годы службы и полученное звание. Когда ему предложили поехать на укрепление залива, его первым побуждением было отказаться. «Найдите кого-нибудь получше, – хотел было ответить он. – Кого-нибудь, кому сможете доверять». Но предложение исходило от короля Бифальта, и у Херена Флиска не нашлось мужества отказать ему.

Вера в него короля Бифальта только усугубила неуверенность Флиска в себе. Он всегда сомневался в своих силах. Любое задание могло оказаться невыполнимым. Флиск обвинял в своей неуверенности плечо, но правда заключалась в том, что когда принц Бифальт был вынужден отправить Флиска домой, тот получил рану куда более глубокую, чем ту, что оставила стрела. За исключением Элгарта и Кламата, каждый стрелок, участвовавший в том походе, умер, защищая сына и наследника короля Аббатора. Все они отдали жизни за принца, за королевский дом и за Беллегер. Жизни Элгарта и Кламата сильно изменились, в какой-то мере можно было сказать, что те Элгарт и Кламат, которые отправились в знаменитый поход, были мертвы. Теперь оба служили при короле Бифальте, оба были незаменимы для государства. В тот злополучный момент, когда Флиск вынужден был подчиниться приказу и вернуться домой, он остался один: ему не было места ни с мёртвыми, ни с живыми.

И самым глубоким ранением, которое после стольких лет всё ещё беспокоило капитана, было бесчестье. Бесчестье: он выжил, хотя товарищи его погибли. Бесчестье: он не сделал ничего, чтобы сравняться с ними, ничего, что бы оправдало их жертву. Когда смерть забрала лучших, король Бифальт вынужден был положиться на солдата, который однажды уже подвёл его.

Флиск ненавидел этот подъём на скалы. Каждый шаг напоминал капитану, как он слаб, как он безволен. Здесь негде было укрыться от обвинений и проклятий, казалось, они сыпались отовсюду: их посылали небо и море, их посылали измученные рабочие. При других обстоятельствах Флиск отправил бы кого-нибудь вместо себя. Но дозорный, дежуривший на вершине утёса, подал сигнал о приближении всадника со стороны Отверстой Длани. Второй сигнал сообщил, что всадник был магистром. Этого гонца капитан Флиск обязан был встретить лично.

Но не он один. Другой офицер, разделявший с Флиском ответственность за оборону Беллегера со стороны залива, Эннис Форгайл, амиканский генерал, шагал рядом с капитаном. Генералу Форгайлу восхождение давалось легко, правда он, как истинный амиканец, и тут не снимал с лица ничего не значащей маски решимости.

Весь первый год, а может, и более, после того как королева-консорт Эстия настояла на том, чтобы Форгайл наравне с Флиском командовал строительством укреплений, капитан негодовал: амиканец будет работать бок о бок с ним! Конечно, ему был понятен ход мыслей королевы-консорта. Задача, столь грандиозная, как та, что задумал король Бифальт, требовала от Беллегера и Амики общих усилий, было задействовано множество людей – по несколько сотен на одну смену, и люди королевы охотнее будут работать под началом уважаемого ими амиканца, чем любого из беллегерцев. По той же причине беллегерцы сделают всё для капитана Флиска, но начнут сопротивляться приказам генерала Форгайла.

Король Бифальт согласился с королевой. И Херен Флиск знал, что оба они были правы. Беллегер и Амика теперь, конечно, союзники, но уверенность в том, что Амика желает уничтожения Беллегера, капитан впитал с молоком матери. Он не мог просто отмахнуться от этой мысли. Впрочем, его предубеждение в очередной раз доказывало, что решение королевы-консорта было верным.

Правда, причина для негодования была у Флиска более личной, чем у рабочих, которыми он командовал. Он был солдатом. Он прошёл через пекло. Он видел, как погибают десятки его товарищей. Впрочем, Флиск видел и бесчисленные смерти амиканцев. Он радовался окончанию войны, у него была на то причина. Как и у его бывших врагов. Со временем люди, которые когда-то пытались убить друг друга, понимают, что у них больше общего, чем их раны и страхи. Они могут сработаться. Но с генералом Эннисом Форгайлом всё сложилось по-другому.

Форгайл был опытен, силён, уверен в себе, свою репутацию он заслужил своей доблестью, а кем в сравнении с ним был капитан с его сомнительным прошлым? Кроме того, Форгайл лично знал короля Беллегера, они встретились в Последнем Книгохранилище. И вместе вернулись, вместе убедили короля Аббатора предложить амиканцам мир, а короля Смегина принять это предложение. Командующий Форгайл своими руками передал королю Смегину книгу Силана Эстервольта о пушках.

Форгайл никогда не упоминал об этом, он был не из тех, кто хвастает направо и налево, но на фоне успехов генерала вся жизнь Херена Флиска казалась банальной. Чего тогда стоило доверие короля Бифальта?

Неуверенность в себе капитан скрывал за воинственностью. Два офицера вечно были на ножах и спорили почти по каждому вопросу; генерал Форгайл при этом говорил твёрдо, но спокойно, а капитан Флиск частенько переходил на крик. К примеру, они расходились во мнениях, когда дело касалось организации работ. Когда генерал предлагал сместить перерыв на час, капитан настаивал на отдыхе. Когда амиканец предлагал рискнуть, беллегерец требовал безопасного решения. Когда Форгайл во время шторма или сильного дождя направлял людей на работу, Флиск возвращал их в укрытия и на кухни.

Флиск предвидел день, когда он и Форгайл, наконец, подерутся. Он боялся того, что генерал изобьёт его, правда, боялся больше унижения, чем боли.

К его счастью, это отвращение смягчилось. Переломным стал один поздний вечер после того, как зашёл в тупик особенно жаркий спор. Эннис Форгайл, выбрав момент, когда порывы ветра на минуту стихли, внезапно спросил:

– Ты знаешь, что принц Бифальт однажды приставил к моей шее свою саблю? Это было в трапезной библиотеки, прежде чем… – Он пожал плечами. – Прежде чем много чего произошло. Мне кажется, он был бы не прочь проверить её остроту, просто ему не дали шанса. Магистр Раммидж выкрутил ему запястья.

– Ты спровоцировал его, – мгновенно огрызнулся Флиск.

Командир покачал головой.

– Я амиканец. Ничем иным я его не спровоцировал. Не в тот раз. Позже да, было дело. Но не в тот раз.

Флиск смотрел прямо на генерала.

– Но ты помогал ему. Вы вместе предстали пред королём Аббатором. Ты беспрепятственно провёл его в Амику. Без тебя его бы убили. Ты поддержал его перед королём Смегином, – растерянно произнёс введённый в замешательство капитан. – Тебе следовало бы его ненавидеть.

Форгайл кивнул.

– А я и ненавидел. Но моя ненависть прошла. Это я и хочу тебе сказать. Я лучше понял его. Я подозреваю, что и он стал лучше. Он унизил меня перед магистрами. А затем сделал своим товарищем. Он ответил на каждое из моих сомнений, а их у меня было немало. Он делился своими выводами и своими тайнами. И разделил со мной свой путь из библиотеки и обратно, уже после своей свадьбы, чтобы восстановить магию. Я знаю и о его подозрениях насчёт библиотеки.

Я верю в него, капитан. Эстия – моя королева. Я служу ей. Но я верю в короля Бифальта.

Прежде чем Флиск нашёлся, что ответить, генерал добавил:

– Он хорошо сделал, что выбрал тебя. Ты заботишься о рабочих. Амиканские монархи, вроде короля Смегина, не заботятся о тех, кто выполняет их приказы.

После этого признания Флиск, хоть и не обрёл уверенность в себе, но уже не мог злиться на Форгайла. Они, как и раньше, продолжали спорить. Ведь они оставались беллегерцем и амиканцем, они не могли пойти на уступки по своей природе. Но теперь они спорили мирно, по-дружески. Со временем Флиск даже привык к генералу и уже радовался, что ему, Флиску, не приходится оставаться один на один со своим бременем командира.

Пробираясь теперь вверх по дороге, чтобы встретить магистра из Отверстой Длани, Херен Флиск подумал, что у него есть ещё одна причина для радости. Одинокий всадник явно привёз какие-то вести, хорошие или плохие. Его мог послать, например, земский начальник. Возможно, что-то о поставках провизии и всего необходимого для возведения укреплений, а может, о новой партии рабочих – на смену истощённым. Но если этот одинокий всадник – магистр, то он наверняка гонец самого короля Бифальта. А значит, едет со срочным посланием.

И капитан Флиск радовался, что это послание ему не придётся выслушивать одному.

Когда двое офицеров вышли на дорогу и Флиск рассмотрел, кем был магистр, он почувствовал ещё большую благодарность к своему спутнику.

Глаза генерала Форгайла были не такими острыми. Чтобы предупредить товарища, Херен Флиск сказал, перекрикивая ветер:

– Это магистр Ламбент. – Заклинатель скакал что было сил. – И он торопится.

Нахмурившись, Эннис Форгайл лишь буркнул в ответ что-то нелицеприятное. Он знал Ламбента лучше, чем Флиск, и у него были свои причины не испытывать особой любви к магистру.

Укрытый в специальном каменном строении часовой отсалютовал и вернулся на пост.

Беллегерец и амиканец плечом к плечу дожидались гонца короля Бифальта.

Завывание ветра, бушевавшего по ту сторону горного хребта, заглушало стук копыт. Остановившись, всадник спрыгнул с коня, словно не собирался задерживаться ни на мгновение. Но оказавшись на земле, он помедлил, чтобы поправить мантию и привести себя в порядок. Магистр открыл одну из седельных сумок и достал плотный плащ. Перекинув его через руку, он подошёл к офицерам с видом, будто это он ждал их, а не наоборот.

Это был высокий человек с впалой грудью и выступающим вперёд животом, указывавшим на то, что военным упражнениям он предпочитал застолья. Гранитно-серая мантия его покато спускалась вниз от шеи до локтей, из-за чего создавалось впечатление, что от его плеч почти ничего не осталось. Рот заклинателя походил на кошель, а нос на клюв хищной птицы. Глаза же были явно слабы, и от сильного ветра на них уже появились слёзы. От быстрой скачки у него перехватило дыхание.

Подойдя ближе, заклинатель поборол одышку и поприветствовал:

– Генерал Форгайл.

Капитана Флиска он проигнорировал, как и всегда. Магистр был амиканцем.

Как и его спутник, Флиск поклонился, стараясь не проявлять явного неуважения. Генерал сухо заметил:

– Вы очень спешили, магистр. Должно быть, вы привезли что-то срочное. Что гнало вас? Что приказывают нам король с королевой?

Магистр Ламбент вздохнул.

– Мне поручено проверить, как вы тут справляетесь. Тогда мне будет что вам рассказать.

Заклинатель коротко взглянул на капитана Флиска, но, не имея привычки обращаться к слуге напрямую, он намекнул генералу Форгайлу:

– Я действительно очень спешил. Проявите вежливость и предложите мне эля.

Очевидно, он ожидал, что Флиск сразу же бросится за чем-нибудь освежающим. Но капитан не тронулся с места. Только из уважения к Форгайлу он не стал оскорблять заклинателя в ответ.

– В таком случае, магистр, – без энтузиазма ответил командир Форгайл, – вам следует спуститься в наш лагерь. Здесь ничего не сыщешь. Мы не позволяем нашим часовым пить на посту. У них непростая служба, и мы делаем всё возможное, чтобы они не расслаблялись.

Вытирая глаза, магистр пробормотал:

– Бригин! Что за место.

Однако настаивать не стал. Возможно, он имел серьёзные причины на то, чтобы так гнать коня. Натянув плащ и накрыв голову капюшоном, заклинатель жестом показал генералу Форгайлу, что готов тронуться в путь.

Когда трое мужчин повернули обратно, к заливу, генерал подмигнул Флиску. Но капитан никак не отреагировал на это, старательно придавая лицу каменное выражение. Он слишком долго унижал сам себя, а потому сразу вспыхивал, когда с ним обращались как с лакеем. И всякий раз, когда его плечо начинало болеть, обида его усиливалась.

С вершины дороги путникам открылся залив.

Его каменистые берега образовывали подобие буквы U с выемкой внизу, шедшей к воде с самого верха, с высоты, на которой сейчас стояли люди. Казалось, кто-то по всему побережью возвёл между морем и Беллегером крепостные стены – такими неприступными были здесь скалы, море кипело и гремело, волны разбивались друг о друга, встречные течения с безумным грохотом сталкивались, разбрасывая во все стороны брызги. Изогнутый риф, маячивший впереди, как крышка к верхней части буквы U, разрывал волны в пену.

Если какой-то волне удавалось обогнуть этот риф, на её пути вставали другие препятствия. По всей бухте, высовываясь из воды, торчали похожие на клыки камни, вода вокруг них пенилась, волны разбегались в стороны, сталкиваясь друг с другом. При чистом небе, когда яркое солнце бросало на воду слепящие блики, синие буруны с белыми гребнями кипели так, что казалось, они готовы были взорваться. А в пасмурный день, такой, как сейчас, море приобретало зловещий, щемящий душу, едкий оттенок, словно жаждало крови.

Но ночью под открытым небом залив, словно по волшебству, преображался, взору открывалось чудесное, восхитительное место. Неистовые, необузданные волны сияли множеством бликов – призрачное свечение бушующего, невыносимо прекрасного моря, зрелище, очаровывавшее даже измотанных постройкой укреплений беллегерцев и амиканцев. В такое время они понимали, почему это место называли заливом Огней.

Всегда, днём и ночью, летом и зимой, вода ревела, разбиваясь о камни. Временами за ненасытным гудением волн не было слышно даже ветра. Временами его штормовые порывы, хлещущие по камням и скалам, перекрывали агонию бурлящих волн. Бывало, этот шум заглушал даже мысли. Тогда капитану Флиску и генералу Форгайлу приходилось знаками передавать свои команды – слов просто не было слышно.

Всё побережье залива было бы недоступно с моря, если бы не выемка в глубине буквы U.

Строение бухты было необычным. Какая-то древняя сила обрушила край обрыва, оставив крутой склон валунов и обломков вплоть до берега, склон, который теперь беллегерцы и амиканцы превратили в дорогу. С того расстояния, где стояли офицеры, внизу, казалось, плавал простой мусор. Но та же сила, что создала это ущелье, уронила в залив громадные куски утёса. На самом деле этот «мусор» был отколовшимися от скал валунами выше человеческого роста.

Виднелись и другие последствия этой природной катастрофы. На расстоянии примерно в триста шагов в обоих направлениях влево и вправо скалы не были такими отвесными, как в других местах, они спускались к морю рядом изломанных уступов или террас. Таких террас было пять, самые верхние располагались ниже края пропасти на расстоянии, в тридцать раз или около того превышающем человеческий рост, самые нижние – не более чем в десять над тем уровнем, где во время прилива бушевало яростное море.

Благодаря многолетней работе, постоянному притоку припасов и новых людей, иногда даже ценой жизни команды рабочих выравнивали эти уступы до тех пор, пока они не стали пригодны для строительства пушечных позиций, прочных зданий, в которых хранился и оберегался от сырости порох, а также складировались обыкновенные и цепные ядра. Все здания возводились из камня.

Бараки, столовые и кухни для рабочих, напротив, были построены из дерева. Они, конечно, с трудом защищали от ветра и ещё меньше спасали от дождя и града, но их можно было разобрать и перенести туда, куда требовалось, чтобы рабочие могли спать и есть рядом с тем местом, где они трудились.

Девять лет назад, когда король Бифальт решил, что может уже подумать не только о восстановлении страны и войска, он и королева-консорт приехали сюда с Хереном Флиском и Эннисом Форгайлом. Стоя на вершине того склона, который теперь был превращён в дорогу, они всесторонне обсудили опасения и желания короля.

К тому времени Амика приобрела уже опыт в «производстве артиллерийских орудий наиболее простыми средствами». В самом начале своего правления королева Эстия осознала преимущества изготовления пушек стандартных размеров в соответствии с предполагаемой дальностью выстрела и весом ядер. При таком подходе одни и те же отливки и формы можно было использовать повторно, а не заменять для каждой новой пушки. В последующие годы Амика произвела несколько орудий в трёх калибрах: длинные орудия, предназначенные для стрельбы двадцатифунтовыми ядрами на большой дистанции; средние орудия с меньшей дальностью и большим, шестидесятифунтовым, весом ядер или цепей; а также массивные осадные орудия, толщина стволов которых не позволяла сделать их длинными, но зато они были способны стрелять стофунтовыми ядрами на дистанцию, измеряемую, по крайней мере, множеством шагов.

Король Бифальт, королева-консорт Эстия и избранные офицеры предполагали, что рифы залива не остановят вражеские корабли. Враг найдёт способ прорваться. Поэтому необходимо было разработать план по укреплению этого места. На две самые высокие террасы решили установить длинные орудия, которые смогут нанести урон, как только их цель минует рифы. Следующие два уступа отдали под средние орудия для защиты от кораблей, проникнувших в глубь залива. Осадные орудия, обладающие огромной силой, если стрелять с близкого расстояния, расположили на самой нижней террасе.

Все эти решения были приняты на том самом месте, где теперь стояли Флиск, Форгайл и магистр Ламбент, но на принятии решений дело не закончилось. Самым сложным оказалось реализовать задуманное. Выполнение такой задачи требовало огромного количества людей: каменщиков, плотников, поваров, врачей, – как и долгого времени, пожалуй, нескольких лет, не меньше, и гор инструментов, крепких верёвок и прочего. Необходимо было наладить непрерывные поставки пороха для взрывных работ, а также обычных вещей, таких как одеяла, одежда, и, конечно, еды с водой, не говоря уже о новобранцах. А всё это требовалось и королеве-консорту Эстии для строительства дороги к Последнему Книгохранилищу. Король Бифальт и его королева долго спорили об этом друг с другом.

После выполнения работ по строительству и укреплению – после того как сбудется мечта короля Бифальта и его офицеров, – понадобится сорок амиканских пушек: шестнадцать длинных орудий для двух высших уровней, шестнадцать средних для следующих двух и восемь осадных для самой нижней террасы.

К сожалению, сейчас работа, которой заведовали капитан Флиск и генерал Форгайл, была далека от завершения. Со стороны Беллегера были построены три самые высокие террасы: четыре широко расставленных орудия под защитой стен с портами для стрельбы и гладкими каменными полами, и по складу ядер и цепей к каждому орудию, и по особенно прочному пороховому складу. Но на амиканской стороне были закончены только первые два уровня и половина третьей террасы.

Каждый человек, который ещё мог стоять на ногах, работал там, на следующую террасу пока не переходили. Флиску казалось, рабочие двигались медленно, как насекомые в сиропе. Тем не менее он гордился ими. Намного ниже того места, где он сейчас стоял, беллегерцы и амиканцы делили своё бремя, помогая друг другу в выполнении самых разных задач – и едва замечая эту свою взаимную помощь. К тому времени, когда их служба подойдёт к концу – если она вообще когда-нибудь закончится, – они вряд ли уже вспомнят, что когда-то были врагами.

Сам Флиск и Эннис Форгайл, по крайней мере, смогли достигнуть в этом больших успехов. Товарищеские отношения начальства, трудная, изматывающая работа научили эту горстку людей двух разных королевств чувствовать себя единым целым.

Но магистр Ламбент впечатлён не был. Он первым начал спускаться к баракам и кухням, которые сейчас находились на третьей террасе. Когда же офицеры нагнали его, он, стараясь перекричать ветер, кисло заметил:

– Я ожидал большего прогресса, командир. Я ожидал большего от амиканцев. И от их офицера. Эти люди нужны в другом месте.

Он достаточно часто посещал залив Огней, а в последнее время чаще обычного. Магистр знал, с чем столкнулись Флиск и Форгайл. Но он был амиканцем, и единственным стоящим делом для страны считал строительство дороги, которое утвердила королева Эстия, и уж никак не береговых укреплений короля Бифальта. И если бы королева-консорт в своё время не образумила его, поговорив с глазу на глаз, он бы отказался служить посланником короля Бифальта.

Плечо капитана Флиска сильно болело. Генерал Форгайл не стал предлагать очевидного объяснения: у него и капитана Флиска было слишком мало людей, а те, кто был, сильно устали. Вместо этого генерал сказал:

– Капитан Флиск и я постоянно спорим. Это задерживает нас. – Когда генерал видел, что вышестоящие глупы, он пользовался особым, им самим разработанным способом вести беседу, подтрунивая над собеседником. – И чаще всего правда оказывается на его стороне. Это задерживает нас ещё больше.

Как и многие другие заклинатели, которых Флиск знал, магистр Ламбент считал себя превосходящим других существом, стоящим слишком высоко над обычными людьми, чтобы заботиться о том, как его воспринимают. Однако он замечал, конечно, когда его не воспринимали всерьёз. Ноги его дрожали – спуск был слишком крутым. Он упрямо потребовал от Форгайла:

– Вы хоть чегонибудь достигли? Чего-нибудь вообще со времени моего последнего посещения?

Херен Флиск сдержался, чтобы не выругаться.

Генерал ещё раз подмигнул Флиску. Тоном преувеличенной невинности он спросил:

– Вы видите вон те рифы в устье залива, магистр?

– Конечно, вижу, – взвизгнул теург. По всей вероятности, он не видел их. Глаза его сильно слезились от ветра, а это могло бы помешать увидеть так далеко и человеку с более острым зрением.

Форгайл взял магистра за руку и остановил его.

– Тогда смотрите. – В ответ на пристальный взгляд Ламбента генерал настойчиво повторил:

– Рифы, магистр. Смотрите на рифы. Мы продемонстрируем вам.

Флиск знал, что хотел сделать его товарищ. Он вынул один из своих сигнальных флажков и взмахнул им по направлению к ближайшему укреплению.

К сожалению, укрепления бухты в нынешнем их состоянии сводились всего только к трём орудиям, все они были длинными пушками, и все находились на самой высокой террасе.

К счастью, капитан Флиск и генерал Форгайл давно уже решили, что каждый, кто работает в заливе, должен научиться заряжать пушки, целиться и стрелять из них – и делать это безопасно для себя и окружающих. Ежедневно с восхода до захода солнца к каждой из пушек были приставлены команды рабочих по четыре человека. Под присмотром хлёсткого на язык амиканского канонира рабочие тренировались столько, сколько это было возможно. Тренировки были единственной передышкой от более напряжённой работы. И тренировки давали людям чувство того, что их усилия служат определённой цели.

Каждое из длинных орудий могло выстрелить в любой момент. Сигнал Флиска просто дал канониру повод выстрелить именно сейчас.

Звук выстрела едва ли перекрыл вой ветра, послышалось что-то, похожее на глухой стук, чуть громче хлопка. Флиск знал время полёта снаряда: он считал удары сердца, пока не увидел небольшой всплеск среди бурлящих волн.

– Вон, смотрите! – указал генерал Форгайл. – Видели, магистр? Не более тридцати шагов в пределах линии рифов. Идеальная дистанция. – И со смешком в голосе он добавил. – Амиканцы делают отличные орудия.

Магистр Ламбент нахмурился, усиленно стараясь проморгаться.

– Вы это называете достижением, генерал? Один железный шар на дне залива?

Капитан Флиск был уверен, что посланник короля ничего не увидел.

– Мы – называем, – парировал Форгайл. – А вы попробуйте представить. Представьте, что судно только что прошло за рифы. Это уже само по себе подвиг. Но теперь у него есть дыра в корпусе. Если это небольшое судно, достаточно одной пробоины. Волны уже поглотили его. И никто не выжил среди этих скал и бурунов. – Он пожал плечами. – Если же это большое судно, конечно, одного попадания может оказаться недостаточно, чтобы потопить его. Может потребоваться три или пять пробоин, чтобы отправить его на дно.

Тут Форгайл заговорил без обиняков:

– Смысл нашей демонстрации заключается в следующем, магистр. Наша работа здесь не завершена как к вашему, так и к нашему неудовольствию, но мы уже в состоянии защитить залив.

Магистр Ламбент попытался встать в полный рост, чтобы взглянуть на генерала Форгайла свысока, но ноги его тряслись, и оставив попытку возразить, магистр продолжил спуск. Увлекаемый своим тяжёлым животом, он едва мог удержаться и не перейти на бег.

Двое офицеров шли следом, они не спешили. Генерал Форгайл посмеивался про себя и не скрывал этого. Капитан Флиск тёр плечо и надеялся однажды увидеть, как заклинатель падает с утёса головой вниз.


* * *

Спустя полчаса терпение закончилось у них обоих. Флиску с Форгайлом пришлось проследовать за покатыми плечами магистра на кухню, где тот потребовал обед и выпивку. Так как посетитель был заклинателем, то после одного быстрого взгляда да офицерского подтверждения его требование было исполнено. Флиск и Форгайл смотрели, как магистр утоляет голод и жажду. Во время этого ожидания генерал шёпотом спросил у своего товарища, не понадобится ли Ламбенту помощь, когда придёт время карабкаться обратно, к дороге. Теперь магистр стоял с раскрытым плащом, чтобы лучше прогреться, напротив одного из очагов, спиной к офицерам. Он так и не передал сообщение короля Бифальта.

Снаружи ветер гремел плохо закреплёнными в стенах досками. Но внутри всё же было тише, относительно спокойнее. Необязательно было кричать, чтобы тебя услышали.

Отбросив почтение, генерал Форгайл резко произнёс:

– Пора уже сказать, магистр. Передайте, наконец, нам слова короля. Нас ждёт работа.

Ламбент у очага даже не обернулся.

– И всё же придётся подождать, генерал. Дело серьёзное. Я должен сперва решить, готовы ли вы выслушать его слова.

Форгайл рявкнул:

– Вам нечего решать. Здесь мы командуем. Не вы. Мы исполняем поставленную королём задачу. Не вы. То, что вы тянете время, – оскорбление. Король Бифальт узнает об этом.

Королева Эстия узнает об этом.

Для верноподданного амиканца последняя угроза была более чувствительной.

Заклинатель мгновенно развернулся к генералу, на его лице ещё пылал румянец от жара огня.

– Как вы смеете обвинять меня в оскорблении? Невежественный лакей! Я – магистр Ламбент! Я могу лишить жизни вас, да и всех здесь присутствующих, даже не шевельнув пальцем.

Что ж, он был амиканцем – причём явно не согласным с союзом двух королевств. Но капитан Херен Флиск был беллегерцем. У него были свои поводы для обиды. Не повышая голоса, капитан произнёс:

– И вам придётся ответить за это. Вы забыли, какой вспыльчивый характер у короля Бифальта? Вы забыли, что королева-консорт поддерживает его?

Успокойтесь, магистр. Вы устали. Вы проделали тяжёлый и долгий путь. Передайте нам сообщение короля. А потом вы развернётесь спиной к этому заливу и отправитесь восвояси. По крайней мере, вы честно сможете сказать, что выполнили своё задание.

Магистр Ламбент какое-то время тяжело дышал. Но потом словно сдулся.

– Генерал, – сказал он, так и не взглянув на Флиска. – Я поспешил. Я и в самом деле устал. Мне не хватает терпения. Я буду краток.

И тут вдруг Флиск понял, что заклинатель откладывал разговор, потому что боялся его.

– Через магистра Фасиль, – натянуто начал Ламбент, – король Бифальт и королева Эстия получили сообщение от Последнего Книгохранилища. События ускоряются. Враг близко. Он знает, где искать библиотеку. Вы работали в течение нескольких лет. Оставшееся у вас время измеряется теперь неделями.

Король спрашивает, что вам требуется. Предоставьте полный список. Возможно, это будет последняя поставка провианта и помощи из Амики, а может, и из Отверстой Длани.

Это короткое послание потрясло Флиска. Он взглянул на своего товарища и понял, что для того оно тоже оказалось тяжёлым ударом. На щеках Энниса Форгайла Флиск узнал характерный румянец. Генерал не был спокоен. Но он и не вышел из себя. Он был в отчаянии. Офицеры работали здесь вместе почти девять лет, они оба были истощены до предела этой работой, этим ветром, холодом и одиночеством, медленным, очень медленным продвижением. А тут вдруг неожиданно оказывается, что они ещё не были готовы. Тогда, на утёсе, с королевой-консортом и королём Бифальтом они планировали совсем другое…

Генерал Форгайл пришёл в себя первым. Он многое испытал, на долю его спутника не выпало таких испытаний, он многого добился, притом что его король был более суровым правителем, чем короли Беллегера. Он выдерживал взгляд магистра до тех пор, пока тому не пришлось отвести глаза. И тогда генерал, чуть растягивая слова, произнёс:

– Список, говорите? У вас есть, капитан Флиск? Я что-то позабыл свой.

Даже сейчас он бросал вызов предрассудкам заклинателя, отказываясь говорить раньше беллегерца.

Вопрос генерала, его скрытое подбадривание успокоили Херена Флиска. Капитан никогда не забывал о том, что было необходимо для работ по укреплению залива. Он пересказывал себе этот список каждый день.

– Люди, – сразу сказал он. – По крайней мере, триста. Сотня, чтобы заменить тех, что работают сейчас. Они выбиваются из сил. И ещё двести, чтобы ускорить работы. Также еда и повара, и прислуга. И постельное белье на двести человек. То, что у нас есть, гниёт от сырости или разъедено солью. Древесина для новых бараков, дрова и печи для новых кухонь.

Магистр Ламбент слушал, кивая, как будто он и без того знал всё это и уже потерял интерес. Взгляд его блуждал.

Но капитан Флиск не остановился. С ещё большим нажимом он добавил:

– Также нам понадобятся пушки, по крайней мере, сорок, а если возможно, то и больше. Длинные, средние и осадные орудия. Король Бифальт знает, сколько. Попросите королеву-консорта отправить опытных канониров, которые умеют точно и быстро обслуживать орудия. И передайте королю, что нам просто необходимы плотники.

Последнее удивило теурга. Он раскрыл рот, словно переспрашивая: плотники?

– Опытные плотники, – настойчиво повторил Флиск. Он не стал объяснять, что амиканцы доставляли новые пушки на каталках, которые не выдерживали многократных выстрелов: сильная отдача, мощный рывок, сдерживаемый канатами, тяжёлое перетаскивание пушки обратно, в позицию для выстрела. Кроме того, каталки не позволяли удерживать цель. Для защиты залива Огней требовались пушки, установленные на артиллерийских платформах, снабжённых колёсами, тросами и балансирами в соответствии с конкретными инструкциями его, Флиска, и генерала Форгайла. Как только орудия начнут прибывать, плотники, умеющие больше, чем только пилить да заколачивать гвозди, будут нужны повсеместно.

– И магистры, – твёрдо закончил капитан Флиск. – Все, кто сможет справиться со своим страхом, чтобы встретить врага лицом к лицу.

– Магистры? – фыркнул заклинатель. Впервые он посмотрел прямо на Флиска. – Вы потеряли разум? Расстояние слишком велико. – Он сделал жест в сторону залива и рифов. – Никакой магистр не сможет помочь вам. Ни одна Казнь не подействует на таком расстоянии.

– Вы так думаете? – Беллегерец изобразил уверенность. – Посоветуйтесь с королём Бифальтом. Спросите у королевы-консорта. Спросите у магистра Фасиль, если она, конечно, захочет иметь дело с вами. Вам многое неизвестно.

За Флиска говорила боль в его плече. На самом деле капитан придерживался того же мнения, что Ламбент: диапазон действия Казни каждого теурга был ограничен. Почему же ещё Беллегер и Амика все битвы проводили в долине с укреплениями по краям, находясь в которых заклинатели не могли дотянуться друг до друга? Но мысли короля Бифальта и генерала Форгайла были иными. Как и мысли Элгарта. Магистры Последнего Книгохранилища бросили вызов всем их убеждениям. А магистр Фасиль пришла как раз оттуда.

Как она могла получить хоть какие-то новости из этого оплота знаний, когда их разделяли сотни лиг и безжизненная пустыня?

Для уверенности Флиск взглянул на своего товарища. На губах генерала Форгайла играла едва сдерживаемая улыбка – знак одобрения.

– Вы подтверждаете все его слова, генерал? – спросил заклинатель. Он явно был потрясён, но в то же время был слишком зол, чтобы прямо признать это. – Вы согласны с этим безумным требованием беллегерца? А королева Эстия согласна с вами?

Форгайл ответил с завуалированной наглостью:

– Спросите её сами, магистр. Вы же знаете, она поддерживает короля Бифальта. Вы знаете, что она утверждает все приказы, касающиеся вопросов защиты обоих королевств. Что, вы думаете, она ответит?

Это напоминание о приверженности королевы-консорта своему мужу и союзу с Беллегером заставило магистра Ламбента сморгнуть. На мгновение он отвернулся, чтобы скрыть выражение своего лица. Словно совещаясь с очагом, он пробормотал пару ругательств. Затем завернулся в плащ. И не говоря ни слова, направился к двери.

Когда он проходил мимо Флиска, тот заметил в глазах мага смятение.

После ухода королевского посланника капитан спросил своего товарища:

– А нам не стоит?..

– Сопроводить его? – открыто улыбнулся Эннис Форгайл. – Не сразу. Дай ему немного времени, уважь его самолюбие. Посмотрим, как у него получится взобраться. Если окажется больно смотреть, тогда, возможно, и придём на помощь.

Херен Флиск кивнул, но голову его наполняли уже совсем другие мысли. «Время измеряется неделями, – думал он. – Оставшееся у вас время…» Вслух же он сказал:

– Мы не подготовимся за несколько недель.

Усмешка исчезла с лица генерала.

– Мы можем делать только то, что можем, не больше. Если нам повезёт, враг отправит разведывательные корабли впереди основных сил. – Тут генерал пожал плечами. – Если нам необычайно повезёт, враг отправит свой авангард намного вперёд. И если нам уж совсем невероятно повезёт – при условии, что мы отобьём его авангард теми силами, что у нас есть, – он, быть может, перебросит свои основные силы в другое место.

– Или вообще откажется от мысли атаковать нас? – спросил Флиск.

Фогайл снова пожал плечами.

– Магистры библиотеки так не считают. Их враг слишком долго взращивал свою злость. Он не попустит чему бы то ни было воспрепятствовать его нападению на Последнее Книгохранилище.

Но для нас это преимущество. Враг не ожидает, что мы дадим отпор. И в любом случае он не ожидает, что мы дадим отпор именно здесь, на этом самом месте. – Генерал похлопал Флиска по плечу. – Тебе и мне выпадет честь, – он кисло рассмеялся, – нанести первый удар по врагу. А возможно, не только первый, но и второй.

В этот момент Херен Флиск почувствовал, что Эннис Форгайл восхищает его, хотя капитан не знал, как толком объяснить это чувство. Не он, Флиск, помог принцу Бифальту заключить союз между Беллегером и Амикой. Не он проделал тот тяжёлый путь в архив и обратно, путь, который генерал Форгайл и принц Бифальт проделали дважды. И он не мог просить своего товарища понять его.

Амиканца никогда не отправляли домой. Форгайл не знал этого позора или утешения, что тоже лишь один из видов позора. Флиск потерял своих друзей в той стычке давным-давно, воинов, которых он знал, с кем тренировался с тех самых пор, как научился сидеть в седле и стрелять из ружья. Теперь он был жив только потому, что ему повезло больше, чем капитану Суалишу и всем прочим – хотя и не так, как Элгарту и Кламату, которые прошли с принцем до самого конца. Как и у генерала Форгайла, у них не было причин стыдиться. Даже у мёртвых не было причин.

Удалось ли Беллегеру и Амике заключить мир друг с другом? Действительно ли удалось? Это не имело никакого значения. Херен Флиск всё ещё пытался примириться с самим собой.



Часть вторая



Глава седьмая

Сватовство принца Бифальта

К своему удивлению, принцесса Эстия влюбилась в принца Бифальта в день их свадьбы. Ей тогда было шестнадцать.

Но вовсе не сама необходимость выйти замуж повлияла на её чувства. Он был беллегерцем, а она была слишком гордой амиканкой, чтобы позволить союзу с древним врагом её народа ослепить себя. Кроме того, она была верной дочерью своего отца, чтобы верить, будто брак имеет отношение к любви.

Зал, в котором проходила церемония, тоже не впечатлил принцессу. Он был намного меньше, чем королевский зал её отца в Жажде Амики, и намного скромнее. И принцессу совсем не поразило количество собравшихся – поражаться было просто нечему – или одежда гостей и свидетелей, большинство из которых были одеты в поношенные платья, как бывает у жителей королевства, разорённого долгой войной. Не было ни сверкающих труб, ни поющего в экстазе хора – музыки вообще не было.

Раньше великолепие её собственной одежды по сравнению с одеждой беллегерцев, возможно, и заставило бы принцессу чувствовать себя уверенно под взглядом толпы придворных бывшего вражеского королевства. Теперь всё было по-другому. На самом деле, принцесса позабыла о жемчугах в своих волосах, вокруг шеи и запястий, о нанесённых на веки тенях, которые придавали её сияющим глазам больше выразительности, об утончённой элегантности своего платья.

Да и сама церемония была короткой, почти формальной: сложное сочетание беллегерских и амиканских традиций, составленное канцлером короля Смегина и земским начальником короля Аббатора. Эстия знала земского начальника: он участвовал в мирных переговорах и организовал приём Эстии в Кулаке Беллегера. Но он был для неё только пожилым мужчиной с добрыми глазами, очень обходительным пожилым мужчиной, и не более того. Впрочем, принцесса подозревала, что её отец поручил канцлеру Постерну как можно сильнее упростить свадьбу. Слово «любовь» не произносили.

И действительно, не было ничего, что могло сбить с толку молодую шестнадцатилетнюю девушку, убедить её, что она влюблена в мужчину, которого должна бы презирать.

Тем не менее первый же её взгляд на принца Бифальта, когда он встал рядом с ней во главе собрания, погубил её. Перед тем как покинуть Малорессу, принцесса пообещала себе, что стерпит этот брак ради Амики и ради своего отца. Теперь она вдруг поняла, что хочет этого брака.

Во внешности принца Бифальта не было ничего примечательного, равно как и в нарядах его подданных, как и в тронном зале Беллегера. О да, воинский нагрудник и шлем ярко сверкали. Их отполировали особенно тщательно. Коричневая рубашка, брюки и сапоги принца были опрятны и прекрасно скроены и сшиты. Атлетическая фигура, уверенные движения, точёные черты лица скорее указывали на решительность, чем привлекали внимание своей красотой. Принц Бифальт явно не был принцем из сказок и девичьих мечтаний. Как и сам Кулак Беллегера, как и комнаты, отведённые принцессе, её семье и свите, – принц выглядел так, словно в его жизни существовала только цель, он был похож на вещь, которую изготовили для повседневных нужд, а не для украшения дома. Создавалось впечатление, что он запросто отправится со свадьбы в бой, даже не сменив платья.

И всё же принц был великолепен, вернее, он был таковым для принцессы. Этот союз между древними врагами был полностью его заслугой. Силой воли, благородством и несгибаемой храбростью он изменил сами основы жизни как в Амике, так и в Беллегере. И теперь в его глазах горел тот самый огонь, который Эстия увидела впервые, когда принц рискнул войти в Жажду Амики с требованием мира. Когда он сказал ей своим грубым, измученным голосом: «Миледи, одного взгляда на Вас мне достаточно. Вы того стоите». Без прикрас – словами, похожими на шрамы на его руках, и в его суровом лице скрывалось больше чувств и страстности, чем Эстия могла себе представить. Она почти не слушала слов его клятвы. Она не понимала, что говорит в ответ. Она не могла отвести от него взгляда. И если бы церемония закончилась поцелуем, она бы наверняка упала в обморок.

То, что зародилось тогда в её сердце, Эстия назвала «любовью», потому что это было то самое чувство, которого с нетерпением ждёт девушка возраста принцессы. Но теперь, оглядываясь в прошлое, уже с большим жизненным опытом, лучше понимая и себя, и людей, королева Эстия догадывалась, что произошедшие с ней изменения не были такими уж внезапными, как казалось тогда. И теперь она могла бы назвать множество чувств, овладевших ею во время свадьбы и после неё.


* * *

Оглядываясь в прошлое, Эстия понимала, что её отношение к принцу начало меняться, когда она осознала разницу между его твёрдой решимостью и низменной жаждой власти, которую испытывал король Смегин, власти и победы любой ценой. Эстия была амиканкой – она должна была ненавидеть беллегерцев. Но в течение года, прошедшего между первым появлением принца Бифальта в Жажде Амики и днём, когда они вступили в брак, принцесса Эстия успела принять участие в многочисленных встречах, где обсуждались условия союза двух королевств, и, в отличие от её отца, принц присутствовал на большинстве из них. Хотя принцесса как амиканка и чувствовала врождённую неприязнь к принцу, но он впечатлил её ясностью требований и уступок.

Ради отца он стоял на том, что его брак с принцессой Эстией был обязательным условием союза. В то же время, однако, он сумел показать, что не заинтересован в управлении Амикой, даже подспудно. В частности, он оставил Амике привилегию изготовления пушек. С другой стороны, принц отказался признать любые покушения на суверенитет Беллегера и оставил за своей страной возможность изготавливать винтовки, сохраняя технологию в секрете. Принц также был непреклонен, когда речь касалась приготовлений к грядущей ужасной войне, отдалённому, но неизбежному вторжению. И настаивал на том, что Амике и Беллегеру нужно готовиться к ней бок о бок. Они вместе обрушатся на врага и разделят тяготы этой войны. Они будут сражаться как единое государство – и сражаться под командованием принца.

Во всех других аспектах союза двух королевств принц проявлял гибкость, даже великодушие, он был нацелен на примирение. Вопросы безопасности границ, свободного перехода мостов через Предельную реку, права на торговлю, даже создания постоялых и гостиничных дворов для облегчения путешествий – все эти вопросы решались больше во благо Амики, чем Беллегера. Иногда принцессу Эстию заставало врасплох то, с какой лёгкостью принц Бифальт соглашался на уступки, она просто не верила своим ушам. Шло время, одна встреча сменялась другой, и Эстия всё больше и больше осознавала, насколько принц благороднее её самой. И когда она привыкла к его необычным словам, необычным поступкам, когда они перестали её удивлять, он в тот же миг превратился в предмет её обожания.

Раньше принцесса уверяла себя, что сможет вытерпеть этот брак. Он обещал быть не очень-то приятным, но не невыносимым. Теперь же мысли о будущем муже занимали её часами. И с переменой отношения к принцу Бифальту у Эстии изменилось отношение к отцу: он перестал быть её идолом. Она всё меньше гордилась тем, что была его любимой дочерью. Она чувствовала неприязнь к его сарказму и раздражению. Она начала радоваться тому, что он не приходил на переговоры. Возможность снова увидеть принца Бифальта не отталкивала её. Она почти с нетерпением ждала каждой новой встречи.

Когда король Смегин объявил, что не будет присутствовать на её свадьбе, то её естественной и неизбежной реакцией, кроме обиды, стала радость. Эстия нуждалась в поддержке своего отца, но она не хотела, чтобы он своим видом портил всё торжество. «Вместо меня, – объявил король, – Амику будут представлять жена и дочери». Конечно, будет также канцлер и отряд почётной гвардии. И кроме того, столько амиканских придворных и чиновников, сколько осмелится отправиться в Беллегер. Сам король останется в Жажде Амики. «Буду пить, – сказал он. – Чтобы оплакивать свои потери». Так он сказал.

И не было ничего удивительного в том, что это заявление короля очень обрадовало его жену. Казалось, впервые королева Рубия поверила в замужество старшей дочери, да, Эстия выходила замуж, причём замуж за человека, положившего конец ужасной войне. Королева была взволнована, она строила планы, собирая приданое для Эстии и наряды для своих младших дочерей. Ещё задолго до намеченной даты она начала считать оставшиеся дни.

Что касается сестёр Эстии, которых отец словно в шутку назвал Кротостью и Робостью, чтобы противопоставить их своей любимице, то они сомневались, какое отношение к происходящему выбрать: восторг или презрение. Ведь они собирались в Беллегер, в его столицу – Отверстую Длань, в королевский замок – Кулак Беллегера. Каждый мужчина там беллегерец, а разве может беллегерец быть достойным мужчиной, а в особенности достойным внимания амиканских принцесс? С другой стороны, свита королевы пробудет в Кулаке только две недели: самое подходящее время для флирта и даже для маленького безрассудства, конечно, без всяких последствий. Быть может, будет весело разбить пару сердец нескольких статных вражеских красавцев, прежде чем вернуться домой, конечно, если в Беллегере существовали хоть какие-нибудь статные красавцы. Кротость и Робость и не скрывали того факта, что принц Бифальт под понятие статного красавца не подходил.

Принцесса Эстия разочаровала сестёр, отказавшись высказывать своё мнение по этому важному вопросу. Она молча делала вид, будто её ни капли не интересуют ни лицо, ни фигура будущего мужа, и старалась избегать встречи с сёстрами, чтобы лишний раз не дать им повода затронуть эту тему.


* * *

И вот настал день отъезда. Один из лучших, но не самый лучший экипаж короля Смегина, сопровождаемый отрядом из десяти гвардейцев, специально выделенных для этого случая, тронулся в путь, увозя королеву и трёх её дочерей в Беллегер. Горничных, слуг и багаж разместили в другой карете, попросторнее и похуже, отправившейся вслед за первой. Кавалькада покинула тяжёлые укрепления Жажды Амики, и Эстия впервые в жизни оказалась в Малорессе.

Сначала Эстии, как и её сёстрам, нравилось смотреть из окон кареты. Их коляска катилась по хорошо вымощенному бульвару мимо особняков и усадеб. Это было место, в котором добродетель измерялась элегантностью и богатством. Проезжую часть затеняли стройные деревья. Проходы к домам окаймляли ровно подстриженные изгороди. Повсюду встречались идеальные садики и газоны, а около домов часто можно было заметить конюшни с покрытыми опилками дорожками и загонами.

Непрерывно болтая, Кротость и Робость приникали то к одному, то к другому окну, перечисляя владельцев усадеб и особняков, вспоминая их родство со своим отцом, взволнованно сплетничая о возможных браках, связях и скандалах. Эстия, в отличие от них, молчала. Находясь при отце многие годы, она и без того слишком хорошо знала именитые семьи, которые её сёстры подвергали сейчас такому тщательному препарированию. Она просто изучала склонности и вкусы владельцев и делала свои выводы.

Она не могла себе представить, что богатства Малорессы простирались так далеко за стены Жажды Амики. И теперь, уже не в первый раз, задалась вопросом, как столь процветающий народ не смог покорить такое бедное королевство, как Беллегер.

Но тут королева Рубия, словно едва начавшееся путешествие уже успело её утомить, заявила:

– Не всё так просто, девочки.

Принцесса Эстия прислушалась.

Когда Кротость и Робость, переругиваясь из-за каких-то пустяков, вернулись на свои места, их мать объяснила:

– Мы сейчас едем по западной дороге. Здесь каждый участок принадлежит какой-нибудь богатой или знатной семье. Мы уже проехали мой собственный дом. Но давным-давно короли Амики решили, что любое вторжение из Беллегера, пусть даже сложно представить, что беллегерцы способны перейти наши границы, не должно угрожать богатству Малорессы. По этой причине жилища простых людей сейчас находятся в основном на юге, беднякам разрешено селиться только там. За ними, ещё дальше к югу, располагаются военные лагеря и тренировочные площадки.

Южная дорога ведёт прямо к Беллегеру. А наш маршрут дольше на целый день пути. Но ваш отец приказал ехать именно здесь. Он не желает, чтобы вы видели обезображенную жизнь тех, кто стал жертвой нашей застарелой войны. Тех, кто не извлёк из неё выгоды. – Помолчав минуту, она добавила: – Или не заработал на торговле с нуури.

Девушки были потрясены.

– Что за ерунда, мама! – запротестовала Робость. И она, и сестра горячо затрясли головами, чем немного растрепали свои идеальные локоны, казалось, слова королевы только и сделали, что оживили сестёр и внесли разнообразие в уже начинающее надоедать путешествие. – Малоресса богата! – добавила Робость. – Всем это известно.

Королева вздохнула.

– Все, кого вы знаете, богаты. Но Амика намного больше. Война обрекает на нищету сотню на каждого, разбогатевшего на ней.

Поглаживая руку Эстии, королева Рубия снова откинулась на спинку сиденья в своём углу кареты и закрыла глаза.

Принцесса Эстия была слегка потрясена. Но услышанное не стало для неё неожиданностью. Король Смегин никогда не упоминал о своей политике использования бедных амиканцев в качестве заградительного щита для более привилегированных жителей страны. Ещё год тому назад принцесса, узнай она это, и не подумала бы сомневаться, что у него были на то веские причины. Она донимала бы короля расспросами, пока тот не объяснил бы ей всё. Но переговоры о мире с Беллегером заставили Эстию осознать, что и она раньше была прикрыта щитом, пусть даже и несколько иного рода. Собственное незнание родного королевства, в котором она убедилась за несколько последних месяцев, приводило принцессу в ужас. Споры о мире дали ей гораздо более полное представление о цене войны, чем все многолетние беседы с отцом.

Эстии хотелось расспросить мать поподробнее, но она не собиралась делать это при сёстрах, а потому дождалась, пока они возобновят своё щебетание у окна. Их комментарии становились всё более едкими по мере того, как богатства поместий скуднели, и Эстия, улучив удобный момент, наклонилась к своей матери. Понизив голос, она спросила:

– А где госпитали, мама? Там же, где и армия, на юге?

Она имела в виду, используют ли и больницы в качестве заградительного щита Малорессы.

Королева, открыв глаза, приподняла одну бровь. Почти беззвучно она переспросила:

– Госпитали?

– Мы несём очень большие потери во время сражений, – тихо объяснила Эстия. – В противном случае мы бы наверняка уже разбили Беллегер. Должно быть, много тяжелораненых, много калек. Где им оказывают помощь?

Королева Рубия поморщилась. На мгновение Эстия испугалась, что мать не ответит. Но тут королеву передёрнуло. Собравшись с духом, словно она шла на большой риск, королева почти беззвучно прошептала:

– Их нет, дочка.

Что значит, нет? Внезапно в экипаже стало душно. Карету затрясло сильнее, как будто Эстия потеряла равновесие. Нет ни одного, кто вернулся бы с войны короля Смегина раненым или при смерти?

– Ты уже взрослая женщина, не ребёнок, – продолжала мать. – Ты должна научиться жить в настоящем мире, а не в том, в который твой отец хочет заставить тебя верить. Госпиталей нет потому, что нет и раненых. По приказу твоего отца наши магистры убивают их после каждого сражения. – Голос матери звучал едва различимо, она выпрямилась и подалась немного вперёд, черты её обострились. – Твои служанки рассказали бы тебе, если б ты догадалась их расспросить. Так поступают все амиканские короли уже много лет.

Эстия почувствовала упрёк. Она смятенно выдохнула:

– Но почему?

Почему король приказывает убивать собственных подданных?

Королева вновь откинулась на спинку сиденья.

– Он говорит, что не желает, чтобы амиканцев брали в плен и подвергали пыткам. Он говорит, что жестокость беллегерцев ужасна. Но ты скоро станешь женой принца Бифальта. Ты сможешь сделать собственные выводы.

Год назад Эстия поверила бы этому объяснению. Её учили, что беллегерцы способны на любые зверства. Но с тех пор она немало времени провела в присутствии принца Бифальта, она говорила с ним. И видела, что никто из амиканцев, за исключением разве генерала Форгайла, не держался так сильно за свои принципы, как наследник Беллегера. И намёки матери теперь заставили принцессу пересмотреть своё отношение к отцу.

Она не раз видела, как он использовал Казнь Молнии на тех, кто вызывал его недовольство.

После долгого молчания принцесса тихо спросила:

– Если отец боялся, что его подданных подвергнут пыткам, то что они могли выдать? Какой такой амиканский секрет следует хранить от беллегерцев?

Королева Рубия бросила быстрый взгляд на Кротость и Робость. Но они всё ещё слишком увлечённо разговаривали друг с другом, чтобы обратить внимание на её слова. Она быстро прошептала Эстии:

– Следовало. А не следует. Секрет уже известен.

Эстия подавила желание закричать. Не произнося ни звука, одними губами она спросила: «Какой секрет?»

– Последнее Книгохранилище, – ответила королева, и эти слова прозвучали не громче, чем вздох. В её глазах искрилась злость, или это было сострадание? – Твоему отцу рассказал его отец. А в Беллегере ничего не знали. Наши магистры убивали раненых, чтобы сохранить эту тайну. Принц Бифальт стал первым беллегерцем, узнавшим её.

У принцессы Эстии перехватило дыхание. Потрясение было слишком велико. Если бы король Смегин не раскрыл ей свой главный страх в тот день, когда принц Бифальт впервые пришёл в Жажду Амики, Эстия усомнилась бы в правдивости собственной матери. Но король тогда изъяснялся так, что не понять его было бы очень трудно, он желал мира с Беллегером по той же причине, по какой не оставил ей шанса отказаться от замужества – не ради спасения жизней амиканцев, не ради будущего Амики, но для того только, чтобы вернуть свой дар теургии. И теперь у Эстии не было причин подвергать сомнению слова своей матери.


* * *

Позже принцесса Эстия поняла, что она могла бы и сама догадаться о секрете короля Смегина. Зачем же ещё ему устраивать засаду отряду принца Бифальта, когда тот отправился на поиски библиотеки? Это нападение было бы бесполезным, если бы принц точно знал, что Последнее Книгохранилище существует, если бы его поиски были чем-то большим, чем последняя ставка отчаявшегося.

Оглядываясь назад, Эстия приходила в ужас от того, что сделал её отец. Но удивить её теперь было сложно. Всё это не противоречило мотивам и поступкам того человека, каким после первых переговоров с принцем Бифальтом предстал пред ней в своих покоях король Смегин. Единственным, что поразило принцессу, был размах его одержимости.

Другое дело – королева…

Удивительным было не то, что она открыла о своём муже, а то, что она открыла о себе. Без сомнения, король Смегин пришёл бы в ярость. Эстия же была благодарна тому, что мать её оказалась не такой пустоголовой, какой привыкла считать её принцесса. Эстии вдруг пришло в голову, что за одержимой увлечённостью вопросами внешности и придворного этикета стояла женщина, которую не любил муж и которая не любила его, женщина со статусом королевы, но не игравшая при этом никакой роли в жизни Амики, потому что политика и поступки её мужа были ей противны. Её бесхарактерность была маской. Защитой от человека, который мог бы сжечь её дотла, встань она у него на пути.

А возможно, и нет. Нервы принцессы были взвинчены до предела, и поводов для этого было предостаточно: потрясение перед лицом правды о её отце, тревога перед грядущим браком, неуверенность в том, что ей под силу проложить мост через пропасть, которая разделяла Амику и Беллегер. Возможно, принцесса преувеличила обстоятельства жизни своей матери. Но она слишком легко могла представить себя на её месте: нелюбимая и не любящая жена, не играющая никакой роли, кроме разве что роли пешки на полпути от одного до другого края доски между двумя давними врагами, которые – по совершенно разным причинам – решили заключить мир.

Дорога до Отверстой Длани, похоже, будет тянуться бесконечно, но должна же она когда-нибудь закончиться!


* * *

На противоположном берегу Предельной реки невесту принца с семьёй, свитой и стражей встретил отряд беллегерских конных стрелков.

Об этом экскорте обе стороны договорились уже пару недель назад. Тем не менее два отряда встретили друг друга с суровой воинственностью. У амиканского командира были на этот счёт приказы, но теперь он сомневался в них. Он и его солдаты не смогли бы выстоять против винтовок.

Принцесса Эстия невольно вспомнила, как испугалась, когда король Смегин сказал ей, что она выйдет замуж за принца Бифальта – причём сделает это в Кулаке Беллегера. Эстия подумала тогда, что предложение мира было самой обыкновенной уловкой, чтобы заманить её в Беллегер и там убить.

Но тут беллегерский капитан спешился. Он был молод, вряд ли старше двадцати лет, но приближаясь к командиру, держал себя уверенно и спокойно. Амиканец остался в седле – грубая выходка, но беллегерец, казалось, не обратил на неё никакого внимания. Они переговорили друг с другом или, скорее, поговорили в сторону друг друга. Эстия не слышала, о чём, но один раз ей показалось, что командир использовал слово «предательство». В ответ капитан как будто принёс какую-то клятву. Подумав, командир кивнул. И обернулся к своим подчинённым, чтобы отдать приказ, а беллегерец вернулся к своей лошади.

И прежде чем королева успела подозвать командира, он сам направил коня в гору, в сторону экипажа. Кротость и Робость, которые уже успели взвинтить себя, выдумав кучу самых ужасных предположений, тут же забросали его вопросами. Однако мать заставила их замолчать с такой решимостью в голосе, какой никто из её дочерей раньше не слышал. Как только сёстры Эстии с трепетом отступили в глубь кареты, королева Рубия, высунувшись из окна, приготовилась услышать отчёт командира.

Принцессе Эстии пришлось приложить всю свою силу воли, чтобы просто сидеть и ждать решения командира.

– Ваше Величество, – мрачно произнёс тот, – этот отряд встретил нас согласно договорённости. Число воинов, местоположение, цели, даже вооружение. Слова на бумаге – это одно. Их легко можно проигнорировать. Я не доверяю им.

Но капитан беллегерского отряда – это принц Джаспид, второй сын короля Аббатора, брат принца Бифальта.

Кротость и Робость мгновенно забыли про свои страхи. Ещё один принц! Прижавшись к окнам, они уставились на стрелков.

Командир закатил глаза. Он продолжал:

– Наши шпионы знают о его репутации. Говорят, он благороден. Непобедим в бою. Перед ним благоговеют. И он твёрдо верен своему слову. Он поклялся жизнью, что заслужит моё доверие.

Ваше Величество, приказ его отца проще некуда. Наши люди несут ответственность за Вашу безопасность. Его люди – за нашу. Они поведут нас, но командовать ими буду я.

Королева Рубия кивнула.

– Я довольна, командир. Ни один беллегерец не заставит себя хорошо думать об амиканцах, но никто из них не станет действовать против воли своего короля.

– Верно говорите, Ваше Величество. – Получив разрешение, командир отправился выстраивать своих солдат – и солдат принца Джаспида.

Кротость и Робость в один голос восхищённо вздохнули. Они хором заявили, что принц Джаспид намного лучше принца Бифальта. Красивее его во всех отношениях. И кроме того, непобедим в бою.

– Тебе следовало бы выйти замуж за него, Эстия, – добавила Робость. – Перед ним благоговеют. А твой принц слишком зауряден.

Ответный вздох их матери был совершенно иного рода.

Эстия ничего не сказала, зато она позволила себе незаметно улыбнуться. Наблюдая за принцем Бифальтом уже около года, она пришла к выводу, что его стремление к миру было искренним. Он не поставит союз под угрозу, нанеся вред принцессе, да и никому не позволит сделать этого. Кроме того, мужчина, который мог заставить её трепетать, просто взглянув ей в глаза, не мог быть заурядным.

Королеву, казалось, раздражало поведение её младших дочерей. А принцесса Эстия, к собственному удивлению, обнаружила, что с нетерпением ждёт, когда закончится это путешествие.


* * *

Но расстояние от Малорессы до Отверстой Длани нельзя было сократить. Путь, который выбрал король Смегин, добавил один день, а ещё две ночи подряд шёл проливной дождь, превративший дорогу в грязь и тем самым замедливший движение экипажа. Невеста принца Бифальта впервые увидела на горизонте цель своего путешествия не раньше десяти-одиннадцати часов утра за день до своей свадьбы.

За всё это время Кротость и Робость – с позволения королевы – выпили невообразимое количество вина. В противном случае их тревога, уныние и скука привели бы их мать и старшую сестру в бешенство. К счастью, когда Эстия заметила вдалеке тёмное пятно Отверстой Длани, сёстры спали.

В окружении своего двойного эскорта амиканские кареты приближались к городу. Ехали медленной рысью – это был самый быстрый темп, который могли выдержать уставшие лошади. Какое-то время принцессе казалось, что они не приближаются к цели ни на шаг, город как будто убегал от них, но вот на тёмном фоне редеющих дождевых облаков выступили большие и малые башни Кулака Беллегера. Вскоре появились укрепления старого города: стены и тяжёлые ворота, бастионы, караульные помещения. Теперь Эстия могла разглядеть, что сама Отверстая Длань была значительно больше, чем та её часть, которую защищали городские стены.

Из своих бесед с отцом, шпионы которого постоянно докладывали о происходящем в королевстве врага, Эстия знала, что город начал выходить за свои стены несколько поколений назад. Столица Беллегера погибала от перенаселения. Постоянная необходимость в новых воинах притягивала людей со всего королевства, из всё более и более отдалённых поселений. Когда же мужчины приходили в Отверстую Длань, за ними следовали их семьи, их деревни. Все меньше и меньше людей оставалось на своих местах и обрабатывало землю. Это, в свою очередь, сокращало урожаи зерновых, численность скота, мешало заготовке древесины на зиму и даже снижало темпы добычи металла. Постепенно Беллегер терял все больше и больше тех, кто поддерживал королевство. По сути, вся страна погрязла в нищете.

И все же Амике не удалось победить своего врага: факт, приводивший в бешенство короля Смегина. Какая-то жестокая случайность подтолкнула Беллегер к созданию винтовок именно тогда, когда королевство было уже на грани поражения. А затем, прежде чем Амика успела придумать достойный ответ, кто-то лишил обе страны теургии. В один миг король Смегин и его народ оказались беззащитны, несмотря на их процветание. И теперь земля, которая должна была погибнуть, провалиться под тяжестью собственной нищеты, устанавливала условия союза со своими, казалось бы, законными завоевателями.

Когда экипаж приблизился к окраине города, принцесса Эстия обнаружила, что заплатила слишком высокую цену за обеспеченное детство. Несмотря на то, что она была рядом с отцом, несмотря на то, что она была любимой дочерью короля Смегина, она выросла в неведении. И неведение её длилось до тех пор, пока она не увидела разросшуюся Отверстую Длань, до этого момента она не понимала, что на самом деле означают такие слова, как «бедность» и «нищета». Она не знала, что стояло за ними.

Всё изменилось, когда просторная королевская карета под охраной усиленного конвоя въехала в город, точнее, в его окраины, в кривые переулки, по обеим сторонам которых текли нечистоты.

Если здесь и существовали рынки или ремесленные мастерские, принцесса не смогла их распознать. Каждое здание было жилым. И все они опирались друг о друга, будто поражённые эпидемией. Из некоторых, но лишь из немногих, торчали по углам настоящие брёвна да изредка стена какого-нибудь дома была обшита старыми кривыми досками. Но большинство домов – их стены, крыши, двери – были сделаны из плетня или другой гибкой древесины, годной для плетения. Щели в таких домах, похоже, законопачивали где смолой, а где и вощёной тканью, в большинстве же случаев – сухим навозом. Вода с протекавших крыш капала в вёдра. А тепло в домах поддерживали лишь парой свечей.

И ещё здесь стоял ужасный запах отходов. Хотя экипажи, казалось, едва двигались, из-под их колёс на коней гвардейцев летели комья грязи и экскрементов. Жуткий запах нечистот стоял повсюду. Выносить его было невозможно, у Эстии свело живот так, что один раз её чуть не стошнило.

Вздрогнув, Кротость и Робость проснулись. Одновременно ахнув, они зажали носы и приникли друг к другу. К счастью, они были слишком напуганы, чтобы что-нибудь сказать, что-нибудь, что было бы услышано за пределами кареты.

Королева Рубия, наморщившись, высунулась из своего окна. Голосом, который до этого момента не слышали даже её дочери, она потребовала:

– Нет ли другой дороги?

– Ваше Высочество! – рявкнул командир почётного караула принцу Джаспиду.

Принц с лёгкостью провёл своего коня через плотный амиканский кордон и оказался рядом с каретой.

– Ваше Величество. – Он быстро наклонил свою коротко остриженную голову, приветствуя королеву. – Я сожалею о Вашем неудобстве. Отверстая Длань не вся такая. Запах развеется, когда мы приблизимся к стенам самого города.

Есть и другие дороги. Несколько похуже. Но лучше нет. Это самый прямой путь.

Королева Рубия на мгновение задержала на нём свой взгляд. Наконец она сказала:

– Тогда мы потерпим. Спасибо, Ваше Высочество.

– Мама! – воскликнула Кротость. Робость издала такой звук, будто её стошнило.

Принц Джаспид, широко улыбнувшись, вернулся на своё место во главе отряда.

В этот момент принцессе Эстии захотелось увидеть улыбку принца Бифальта. Улыбка его брата вселяла надежду. Веселья – через край, и ни капельки злобы. Если её будущий муж улыбается так же…


* * *

По-видимому, экипажи и военный отряд в этой части Отверстой Длани встречались не каждый день. Пока карета медленно продвигалась вдоль переулков, Эстия заметила, что люди спешат из своих домов, чтобы взглянуть на прибывших. Большие экипажи и сопровождавшие их гвардейцы невольно оттесняли зрителей к стенам жилищ, но жители трущоб не расходились, наоборот, они всё прибывали и прибывали, и толчея усиливалась. Женщины в рваных юбках и запачканных блузках, с чумазыми лицами и спутанными волосами; измождённые мужчины, одетые в самые причудливые лохмотья – в то, что сумели отыскать, дабы прикрыть свои мускулистые руки и выпирающие рёбра; юноши и девушки, по виду которых можно было подумать, что для поддержки своих семей им приходится рыться в мусорных кучах или продавать себя в переулках. А толпа всё не убывала. Там были и дети – и Эстии сделалось дурно, но не от окружавшего её зловония, – маленькие мальчики и девочки в рубашках до колен или совсем голые. Все в чём-то перепачканные. С раздутыми от голода животами, их ноги казались слишком тонкими, чтобы выдержать тяжесть их тел. Эстия видела детей в Жажде Амики и вокруг неё, видела, как в их глазах горел огонёк любопытства и озорства. В Отверстой Длани дети наблюдали за экипажами с застывшим, пустым от непроходящего голода взглядом. Можно было бы выбрать с полдюжины из них, но среди выбранных не нашлось бы ни одного со здоровыми зубами.

На мгновение внимание принцессы привлекла полуодетая молодая женщина с чертами запуганной старухи, рядом с ней, по колено в сточных водах, стояла трёхлетняя девочка. Ребёнок сосал большой палец матери, словно это была единственная пища, которую он когда-либо знал. Широкие глаза девочки, не моргая, следили за королевским экипажем.

– Мама! – взвизгнула Робость. – Заставь их уйти! Они ужасные!

– Безобразные! – добавила Кротость. – Это оскорбление. Забери нас домой! Мы не можем оставаться здесь!

– Девочки! – Впервые в своей жизни Эстия услышала, чтобы мать прикрикнула на них. – Имейте хоть каплю разума! Это беллегерцы. Они могут вас услышать!

Скорее тон королевы Рубии, чем её слова, заставили Кротость и Робость задрожать и спрятаться в углу кареты. Принц Джаспид, возглавлявший эскорт, радостно воскликнул:

– Хорошо сказано, Ваше Величество!

Эстия, принцесса Амики, обнаружила, что переводит взгляд с матери на сестёр, будто никого из них никогда не видела раньше. Но в эти мгновения принцесса поняла очень важную вещь: она заметила, что слишком сильно была похожа на сестёр и слишком мало – на королеву.

Однако прошли годы, прежде чем она поняла себя достаточно хорошо, чтобы догадаться: её первое появление в Кулаке Беллегера, дорога через Отверстую Длань – всё это было частью ухаживания. Тяжёлое положение людей этой страны сделало то, чего не сумел сделать сам принц Бифальт: оно отвлекло её от привычного видения войны. Оно показало ей, что бедность – это не просто слово. Это другое имя для страдания.


* * *

По мере того как экипажи и их сопровождение мучительно продвигались в сторону старых городских укреплений, внешний вид домов постепенно улучшался. Сначала появились стены, целиком сколоченные из досок, затем грубые угловые камни, а затем и настоящие двери, закрывающие входы вместо занавесей из ткани или кожи. Некоторые из строений стояли отдельно, не опираясь на своих собратьев. То тут, то там виднелись выцветшие вывески над дверями магазинов.

Дорога постепенно расширялась. Через некоторое время она уже походила на настоящую улицу. Вместо грязи появился песок – за дорогой следили. Временами сточные канавы по бокам были настолько глубокими, что отходы уже не вытекали наружу. Пахло теперь не так отвратительно. И кавалькада двигалась немного быстрее.

Но на широкой улице помещалось больше жителей Отверстой Длани. Вскоре с обеих сторон эскорта и кареты стояли целые толпы горожан. В отличие от тех, кого Эстия видела раньше, эти явно лучше питались и одеты были приличнее. Они и выглядели крепче. А ещё их больше интересовало необычное зрелище – амиканская королева с дочерьми. Вокруг экипажей стал подниматься шум: мужчины и женщины разговаривали друг с другом, выплёскивали свои чувства и звали соседей и знакомых. И вот Эстия услышала гул нарастающего гнева.

Он становился всё громче и громче, пока не превратился в настоящий рёв. Началось беспорядочное скандирование, повторяющийся возглас «амиканцы!». Слово это произносилось так, будто оно было скверным ругательством. Одни кричали: «Грязь!» А другие более откровенно: «Шлюхи!»

Кротость и Робость побледнели. Они сидели на своих местах, боясь пошевелиться.

Внезапно принц Джаспид остановил отряд.

– Хватит! – взревел он, обращаясь к толпе. – Глупцы! Вы хотите возобновить войну? Разве вам недостаточно пролитой крови, или вы мало потеряли своих близких? Так вы проявляете уважение к королю Аббатору и принцу Бифальту, которые дали вам надежду на мир? Будут ли они рады услышать, как вы относитесь к женщинам, доверившим нам свою жизнь.

Похоже, шпионы короля Смегина были правы. Младшим братом принца Бифальта и в самом деле восхищались. Его упрёк заглушил крики. На мгновение наступила полная тишина. Принцесса Эстия слышала только удары собственного сердца и всхлипывания сестёр. Но вот подданные короля Аббатора опять начали переговариваться, и опять поднялся шум. Но теперь они разговаривали вполголоса. Криков больше не было, никто не скандировал, не оскорблял амиканок. Люди оставались угрюмыми – такие же угрюмые лица были и у конвоя, – но вспышки гнева прекратились.

– Видите, девочки? – мягко сказала королева Рубия. – Мы в безопасности. Принц знает своих людей. Он знает, как нас защитить.

Кротость и Робость с плачем бросились в объятия матери, ища успокоения. Но Эстия, едва дыша, осталась на своём месте. Она совсем не ожидала такого поворота событий. Прежде она говорила себе, что вытерпит этот брак. Но она никогда и не думала, что делать, если подданные принца Бифальта не вытерпят её.

Она должна была принять решение.

Она не могла себе представить, что кто-нибудь назовёт её шлюхой.


* * *

Когда отряд миновал ворота старого города, толпы людей растворились. Здесь за порядком следили гвардейцы короля Аббатора. Экипажи с грохотом катили вверх по мощёным улицам вдоль домов, напоминавших скромные версии амиканских богатых поместий. Здесь жили чиновники и помощники короля, торговцы, когда-то бывшие богачами, а также магистры и кузнецы – куда же без них? Эстия почти на каждом углу встречала постоялые дворы и таверны, процветающие или, в большинстве случаев, запущенные и подозрительные. Когда-то давно, очевидно, торговля шла полным ходом. Теперь же многие торговцы закрыли свои лавки за неимением либо товаров на продажу, либо беллегерцев, способных эти товары покупать. А те лавки, которые ещё были открыты, выглядели убогими и запущенными. В дверях конюшен маялись без дела конюхи, надеясь, что сегодня им повезёт, и они получат работу, а за неё – деньги, которые в этой жизни им удавалось держать в руках не очень-то часто.

К счастью, стоки здесь содержались в чистоте. Булыжная мостовая поднималась к вершине холма, на котором Кулак Беллегера вздымал в небо свои башни, и воздух постепенно очищался, оставляя позади зловоние нижнего города. Даже стойкие запахи конской мочи и навоза смыли недавние дожди.

Впереди виднелись распахнутые к приезду гостей ворота Кулака. По обе стороны от входа стояли ряды гвардейцев в начищенных до блеска шлемах и нагрудниках и с винтовками, но не наперевес, как при встрече с врагом, а за спиной. В самих воротах ждал уже знакомый Эстии человек – пожилой земский начальник Беллегера.

Заметив его, принцесса тихонько вздохнула. Она надеялась, что на его месте будет принц Бифальт. Перенесённые насмешки и гнев толпы встревожили её, поколебали её решимость. Приветствие будущего мужа вернуло бы ей уверенность в себе. Принцесса хотела вновь увидеть тёмное мерцание в обращённых к ней глазах, вновь услышать его уставший голос…

Карета остановилась перед воротами возле гвардейцев. Принцесса почувствовала, как мать взяла её руку в свои и, крепко сжав, ласково произнесла:

– Вот и начинается, дорогая моя. До этого момента ты была не более чем девочкой, пешкой. Пешкой в борьбе между сильными мира сего. Но как только ты выйдешь из этой кареты, ты станешь женщиной, мужней женой. Теперь ты будешь вести эту борьбу.

Помни, кто ты. Ты была выбрана не случайно. Здесь ты получишь власть. Не забывай, что ты можешь принимать решения – и действовать. Помни, благополучие Амики находится в твоих руках. – Королева отвернулась, избегая умоляющего взгляда дочери, её неуверенности. – И помни, что твоя мать гордится тобой.

Кротость и Робость вели себя тихо ещё с того момента, как их напугала толпа. Теперь они молча смотрели на Эстию, не понимая, почему на глазах их сестры выступили слёзы – они были слишком молоды, чтобы это понять.

Но Эстия не заплакала. Сделав над собой усилие, она улыбнулась сёстрам.

– Будет уже, скоро, – прошептала она им, словно делясь секретом. – Скоро вы встретитесь с принцем Джаспидом, с тем, что вызывает восхищение. У вас будет возможность решить, так ли он привлекателен. Правда, он беллегерец. Но вы же не позволите этому мелкому недостатку помешать себе развлечься?

Как только сёстры услышали и уразумели эти слова, их лица повеселели, а во взглядах засветилась надежда.

Экипаж остановился у въезда во двор, и амиканский командир спешился. Он с официальной важностью открыл дверцу кареты, подставил ступеньку и тут же отошёл в сторону, готовый протянуть руку, если кому-нибудь из дам понадобится на неё опереться.

Королева Рубия не воспользовалась его помощью. Поддерживая юбки, она вышла из кареты с высоко поднятой головой и церемониальной улыбкой на плотно сжатых губах. Ступив на булыжную мостовую, королева в ожидании остановилась.

Взяв обеих сестёр за руки, принцесса Эстия последовала за матерью. К счастью, ступенька под её ногой не покачнулась. И всё же принцесса была рада, что рядом стоял амиканец, готовый в любой момент поддержать её.

Несмотря на растущее волнение, Эстия не могла не заметить, что командир был сильно выпачкан: в трущобах нижнего города из-под копыт лошадей, а особенно из-под колёс экипажей, летели грязь и экскременты. И командир, как и его люди, был забрызган чуть ли не до плеч.

У принца Джаспида и его стрелков вид был не лучше. Принц уже спешился, хотя и не подошёл к карете. Его ноги и нагрудник выглядели так, словно он дрался, валяясь в луже грязи. Ещё никогда прежде Эстия не видела герб короля Аббатора и Беллегера – осаждённого орла – в таком плачевном состоянии.

Амиканский командир отдал приказ, чтобы ехавшие во втором экипаже горничные и прочие слуги оставались на месте в ожидании торжественного приёма, который должны были оказать их господам.

Принцесса Эстия исподволь осмотрела пространство перед стенами: ворота и внутренний дворик – так далеко, как доставал её взор, – зубцы на верхушках башен, амиканский и беллегерский отряды, выстроившиеся в стороне друг от друга, гвардейцев. Но принца Бифальта не было видно нигде. Сердце её упало, она почувствовала растущую в груди боль. Может быть, присутствие принца ослабило бы её страх, страх того, что она оказалась здесь по ошибке, того, что Беллегер и Амика не смогут жить в мире и согласии.

Его подданные не потерпят её в роли королевы. Ведь они называли её шлюхой.

Земский начальник, сделав приветственный жест руками, вышел вперёд. Его улыбка казалась более искренней, чем улыбка королевы, и в его добрых глазах не читалось ни малейшего отвращения. Подойдя поближе, он поклонился – сначала королеве Рубии:

– Ваше Величество.

Затем Эстии:

– Ваше Высочество.

И младшим дочерям короля Смегина:

– Принцессы.

Королева, принцесса Эстия и её сёстры по очереди ответили на эти приветствия, присев в безупречных реверансах.

– Высокочтимые дамы, – продолжил земский, – мы очень рады вам. Я надеюсь, вы почувствуете себя желанными гостями, когда пройдёт первая отчуждённость. Мы подготовили для вас покои… обед, очаги, вода для купания и мягкие кровати для сна. – Он кивнул в сторону второго экипажа. – Кроме того, к вашим покоям примыкают комнаты для слуг. Чувствуйте себя как дома!

И с грустью добавил:

– Это беспрецедентный случай. Всё лучшее, что есть в Беллегере, к вашим услугам. Король Аббатор сожалеет, что не может приветствовать вас лично. К несчастью, он нездоров. Будь у нас магия, Казнь Мора могла бы ослабить его страдания. Но сейчас, когда мы лишились теургии, он обречён. Выполняя предписания своих лекарей, он не встаёт с постели. Его Величество медленно угасает. Он надеется, что вы уделите ему внимание. Может быть, через два часа? Удобно ли вам? Его величество сам пришёл бы, если бы мог. Но сейчас мне придётся проводить вас к нему.

Во время речи земского улыбка королевы немного смягчилась. Кивнув ему, Рубия ответила:

– Примите мою благодарность, господин земский начальник. Вы очень великодушны. Мне грустно слышать об ослабшем здоровье короля Аббатора. Я знаю, что он мужественный и милостивый государь. Какой другой монарх послал бы своего старшего сына и наследника требовать мира от закоренелого врага? Мы здесь, потому что мы доверяем ему, господин земский начальник, а также потому, что мы доверяем вам.

Эстия раскрыла рот от изумления. И ей пришлось напомнить себе, что это неприлично. Мать снова удивила её. За всё своё детство Эстия не слышала, чтобы королева Рубия говорила о чём-либо, кроме одежды, украшений и хороших манер. Однако, оставив Жажду Амики, принцесса с удивлением увидела, что у матери стальной характер, что она точно оценивает ситуацию и обладает ясностью ума и здравым суждением – качествами, которые никогда раньше за королевой не наблюдались. Только теперь Эстия узнала, что её мать способна сравниться в обходительности с таким вежливым человеком, как земский начальник короля Аббатора.

Оказывается, Эстия совсем не знала своей матери, она поняла это вдруг, за последние несколько дней, которые они провели вдали от всех, кто мог бы передать слова королевы её мужу.

Эстия была не единственной, кто слушал речь королевы с изумлением. Принц Джаспид вдруг захлопал в ладоши и направился к их небольшой группе. Оказавшись перед королевой, он, весь покрытый зловонной грязью, низко поклонился, галантно взял её руку, поднёс к губам и поцеловал.

– Хорошо сказано, Ваше Величество, – заявил он, выпрямляясь во весь рост. – И ещё раз повторю: хорошо сказано!

Широко улыбнувшись, принц добавил:

– Кто бы мог догадаться, что в Амике живут такие женщины?

Кто-нибудь другой мог бы добавить: «… и что король Смегин женится на одной из них». Но принц не сказал этого. Он был хорошо воспитан.

Щёки королевы Рубии окрасились неожиданным румянцем. Однако прежде чем она нашлась, что ответить принцу, тот повернулся к Эстии.

– Мой брат, – произнёс он таким тоном, будто старался подавить смех, – на самом деле лучше, чем Вы думаете, Ваше Высочество.

В его улыбке не было и намёка на презрение или ехидство. Да и по чертам его лица было видно, что принц не способен испытывать подобные чувства. Нет, его взгляд сиял признательностью. Принц был красив – это отмечал каждый, – но с той же очевидностью можно было утверждать, что эта красота была ему самому безразлична.

– Если Вы хотя бы наполовину соответствуете тому впечатлению, которое производите, то мой брат рядом с Вами станет только лучше.

Отвесив ещё один поклон, Джаспид развернулся и направился к своему отряду.

К счастью, он не стал целовать ей руку. В противном случае он рисковал бы вызвать приглушённое хихиканье со стороны её младших сестёр.

С таким видом, будто не произошло ровным счётом ничего неординарного, королева Рубия снова обратилась к земскому начальнику:

– Кстати, о принце Бифальте, – произнесла она с лёгкой суровостью в голосе. – Признаюсь, я разочарована. Я надеялась, что жених захочет поприветствовать свою невесту. Может быть, у него появилось какое-нибудь срочное дело?

В тоне королевы читалось: вот как он пытается обеспечить мир? Какое срочное дело может быть важнее его обязательств перед моей дочерью?

Принцесса Эстия, к собственному удивлению, кивнула.

– Ах да, принц Бифальт. – Земский вздохнул, но не заметно было, чтобы вопрос смутил его. – Герой дня. У него свой путь и свои причины. Без сомнения, он находит их верными. Впрочем, признаюсь, иногда он сбивает меня с толку. Но Вы можете быть уверены: он покажется, когда решит, что на то пришло время. В его собственных глазах он не нарушает своего долга.

И земский указал на ворота в тяжёлой крепостной стене, проход в главное укрепление короля Аббатора.

– Не соблаговолите ли пройти внутрь, Ваше Величество? – спросил он. – Крепостной двор сейчас пуст, будьте уверены, Вас никто не побеспокоит после долгого путешествия – ни один «поклонник». Никто, кроме меня, не потребует Вашего внимания. Конечно, до встречи с королём Аббатором.

Да, Ваша свита может проследовать за нами. Позвольте нам проявить своё гостеприимство и к ним. Ведь вскоре, без сомнения, Вам потребуется их помощь. Наши слуги отнесут Ваш багаж в покои.

Королева в ответ ещё раз присела в реверансе и повторила:

– Благодарю вас. Вы очень любезны, господин земский начальник. Моим дочерям нужно поесть и отдохнуть. Да и я сама после городского шума буду рада тишине.

Она кивком показала командиру амиканского эскорта, что всё в порядке. Один из его людей открыл дверь второго экипажа, чтобы горничные и остальная прислуга могли выбраться наружу. Мгновение они всё же колебались, боясь ступить на чужую землю и войти в Кулак Беллегера, окружённые стволами вражеских винтовок. Но почти сразу заметили, что королева Рубия и принцессы держатся спокойно и уверенно. Амиканские солдаты стояли настолько невозмутимо, насколько это было возможно в стенах замка, принадлежащего их древнему врагу, где у каждого находящегося в поле зрения воина на плечевом ремне за спиной висело ружьё. Правда, после приветствия земского начальника прислуге было проще справиться со своими страхами, и, выбравшись, наконец, из экипажа, свита проследовала за королевой.

Пока земский разговаривал с амиканскими слугами, королева Рубия повернулась к Кротости и Робости. Взяв дочерей за руки, она нежно ободрила их:

– Время пришло, девочки. Вскоре мы сделаем то, чего амиканцы не могли сделать целую вечность. Мы встретимся с королём Беллегера, доставившим вашему отцу столько неприятностей. Это просто поразительно! В Жажде Амики после нашего возвращения все, кого вы знаете, и многие из тех, кого вы не знаете, захотят в подробностях услышать о вашем приключении. Поверьте мне, они будут убиты наповал рассказом о вашей смелости и ваших идеальных манерах.

Удовлетворённая произведённым на дочерей эффектом – напряжение их ушло, а в глазах появились признаки радости, видимо, принцессы уже начали обдумывать описанные матерью перспективы, – королева вновь обратилась к земскому. Рук дочерей она так и не выпустила.

– Мы готовы, земский начальник, – сказала она ему.

Выразив удовольствие выпавшей ему честью, пожилой советник провёл своих подопечных через ворота в крепостной двор – в Кулак Беллегера.

Королева Рубия была права: они стали первыми амиканцами, вошедшими туда с самого начала войны.

Сам этот факт тоже был своеобразной формой ухаживания. Эстия поняла это намного позже, но такая непроницательность была ей простительна, ведь тогда она испытывала слишком сильный страх, чтобы вообще что-нибудь понять.

В то время, однако, Эстия меньше своих служанок и слуг, и даже меньше своих сестёр была встревожена тем фактом, что являлась одной из первых амиканок, рискнувших войти в Кулак после войны, длившейся несколько поколений. Принцесса больше боялась той мысли, что всё укреплялась в ней с тех пор, как экипаж въехал в Отверстую Длань. Её мать выразила эту мысль за неё. «Теперь ты будешь вести эту борьбу». Скоро, возможно, уже через два часа, настанет то время, когда будущее Эстии сосредоточится в её собственных руках, никто не сможет больше решать за неё, она начнёт говорить от собственного имени – сама.

Время, когда ей придётся что-то противопоставить ложной вере принца Бифальта в то, что он сможет достичь мира, женившись на ней.


* * *

Королева сказала, что хочет побыть в тишине. Тишина требовалась и принцессе Эстии. Тишина и одиночество, чтобы спокойно подумать. Но ни того ни другого в их покоях не нашлось. Кротость и Робость носились из комнаты в комнату, ужасаясь отсутствию привычной им роскоши. Горничные и слуги суетливо обустраивались и разбирали доставленный багаж. Королева Рубия тоже и не думала отдыхать. Она взялась за самое привычное для неё дело: стала перебирать одежду и украшения, откладывая то, что они с дочерьми наденут на встречу с королём Аббатором, а когда ей удалось заставить своих девочек посидеть неподвижно, занялась их макияжем: после долгого путешествия их лица потеряли свою свежесть. А ещё вся компания была жутко голодна. Даже к Эстии, которой до этого казалось, что она не сможет взять в рот ни кусочка, вернулся аппетит.

За суетой, обсуждением нарядов и обедом время пролетело незаметно. Принцесса Эстия была ещё совсем не готова предстать перед королём Беллегера, когда стук в дверь возвестил о приходе земского начальника.

– Девочки! – воскликнула королева. – Ваши волосы!

Слуга заторопился к двери, чтобы задержать королевского советника, а горничные поспешно уложили локоны Кротости и Робости.

Когда внешний вид принцесс, наконец, полностью удовлетворил требовательную королеву, все направились встречать земского начальника.

Он, одобрительно улыбнувшись, повёл их к королю.

Они шли по пустым и тихим проходам, настолько пустым, что Эстия заподозрила, не отдали ли обитателям замка и охране приказ освободить коридоры на время приезда гостей. По пути старый советник занимал королеву описанием жизни в замке короля Аббатора. Её эскорт – и солдат, и самого командира – рассказывал он, разместили на два этажа ниже. Если они понадобятся, их можно будет вызвать, дёрнув за шнурок, подвешенный в лакейской около покоев королевы, шнурок крепился к колокольчику в комнате командира. Уже отдали приказ, чтобы амиканский командир мог беспрепятственно связаться с принцем Джаспидом, поклявшимся своей жизнью в том, что гости короля будут в полной безопасности. Принц Джаспид командовал замковой стражей, всего двадцатью солдатами, утверждённым королём Аббатором убогим подобием почётного караула короля Смегина. В Кулаке Беллегера не было ни одного стрелка, который решился бы нарушить клятву принца.

Король хочет поговорить с королевой Рубией и принцессой Эстией в присутствии только одного советника – самого земского начальника. Конечно, кроме них на встрече будут также врачи короля Аббатора, принц Джаспид и принц Лоум, младший королевский сын. Но с другими беллегерцами королеве и её дочерям встречаться необязательно, по крайней мере, до тех пор, пока они сами не почувствуют, что готовы к подобным встречам.

Не потребовалось даже намёка, чтобы опытный советник добавил, что не знает, появится ли на встрече принц Бифальт. Наследный сын короля в настоящее время находился где-то в другом месте, занимался каким-то другим делом. Он никому не сказал, ни где он, ни каким таким делом занимается, ни по какой причине он вынужден заниматься им именно сейчас.

Королева Рубия сжала губы, чтобы не высказать вслух всё, что она о нём в тот момент подумала. Кротость и Робость переглядывались, избегая взгляда Эстии, и, прикрывая ладонями рот, тихонько посмеивались. Но вряд ли невесте было до них дело. Её больше занимали собственные мысли. Ей подумалось вдруг, что она отгадала, почему отсутствует принц Бифальт.

Он передумал.

И у него была на то веская причина.

Эстия была бы рада помочь ему принять решение.

И вот земский начальник подвёл гостей к высоким дверям, по виду которых можно было заключить, что они знавали и лучшие времена. Двери были из цельного дерева, их покрывала изящная резьба, складывавшаяся в очертания орла: гордая птица величественно расположилась на обеих створках. Но петли и другие мелочи ясно указывали на упадок в королевстве. Властители Беллегера больше не утруждали своих слуг полировкой дверных ручек.

У дверей земский начальник остановился.

– Вы готовы, Ваше Величество? – спросил он.

– Я готова, – сразу же ответила королева. – Вряд ли в моей жизни выпадет второй шанс встретиться с королём Беллегера и посмотреть, каков он из себя.

Старик с улыбкой положил руки на ручки обеих дверных створок и распахнул их. Не останавливаясь, чтобы дать глашатаю возможность объявить об их приходе, а потому и вовсе без объявления он вошёл в комнату, где король Аббатор уже ожидал своих гостей.

Королева Рубия и её дочери незамедлительно проследовали за ним. В Жажде Амики сочли бы это за оскорбление. Но королева решила, что если не требуется объявлять монаршего советника, то и жена короля Смегина с дочерьми не нуждаются в объявлении.

Комната, в которую они вошли, оказалась одним из приёмных покоев короля Аббатора. Но от помещений, подготовленных для гостей-амиканцев, её отличали только размеры. Достаточно большая, чтобы вместить шесть тяжёлых кресел и два дивана, удобным полукругом расположившихся вокруг трона, она не отличалась изысканностью обстановки, по крайней мере, не больше, чем комнаты для гостей: обивка кресел и кушеток протёрлась до дыр, шерстяной ковер, покрывавший холодный каменный пол, обветшал настолько, что видны были нити его основы. И воздух здесь был холоднее. У двух противоположных стен горели камины, но тепла от них не хватало, чтобы прогреть комнату целиком. Принцесса Эстия невольно поёжилась. Она была уверена, что вежливый приём продлится ровно до того момента, когда она скажет то, что должна. После она могла ожидать только холодное обращение – не больше.

По обе стороны от одного из очагов стояли двое мужчин. Узнав в одном из них принца Джаспида, Эстия предположила, что вторым был принц Лоум, младший сын короля. Ей сказали, что он на два года старше Кротости, но выглядел он моложе. У него был какой-то аморфный вид, словно чего-то в нём не хватало, словно какие-то части ему просто забыли приставить, когда производили на свет. Одет он был в простую рубашку и брюки из тонкой шерсти. Его чёрные ботинки блестели, но блеск не прикрывал их поношенного вида.

Старший брат принца Лоума с того времени, как покинул эскорт королевы, успел вымыться и переменить одежду. Его короткие волосы всё ещё были влажными. Кроме потёртостей на ботинках, наряд принца не отличался от наряда его брата. Зато манеры Джаспида были совершенно иными. Младший принц смотрел сердито, как мальчишка, которому хочется, чтобы к нему относились серьёзнее, чем обычно относятся в его возрасте. Принц Джаспид, напротив, улыбался, что выдавало его безмятежность.

И в этот момент принцесса Эстия узнала, что в характере её матери ещё скрывались неизвестные доселе черты. Не обращая внимания – ни малейшего внимания! – на короля Аббатора, восседавшего на своём тоне, королева повернулась к принцу Джаспиду:

– Вы находите нас смешными, Ваше Высочество?

Королева Рубия претендовала на статус, равный статусу хозяина замка, и вела она себя так, что, узнай об этом король Смегин, он был бы доволен.

Воин сразу же поклонился.

– Не Вас, Ваше Величество, – объяснил он, всё ещё улыбаясь. – Ситуацию. Она забавляет меня. Вы заставили принцессу Эстию проделать весь этот путь из Малорессы, чтобы выдать её замуж за моего брата, а его здесь нет.

Нет большего дурака, Ваше Величество, чем серьёзный дурак. К сожалению, принц Бифальт упрям, и если уж вбил себе что-то в голову, то расшибётся, а решения не переменит. Любой другой мужчина стремился бы встретиться с Вами и Вашими дочерьми, а он лишает себя этой встречи.

Будущий муж Эстии уже видел её. Она уже почувствовала на себе жар его взгляда. Возможно, ей следовало бы поблагодарить судьбу, что его не было в зале. Смогла бы она совладать со своими мыслями и словами, если бы он смотрел на неё так же, как при первой встрече?

– Постыдитесь, брат. – Принц Лоум изо всех сил пытался казаться достаточно взрослым, чтобы иметь право отчитывать брата, но голос его дрожал. – Эти амиканцы грубят нашему отцу, а ты им потворствуешь.

Весёлая маска мгновенно исчезла с лица принца Джаспида.

– Простите меня, отец, – покаянно произнёс он, правда, в голосе его сожаления не слышалось. На своего брата Джаспид и не взглянул. – Вы знаете меня. Заберите у меня саблю и доспехи, и я превращусь в полоумного шута. Больше этого не повторится.

Король Аббатор ничего не ответил сыну. Его молчание и та неловкость, которую оно вызвало, привлекли к нему внимание королевы Рубии. Это молчание привлекло и внимание Эстии. Кротость и Робость в это время ухитрялись не выйти за рамки почтительности, буквально не сводя взгляда с принца Лоума и его бравого брата-гвардейца.

Король Беллегера сидел в простом, с высокой спинкой и без подушек кресле, стоявшем на небольшом возвышении, сзади него застыли двое подданных в свободных развевающихся одеждах, это были его лекари. В Амике говорили, что король Беллегера – высокий, сильный человек, всего лет на десять старше короля Смегина. Но Аббатор не создавал впечатление высокого, равно как и сильного, и казался намного старше приписываемого ему амиканцами возраста. Укутанный в тяжёлый меховой плащ, он еле держался на своём троне, и создавалось впечатление, что он тает на глазах. Руки его были очень тонкими, но они дрожали так, будто иссохшие плечи не выдерживали их тяжести.

Как и плечи, иссохло и лицо короля Аббатора. Его избороздили глубокие морщины. Седая – без единого тёмного волоса – борода правителя не могла скрыть худобы его лица. Глаза его лихорадочно блестели. Он выглядел таким же сломленным, как и жители трущоб Отверстой Длани, только это проявлялось в нём немного по-другому. Его подданные заплатили слишком высокую цену за войну Беллегера с Амикой. Как и сам король.

И тут заговорил земский начальник:

– Ваше Величество, Аббатор, король Беллегера, – официально начал он, – имею честь представить Вам Рубию, королеву Амики, жену короля Смегина, а также её дочерей, принцесс Эстию, Кротость и Робость.

Наверное, чтобы как-то сгладить свою грубость, королева присела в нарочито глубоком реверансе. Принцесса Эстия последовала примеру матери. После непродолжительных сомнений Кротость и Робость проделали то же самое.

Король Аббатор, восседающий на своём возвышении, опёр руки о подлокотники кресла и с усилием попытался подняться на ноги.

Сразу же вмешались его врачи.

– Нет-нет, Ваше Величество, – запротестовал один из них. – Нет. Вам нельзя напрягаться…

Но король и не думал следовать их наставлениям:

– Я встану, – старческий голос дрожал, но в нём ещё слышались приказные нотки. – Королева Рубия оказала нам честь, она доверилась нам. Она предала в наши руки свою жизнь, как и жизни своих дочерей. Они пришли сюда, чтобы скрепить наш союз. Я встану, чтобы поприветствовать их.

На лицах обоих врачей отразилось недовольство, и все же они помогли своему немощному, но упрямому монарху встать.

Когда король поднялся с трона, оказалось, что он и в самом деле высокого роста, вернее, был бы высокого роста, если бы спину его не согнула старость. Одной рукой он опирался на врача. Другую протянул королеве Рубии.

Королеву эта сцена поразила, но не заставила задуматься ни на минуту. Выпрямившись, амиканка подошла к королю Аббатору и вложила свою руку в его.

На одно мгновение показалось, будто король собирается наклониться и поцеловать пальцы королевы, но ему то ли не хватило сил, то ли помешали врачи. Король только сжал руку гостьи и, не отпуская, произнёс:

– Миледи. – Эстия слышала, как тяжело он дышит. – Добро пожаловать. Я надеюсь, Вы останетесь довольны нашим гостеприимством. В лучшем мире Вы стали бы мне сестрой по власти, если не по крови, а король Смегин был бы мне братом.

Соглашаясь выдать свою старшую дочь за моего старшего сына, Вы исполняете моё глубочайшее желание.

– Ваше Величество, – Эстия подумала, что мать, наверное, взволнованна. Но королева быстро нашлась что ответить. – Ваш земский начальник очень любезен. Вы ещё более любезны. Мой голос не слышат в Амике. В противном случае наша война закончилась бы много лет назад. Мы сделаем всё возможное – и даже больше – чтобы положить ей конец.

Эстия поняла, что последние слова её матери были скорее советом. Советом, обращённым к ней, к старшей её дочери.

– Благодарю Вас, миледи. – В глазах короля Аббатора мелькнул лихорадочный огонёк. – Что бы ни случилось в дальнейшем, Вы уже одарили меня более чем просто доверием. Ваша поддержка – вот подарок, которым я буду дорожить как величайшим сокровищем.

– Но теперь, – Аббатор, наконец, отпустил её руку. – Я вижу, ваши дочери не разделяют ваших чувств. – Кротость и Робость и в самом деле выглядели так, будто заявление их матери явилось для них полной неожиданностью. – Смею надеяться, что придёт день, когда и младшие принцессы станут думать обо мне лучше, чем сейчас. Но сперва я должен переговорить с принцессой Эстией. Король попытался улыбнуться. – Пока я ещё держусь на ногах.

Королева Рубия кивнула. Присев в ещё одном реверансе, она отошла в сторону, освобождая место для Эстии, чтобы та могла подойти и принять приветственный жест короля.

Сердце принцессы билось так сильно, что она едва могла дышать. Настал её черёд говорить. Именно сейчас. Эстия попыталась собраться с мыслями, придумать что-нибудь. Но она совсем не ожидала, что вежливость слабого, больного короля, его бесхитростная искренность так на неё подействуют. Аббатор желал мира – и это его желание было не менее сильным, чем у принца Бифальта. Возможно, оно не покидало сердце короля уже многие-многие годы. Принцесса подходила к беллегерскому монарху с трепетом.

Как и её мать, Эстия присела в реверансе и позволила королю Аббатору взять её за руку. Но она не смогла заставить себя посмотреть ему прямо в глаза. Она боялась их болезненного блеска.

– Принцесса, – начал король, – вы весьма… – Он внезапно остановился. – Но что это? Вы напуганы? – Его тяжёлое дыхание, казалось, душило её. – Вы думаете, я могу передать вам свой недуг? Нет, будьте спокойны, Ваше Высочество. Мои врачи уверяют, что эта болезнь не заразна. Сам я предпочитаю думать, что это и вовсе не болезнь, а последствия перенесённых мною бед, последствия моего возраста. Ваша безопасность для меня бесценна.

– Подойди, дитя, – мягко, но настойчиво, король притянул Эстию к себе. – Взгляни на меня. Тебе нечего бояться.

Принцесса Эстия хотела отвернуться, но сразу же устыдилась этого желания. Её время пришло – именно сейчас. Разве она не была дочерью короля Смегина и королевы Рубии? И разве её отец не научил её, как и что следует говорить в таких случаях? Разве её мать не подсказала ей, как следует себя держать?

Всё ещё дрожа, но уже не так заметно, как минуту назад, принцесса Эстия подняла голову и прямо взглянула в лицо короля Аббатора.

– Меня напугали не Вы, Ваше Величество. А Ваши подданные.

– Мои подданные? – Аббатор приподнял брови. Его дыхание стало ещё тяжелее. – Почему вы боитесь их? Разве они не хотят мира? Разве это не их насущная потребность?

Тихим голосом Эстия ответила:

– Когда нас увидели на улицах, Ваше Величество, мне кричали «грязь».

Она никогда бы не произнесла слова «шлюха». В присутствии принца Бифальта она не посмела бы произнести и «грязь».

Крики беллегерцев всё ещё звучали в ушах принцессы. Но больше всего её ужасали не они, а маленькая нагая девочка, стоявшая по колени в сточных водах.

Король крепче сжал руку Эстии. Резким хриплым голосом он потребовал ответа:

– Джаспид?

– Это правда, отец, – ответил солдат. В его голосе уже не было прежнего задора. – Оскорбительные слова, и «грязь» – не худшее из них.

Принц Лоум бросил сердитый взгляд и пробормотал:

– Оно и правда не худшее.

– Они ещё, – резко начал король Аббатор. Но тут его слова заглушил приступ кашля. Всё нутро его несколько секунд сотрясалось, пока, наконец, король не упал бессильно на трон, выпустив руку Эстии. Один из врачей, ворча, помог ему сесть поудобнее, а другой вытер королю рот.

Когда приступ прошёл и дыхание властителя Беллегера восстановилось, он вернулся к разговору.

– Они ещё узнают вас лучше. Мир с Амикой не замарает беллегерцев. Он спасёт нас. Не позволяйте трущобным крикунам отпугнуть вас.

– Нет, Ваше Величество, – решительно произнесла королева Рубия. – Этого не случится.

Если прежде королева показала, что очень хорошо понимает, в какой ситуации оказалась её дочь, то теперь она совершенно упустила из виду её страхи.

Как ни странно, но то, что королева Рубия неверно поняла её, успокоило Эстию. А слабость короля Аббатора напомнила ей о её собственной силе. «Ты была выбрана не случайно. Здесь ты получишь власть». Когда принцесса снова подняла голову, она заговорила с большей уверенностью.

– Прошу простить меня, Ваше Величество, – сказала она, стараясь произносить слова как можно спокойнее. – Я не очень удачно выразилась. Теперь я постараюсь исправить это.

Ваше Величество, боюсь, мое положение здесь основано на ложной вере.

Глаза короля Аббатора расширились. Их болезненный блеск делал его взгляд тревожным. Вдохнув поглубже, он произнёс:

– Вы удивляете меня, Ваше Высочество. Как это вера может быть ложной? Ваш союз политический, это не союз влюблённых. Вы едва знаете моего сына. И никто не спрашивал Вашего согласия. Вы здесь по выбору своего отца, а не по собственному усмотрению. Если случится так, что Вы возненавидите принца Бифальта, то это, конечно, будет заслуживать сожаления, но вина не падёт на вас. Дело достаточно простое. Мы должны заключить мир. Поэтому Вы выходите замуж.

Принцесса Эстия покачала головой.

– Позвольте мне объясниться, Ваше Величество.

Принц Бифальт как-то поведал историю нашей вражды, самое её начало. Нам сказали, что я должна выйти замуж за Вашего сына здесь, в Кулаке Беллегера, потому что именно здесь король Амики Фастул убил Малори во время её свадьбы с королём Беллегера Бригином. Нам сказали, что Вы полагаете, будто мой брак с Вашим сыном поможет залечить эту застарелую гноящуюся рану. По Вашему мнению, вина разжигания войны лежит на Амике. Поэтому первый жест примирения должна сделать Амика. От Беллегера этого не требуется.

По Вашим словам, мои опасения необоснованны.

Но Ваше понимание причин раздора короля Фастула с королём Бригином ошибочно. Правда заключается в том, что Малори выбрала амиканца Фастула, а не беллегерца Бригина. Король Фастул назвал свой город Малорессой в её честь. Церемония их свадьбы состоялась в его крепости, в Жажде Амики. И именно в Жажде Амики беллегерские магистры убили Малори. Наша война началась из-за гнева и ревности короля Бригина.

Принц Лоум раскрыл было рот, чтобы во всеуслышание возразить. Но принц Джаспид тотчас повернулся к нему и крепко сжал его руку, заставив промолчать.

Эстия не позволила себе отвлечься на это происшествие.

– Ваше Величество, – продолжила она, – моя свадьба в этом замке не залечит старую рану. – Её голос дрожал, но сама она была полна решимости высказать своё мнение до конца. – Она только подпитает нашу вражду. Это не жест примирения. Это одна из попыток пойти на уступки. – Его люди называли её «шлюхой». – Этот жест – оскорбление для Амики, а раны, которые получил Беллегер, так легко не заживут.

Вот чего я боюсь.

– Ваше Величество, – быстро вставила королева Рубия, – прошу Вас простить мою дочь. Она повторяет то, чему её научил отец. Но старые споры по поводу начала войны бесполезны. Король Смегин дал своё согласие на этот брак. Своё полное согласие. Мы пришли, чтобы засвидетельствовать искренность его намерений.

Король Аббатор даже не посмотрел в сторону королевы. Он не отводил взгляда от Эстии. Но в этом напряжённом взгляде больше не было тревоги. Скорее, в нём читалось облегчение. Казалось, он ждал подобных слов.

– Похоже, миледи, – ответил он, стараясь говорить как можно мягче, так мягко, как позволяло ему его тяжёлое дыхание, – теперь вы изумляете меня. Если бы я не боялся показаться грубым, я бы поспорил с вами. Мы верим в то, во что верили несколько поколений предков.

Но история подобна памяти. Она изменяется по каким-то своим причинам. Возможно, амиканцы ошибаются. Возможно, ошибочно то, что рассказывают у нас. Но ни та ни другая версия не объясняют, почему вам нельзя находиться здесь.

Миледи, я и в самом деле желал, чтобы ваша свадьба в Кулаке Беллегера смыла пятно того старого преступления. Но у меня была и другая цель – и более весомая. Мой сын и наследник согласен со мной. Когда вы узнаете, о чём я говорю, вы поймёте, насколько это важно.

Вы здесь, потому что мы хотим, чтобы вы стали свидетелями. Стали свидетелями, а потом стали сторонниками.

Мы хотим, чтобы вы увидели наше стремление к миру. Мы хотим, чтобы вы поняли, чего мы лишились, чтобы вы убедились, что мы доведены до отчаяния и нам необходим этот союз. Мы хотим, чтобы вы знали, что мы понимаем, как великодушно с вашей стороны было приехать к нам. Мы просили вашего отца о наибольшем, что он мог дать, потому что предлагаем взамен самое лучшее, что у нас есть.

Кроме того, мы надеемся убедить вас в том, что наши винтовки больше не угрожают Амике. Ваше королевство получило в дар секрет изготовления пушек. Мы могли бы оставить его себе, но разве мы поступили так? И если вас снова потревожат сомнения, вспомните об этом. Наше войско ослабили потери, да и голодный воин не может воевать с пушками. Кроме того, мой сын пообещал обеспечить возвращение магии в оба королевства после того, как вы выйдете за него замуж. Амиканский генерал Форгайл будет сопровождать его. Не забывайте и об этом.

Стало заметно, что король Аббатор сильно устал, пока произносил свою речь, но он не остановился:

– И кроме того, миледи, мы надеемся, что вы расскажете о том, что видели и чувствовали. Мы надеемся, что вы поручитесь за нас в Амике. Мы надеемся, что всякий раз, когда ваши люди будут ставить под сомнение честность нашего союза, вы вступитесь за нас.

Мой сын научил меня незнакомому мне прежде слову. Это слово «поручиться», и оно означает принять на себя ответственность. Ваше Высочество, война эта шла очень долго. Её последствия будут заметны ещё годы или даже десятилетия. И мы надеемся, что всё это время нам будет обеспечено ваше содействие. Мы просим вас – я прошу вас – дайте нам заручиться вашей поддержкой, поддержкой старшей дочери короля Смегина и будущей супруги принца Бифальта.

Пока король произносил эти слова, королева Рубия едва сдерживалась, чтобы не прервать его. И когда он замолчал, она тут же заговорила:

– Хорошо сказано, Ваше Величество, – заявила она. – Ваша речь достойна аплодисментов. Вы говорили искренне, слова лились из самой глубины Вашего сердца. Наконец-то сбылось моё сокровенное желание, наконец-то произнесены эти слова. Король Смегин никогда бы не сказал ничего подобного. Да ему и не о чем говорить. А потому я вдвойне благодарна Вам.

Я никогда не оказывала влияния на свою дочь. Я не её учитель. На это место в жизни Эстии претендовал её отец. Но если она захочет прислушаться ко мне сейчас, то она согласится с Вами.

Принцесса Эстия молчала, и молчание это длилось и длилось. И что она могла сказать? Она не ожидала такого ответа. Король Аббатор сделал больше, чем просто признал важность её положения и авторитет. Он подтвердил, что у принцессы Эстии есть власть. Он дал понять, что он и его наследник нуждаются в ней больше, чем она сама нуждается в них.

Всё произошедшее тоже было одним из своеобразных ритуалов ухаживания, но принцесса поняла это намного позже. Король Аббатор смотрел на неё с мольбой в глазах, а она только чувствовала, что её страх испарился. Его заменило чувство признательности. Она была дочерью короля Смегина. Если бы она обладала властью в Беллегере, она бы смогла использовать её.

И если её отцу не понравится, как она использует эту власть, ему будет некого винить, кроме себя самого.

Во время этого разговора Кротости и Робости всё сложнее было устоять на месте. Произнесённые здесь слова их не трогали, а принц Лоум не отвечал даже на самые пылкие из их взглядов. Наконец, не зная, куда себя деть, Кротость нетерпеливо дёрнула королеву Рубию за юбку.

– Мама, – сердито зашептала она. Без сомнения, принцесса полагала, что говорит тихо. – Это всё, чем они тут занимаются, в Беллегере? Произносят речи? Нам уже скучно.

И прежде чем королева успела шлёпнуть свою дочь по руке, чтобы та присмирела, земский начальник прокашлялся и предложил:

– Возможно, Ваше Величество, нам следует извинить девушек. Если мы уговорим принца Лоума, он покажет им виды с самой высокой из башен замка. Или, если он откажется, – отвращение, отразившееся на лице принца при этих словах, было очевидным, – я мог бы сопроводить их сам.

Эта учтивая речь вывела принцессу Эстию из задумчивости. Земский только подтвердил её впечатление о нём – и, соответственно, о короле Аббаторе. Обернувшись, она улыбнулась пожилому советнику.

– Благодарю вас, земский начальник. Вы действительно очень любезны, как уже не один раз отмечала моя мать. Но в вашем предложении нет необходимости. Сказанного достаточно. Мы почти закончили разговор.

Эстии нравилось охватившее её чувство.

И она ответила отцу принца Бифальта:

– Ваше Величество, я разделяю благодарность моей матери. Я выйду замуж за Вашего сына. И когда мы поженимся, я сделаю всё возможное, чтобы оправдать Ваши надежды.

Не обращая внимания на удивлённое одобрение королевы Рубии и более осторожное одобрение земского, на шутовской смешок принца Джаспида и дерзкое восклицание принца Лоума, принцесса Эстия ждала ответа от короля Беллегера.

И этим желанным ответом стала слабая улыбка старика.

Эстия понятия не имела, как сложится её брак с принцем Бифальтом. Она не могла себе представить, как на неё повлияет его пылкий характер или как отзовётся его требовательное чувство долга и подготовка к войне, которой, похоже, никто, кроме него, не опасался. Но принцесса Эстия в тот момент твёрдо верила, что сможет достойно использовать власть, которую ей даст титул принцессы-консорта.


* * *

Остаток дня Эстия провела словно в тумане – она ждала. Почти не обращая внимания на любезность земского, на ссоры своих сестёр и на тёплое сочувствие своей матери. Считая минуты. Ничто не могло развлечь или занять её.

В тот вечер в Кулаке Беллегера устроили праздник в честь амиканских гостей короля. На него собралось совсем немного людей. Помимо королевы Рубии и её дочерей, пришли только принц Джаспид и принц Лоум, советники и главнокомандующие короля Аббатора, а также несколько чиновников – потомков семей, некогда процветавших, но потом, с приходом войны, отдавших и своё богатство, и свой покой на нужды Беллегера. Во главе стола сидел земский начальник: сам король был слишком слаб, чтобы присутствовать на празднике. Принц Джаспид явился уже навеселе, явно давая понять, что предпочёл бы провести вечер в другом месте, быть может, на стрельбище со своими стрелками. По неизвестной причине принц Лоум кардинально изменил свою стратегию приветствия амиканцев. От его угрюмого недоверия почти не осталось следа, и он теперь делал всё, чтобы побольше узнать об Амике. С этой целью он даже сел между Кротостью и Робостью и сделал им пару льстивых комплиментов, в ответ на которые сёстры принялись болтать, как сороки. Принцесса Эстия подозревала, что они наполняют его голову скандальными историями, происходившими при дворе короля Смегина, но она решила не обращать на это внимания и не прислушиваться к их разговору. В это время земский дружелюбно беседовал с королевой Рубией, а другие гости, кто осторожно, кто недоверчиво, а кто и явно враждебно, изучали будущую невесту принца Бифальта. Впрочем, Эстию они не волновали.

Её голова была занята только мыслями о само&#769;м наследном принце. Почему его нет на празднике? Его явная решимость избегать свою невесту давила на Эстию, приводила её в смятение, распаляла её чувства так, что всё вокруг казалось просто нереальным.

Она уже высказала его отцу отношение к происходящему. Неужели её будущий муж был настолько уверен в ней? Настолько уверен, что решил, будто ему можно её игнорировать? Не ухаживать за ней? Или принц был так страстно влюблён в свою будущую жену, что один лишь взгляд на неё мог заставить его не дождаться брачной ночи? Неужели он так жаждал её? Или – мысль, которая теперь была просто ужасна, – он передумал? Может быть, его не было, потому что он терзался какой-то мыслью? Или собирался с мужеством, чтобы сделать то, чего хотел от него его отец?

Пытаясь успокоиться, она решила, что, по крайней мере, одно из её предположений бессмысленно. Она сама была свидетельницей самообладания принца Бифальта при первой его встрече с её отцом. И во время переговоров. У неё были веские основания полагать, что он умеет управлять любой из своих страстей. Но мысль о всепоглощающем желании, которое принц не в силах сдержать, всё же пришлась ей по душе, чтобы так просто от неё отказаться. Она гнала её от себя, но эта мысль преследовала её, наполняя дрожью и пленительным, неизвестным доселе страхом.

Жаль, что правдивыми могли оказаться скорее другие предположения, чем это. Они тревожили Эстию. Может быть, принц был так уверен в ней, что не считал необходимым проявлять знаки внимания. А вдруг он не был уверен в себе самом?…

Бригин и его чума! Если принц не был достаточно уверен в себе, он мог не появиться и на свадьбе!

«Нет, – сказала она себе. – Нет! Это невозможно». Первые его слова к ней были: «Миледи, одного взгляда на Вас мне достаточно». Человек, который сказал это, не повернёт назад, если весь союз и само существование его королевства зависит от их брака.

И всё же мысль о том, что её жених мог передумать, преследовала Эстию, как ночной кошмар. Проникнув однажды в её головку, она не собиралась теперь её покидать.

И когда праздник закончился, Эстия пришла в такой разлад с самой собой, что боялась, не сойдёт ли она с ума, если в ближайшее время не увидит принца Бифальта.

Вернувшись с родными в отведённые для них покои, принцесса заперлась в своей спальне, но и не думала спать. Ночь она провела, уставившись в глухую стену, как будто специально поставленную здесь для того, чтобы скрыть от принцессы её будущее.

И это её напряжённое, беспокойное состояние тоже было своеобразным ритуалом ухаживания, правда, тогда принцесса не думала о нём в таком ключе. Но оно заставило все её желания и помыслы сосредоточиться на одном-единственном моменте – на встрече с принцем.


* * *

На следующий день, день её свадьбы, Эстия позволила матери облачить её в самое чудесное платье, самые изящные драгоценности. Потом неподвижно терпела, пока служанка укладывала её волосы, освежала лицо, подкрашивала, пудрила, румянила. Одобрительно кивала, когда Кротость и Робость прибегали к ней хвастаться своими нарядами, хотя даже не замечала, что на них было надето. Пропускала мимо ушей советы и наставления взволнованной матери. И внутренне сжималась всякий раз, когда кто-то упоминал имя её жениха. Правда, она прилагала все силы к тому, чтобы никто не догадался о её переживаниях. Внешне принцесса была образцом покорности и самообладания.

Время тянулось бесконечно. И вот наконец Эстия вошла в церемониальный зал, заняла своё место на возвышении и только тогда словно бы проснулась.

Кто-то сказал ей, что на церемонию заключения их с Бифальтом союза пригласили всех жителей города, чтобы каждый имел возможность стать свидетелем этого события, но зал был заполнен не более чем на две трети. Эстия, вероятно, смогла бы узнать некоторых из присутствовавших, но она была не в состоянии всматриваться в толпу. А вот земского начальника она узнала. С бесстрастно-добродушной улыбкой он выполнял роль распорядителя. Присутствовал и принц Джаспид, солдат до мозга костей. Его улыбка была более искренней, чем улыбка земского, но только она и привлекла к принцу внимание Эстии, всё остальное в поведении Джаспида не выходило за рамки приличия. Принц Лоум глядел исподлобья, словно всё происходящее было страшным оскорблением, но он терпел его молча, ничего не предпринимая.

Трон короля Аббатора был расположен на специальной низкой платформе, к которой с одной её стороны вели ступени. Правитель появился в зале вместе со своими сыновьями, служителями и некоторыми из подданных ещё до прихода принцессы Эстии. Облачённый в тяжелую мантию, он восседал на троне, а за его плечами стояли лекари. Конечно, не будь он слишком слаб, он бы взял на себя более значительную роль, но в сложившихся обстоятельствах его заменял земский.

Впрочем, болезнь короля Аббатора не помешала ему поприветствовать невесту своего наследника улыбкой, такой же благожелательной, как одна из тех вчерашних улыбок, что оставили глубокий след в душе Эстии.

И вот настал момент, когда земский начальник попросил тишины, толпа смолкла, и в наступившем безмолвии появился принц Бифальт. Быстрым шагом, словно его кто-то преследовал, он приблизился к принцессе Эстии и остановился ровно там, где ему следовало остановиться согласно требованиям церемониала. Его взгляд был обращён только к невесте, словно она была единственным человеком в этом зале или даже в целом мире.

Тёмный жар его взгляда разрешил все её сомнения.


* * *

После этого Эстия окончательно поняла, что она влюбилась. До некоторой степени, она и в самом деле была влюблена. Но она испытывала и другие чувства, когда выходила замуж за принца Бифальта. Позже, когда она будет вспоминать об этом дне, она назовёт их по именам.

Время между свадьбой и первой брачной ночью прошло словно в дымке. Со стороны казалось, что Эстия находится на торжестве, как и её сёстры и мать. Во время свадебного застолья она даже обменивалась любезностями с гостями и успела переброситься кое с кем из них несколькими отвлечёнными фразами. Она замечала, что происходит вокруг, и пыталась запомнить имена присутствовавших. Время от времени она шутила. Но в мыслях была далеко отсюда, каждым нервом своего тела Эстия уже чувствовала холод простыни, она видела, как лежит на брачном ложе, а к ней подходит муж.

Король Аббатор не смог присутствовать на праздновании. Врачи настояли на том, чтобы он вернулся в постель. Принц Джаспид, как всегда, подтянутый и дружелюбный, успевал повсюду и, скорее одним своим видом, чем словами, ободрял всех беллегерцев, которые его видели. Принц Лоум в основном был занят тем, что старался избегать мест, где он мог столкнуться с Кротостью и Робостью. Сёстры же, напротив, полагая, что он покорён их красотой, преследовали беднягу повсюду и, настигнув, начинали беззастенчиво с ним флиртовать. Настроение у Лоума снова испортилось. Он под любым предлогом ускользал от девушек, а когда чувствовал себя в безопасности, по-мальчишечьи налегал на вино с элем, словно для храбрости ему нужно было довести себя до бессознательного состояния.

На этот праздник, как и на свадьбу, были приглашены все жители города. Конечно, многим тысячам людей из Отверстой Длани не доставало желания или просто средств, чтобы посетить королевский замок. Поэтому в Кулаке Беллегера собрались только несколько сотен человек. Но даже их было слишком много для замка. За один час столы опустели. Вскоре опустели и винные бочки.

Когда начали иссякать пивные, принц Лоум выполз из зала. Но его примеру, к удивлению, последовали немногие. Они решили, что если уж попали сюда, то уйдут только после того, как выслушают все полагающиеся по случаю праздника речи, пусть даже из выпивки и еды ничего не осталось.

Эстии казалось, что даже те гости, которые вовсю наслаждались праздником, всё ещё сомневались в необходимости заключать мир. Однако общее настроение в зале не было враждебным. Люди, похоже, хотели, чтобы их переубедили. В конце концов, король Аббатор был хорошим правителем, и они его искренне любили. Да и принц Бифальт рискнул всем, чтобы добиться мира. И обещал сделать ещё больше.

Он произнёс с помоста очень краткую речь. Поприветствовав гостей своего отца и объяснив отсутствие короля Аббатора, он поблагодарил принцессу Эстию за то, что она вышла за него замуж. Это событие, сказал принц, ознаменует окончание войны.

– Выразив согласие, – говорил он, – она сделала наши королевства союзниками. – Принца слышали в каждом уголке зала, и его хриплый голос не был тому помехой. – Вместе мы позаботимся о том, чтобы мир вынес испытание временем. – Подождав, когда смолкнут вялые аплодисменты, он добавил:

– А вместе с амиканским генералом Эннисом Форгайлом мы позаботимся о том, чтобы в наши королевства вернулась магия.

Принц поморщился. Похоже, это последнее обещание было ему не по нутру.

Зато на этот раз по залу прокатились громовые аплодисменты и одобрительные выкрики. Для слушателей принца возвращение магии было более желанным, более необходимым, чем обещание мира.

Выступавший после принца Бифальта земский начальник говорил более обстоятельно, подробно излагая условия альянса. Он предусмотрительно подчеркнул выгоды, полученные Беллегером, и уступки, ожидаемые от Амики, но не забыл упомянуть и о том, что приобретёт от мира Амика и что Беллегер обещает ей предоставить.

Речь земского была встречена молчанием. С таким же успехом он мог обращаться к камням.

Земский поднял брови. Не меняя тона, он спросил:

– Сколько близких вы потеряли?

По рядам беллегерцев после этого вопроса прокатился тихий ропот. Мужчины огрызались сквозь зубы, перешёптывались. Женщины издавали глухие стоны, кто-то ругнулся.

– Тогда радуйтесь, что война окончена, – старик произнёс эти слова так, словно разговаривал со своими близкими друзьями. – Вы вернётесь в свои города и деревни, в свои дома. Отверстая Длань будет восстановлена. Поля засеют, на лугах вновь будут мирно пастись стада и отары. Ваша жизнь обновится. Король Аббатор поклялся в этом своей честью, своей собственной жизнью. Как и амиканский король Смегин.

Старую вражду нелегко забыть. Для этого следует пойти на уступки. Следует научиться дарить и принимать. Мира не достигнуть иным способом. Но когда он установится, в вашей воле сделать так, чтобы он продлился как можно дольше.

Это то, чего достиг для вас принц Бифальт. Это то, чего желает принцесса-консорт – для вас и для Амики. Если вы не можете радоваться, вспомните своё горе. Вспомните ваши глубокие раны, ваши утраты – чтобы залечить их, потребуется время. Вспомните, что с каждым мирным годом вы всё меньше будете нуждаться, всё реже испытывать голод. Пока вы честно трудитесь, пока король Смегин остаётся верен своему слову, вам нечего опасаться, что вы потеряете кого-то из своих близких, вам не нужно отдавать последнее на войну с Амикой.

Принцесса Эстия напряжённо всматривалась в зал и вот увидела, что камни зашевелились. Люди заёрзали на своих местах. Они перешёптывались, кивали или отрицательно покачивали головами. Некоторые подняли лица, и стало заметно, что их черты разгладились, напряжение спало. Другие слушатели, наоборот, недоверчиво зажались. Принцесса прикладывала все усилия, чтобы запомнить каждого, она хотела знать, кто примет её сторону, а кого ей ещё потребуется убедить. Но толпа была слишком велика, лица путались.

Кроме того, принцессу отвлекало присутствие её мужа, всё, что было связано с ним, приковывало её внимание. Она подумала, что принц мог бы как-то поддержать земского начальника или ответить на сомнения своего народа. Она знала даже, что именно он мог бы сказать. «Король Смегин сдержит своё слово. Я могу исполнить самое заветное его желание или отказать ему в этом. Он не предаст меня». Но принц больше не собирался выступать перед собравшимися. Он сидел, скрестив на груди руки, с бесстрастным выражением на лице.

На празднике он обращался к Эстии только тогда, когда того требовала обычная вежливость. Не сказал ни единого лишнего слова, не оказал ни единого лишнего знака внимания. Но его сдержанное поведение только подогревало её пыл. Она предпочитала думать, что её муж приберегает свои чувства и желания для постели.

В самом конце вечера, когда гости отправились по домам, Эстию отвели в башню, где отныне она, уже в титуле принцессы-консорта, жены принца Бифальта, будет полноправной хозяйкой. Её новые комнаты в плане удобства мало чем отличались от тех, которые отвели королеве Рубии, её дочерям и слугам. Но пока шёл праздник и произносили речи, здесь приготовились к приходу Эстии. В очагах потрескивал огонь, ярко горели лампы и свечи. Одежда и другие вещи принцессы были уже разобраны. В смежной комнате устраивалась горничная.

Конечно, все эти перемены не стали для Эстии неожиданностью. Они обсуждались на переговорах. В этот вечер принцесса не нуждалась в горничной, а потому предпочла остаться в одиночестве, впервые с тех самых пор, как покинула Жажду Амики. При других обстоятельствах Эстия чувствовала бы себя потерянной.

Но она знала, что скоро придёт её муж. И только это имело значение.

Эстия сняла платье, украшения, исподнее бельё, тщательно смыла все признаки и запахи церемониального дня. Затем надела через голову своё лучшее ночное газовое платье, тонкое, нежное, как паутинка. Подумав с минутку, она расставила у изголовья кровати свечи, в их неровном свете она покажется принцу ещё привлекательнее. Затем Эстия погасила лампы и сложила у изголовья подушки.

Закончив, наконец, все приготовления, она легла на постель лицом к двери, прислонившись спиной к подушкам. Теперь, по её мнению, она сделала для их первой ночи всё, что могла. В конце концов, она едва знала принца Бифальта. И она совсем не знала его в постели.

Она предполагала, что ожидание может продлиться долго. Без сомнения, у принца было больше обязанностей, чем она могла себе представить. Но стук в дверь раздался очень скоро, и сердце Эстии замерло.

Приоткрыв дверь, горничная тихо объявила через образовавшуюся щель:

– Принц Бифальт, Ваше Высочество.

Принц сразу же вошёл. На мгновение, прежде чем он успел закрыть за собой дверь, принцесса ясно увидела его при свете, падавшем из внешней комнаты. Он был одет так же, как на свадьбе, только на голове его теперь был шлем. Затем дверь закрылась, и принц превратился в одну из теней в темноте. Свечи у изголовья кровати не позволяли рассмотреть ничего, кроме неясных очертаний. Всполохи гаснущего в очаге огня высвечивали линию челюсти, локти, бронзовый блеск нагрудника. И горели искорками в глазах принца. В этом неровном свете Эстия заметила, что кулаки Бифальта были крепко сжаты.

Вместо того чтобы приблизиться к молодой жене, принц остановился около двери. Возможно, он рассматривал Эстию. Сердце в груди принцессы билось как никогда в жизни, она ждала, что вот сейчас он обратится к ней. Подойдёт ближе.

– Мил… – Что-то будто застряло у Бифальта в горле. Принц громко прокашлялся. – Миледи, моя супруга. Принцесса Амики. Принцесса-консорт Беллегера. Я должен вам кое-что сказать.

Его стеснение поразило Эстию. Менее мягко, чем собиралась, она произнесла:

– Так говорите. – И через мгновение, вспомнив, добавила: – Милорд, мой дорогой супруг.

– Ваше Высочество, – прорычал, словно выругавшись, принц, недовольный собой и всей этой ситуацией. – Я не умею говорить. Предпочитаю молчать. Многое, – взметнулся огонь в камине, и Эстия заметила, как принц разжал, а потом снова сжал кулаки, – всё было бы иначе, промолчи я тогда в Последнем Книгохранилище. Но мой отец приказал мне говорить. Он – моя совесть, когда я сам схожу с верного пути.

С интонацией человека, собирающегося совершить какую-то жестокость, он продолжил:

– Через час я покину Кулак. Генерал Форгайл согласился встретиться со мной у Предельной. Мы едем в библиотеку. Если эти магистры хоть иногда не лгут, если они не смеются над нами в эту секунду, мы с генералом вернёмся и восстановим магию.

Принцесса Эстия села. Она как будто разделилась надвое: одна Эстия понимала услышанное, другая была слишком сильно потрясена, чтобы понимать.

– Через один час?

Свет от камина отразился в его вспыхнувших яростью глазах.

– Чёрт, девочка! Не усложняй всё ещё больше. – Он замолчал. И отошёл глубже в тень. По отблескам света на нагруднике можно было угадать, как тяжело он дышит, какие усилия он прикладывает, чтобы сдержать себя.

– Прошу простить меня, миледи. – Его хриплый голос превращал каждое слово в подобие проклятия, но проклинал принц как будто сам себя.

– Мой отец прав. Я должен говорить. Слишком многого обо мне вы не знаете. Слишком многое сделали со мной, но вы не знаете.

Ради него Эстия подавила своё волнение. Настало время показать, что она умеет держать себя в руках.

– Так говорите же, – повторила она несколько более мягко. – Я ваша жена. – Она хотела бы сказать «я твоя». – Кроме того, я ваш союзник. Если вы не можете даже поговорить со мной, то как я могу быть вашей женой? Как я могу быть вашим союзником?

В тени было не разобрать, но принц, кажется, склонил голову.

– Тогда слушайте, – произнёс он уже мягче. – Я постараюсь сказать, что должен.

Тем не менее он всё колебался. Неверные всполохи огня не высвечивали черты его лица, они скрывались в темноте. Свечи на кровати Эстии не смягчали их. Но всё же принц заговорил прежде, чем принцесса успела как-то подтолкнуть его.

Грубым, как скрежет точильного камня, голосом он сказал:

– Поймите, миледи. Вы называетесь моей женой. Смею надеяться, вы и в самом деле мой союзник. Но я не могу притворяться, будто вы сами решили стать тем, кем вы стали. Я не могу притворяться, будто вы сами выбрали меня.

Я использовал вас, нарушив законы чести, презрев угрызения совести. Я добился того, чтобы ваш отец одобрил наш союз. За это мне не стыдно. Мы должны были стать союзниками. Но чтобы добиться этого, я обращался с вами как с предметом торга. Одно на другое. Пушки в обмен на мир. Ваша рука в обмен на восстановление магии. За это мне очень стыдно.

Стыдно? Освещённая свечами и в своём прозрачном ночном платьем, Эстия почувствовала себя совсем голой. Стыдно? Но она не пересела и не накрылась. Вместо этого она запротестовала.

– Но я согласилась. В присутствии вашего отца. – А также в присутствии своей матери и сестёр. В присутствии земского и братьев принца Бифальта. – Я дала своё согласие.

– Верно, – ответил её муж, укрытый от глаз темнотой. – Вы согласились. Согласились без принуждения, как сказал мой отец. Искренне. Это показывает доброту вашего сердца. И это только усугубляет мой позор. Но это было… – Он на мгновение запнулся. – Простите меня, миледи. Это был пустой жест. Что ещё вы могли сделать? Вашего согласия не спрашивали, вы просто не могли отказаться.

Неужели вы считаете, что король Смегин стерпел бы, вздумай вы отвергнуть меня? – В голосе принца Бифальта послышались гневные нотки. – Нет. Вы зашли слишком далеко, а ставки слишком высоки. Особенно для него. Он не знает меня. Вдруг я поехал бы в Последнее Книгохранилище один? Вдруг получил бы возможность восстановить магию только для Беллегера? Он страстно желает, он жаждет, чтобы теургия вернулась. Это желание, личное желание, я разглядел, когда мы с ним разговаривали. И в нём нет того страха войны, который преследует меня. Если бы вы попытались отказать мне, он привёл бы вас на свадьбу в цепях.

Если вы сомневаетесь в моих словах, спросите у своей матери. Спросите у командира своего эскорта. У них есть приказ короля Смегина.

Теперь Эстии захотелось прикрыться. Но она, такая уязвимая, будто прозрачная, заставила себя сидеть неподвижно. Девушка, которой она когда-то была, любимая дочь короля Смегина, ответила бы оскорблением и злобой, но женщина, которой она стала, не могла так поступить. Она слишком хорошо знала своего отца. То, что сказал принц Бифальт, было правдой. Она только удивилась, как хорошо он понимает короля Амики.

Она никогда не забудет признания своего отца во время его последнего честного разговора с ней. «Я должен вернуть свой дар». Его старая страсть. «Я без него не полностью человек». Любая цена была приемлемой, если речь шла о его даре, о владении Казнью Молнии.

Он требовал её согласия. Он даже мог ничего ей не рассказывать. Если бы она вынудила его применить силу, он бы не сомневаясь применил её.

Эстия признала правоту слов принца. Теперь она думала, как дать ему понять, что сказанного достаточно. Ей нужно было время, чтобы пересмотреть своё отношение к браку: часы или дни. Возможно, недели. Но он и не думал молчать, гнев его ещё не сошёл на нет. Эстию бросило в дрожь. Голос принца был уставшим, хриплым. Принц знал, что значит страдать. И звук его голоса имел над Эстией какую-то особую власть, он волновал её, даже когда она не видела глаз Бифальта, даже когда его самого, его страсти и желания, скрывала темнота.

– Я вижу, вы меня понимаете, миледи. Поймите и это. Меня использовали так же, как и вас, против законов чести, без угрызений совести. Я такой же предмет торга. Для магистров Книгохранилища. Они вызвали меня, не спрашивая моего согласия. Они допустили гибель моих людей, не спрашивая моего согласия. Они лгали мне и вводили меня в заблуждение, не спрашивая моего согласия. Они ничего не сказали о своих желаниях, о своих целях, пока не убедились, что я не смогу им отказать.

Моё поведение в библиотеке было не безупречным. Мне не хватает вашего великодушия. Но хорошо ли я поступаю или плохо, не имело никакого значения. Результат был предрешён заранее. Мне не дали иного выбора, кроме как согласиться.

И чего им это стоило? – Его голос балансировал на краю гнева, он напомнил принцессе звук, что издаёт лезвие сабли, соприкасаясь с точильным камнем. – Какова была цена, которую они заплатили за то, чтобы использовать меня? Совершенно никакой. – В глазах принца на одно мгновение будто вспыхнул тлеющий уголёк. – А моя цена – вся моя жизнь.

Несмотря на свою решимость собраться с мужеством, Эстия вдруг отшатнулась, как будто принц собирался её ударить. Он уже одержал победу в её сердце. Его голос и его тоска одержали эту победу. В тот момент он мог забрать у неё всё, что бы ни захотел. Как же Эстия желала этого, каждым нервом, каждой частицей себя, отдать ему всё по первому его требованию.

Но сердце её заныло от страха. Эстии вдруг стало дурно, будто с приходом принца ей не перестало хватать воздуха. Она полюбила его – а он её не желал. И никогда не пожелает. Его слова вряд ли были преамбулой любви.

– А теперь вот что, – продолжал он. – Принцесса Амики. Принцесса-консорт Беллегера. Моя супруга. – С каждым словом голос принца становился мягче. Бифальт не запугивал Эстию: он пытался убедить её. Но её уже не нужно было убеждать. Его усилия убедить её были хуже, чем прямые угрозы. – Я дал много обещаний. И большинство уже сдержал. Другие я выполню позже, если жизнь моя будет достаточно длинной. И вот, что я обещаю вам.

Я не стану использовать вас, как использовали меня. Пока я жив, этого никогда не случится. Я не стану навязывать вам свой выбор, или, – Эстия увидела, как его кулаки снова сжались, – пользоваться вашим телом. Я не трону вас. Не трону. Я не собираюсь манипулировать вашим согласием, о котором вы, возможно, ещё пожалеете. Вы сможете ходить, куда вам вздумается, жить там, где вам будет угодно, делать всё, что захотите. До сих пор вы были предметом торга. Теперь ваша жизнь принадлежит только вам.

Я прошу лишь, чтобы вы соблюдали условия нашего альянса. Когда к нашим границам подойдёт враг – а он обязательно подойдёт, – под угрозу будут поставлены и Беллегер, и Амика. Мы должны вместе дать ему отпор. – Последние слова походили на мольбу. Но Эстия не замечала этого. Она слышала только его неумолимую сдержанность, жёсткую требовательность. Его отказ. – Как моя жена, моя королева, мой консорт, вы обязаны исполнить свой долг. Только этот.

Он требовал от неё ответа. Но мысли Эстии были далеко, она не думала об уплаченной ею цене и обо всём, что он сейчас говорил.

– Я не нужна тебе.

– Чёрт, женщина! – вскричал принц, словно она нанесла ему глубокую рану. – Да конечно! Конечно, нужна! Он шагнул к ней, выйдя на свет: пусть она увидит муку на его лице.

Недолго думая, она протянула к нему руки.

Но принц дёрнулся и вновь отступил в тень возле двери. Следующие слова он произнёс металлическим голосом.

– Да, нужна, – повторил он. – Но не больше, чем жизнь моих подданных, чем их благополучие. Они зависят от тебя. Они зависят от твоего авторитета в Амике. И чтобы завоевать этот авторитет, ты должна появляться там. Ты должна стать свидетельницей и сторонницей, как сказал мой отец. Но ты должна остаться верной своему королевству. Ты должна убедить Амику в этой верности.

Если я потребую от тебя выполнения твоего женского долга, то как беллегерцы поверят, что я не был соблазнён амиканкой? А если амиканцы решат, что ты дала своё согласие от чистого сердца, то как они смогут доверять тебе?

Со временем ты станешь королевой. У короля Смегина нет другого наследника. А когда ты станешь королевой, мне останется только молить тебя о поддержке. – На мгновение самообладание принца подвело его. На одно короткое мгновение Эстия услышала в его голосе страдание. – Если ты вообще сможешь поддержать человека, который использовал тебя, как разменную монету.

Будь я на твоём месте, я не смог бы этого сделать.

Темнота полностью скрывала принца. Если бы Эстия не услышала, как открылась и закрылась дверь, не увидела бы краткую вспышку света, она не поняла бы, что он ушёл.

Какое-то время она продолжала смотреть на то место, где он стоял. Затем упала на свои подушки, как бессильно падает сломленная, уставшая женщина.

Она не плакала. О нет, она никогда не будет плакать. Она не из тех женщин, что плачут от обиды. Но всё её тело, казалось, горело. Эстия назвала бы то, что испытывала, «яростью», потому что отказывалась давать этому настоящее имя. Она не хотела признать, что ей отказали, что сердце её было разбито отказом мужа. Она не признает этого ни за что. Что толку по-детски ныть, если муж цепляется за своё понятие чести, когда она предлагает ему себя.

Ярость – и ничто иное, и она будет повторять это себе, пока хоть как-то не утешится. Она будет хранить правду в секрете. Она никому ничего не скажет. Никогда.

Пройдут долгие месяцы или годы, прежде чем она поймёт, что это чувство к принцу Бифальту, во время свадьбы и после неё, не было любовью. Это было желание, иссушающая жажда её тела, её чувств к его телу, его чувствам. Любовь была чем-то совершенно иным.

Она пришла позже.



Глава восьмая

Возвращение генерала

Генерал Кламат гнал коня что было сил, конвой с упрямящимися мулами едва поспевал за ним. Через десять дней после посещения Матта и Матты Кламату пришлось прервать свой объезд юго-западных окраин Беллегера. Пересекая неровные холмы, поросшие дроком и папоротником подальше от густотравных овечьих пастбищ, он направлялся как можно более прямой дорогой к Отверстой Длани. Кламат нещадно гнал коня. И вот он, наконец, увидел тренировочные поля беллегерской армии перед городскими окраинами.

Письмо от первого капитана Джаспида было предельно ясным. И в то же время загадочным. «Приезжай, – говорилось в нём. – События ускоряются».

Так похоже на принца Джаспида не обеспокоить себя объяснениями. Его гонец тоже ничего не прояснил. Принц не сказал ему ни слова. Несмотря на преданность Джаспида брату-королю, он терпеть не мог свои обязанности первого капитана. Деликатно, но настойчиво принц не единожды пытался покинуть должность заместителя Кламата.

Генерал тем не менее сделал из этого письма некоторые выводы. Должно быть, обстоятельства, послужившие причиной такого послания, требовали быстрого вмешательства, но не немедленного. Даже в самом своём строптивом настроении принц Джаспид не стал бы скрывать подробности, если требовалось бы, чтобы Кламат узнал о них сразу же.

Под палящим полуденным солнцем генерал достиг вершины низкого холма и там остановил свой отряд.

С этого места были хорошо видны несколько тренировочных полей. Под холмом раскинулись круглые арены, покрытые утрамбованным песком, где солдаты генерала учились сражаться на мечах и врукопашную. Там же было и грязное поле, служившее плацдармом, а поодаль – длинные ряды мишеней для стрельбы из лука. Мишени для ружейной стрельбы скрывались за следующим холмом, который защищал от случайных пуль.

Сегодня вокруг мишеней было пусто. Только на плацу сотни всадников под присмотром опытного амиканского командира проходили сложную тренировку. Но обычно на всех аренах велось обучение, а сейчас они пустовали, все, кроме одной, у которой собрались и беллегерцы, и амиканцы. Почти двести человек наблюдали за первым капитаном, проводившим там учения.

Генерал Кламат спустился со своего взмыленного коня на землю. Передав поводья одному из сопровождавших его солдат, он приказал доложить о своём прибытии в командный пункт. Пусть воины расседлают коней, а потом могут считать себя свободными ото всех обязанностей до самого вечера.

Впрочем, у стрелков не было желания покидать тренировочную площадку. За уроками принца Джаспида всегда было интересно понаблюдать со стороны, если уж не удавалось в них поучаствовать. Но Кламату подчинялись беспрекословно.

Разминая затёкшие суставы, генерал следил за братом короля.

Джаспид демонстрировал тактику защиты против превосходящего противника. Он стоял в окружении широкого круга из шести человек, трёх амиканцев и трёх беллегерцев. За спиной Кламата, с юга, сияло солнце. Его лучи отражались от бронзовых доспехов. От этого оранжевые повязки на головах амиканцев и их знаки отличия окрашивались в кровавый цвет.

Все семь бойцов держали тренировочные мечи, изготовленные из тонких деревянных планок, скреплённых вместе. Оружие это было тупым, без острия, и могло разве что поставить несколько синяков, зато удары получались звучными. Во время таких тренировок человек считался убитым, когда удар приходился по голове. Никакой другой удар не был оправданием для прекращения боя.

Принц Джаспид дал своим противникам несколько наставлений, затем поднял меч и кивнул.

Амиканцы стремительно бросились в атаку.

Беллегерцы знали Джаспида лучше. Они подходили осторожнее.

Первый командир нырнул между двумя амиканцами и, прокатившись, вскочил на ноги. Он двигался достаточно быстро, чтобы поразить одного из них ударом в голову, но не настолько быстро, чтобы успеть помешать ближайшему беллегерцу сильно ударить его по рёбрам.

– Хорошо! – крикнул Джаспид. И, забыв уже о полученном только что синяке, метнулся прочь, словно в ритме какого-то замысловатого танца.

Со стороны амиканцев раздалось тихое недовольное рычание. Несколько беллегерцев издали радостные крики – но немногие. Шансы у их бойца всё равно были минимальные. А первый капитан строго оценивал поведение своих соотечественников. Амиканцы находились далеко от дома. Хуже того, их часто заставляли подчиняться беллегерским офицерам. По мнению Джаспида, солдаты королевы-консорта заслуживали уважения со стороны Беллегера.

Теперь принц быстрым шагом двинулся по кругу, чтобы противникам не удалось снова его окружить. Уворачиваясь и парируя удары, он спокойно обсуждал ход схватки, давая советы воинам, с которыми боролся, и указывая на их ошибки зрителям. Вскоре беллегерцы и амиканцы забыли о своей вражде и решили действовать вместе. Выстроившись широкой дугой, они попытались оттеснить своего мучителя к краю арены.

Джаспид, выбив из рук одного беллегерца меч, схватил беднягу за запястье и толкнул в сторону ближайшего нападающего. Лёгким движением принц ударил воина мечом по щиколотке и завершил этим контратаку, повалив на землю сразу и беллегерца, и амиканца. Пока его противники пытались подняться, принц круговым движением проскользнул в образовавшийся зазор в ряду наступающих, отразив на ходу ещё один удар, и таким образом снова сбежал.

Поднявшись с песка, беллегерец напал на Джаспида и попытался его схватить. Но звонкий удар по голове вывел его из числа упражняющихся.

Когда остались только четверо противников, первый капитан изменил тактику. Вместо того чтобы кружить по арене, он бросил вызов одному из воинов, откинув его назад потоком режущих ударов. Другие бойцы решились было атаковать его со спины, но принц, казалось, затылком почувствовал их приближение. Он развернулся как раз вовремя, чтобы застать ближайшего из них врасплох. С удивительной скоростью размахивая мечом, он заставил этого воина отступить. Затем отскочил, чтобы наброситься на другого. Так, кидаясь из стороны в сторону, он атаковал каждого из своих противников. С помощью серии ударов наотмашь и выпадов он держал противников так, чтобы солнце всегда светило им в глаза.

Но теперь вместо спокойных комментариев Джаспид только выкрикивал что-то время от времени. «Хорошо!» – то и дело слышал Кламат. Или: «Так! Так!» И ещё: «Нет! Не в сторону солнца!»

Мгновение спустя очередной амиканец был удалён с поля боя. На этот раз зрители из войска королевы не проронили ни звука. Один молодой беллегерец издал было одобрительный возглас, но стоявшие с ним рядом ткнули его пару раз под рёбра, заставив замолчать.

Кламат кивнул в знак одобрения. Он знал, каким будет исход схватки ещё до её начала. Но вот чего он не знал, так это, как и когда беллегерцы и амиканцы начнут действовать вместе.

Последние трое бойцов, задыхаясь, вытирали пот, застилавший им глаза. Их ноги увязали в песке, словно вытягивавшем из них последние силы. Джаспид, напротив, дышал ровно, а двигался легко. Казалось, он знал какой-то секрет, чтобы заставить песок помогать ему, а не мешать. А ещё на его лице не было ни капли пота, хотя стояла послеполуденная жара.

Когда принц направился к своей следующий жертве, последний из уцелевших амиканцев вдруг отбросил меч и поднял руку в указательном жесте.

Генерал Кламат вздохнул. Воин указывал на него.

Первый капитан взглянул на вершину холма – и его меч тоже полетел на землю. Он уделил пару минут, чтобы похвалить каждого из своих противников несколькими скупыми словами или дать им пару советов. Затем отправил всех воинов на тренировочные арены. А когда они начали расходиться, поспешил к Кламату.

Принц Джаспид поднимался на склон быстрым бегом, словно и не устал после боя, а только стал сильнее.

Покачав головой, Кламат начал спускаться к нему навстречу.

Когда они сошлись, генерал почувствовал облегчение совершенно личного свойства, увидев, что на самом деле его заместитель всё же вспотел. Принц в конце концов был обычным человеком.

Джаспид не стал салютовать. Это устраивало Кламата. Он не любил этот ритуал. Конечно, он понимал, что уставное приветствие означает уважение к его статусу. Но такие вещи не оставляли ему шансов чувствовать себя обычным человеком. А по мнению Кламата, он был не кем иным, как совершенно обычным среди многих обычных людей.

Вместо того чтобы поприветствовать принца или задать ему несколько вопросов, Кламат напустил на себя суровый вид.

– Ты был недостаточно собран. Я насчитал четыре случая, когда твои противники раскрылись, а ты не использовал этого.

Первый капитан улыбнулся. В его глазах мелькнула весёлая искра.

– Таких случаев было пять, – парировал он. – Но соревнование, которое заканчивается слишком быстро, мало чему учит. Я растянул нашу встречу, чтобы мои ученики успели увидеть хотя бы что-нибудь из того, чему я надеялся их научить.

Кламат неопределённо хмыкнул, чем выразил своё одобрение. И, дотронувшись до руки Джаспида, сказал:

– Идём со мной. Нам нужно поговорить.

Принц, всё ещё улыбаясь, кивнул. И они вместе двинулись через холм в направлении командного пункта.

Вскоре они оставили тренировочные поля в стороне. Перед ними показалось несколько палаток, служивших командным пунктом. Рядом с палатками находилось более прочное строение – лазарет, где лечили порезы, ушибы, сотрясение мозга, переломы конечностей и – реже – случайные ранения пулями и стрелами; и тянулись длинные, крепкие конюшни. Но всё это виднелось впереди, а на той дороге, по которой шли Кламат и Джаспид, было безлюдно. По крайней мере, на расстоянии слышимости человеческого голоса не было никого.

– Ты послал очень краткое сообщение. – Кламат проигнорировал тот факт, что он обращался к принцу королевской крови. – Зачем ты меня вызвал?

Обдумав этот вопрос, первый капитан неохотно ответил:

– Тебе следует спросить об этом короля. Он хотел тебя видеть. И он объяснит лучше, чем я.

– Чёрт, Джаспид, – пробормотал Кламат. И спросил уже более решительно. – Я что, должен приказать тебе? «События ускоряются». Это было твоё сообщение. Какие «события»? Как они «ускоряются»?

Принц Джаспид усмехнулся, на этот раз скорее грустно, но спорить не стал.

– Раз уж ты настаиваешь, генерал.

Магистр Фасиль получила вести из Последнего Книгохранилища. По-видимому, она говорила с одним или несколькими из их магов, но как, я не могу себе представить. Она утверждает, что врагу библиотеки теперь известно её местонахождение. И враг приближается. Были замечены признаки этого. По Беллегеру и Амике рыскают разведчики. Но что это за разведчики и как они действуют, она не знает.

Король Бифальт сказал мне только это. Я не разговаривал с магистром Фасиль. Если она и могла сообщить что-то ещё, то я не слышал этого.

Нахмурившись, Кламат потребовал:

– А почему? Вам следовало бы догадаться и расспросить её.

Принц сделал успокаивающий жест.

– Естественно. Но я не мог. Её уже не было. Она покинула Кулак Беллегера. На самом деле она покинула и сам Беллегер. Она сейчас в Амике с королевой-консортом.

Застигнутый врасплох, генерал Кламат уставился на своего заместителя.

– Не было? В Амике? Зачем?

Королева Эстия могла уехать в своё королевство в любой момент, стоило ей только пожелать, но никогда раньше заклинательница не сопровождала её.

Принц Джаспид, приостановившись, посмотрел генералу в лицо и пожал плечами.

– Я не могу этого объяснить. Спроси короля Бифальта.

Я знаю немного. Пять дней назад на одном из открытых заседаний короля канцлер Постерн признался в том, что на дороге королевы-консорта работают рабы.

В ответ на замешательство Кламата Джаспид пояснил:

– Рабы нуури.

Он также сообщил, что нуури собираются на границе. Он считает, что они представляют угрозу для короля Смегина. – Кламату не нужно было напоминать, что бывший монарх Амики после отречения удалился в своё поместье, находившееся на некотором расстоянии от Малорессы. – Нетрудно представить, – продолжал принц, – что Смегин, захватив нескольких нуури в рабство, привёл их народ в ярость.

Почему он так поступил, неясно. Королева-консорт поехала в Амику за ответами. И с ней магистр Фасиль и ещё одна женщина, я не знаю кто. Её послал Элгарт.

Чем больше Кламат вдумывался в услышанное, тем больше его удивление перерастало в тревогу. И в негодование.

– А ты? – возмутился он. – Лучший из наших воинов? Королеве-консорту предстоит встретиться с королём Смегином и нуури. Может начаться война. И всё же ты не посчитал своим долгом сопровождать её?

Глаза принца Джаспида заблестели. Всё его лицо, казалось, заострилось. Весёлое расположение духа исчезло без следа.

– Конечно, посчитал. Ты же знаешь меня. Но король отказал мне. Король отказал мне. – Мышцы его лица немного расслабились. – Я немного повозмущался. Но он настоял на том, что я нужен здесь.

Что же ещё, по твоему мнению, я должен был сделать?

Генерал Кламат не стал придавать значения вспышке Джаспида:

– Но конечно, – ответил он, – ты послал с ней эскорт. Сто стрелков? Двести было бы лучше. Если нуури действительно собираются напасть, и двухсот хороших воинов с винтовками может оказаться недостаточно.

Поговаривают, что король Смегин заклинатель. В тесном строю и двести славных ребят, будь они с винтовками или без, мало, чтобы защитить королеву-консорта от её же собственного отца.

– Да хватит уже, генерал, – сказал Джаспид. Он как будто тихо вздохнул. – Прибереги свой гнев для встречи с королём. Ты считаешь, что я не собран. Я, конечно, плохой командир. Но я не дурак. Я предложил королеве-консорту хороший эскорт. Она назвала это оскорблением. Оскорблением её, оскорблением доверия её подданных. И по приказу короля мне пришлось смириться с её решением.

Если ты считаешь, что произошла роковая ошибка, скажи об этом ему. В противном случае, – принц как-то резко опять стал самим собой, – ты рискуешь оскорбить меня.

Генерал Кламат пристально посмотрел на своего заместителя. Но затем опустил взгляд. Джаспид был прав. Из всех людей в Беллегере младший брат короля Бифальта первым бы добровольно вызвался защищать королеву Эстию. Было очевидно, что король отказал ему. Кроме того, все знали, что королева-консорт непреклонна, несмотря на её обходительное поведение. Итак, она отправилась в своё собственное королевство только с одной служанкой, конюхом и своим обычным маленьким эскортом – пятью воинами – в качестве охраны. Всё это было вполне в духе королевы. Единственным, что удивляло Кламата, было то, что на этот раз к её свите добавилась магистр Фасиль и неназванная знакомая Элгарта.

И всё же доклад Джаспида вызывал тревогу. Непредвиденный конфликт с нуури мог нанести ущерб приготовлениям короля. Если королева Эстия потерпит неудачу – если она погибнет, – союз может развалиться. И Кламат знал об опасности, о которой не подозревали ни король Бифальт, ни принц Джаспид.

Генерал подтянулся.

– Как скажешь, Ваше Высочество, – признал он. – Я адресую свой вопрос королю. Но сначала, – он попытался улыбнуться, – я должен выяснить, что ты сделал с войском в моё отсутствие.

И он зашагал дальше.

– Произошло ли что-то ещё, о чём ты не упомянул в своём послании?

К Джаспиду, шагавшему рядом с Кламатом, снова вернулась его улыбка.

– Подожди и увидишь, генерал. – В его тоне проскользнули весёлые нотки. – Всё, что произошло, расскажет о себе само. Я не смогу сделать этого лучше.

Кламат решил не задавать вопросов тому, на кого он только что, испугавшись, совершенно незаслуженно излил свой гнев.


* * *

Командный пункт представлял собой сложный комплекс соединённых между собой палаток. Там было дежурное помещение, где генерал отдавал приказы своим капитанам или капитаны – другим подчинённым, меньших размеров комната для частных бесед; и кабинет со множеством столов для служащих штаба и секретарей, которые вели учёт и оформляли приказы. Кроме того, там же были собственные жилые помещения генерала и его первого капитана, личные комнаты его адъютантов и скромная кухня на тот случай, если Кламат или кто другой из его штаба захочет перекусить.

Ещё одна кухня, гораздо больших размеров, располагалась сразу за конюшнями, там завтраком, обедом и ужином кормили и офицеров, и солдат. До неё было рукой подать, что значительно упрощало жизнь всем воинам, несли ли они службу при штабе, или отдыхали, или присматривали за лошадьми в конюшнях.

Когда Кламат и Джаспид подходили к штабным палаткам, им навстречу бросился один из адъютантов генерала. Его звали Улла, и он был ещё почти мальчишка, сын одного из амиканских командиров. Но бегал он быстро, на коне держался уверенно, как держатся опытные всадники, а приказы выполнял точно. В первое время своей службы в штабе он пребывал в каком-то постоянном оцепенении, будто чего-то сильно боялся, и Кламат даже замечал на его щеках слёзы. Вспомнив свою молодость, генерал угадал причину такого состояния. Он успокоил Уллу, заверив, что единственная его обязанность состоит в том, чтобы передавать приказы: он не должен их объяснять, независимо от того, кто перед ним стоит. После этого Улле заметно полегчало, а его уверенность возросла. Теперь он был рад исполнить любую просьбу Кламата.

– Этот мальчишка, – шёпотом поделился принц Джаспид, прежде чем Улла подошёл достаточно близко, чтобы услышать его, – полагает, что солнце встаёт и садится по твоему приказу.

Иногда Кламат задавался вопросом, как отец мальчика относится к преданности Уллы. Но не задумывался над этим долго. Он был генералом Кламатом. Думать о всех остальных старших офицерах было обязанностью первого капитана. Точно так же и старшие офицеры командовали своими подчинёнными, борясь с враждебностью, которая ещё проскальзывала между беллегерцами и амиканцами. Хотя, конечно, Джаспид не любил решать подобные вопросы и предпочитал – если была такая возможность – их игнорировать. Как он сам часто заявлял, он не подходил для такой командной должности.

Улла остановился перед Кламатом.

– Генерал, сэр, – выдохнул мальчик. Кламат запретил ему отдавать честь, но обращение «сэр» вытравить не смог. – У вас гости. Их разместили в комнатах первого капитана, сэр. А сейчас они сидят в дежурном помещении.

В полном соответствии с требованиями начальника мальчишка не дал никаких объяснений.

Принц кивнул, подтверждая слова адъютанта.

– И они гостят у нас уже несколько дней. – Сам он не часто пользовался своей постелью в штабе. После долгого тренировочного дня Джаспид предпочитал большую часть ночи блуждать по улицам и переулкам Отверстой Длани, нарываясь на неприятности и выпутываясь из них с помощью своих исключительных бойцовских навыков. Гости всегда размещались в его комнатах. – Они ждут твоего возвращения, генерал.

«Ну вот и они», – подумал Кламат. «Происшествия», которые расскажут о себе сами. Да, это несомненно гости. Возможно, его путешествия к подножию Граней Царства дали свой результат.

С другой стороны, зачем ветеранам или новобранцам ждать его? Почему Джаспид не разместил их в казармах?

– Несколько дней? – задумчиво спросил Кламат принца. – Тогда мне не стоит задерживать их ещё дольше.

Он поговорит с королём Бифальтом, когда покончит с этими делом.

Первый капитан кивнул.

– С твоего позволения, генерал, – сказал он, строя такую гримасу, будто находиться около Кламата дольше ему просто нестерпимо. – Некоторым из наших не очень искусных мечников ещё требуется преподать хороший урок.

И не дожидаясь генеральского разрешения, принц поспешил обратно к тренировочным полям.

– М-да, – вздохнул Кламат специально для Уллы, – тяжело быть одновременно принцем и первым капитаном. Тяжёлая ноша.

Когда адъютант улыбался, он выглядел ещё лет на пять моложе.

Отстегнув ружьё, Кламат отдал его Улле – пусть почистит, таким же манером генерал избавился и от сумки с боеприпасами. Адъютант поспешил прочь, а Кламат вошёл в командный пункт.

Переход от жаркого солнечного света к сравнительному мраку и прохладе дежурного помещения на мгновение ослепил его. Генерал увидел две высокие фигуры, поднимающиеся со скамей, но не узнал их, пока один из гостей не произнёс:

– Мой старый друг! Наконец-то!

А другой добавил, но уже более четко, отрывисто:

– Генерал Кламат, сэр.

Только тогда Кламат понял, кого он видит перед собой.

Рядом с одним из столиков стоял Матт, ростом выше Кламата, крепкий, как дуб, с седеющими соломенно-жёлтыми волосами, с такой же седеющей бородой, с глазами голубыми, как безоблачное небо. Кламат обрадовался, едва узнав его.

Мужчину, стоявшего рядом, можно было с первого взгляда перепутать с самим Маттом – они были похожи как две капли воды: то же телосложение человека, привыкшего к тяжёлой работе, те же соломенно-жёлтые волосы и борода, те же глаза. Но на самом деле он был на двадцать пять лет моложе. Его волосы приобрели соломенно-жёлтый оттенок, выгорев на солнце. И он почему-то избегал смотреть на Кламата. Это был Маттуил, старший сын Матта и Матты.

Когда Кламат в последний раз слышал о нём, Маттуил трудился в одном из отрядов рабочих на строительстве дороги к Последнему Книгохранилищу. А теперь он был здесь?

Широко улыбаясь, генерал быстро обнял своего старого друга. Он хотел так же поприветствовать и Маттуила, но юноша стоял, потупив глаза, и это остановило Кламата.

Отступив назад, он заметил, что на столах не было ни тарелок, ни кувшинов. Кламат сразу же вызвал эконома командного поста, поинтересовавшись у Матта и Маттуила, не требуется ли им чего. Но те хорошо поели ещё в середине дня и сейчас совсем не хотели ни есть, ни пить. Тогда Кламат попросил эконома принести воды для себя. И пригласил Матта с сыном сесть. Гости выбрали общую скамью. Кламат сел напротив.

Пришёл эконом с бутылкой воды, поставил её на стол и удалился, Кламат тут же принялся за воду, он пил долго, пока не прочистил горло от дорожной пыли.

– Итак, – начал он. – Мы тут. «Наконец-то», как ты, Матт, выразился. Видеть вас обоих – большое счастье.

Но каждому из нас троих есть что рассказать, и истории эти будут разными, – хотя бы потому, что Матт и Маттуил прибыли с противоположных сторон. – Ты знаешь мою историю достаточно хорошо, по крайней мере, в общих чертах. Я прервал своё обычное путешествие к южным границам, когда меня вызвали в столицу. Но я не знаю вашей истории.

Расскажите мне её. Вы же здесь именно для того, чтобы её рассказать. – Кламат знал, что в противном случае, каким бы несобранным ни был принц Джаспид, он не преминул бы пристроить гостей к какому-нибудь полезному делу. – У вас есть что сказать, и я должен это услышать.

Матт выпрямился. В его ответном взгляде читалась уверенность в их старой дружбе.

– Как скажешь, генерал. – Последнее слово он произнёс, явно подтрунивая над Кламатом. – Тебе незачем знать, как долго мы с Маттой обсуждали твой визит и что именно говорили друг другу и нашим детям. В конце концов мы сошлись на том, что если Беллегеру угрожает опасность, я должен вернуться на службу.

Ты знаешь нашу семью. Будь уверен, что они в безопасности. У Матты и Маттина теперь есть ружья, и они с ними неплохо управляются. Матта стреляет быстрее, чем я. Маттин – точнее.

Но кое-что тебе следует услышать: я должен передать тебе пару слов от Матты. – Лицо Матта расплылось в улыбке, а это случалось с ним нечасто. – Она хочет, чтобы ты усвоил: если хоть волос с моей головы упадёт, ты ответишь перед ней. И не жди тогда никакой к себе жалости.

Кламат без стеснения широко улыбнулся в ответ.

– В таком случае специально для тебя я найду самую безопасную должность. Иначе мне не избежать возмездия от Матты, а против неё я не выстою.

Маттуил во время этой беседы положил голову на локти так, чтобы спрятать лицо.

Это беспокоило Кламата. Маттуил, которого он встречал несколько лет назад, не сидел бы так перед другом отца. Тот Маттуил встречал лицом к лицу и беды, и радости.

Кламат перестал улыбаться.

– Вы уже говорили с королём? – спросил он Матта. – Вы рассказали ему о набегах из-за Грани Царства?

Лицо ветерана напряглось. Он покачал головой.

– Но вы рассказали первому капитану? А он рассказал королю?

Матт снова покачал головой.

– Я ничего никому не рассказывал, кроме Маттуила. И ему я рассказал только для того, чтобы он понял, зачем его матери и брату ружья.

Кламат попытался скрыть, что удивлён, но его выдало выражение бровей.

– Чёрт, Матт, – прорычал он. – Король должен об этом знать.

Матт пожал плечами.

– Ты его генерал. Это не моё дело – говорить с ним. Я говорю с тобой.

А если бы я и рассказал ему всё, что он мог бы поделать? Что, кроме как ждать тебя? Если он станет отдавать приказы войскам в твоё отсутствие, это подорвёт твой авторитет. Тогда по возвращении тебе пришлось бы делить своё звание главнокомандующего с ним.

Первый капитан сообщил мне, что тебя вызвали обратно. И я решил молчать до твоего появления в столице.

Кламат, а он был не только генералом, но и обычным человеком, не нашёлся, что ответить. Матт говорил так просто и прямо, что заставлял задуматься, нет, не удивиться или осудить его за такую прямоту, а именно задуматься. Матт не был неоперившимся новобранцем, он понимал. Солдат докладывает капитану. Капитан – первому капитану. Первый капитан – генералу. Генерал – королю. Только при таком раскладе, только при соблюдении вертикали власти слово ответственность приобретает смысл.

Принц Джаспид понимал это слово совсем по-другому, он то отказывался от любой ответственности, то, наоборот, пытался взвалить на себя слишком многое. У Матта было всё, чего не хватало первому капитану.

А ведь надо помнить и о нападениях на отдельные хозяйства и целые деревни у Грани Царства, на юге Беллегера.

И ещё о путешествии королевы-консорта в Амику. Ведь она почти беззащитна, а ей придётся столкнуться со многими опасностями: с королём Смегином, с порабощёнными нуури, а возможно, и с их родичами, если те решат вторгнуться в пределы Амики.

Всё это хаотично пронеслось в голове Кламата, но, наконец, он смог собраться с мыслями и от всего сердца поблагодарить Матта:

– Ты правильно поступил, старый друг. Спасибо тебе.

Маттуил поднял голову и взглянул на генерала. Очевидно, он не ожидал такого ответа. Однако он мгновенно вновь опустил голову, продолжив отсутствующим взглядом рассматривать доски, служившие крышкой стола.

Матт только кивнул.

– Надеюсь, – продолжил Кламат, – вы не провели всё то время, пока я спешил сюда, сидя в четырёх стенах? Первый капитан позволил вам погулять по лагерю? Вы наблюдали за тренировками, видели солдат?

В глазах ветерана блеснул огонёк, который подсказал Кламату, что Матт понял, на что намекает его старый друг.

– А как же, генерал, – ответил он. – Я застал Маттуила уже здесь, когда приехал. У нас с ним было более чем достаточно времени, чтобы побродить по тренировочным полям и понаблюдать за упражнениями.

– Хорошо. – Кламат прищурился. – И что же вы видели?

Матт опять слегка улыбнулся.

– Да мы говорили об этом, ты и я. Я видел, что мастерство воинов идёт в гору. Навыки совершенствуются, а точность ударов, – Матт пожал плечами, – скажем, сгодится. Большинство офицеров способные ребята.

Но им недостаёт сплочённости. Даже в смешанных группах они держатся порознь. У тебя две армии, генерал, а не одна. И они не очень-то уживаются друг с другом.

Теперь настал черёд Кламата соглашаться.

– И мне так кажется.

Но больше он ничего не сказал. Над многим следовало поразмыслить вместе с королём Бифальтом, прежде чем что-то предпринимать. Вертикали власти и ответственности. Решения на скорую руку могли оказаться преждевременными.

Снова поблагодарив Матта, Кламат переключил своё внимание на его сына.

– Теперь ты, Маттуил, – мягко сказал он. – Ты не под моим командованием. У меня нет ни права, ни желания приказывать тебе. Но мне нужно услышать твой рассказ.

Маттуил не двигался. Наблюдая за его лицом, Кламат заметил, как уголки его губ сжались, словно в безмолвном отказе.

Откинувшись на спинку скамьи, Матт смотрел вверх, на натянутую холстину, служившую в палатке потолком. Обращаясь скорее в воздух, чем к своему старому другу, он произнёс:

– Он не рассказывает об этом. Я примерно в курсе его истории, но слышал её от первого капитана. Я прибыл слишком поздно.

Он мужчина. Я не сомневаюсь, что он вынесет все испытания на своём пути. Но я его отец. Отцу должно быть позволено поддерживать своего сына.

Подумав: «Чёрт. Вот чёрт!» – Кламат шёпотом попросил:

– Расскажи мне.

Матт опустил взгляд, теперь он смотрел прямо на генерала. Словно пересказывая хорошо выученный урок, он ответил:

– Мой сын дезертир. – После этого заявления Матт сделал короткую паузу. Затем пояснил. – Король Бифальт и королева-консорт готовятся к войне. Ты рассказывал нам об этом. И Маттуил знал об этом, когда вызвался добровольцем. И он знал также, что в такое время нельзя по собственному желанию всё бросать. Когда идёт подготовка к войне, дисциплина требуется от каждого, не только от воинов. Маттуил знал это. А на строительстве дороги дисциплина поддерживалась амиканскими гвардейцами.

Но, – тут Матт вздохнул, – когда мой сын увидел, что прокладывать дорогу заставляют рабов нуури, когда он увидел, что натворили амиканцы, – он не смог этого вынести. Он должен был рассказать об этом королю Бифальту. И воспользовавшись первым же случаем, он сбежал. В одиночку пересёк Предельную реку и весь Беллегер и добрался до Отверстой Длани.

Но дальше он не имел представления, как поступить. Кто поверит дезертиру? Любой арестует его без зазрения совести. Маттуил знал только одно имя, имя человека, которому мог бы довериться, имя твоего друга, Элгарта, но он не знал, как того найти. Боюсь и представить, что он пережил. Маттуил не говорит об этом.

Но, похоже, Элгарт широко известен. Маттуил смог встретиться с ним в храме ордена Великого бога Риля.

Выслушав рассказ Маттуила, сам Элгарт побежал в Кулак. А Маттуила препроводили сюда, где ему было предоставлено убежище от имени Элгарта. Вскоре первый капитан был вызван в Кулак. Затем был вызван Маттуил. В присутствии первого капитана мой сын признался в своём дезертирстве. В качестве оправдания он сказал только, что видел рабов нуури, которых амиканцы заставляли работать. Он оставил свой долг по строительству дороги, чтобы предупредить Беллегер.

Должно быть, он удивился, что ему поверили. Но Элгарт уже всё рассказал королю. А в начале дня канцлер Амики признался в этом преступлении. Король поблагодарил Маттуила и помиловал его. Маттуил был освобождён от дальнейшей службы. Ему дали разрешение вернуться домой.

Матт посмотрел на своего сына, затем перевёл взгляд на Кламата.

– Он не пошёл. Ты сам это видишь. С одной стороны, король освободил его. С другой, он попросил Маттуила остаться. «Времена опасные, – сказал он. – Беллегер нуждается в каждом человеке, который может распознать зло, когда видит его, и сделать посильное, чтобы его устранить. Служить можно по-разному, если, конечно, ты согласишься».

Маттуил ответил, что не будет служить вместе с амиканцами. Не будет драться. Но домой тоже не вернётся. Он не смог бы сказать своим родителям… – У Матта перехватило горло. Но он сделал над собой усилие и продолжил: – Он не смог бы сказать своим родителям, что сбежал, когда Беллегер нуждался в нём.

Ветеран вдруг вырвал кувшин из рук Кламата и тремя быстрыми глотками опустошил его. А потом аккуратно, даже осторожно поставил его на стол.

Дальше он говорил, всё более хмурясь:

– Король был доволен. Если такой человек, как король Бифальт, когда-нибудь бывает доволен. Он поручил Маттуила тебе. Ты не отправишь его в войска и не позволишь амиканцам командовать им. Ты найдёшь ему более подходящее место, если сможешь, конечно. А если нет, отправь его к земскому начальнику Эрепосу. Ему всегда нужны добровольцы для службы в Отверстой Длани.

Все это мне рассказал первый капитан, – закончил Матт с болью в голосе. – Я здесь три дня, но Маттуил и не заикнулся о своих испытаниях. Между нами стена. Мой сын не позволяет мне поддержать его.

Кламат хотел протянуть руки и обнять своего старого друга. Но он заставил себя остаться на месте, даже не пошевелился. Он заметил стену между Маттом и его сыном. Имя этой стене было «боль», но у неё были и другие имена. Любое сочувствие Кламата отцу могло оттолкнуть сына ещё больше.

Пока его отец говорил, Маттуил сидел неподвижно, склонив голову, опершись на локти, глядя на стол или, вернее, сквозь стол. Он почти не дышал. Но когда Матт договорил, и наступило долгое молчание, заблудший сын выдохнул:

– Пап, – его голос был еле слышен, – я не могу.

Кламат был из тех, кто всегда готов к сочувствию и любви, его легко было растрогать, легко и огорчить. Но он также был воином, обученным делать трудный выбор, ветераном, который сражался и убивал, когда это от него требовалось. По-своему его душа была так же двулика, как и душа Элгарта.

Кламат намеренно сложил руки на столе, пусть Маттуил видит, что он, Кламат, ничего не скрывает. Приняв такую выжидательную позу, генерал также постарался придать своему голосу выражение, которое, как он надеялся, могло показаться убедительным и авторитетным.

– Чепуха, – сказал он Маттуилу. – Ты можешь. Ты уже пережил всё это. Разговор только освежит твою память. Он не увеличит твоих страданий.

Расскажи мне то, что ты не сказал королю. Расскажи мне то, что ты хочешь скрыть от своего отца. Позволь ему поддержать тебя, как и полагается отцу. Я должен знать.

Он понимал, что словно штыком ворочает чувства парня. Здесь нечем было гордиться. Но он был генералом Кламатом, и король Бифальт поручил ему заботиться об этом юноше. Он не выполнит поручение короля, пока не поймёт, что нужно Маттуилу.

Секунд десять – десять ударов сердца сын Матта сидел неподвижно, как вырезанная из дерева статуя. Он казался безжизненным. Только грудь, слегка поднимаясь и опускаясь, показывала, что он всё ещё дышит. Только пульсирующая вена на виске давала понять, что он всё ещё слышит.

Но затем он соединил руки, сплетя пальцы, и попытался ответить.

– Я слышал, что говорил жрец. – Его голос был хриплым, Маттуил почти шептал. И в голосе слышалась боль. – Он взывал к моему сердцу. Он вот что понимает – он знает, что война везде. Он знает это. Война между нами. Война внутри нас самих. Война во мне. Но я не могу найти путь к миру. Жрец так это и описал. Я слышал его. Но я не могу найти этот путь.

Не поднимая головы, он спросил Кламата:

– Вы ведь знаете? Знание не приносит облегчения. Оно как голод. Чем больше вы знаете, тем больше вам требуется знать ещё. Знание только продлит войну внутри вас. Ваше знание никогда не станет достаточным. Жрец понимает и это.

Есть только один путь к миру. Это путь Истины и Веры. Знание – это Гордыня. Похоть – это Безумие. Только Истина и Вера приносят мир. Правду о том, кто и что мы есть. Вера в то, что мы будем Правдой, станет нашей опорой.

Кламат был озадачен. Он не мог придумать, что бы такое ответить. Несколько дней тому назад он сказал семье Маттуила, что понятие «боги» не имеет для него никакого смысла.

Матт, так жаждущий помочь своему сыну, пристально вглядывался в него.

– Я не буду сражаться. – Кламата поразил хриплый голос Маттуила. – Я закончил войну. Я хочу её закончить. И я не буду служить с амиканцами, потому что я видел, что они делают. Они заставляют меня желать их смерти. Я знаю правду о том, кем и чем я являюсь. Но во мне нет веры. Я не могу найти её.

После короткой паузы Матт произнёс:

– Есть и другие пути к вере. – Он говорил уверенно, но мягко и осторожно. – Твоя семья поможет тебе. Любовь твоей мамы. Любовь твоих братьев и сестры. Моя любовь. Мы поддержим тебя, если ты позволишь нам.

Кламат покачал головой. Он выбрал свою роль и теперь не собирался отступать от неё. Так, будто Маттуил вовсе и не озадачил его, он сказал:

– Есть и другие пути к истине. Я не верю, что ты знаешь, кто и что ты есть. Ты и не узнаешь, пока сам не расскажешь об этом. Недостаточно того, что ты не хочешь сражаться или служить амиканцам. Недостаточно того, что ты хочешь мира. Ты не узнаешь правды, пока не расскажешь свою историю. Ты должен услышать, что твоя история расскажет о тебе самом.

– Но жрец… – начал было Маттуил протестующим тоном.

Кламат перебил его.

– Жрец не знает тебя. Расскажи свою историю. Твоя собственная правда может привести тебя к лучшей вере.

Наконец-то Маттуил поднял голову. Кламат увидел в его глазах ярость, презрение и страдание.

– А вы знаете меня? Мы не встречались и более полудюжины раз. Вы друг моего отца, а не мой. Откуда вам знать меня?

Кламат так же спокойно ответил:

– Я знаю, что ты так и не рассказал нам, что случилось.

Внезапно Маттуил вскочил на ноги. Он широкими шагами направился к дальней стороне палатки, стараясь уйти как можно дальше от своих старших собеседников. Он отвернулся, будто хотел удариться головой о стену. Если бы стена была сделана из дерева или камня, юноша наверняка так и поступил бы. Но вместо стены перед ним была старая холстина, слишком мягкая, чтобы причинить боль.

– Я не могу, – сказал он умоляющим тоном. – Это слишком для меня. Нуури…

Он сделал видимое усилие, чтобы остановиться, но он уже начал.

– Вы не знаете нуури. Это маленькие люди, но сильные, сильные, и их никогда не подводит мужество. Они волосатые, а лицами они похожи на росомах. Носят шкуры и меха и вечно грязные. Но их одежда превращалась в лохмотья из-за ударов кнута надзирателя И надзиратель радовался, радовался их боли. Он часто смеялся, когда бил их.

– И в Беллегере есть такие люди. – Голос Кламата был словно выкован из железа. – Точно такие и того хуже.

Но он знал, что Маттуил не слышит его. Юноша проводил часы и дни во власти своих воспоминаний. Теперь он затерялся в них.

– Он делал вид, что бьёт их за то, что они отказываются подчиняться. Я знал правду. Мы все знали её. Он избивал их, потому что причинять им боль доставляло ему удовольствие. Они не подчинялись, потому что не понимали его.

Они говорят на нашем языке. Мы слышали, как они протестовали. Они запутались, они ругались. Они слишком горды, чтобы упрашивать, но они снова и снова говорили надзирателю, что не понимают его. Они не умели работать с камнем и рыть землю. Всё, что мы делали, чтобы прокладывать дорогу, каждый инструмент, который мы использовали, – они не понимали этого.

Поэтому их избивали. Когда мой отряд прибыл туда, где они работали, их уже долго били до того. Свежая кровь текла у них по спине и по плечам. Более старые порезы гноились все больше и больше. У некоторых из них были сильные ожоги. Все они пахли заразой.

И тем не менее их заставляли выполнять самые трудные задачи. Поднимать самые тяжёлые камни. Переносить их. Рыть ямы, когда для работы требовалось больше камня, или когда не хватало отхожих мест, или когда их надзиратель просто хотел воспользоваться своим кнутом.

Нуури не могли убежать. Нас всех охраняли. Повсюду были солдаты. Амиканские солдаты. Всякий раз, когда какой-нибудь нуури заболевал, когда он не мог стоять от слабости, солдаты бросали его в уборную и оставляли там.

Не двигаясь, Матт напряжённо слушал своего сына. Но Кламат не обращал внимания на своего старого друга. С суровой властью в голосе он сказал Маттуилу:

– Давай, договори до конца. Расскажи всё это. Ты должен рассказать.

Шёпот Маттуила был похож на вопль.

– Я должен был убить этого надзирателя. Мне следовало так поступить. Он заслуживал смерти. Каждый беллегерец должен был восстать против него. Но там было так много солдат. Когда надзиратель смеялся, они смеялись вместе с ним. Мы все были трусами. Я был трусом. Я должен был убить его.

И тут сын Матта и Матты сломался. Закрыв лицо, он зарыдал. Увиденное на строительстве дороги вырывало из его груди глубокие, мучительные всхлипы, он никак не мог остановиться.

Его отец приблизился к нему. Лицо старого воина было мрачнее тучи. Он обнял сына. Со слезами в голосе он мог только снова и снова повторять: «Сын мой. Мой сын». Но потом всё же произнёс:

– Если бы вы восстали – если бы вы попытались защитить нуури, – эти солдаты убили бы вас. Кому бы от этого стало лучше? О мой сын, они бы убили каждого восставшего беллегерца. Кому бы от этого стало лучше? Что бы из этого вышло?

Генерал Кламат знал ответ. Ничего бы не вышло. Маттуил не смог бы остановить происходящее. И после кровопролития, после взаимного убийства беллегерцев и амиканцев, никто не избежал бы последствий. Это подорвало бы союз двух королевств.

Дезертировать было лучшим решением.

Кламат покидал дежурное помещение с разбитым сердцем, он вышел из штаба на воздух. Сломав Маттуила, он не мог его утешить. Эта роль принадлежит Матту.

А что могла сделать королева Амики против таких людей, как этот надзиратель, эти солдаты? Что она могла сделать против своего отца-заклинателя?


* * *

Кламат был не в настроении разговаривать с королём Бифальтом. Ему хотелось накричать на кого-нибудь, а король вряд ли был хорошим собеседником при таком раскладе. Но Кламат прошёл через «пекла», их было в его жизни не меньше, чем у правителя Беллегера. Жестокие битвы научили его забывать об эмоциях. Позже они найдут себе выход.

Конечно, он мог бы, не боясь, выразить своё возмущение в присутствии короля. Резкий упрёк – вот самое большое наказание, что он рисковал получить от правителя, которому был верным товарищем и сторонником в течение двадцати лет. Тем не менее дисциплина, усвоенная Кламатом во время той старой войны, вошла в его кровь и плоть. У него было что рассказать королю. И если он сохранит спокойствие, то сможет принять и ответ своего повелителя.

Кламат нашёл Бифальта в зале, где обычно заседал тайный совет, король был там один. Задержавшись с Маттом и Маттуилом, генерал прибыл в неурочный час. Как правило, в это время король ужинал со своими советниками: земским начальником, королевским казначеем, королевским землемером, который отвечал за строительство в столице и за её пределами, в том числе за восстановление дорог, соединяющих города, сёла и деревни Беллегера, Элгартом и самим Кламатом, когда те бывали не заняты, и начальником переписей, возможно, самым важным чиновником в королевстве, правда, никто толком не мог понять, чем он занимался, знали только, что у него были сведения о каждом жителе Беллегера, вдобавок он обладал информацией о том, кто и в какой части страны постоянно проживает. Но Кламат давно был знаком с королём. И не боялся, что тот прервёт его на полуслове или поторопит. Да и члены совета примут опоздание короля как должное. В конце концов, он же не королева-консорт, опаздывающая из прихоти.

Ни в лампах, ни в очаге не горел огонь, зато были настежь раскрыты все окна, и в комнату лился последний дневной свет и свежий вечерний воздух. Там царил уютный сумрак. Нет, не темнота, Кламат прекрасно видел лицо короля и мог разобрать его отдельные черты, но тусклый свет смягчал острые углы. Приближалась ночь.

Король Бифальт сидел за своим столом, широким деревянным столом, заваленным картами и отчётами. Он привык работать над несколькими проектами сразу, а теперь ещё и события ускорялись. Король получал очень много сообщений. Но он оторвал взгляд от бумаг тотчас, как Кламат вошёл.

Кламат остановился перед его столом и пригляделся, пытаясь уловить выражение его лица.

Знакомого, изрезанного шрамами лица с проницательным взглядом и властным ртом. Но сейчас, как это уже случалось раз или два, Кламат заметил, что король Бифальт выглядит моложе своих лет, намного моложе. За время поисков «Седьмой Казни» Гексина Марроу Бифальт, тогда ещё принц, постарел по крайней мере лет на десять. Но с тех пор время лишь слегка коснулось его. Черты лица другого человека смялись бы под тяжестью стольких невзгод. Но потери короля Бифальта, казалось, наоборот, защищали его от неумолимого времени.

По мнению Кламата, король выглядел на свой настоящий возраст только в те моменты, когда глядел вслед покидающей тронный зал королеве Эстии.

Отбросив плотно исписанный лист пергамента на груду других бумаг на своём столе, король Бифальт поднялся на ноги и встретился взглядом с Кламатом.

– Я рад твоему возвращению, генерал. – Произнося последнее слово, король насмешливо приподнял бровь, будто подтрунивая над Кламатом. Но Бифальт и не думал насмехаться над своим старым другом. Он знал, как воспринимает Кламат своё положение главнокомандующего объединённой армией, знал и все сложности, связанные с тем, что звание это действовало не только в Беллегере, но и в Амике. – Беспокойное выдалось у тебя путешествие.

Кламат удивился, как король так быстро мог это понять.

– Как, Ваше Величество?

Бифальт пожал плечами.

– Как же иначе? Враг Книгохранилища приближается. Ты, должно быть, видел признаки этого приближения.

Конечно, слухи о набегах дошли до Кулака Беллегера ещё прежде, чем Кламат отправился в свою поездку. В противном случае король не потребовал бы от него взять с собой такой большой эскорт.

Вздохнув про себя, Кламат кивнул.

– И магистры библиотеки считают, что здесь есть разведчики врага. Первый капитан сказал мне об этом. То, что я узнал по дороге, беспокоит меня. Но то, что я услышал после возвращения, всё усложняет.

Король Бифальт чуть более резким голосом, чем прежде, потребовал:

– Расскажи мне.

Кламат как можно спокойнее, но не без горечи в голосе, передал рассказ Матта об одном таком рейде. Закончив, он добавил:

– Я слышал и о других случаях, похожих на этот, с дюжину или больше, но рассказы о них были обрывочными. Там никто не выжил.

«Мальчишка видел всё это», был свидетелем убийства Лессена и Абиги и своих сестёр. «Прошло несколько дней, прежде чем он смог рассказать об увиденном».

Кламат при этом воспоминании сжал челюсти так сильно, что потом с трудом их разомкнул.

– Ваше Величество, если в нашем королевстве орудуют разведчики врага, то эти мародёры и есть разведчики. Они переходят по перевалам Грань Царства, чтобы проверить крепость нашей обороны. Если бы у них была какая другая цель, им потребовались бы припасы. Еда, эль, овцы, крупный рогатый скот. Лошади. А если бы они приходили только для того, чтобы утолить свою злобу, свою жажду преступлений, они не стали бы довольствоваться разорением отдельных крестьянских хозяйств или деревень.

Они разведчики. Они служат врагу библиотеки.

Бифальт нахмурился. Его взгляд потемнел, будто вобрал в себя сгущавшийся вокруг сумрак. Словно размышляя вслух, король ответил:

– Нам следует проверить, на самом ли деле они служат врагу библиотеки. Мы не можем позволить себе предполагать. Но цель у них всё же может оказаться иной.

Например, просто отвлечь нас. Да, их цель может заключаться именно в том, чтобы отвлечь нас от большей опасности.

– Какой ещё опасности? – потребовал объяснений Кламат. Когда он встречался с королём наедине, не было необходимости придерживаться протокола. – Признаков врага нет нигде, кроме как на южной границе.

Всё ещё размышляя, король Бифальт ответил:

– Враг может напасть на нас с моря. Если у него достаточно сил, чтобы угрожать Последнему Книгохранилищу, не составит труда и совершить высадку в заливе Огней.

Кламат понял. Эту сторону обороны Беллегера они обсуждали уже много раз. Люди, в которых до крайности нуждались в войсках, работали не покладая рук на укреплении этого залива.

– Ваше Величество, – произнёс он, насколько возможно, любезно – Я не могу представить угрозу со стороны залива Огней. Я пытаюсь, но не могу. Это невероятно. Враг выберет другой путь.

И тут Кламат почувствовал, что к его лицу прилила кровь: это происходило всякий раз, когда король, оторвавшись от своих размышлений, переключал внимание на самого генерала. Это испытывал не только Кламат, многие ощущали на себе силу королевского взгляда. В такие моменты всё вокруг просто тускнело, теряло значимость. Конечно, этому сопутствовали вполне объяснимые мелочи. Приподнятая бровь. Слегка сжатые губы. Но взгляд короля Бифальта был практически осязаемым.

– У нас есть винтовки, Кламат, – ответил он уклончиво. – Если мы грамотно их используем, они защитят от набегов. Но зачем нам передали секрет изготовления пушек? Почему магистры Книгохранилища пошли на то, чтобы передать нам секрет изготовления пушек? Если враг нападёт на нас из-за Грани Царства или из земель нуури, то орудия окажутся бесполезным хламом. Они слишком тяжёлые, чтобы быстро перемещать их с места на место. И там, где они будут нужны больше всего, их-то как раз и не окажется.

Я уверен, что нам передали секрет изготовления пушек, потому что эти магистры хотят, чтобы мы охраняли залив Огней. Они боятся того, что армия окажется неспособной для этого дела.

Кламат, конечно, обещал себе быть терпеливым в разговоре с монархом, но сейчас терпение, похоже, оставило его.

– Чёрт возьми, Ваше Величество! – возразил он. – Это просто предположение. Набеги – вот это факт. Мы должны защищать южную границу. Там наши подданные, они беззащитны. Там поля и посевы, там отары и стада животных. Мы должны дать свой ответ.

Король Бифальт свёл брови, нахмурился.

– Да, мой друг. Мы должны. В этом-то и суть диверсии. Мы должны дать ответ. Мы не можем рисковать, решив, что это всего лишь диверсия.

И всё же я не хочу ослабить наши силы здесь. И если окажется, что эти набеги не просто диверсия, нам грозит столкнуться с войной на нескольких фронтах. Мы не знаем точного числа перевалов через Грань Царства.

Король расправил плечи, было понятно, что он принял решение.

– Наши лучшие следопыты, Кламат. Отправь их тремя отрядами по двадцать стрелков. Тебе лучше меня известно, где следует разыскивать тропы.

Но запомни хорошенько, генерал. Их задача – искать, следить и наблюдать. Я не хочу, чтобы они сражались. Чёрт, я не хочу, чтобы их вообще видели. Нам нужно разведать тропы, по которым эти мясники приходят, и численность отрядов, если это будет возможно. Получить эти сведения гораздо важнее, чем перебить их.

Если получится, пусть схватят кого-нибудь по-тихому, двоих-троих пленников, они могут оказаться полезными. Но ни одно слово о нашем ответном действии не должно дойти до слуг врага. Если эти набеги лишь диверсия, мы накажем мародёров, когда будем готовы. А если нет, они не должны догадаться, что мы о чём-то прознали.

Кламат повёл плечами, чтобы расслабить напряжённую шею, подтянулся. На это он был согласен:

– Так точно, Ваше Величество. – Если бы его самого спросили, как следует поступить, он не придумал бы ничего лучше.

– В таком случае выслушай ещё кое-что, – продолжил король Бифальт. – Пойми меня. – Теперь в голосе его звучала непреклонность. – Я хочу, чтобы каждым отрядом командовал амиканец.

Кламат потерял дар речи. Он не мог уже разглядеть лицо короля. Сумерки в комнате скрыли его. Сумерки, казалось, скрыли и смысл его слов. Неужели он сомневается в своих людях?

Король ответил прежде, чем Кламат успел задать свой вопрос.

– Наши стрелки, подчиняясь приказам, будут сражаться ради Беллегера. Амиканские командиры, подчиняясь приказам, будут использовать свой опыт, чтобы проявить себя. Они будут более осторожными, чем наши люди. Если ты отправишь только беллегерцев, амиканцы почувствуют себя ущемлёнными. А если ты назначишь наших офицеров командовать смешанными отрядами, амиканцы, думаю, захотят показать, что они сражаются лучше беллегерцев. И тогда они могут нарушить приказ.

Кроме того, есть ещё одна причина, – добавил он со вздохом. – В годы войны амиканские разведчики знали об обстановке в Беллегере. Ты не забыл, как их шпион Слэк предал нас? Я слышал, амиканцы проницательнее и хитрее нас. Они не отступили, даже когда поняли, что мы ожидаем их нападения. Если бы Сплинер и Уинноу не спасли нас, тогда бы надежда для Беллегера угасла.

Воспоминания о той ночи крепко запечатлелись в памяти Кламата. Амиканцы пытались подрезать волам сухожилия. Ему такая тактика никогда бы не пришла в голову. А если бы и пришла, он бы не согласился её воплотить. Это было слишком жестоко.

И все же… король Бифальт хотел, чтобы амиканцы командовали отрядом беллегерцев, отрядом, который нанесёт ответный удар разбойникам.

– Конечно, – продолжал король, – моя королева-консорт более проницательна, чем я. Её слов было достаточно, чтобы Постерн неожиданно для него самого раскрыл свой секрет. Мне же пришлось бы полагаться на гнев и кулаки.

И мрачно заключил:

– Мы должны учиться у нашего прошлого, Кламат. Амиканские командиры лучше обнаружат шпионов и обезвредят их ловушки, чем наши прямолинейные беллегерцы. Наши отряды могут попасть в засаду. Я хочу, чтобы ими руководили недоверчивые, проницательные люди.

Это была одна из причин, по которой Кламат верой и правдой служил Бифальту, королю Беллегер, по которой он принял командование армией, хотя не хотел и не заслуживал этого, по которой он беспрекословно подчинялся приказам и прикладывал все свои силы к тому, чтобы обучить вверенных ему воинов. Король был дальновиднее Кламата. Поиски «Седьмой Казни» Марроу изменили принца. Они сделали его величественнее.

Как и большинство беллегерцев, Кламат не сказал бы, что любит своего государя. Тот был слишком суров, слишком замкнут. Казалось, он находился где-то на недоступной высоте. Но он вызывал в своих подданных чувство более опасное, чем любовь. Он заставлял людей верить.

Как мужчин, так и женщин. Кламат ни на минуту не забыл о королеве-консорте. Как и о том, что она была в опасности.

Когда король выжидающе замолчал, генерал хрипло произнёс:

– Так точно, Ваше Величество. – Он несколько раз судорожно сглотнул, потом повторил. – Так точно, – и только тогда взял себя в руки и добавил: – Есть кое-что ещё.

Было темно, но Кламату показалось, что король удивился.

– Мой друг, ты не решаешься сказать? После всех лет, проведённых рядом со мной?

– И верно. – Словно перед боем, в висках у Кламата яростно застучала кровь. Словно перед боем, он собрался, чтобы это ощущение не затмило его разум, а наоборот, помогло решиться и высказать всё. – Я упоминал, что разговаривал с первым капитаном. Я знаю, что Амике угрожают нуури. Я знаю, что их захватили в рабство, чтобы они строили дорогу королевы-консорта.

Кламат отогнал воспоминание о плачущем навзрыд Маттуиле.

– Должно быть, это дело рук короля Смегина. Поскольку вовлечены подданные королевы, она отбыла в Амику, чтобы уладить дело. И ей требовались бы воины, много воинов. Но эскорт так и не поехал с ней.

Чёрт возьми, Ваше Величество! Смегин – заклинатель. Как же иначе он захватил нуури? Кроме того, многие амиканцы по-прежнему верны ему. Но Вы позволили королеве-консорту отправиться в путь только с магистром Фасиль, пятью стрелками и каким-то другом Элгарта.

Вы говорите, что жизнь королевы принадлежит ей самой. Я слышал это довольно часто. Но это безумие, Ваше Величество. Вы могли бы по крайней мере попросить принца Джаспида присмотреть за ней. Но Вы и этого не сделали.

Не сделали!

Король Бифальт слушал более напряжённо и внимательно, чем прежде. По крайней мере, так казалось. Когда он заговорил, в его голосе зазвучали нотки гнева, а может быть, и смятения.

– Эскорт небольшой, – сказал он, – это так. И капитан отряда молод. Но королева в безопасности в Беллегере. Ты забыл? Наши стрелки сопровождают её только до границы. А в гарнизоне Пятимостья её ожидает амиканский отряд. Двадцать человек с командиром, которому она доверяет. Её подданные в её царстве.

Она была права, отказавшись от большого беллегерского отряда. Я был неправ, предложив его. Я позволил моему отвращению к её отцу повлиять на мой выбор. – Возможно, Бифальт имел в виду «моему страху за неё». – Послать пятьдесят стрелков, или сто, или двести, было бы хуже, чем оскорбить её напрямую. Это подорвало бы авторитет королевы в Амике, лишило бы её свободы. Некоторые из её подданных расценили бы подобное действие как первый шаг ко вторжению. Король Смегин, безусловно, представил бы это именно в таком свете.

В Беллегере королева в безопасности. Но на амиканской территории я всё равно не смогу её защитить. Там она должна суметь защититься сама.

Генерал Кламат понял. Но не сдался. Сделав над собой усилие, он произнёс:

– Первый капитан сказал мне, что королева покинула Отверстую Длань уже пять дней как.

Король приподнял бровь. Он был всё так же сосредоточен.

– Я бы сказал, шесть.

Пульс в висках Кламата застучал сильнее:

– Эскорт уже вернулся?

Сгустившиеся сумерки приглушили черты лица короля Бифальта. Казалось, он сердито посмотрел на генерала. Но смолчал.

– Ваше Величество, – выдавил из себя Кламат, – всадникам не требуется столько времени, чтобы добраться до гарнизона Пятимостья и вернуться. На это не уйдёт и четырёх дней.

Как и принц Джаспид сегодня, король словно бы выпрямился, при этом не дрогнув ни одним мускулом. Он с осторожностью подбирал слова:

– Магистр Фасиль стара. Вероятно, её утомит даже неспешная прогулка. Моя жена, конечно, торопится. Но ей придётся ехать медленнее. Ей нужна магистр Фасиль.

Генерал Кламат отклонил это предположение.

– Но шесть дней, Ваше Величество! – запротестовал он. – Что Вы скажете, когда они превратятся в семь? Или в восемь?

Жизнь королевы-консорта слишком дорога, чтобы рисковать ею.

Король Бифальт однажды сказал то же самое о Кламате, хотя тот был обычным солдатом.

Король молчал. Он не шевелился. И едва дышал. Но его напряжение, похоже, было сродни грозовой туче, скрывающей молнии. Как только они вырвутся на свободу, то испепелят любого…

Каким-то чудом говорил он всё ещё спокойно.

– Что ты посоветуешь?

Генерал ответил без колебаний.

– Отправьте принца Джаспида, сейчас же.

– Сейчас же? – Король не скрывал своего удивления. – Что он может сделать? Королева опережает его на шесть дней.

Кламат с жаром принялся объяснять:

– Он поедет намного быстрее королевы. Вы правы, её спутники тормозят весь отряд. И она задержится в Малорессе. Она не может не остановиться там. Ей придётся сделать кое-какие приготовления. Возможно, принц успеет нагнать её вовремя.

Король Бифальт словно душил Кламата своим напряжённым вниманием.

– Тебе не нужен твой первый капитан?

Кламат усилием воли заставил себя дышать ровно.

– Вы знаете своего брата, Ваше Величество. Он не держится за должность. И я могу заменить его. Я нашел человека, который лучше подойдёт. Я имею в виду лучше исполнит обязанности первого капитана. Ветеран войны. Вы, может, помните его. Это Матт. Он понимает, что нужно армии. Он понимает, что я ожидаю от своего заместителя.

Тем же тоном, что и прежде, король спросил:

– Ты уже назначил его?

Генерал, не моргнув, ответил:

– Нет ещё, Ваше Величество. Я не знал, согласитесь ли Вы.

– В таком случае действуй, – без промедления ответил король. – Мой брат выступит в путь, ещё прежде чем ты доберёшься до своего командного пункта.

И эти слова, это согласие поразили Кламата больше, чем напряжённое внимание короля. Это была ещё одна причина, по которой он верой и правдой служил королю Бифальту. Король прислушивался к мнению своих советников, даже когда их мнения граничили с обвинениями. Если услышанное представлялось ему правдивым, он действовал без колебаний.

Кламат даже дёрнул рукой, чтобы отдать честь, но вовремя спохватился.

– Так точно, Ваше Величество!

Развернувшись, он направился к двери.

Но не успел он до неё дойти, как король остановил его.

– Ты доверяешь мне, мой друг?

Поражённый вопросом, Кламат схватился за ручку двери, чтобы не потерять равновесие. Потом осторожно ответил:

– Я дал Вам повод усомниться?

Солнечные лучи за окном ещё освещали верхушки зубчатой стены. Но в комнату они уже почти не проникали. Голос короля Бифальта звучал из темноты, словно это заговорили ночные тени.

– Иногда я сбиваю тебя с толку. Может быть, тогда ты колеблешься. – В его голосе звучала незнакомая нотка – отзвук одиночества. – Я хочу, чтобы меня понимали.

Когда-то давно магистры библиотеки пытались вбить в меня мысль, что я низшее существо, неспособное понять их мотивы и выполнить то, чего они от меня хотят. Перед тем как уехать оттуда, я пообещал себе, что научу их уважать обычных людей, людей, которые не были рождены заклинателями. Но я не смогу сдержать своё слово, если не окажусь достойным его.

Кламат не знал, что ответить. Несколько озадаченный, он поспешил уйти сразу же, как только король отпустил его. Но где-то на полпути вниз по бесконечным лестницам Кулака Беллегера его нагнала мысль об одиночестве.

Король Бифальт должен был задать этот вопрос королеве-консорту. Ему нужна была её поддержка, а не поддержка Кламата. И если королева не сможет его поддержать, то не сможет никто.

От Кламата не требовалось понимать своего короля. Он верил в него. И этого ему было достаточно, но сердце его всё же разрывалось.



Глава девятая

Спутники королевы Эстии

Выехав из ворот Кулака Беллегера уже за полночь, Эстия, королева Амики, быстрым галопом понеслась по улицам Отверстой Длани. Небольшой эскорт под командованием капитана Раута ехал рядом с королевой и её спутниками: служанкой Аниной, конюхом Блерном, магистром Фасиль и женщиной, незнакомой королеве, но знакомой Элгарту. Их путешествие только началось, а Эстия уже скрежетала зубами от отчаяния.

Она хотела добраться до Малорессы за два дня. Это было под силу, например, принцу Джаспиду. Или гонцам, курсировавшим между Кулаком и Жаждой Амики. Два дня, не больше, вот время, которое устраивало королеву. При этом столица – это ещё не конец путешествия. Конец наступит, когда Эстия доберётся до обители своего отца, убежища, которое он выстроил для себя к востоку от Малорессы, когда уступил трон дочери, до этого убежища ещё два дня пути. И если Эстия не доберётся до него вовремя, до того, как нуури вторгнутся в Амику, её страна окажется втянутой в войну, которую не может сейчас вести. Обещания королевы Эстии своему мужу, своему народу и народу Беллегера – её обещания самой себе – она не выполнит их.

Но королева уже понимала, что ехать придётся чересчур медленно. По крайней мере, двое из её спутников не могли угнаться за ней.

Нет, Блерн был выносливый малый. Королева никогда не видела его утомлённым. И о стражниках она могла не беспокоиться. Они будут сопровождать её только до Предельной реки. В гарнизоне, охраняющем мост, королеву ждёт более многочисленный отряд свежей амиканской конницы, отряд, готовый тронуться в путь по первому её слову. Там она отпустит солдат короля Бифальта. Что же до знакомой Элгарта, высокой, даже, скорее, долговязой, то она ехала с плавной грацией всадницы, прекрасно чувствующей настроение своего коня. Капюшон длинного плаща скрывал черты её лица, но лёгкие плавные движения подсказывали, что она может продолжать скачку бесконечно. При желании она, как и Блерн, могла оставить королеву Амики далеко позади – глотать поднявшуюся на дороге пыль.

Но Анина – совсем другое дело. Всего на десять лет старше Эстии, она бойко управлялась в своей сфере, но характер её обязанностей и упрямое недоверие ко всему беллегерскому не позволяли ей выходить дальше покоев королевы. А от такой малоподвижной жизни суставы её начали понемногу костенеть. Да и магистр Фасиль давно уже пережила расцвет своих сил. Она ходила, тяжело опираясь на посох, без которого представить её было просто невозможно. И если Анину, когда та выбьется из сил, можно было оставить в гостинице, то как обойтись без магистра, Эстия просто не представляла. Король Смегин сам был заклинателем. И поэтому его дочери для защиты понадобится заклинательница.

Так два дня изматывающей скачки до Малорессы растянутся до трёх или даже четырёх. А в столице королеву ждали дела и обязанности. Она надеялась, что быстро управится с ними, но даже в этом случае поездка к убежищу её отца растянется надолго.

Бригин и его чума! Сколько ещё времени нуури будут собираться у границы, сколько они ещё будут ждать и в какой момент решат ответить на варварство короля Смегина? Сколько ещё осталось до того момента, когда они промчатся мимо убежища её отца и набросятся на строительные отряды, где держат в плену и унижают их родичей?

Королева Эстия хотела бы себе голос магистра Авейла, его способность говорить прямо в сознание тех, кто находится далеко от неё самой. Она никогда не видела этого глухого теурга. Она только знала, что его способность говорить лишила его способности слышать. «Но пусть так, пусть, это несущественно», – думала королева, отъезжая всё дальше и дальше от Кулака Беллегера. Ей не нужно было слышать самой: ей нужно было заставить услышать себя. И если не было другого выхода, она могла бы использовать магию, такую, какой обладал глухой магистр, чтобы застать врасплох и сбить с толку своего отца, не дать ему сосредоточиться, когда он попытается вызвать молнию. Она могла бы успокоить нуури. Пообещать им то, что они захотят, предложить щедрые дары, чтобы возместить их потери, согласиться на любые их условия.

Но, к сожалению, королева Эстия не обладала магическими способностями. Она не унаследовала ни капли от дара своего отца. И единственное, на что она могла теперь надеяться, это не приехать слишком поздно.

Увы, путешествие королевы только началось. Она чувствовала себя бессильной что-то изменить – надежды её были разбиты, она злилась на отца за предательство, эти чувства переполняли её, и она изо всех сил старалась не дать им воли, старалась не подстёгивать коня, и так скакавшего лёгким галопом.

Через Длань Эстия ехала той же дорогой, которая когда-то впервые привела её к Кулаку Беллегера, к королю Аббатору, к свадьбе. За последние годы многое переменилось, и что-то до неузнаваемости. Дорогу покрывал дроблёный гравий. Водосточные желоба, облицованные шифером, уносили с улиц нечистоты. Большинство домов были перестроены: повсюду виднелись прочные брёвна, просмолённые крыши, а иногда – и целиком каменные стены. В нижнем городе стало уютнее, болели здесь теперь реже. Многие жители получили работу. Почти никто уже не голодал.

Но сейчас королева Эстия не замечала перемен. Она много раз проезжала по этой дороге, она видела, как здесь всё постепенно менялось. Она не удивлялась этому. Король Бифальт не покладая рук трудился во благо своего народа, столько же сил он вкладывал только в подготовку к войне, предсказанной магистрами Последнего Книгохранилища. Правда, из разговоров с принцем Джаспидом, земским начальником Эрепосом и Элгартом Эстия узнала, что в Беллегере не любили своего короля. И всё из-за его характера. Но его верность своему делу, своему народу рождала другие чувства: ему были преданы, больше – им восхищались.

Королева то стискивала зубы, сдерживая желание ехать быстрее, то размышляла, сможет ли добиться такой же верности от своего народа. Скоро она ей понадобится.

Конечно, она пыталась следовать примеру своего мужа – если и не в целом, то в отдельных поступках. По её приказу десятки самых стойких сторонников её отца были лишены влияния и богатства. Конечно, они ненавидели её. Но, к счастью, они её боялись. Королеве верно служило амиканское войско. Взойдя на трон, Эстия перво-наперво убедила солдат в том, что её правление будет отличаться от правления короля Смегина. Война с Беллегером закончилась. И королева не хотела, чтобы она началась вновь. Но даже если в результате какой-нибудь губительной случайности конфликт возобновится, то королева пообещала, что ни одного амиканца не убьют только потому, что он получил ранение. Амиканские магистры никогда больше не обратят свой дар против амиканских воинов. Чтобы доказать искренность своих намерений, Эстия начала строить военные госпитали и собирать там со всей страны врачей.

Позже, когда Эстия укрепилась на троне, она решила использовать богатство, отобранное у сторонников её отца, для облегчения бремени бедности, давно тяготившей народ Амики. Во время первой поездки в Отверстую Длань и Кулак Беллегера Эстию удивили слова матери: «Война обрекает на нищету сотню на каждого, разбогатевшего на ней». За годы правления королевы Эстии жизнь тысяч людей, до этого видевших от короля Смегина только презрение, наладилась. Если бы её отец сохранил трон за собой, он наверняка воспользовался бы миром для предательства. Эстия сделала всё возможное, чтобы быть достойной своего мужа.

Спустя девятнадцать лет, проведённых в качестве жены короля Бифальта, и более восемнадцати лет в качестве королевы Амики Эстия была довольна своими трудами. Большинство её подданных также были довольны. Конечно, встречались и исключения. Бесспорно, король Смегин и канцлер Постерн предали её. Возможно, некоторые из старых сторонников её отца тоже участвуют в заговоре. Воины всё ещё не одобряли их союз с королём Бифальтом. Но большинство амиканцев научились доверять ей. Долг монарха требовал позаботиться о них.

Однако сейчас и Эстии, и её подданным придётся приложить ещё больше усилий, чем когда бы то ни было. Вместе с гневом и разочарованием в Эстии пробудился страх того, что она сделала недостаточно, чтобы быть достойной своего народа, своего союза, своего мужа.

Но вот отряд покинул пределы города. Теперь лошади не подвергались опасности подвернуть ногу на гравии или налететь на улицах на нежданных прохожих. Отряд ехал по той самой дороге, которой королева Эстия намеревалась связать Отверстую Длань, Малорессу и Последнее Книгохранилище. Дорога эта была каменной, и железные подковы королевских лошадей высекали из камня искры. Мерная скачка успокаивала Эстию.

Под колыбельную частых ударов металла о камень время и расстояние, казалось, ускорили свой бег.


* * *

Королева и её спутники ехали без остановок всю оставшуюся ночь. За несколько часов до рассвета они достигли первой из перевалочных станций, построенных совместно с королём Бифальтом для гонцов, что курсировали между столицами двух государств, и для усталых путешественников, желавших передохнуть или сменить лошадей. Покинув седло, королева даже не присела, она мерила шагами двор всё время, пока воины седлали свежих лошадей и перевязывали тюки с запасами. Как только с этим было покончено, Эстия и её отряд снова сели в сёдла и поскакали на север.

Под подёрнутым серой предрассветной дымкой небом они доехали до гостиницы с типичным беллегерским названием «Постели, обед, эль». Она одиноко стояла в узкой лощине между двумя пологими холмами. Поблизости не было ни крупных поселений, ни деревушек, ни даже отдельных крестьянских домов. Со всех сторон лощину окружали рощицы из старых дубов и платанов и редкая молодая поросль. Как и покрывающая холмы трава, деревья всё ещё по-летнему зеленели, где-то темнее и насыщеннее, где-то бледнее. В этом году и в Беллегере, и в Амике осень не спешила заявить свои права: признак того, что зима, вероятно, будет суровой.

Но «Постелям, обеду, элю» и не нужно было соседство местных жителей. Гостиница жила за счёт путешественников, которые желали отдохнуть по дороге из или к Отверстой Длани. И гостиница процветала. Ведь наплыв посетителей не спадал: купцы, гонцы, воины, караваны снабжения, ремесленники, переезжающие семьи и чиновники всегда с готовностью наполняли кошельки владельцев «Постелей…». Главное здание, большое, добротное, с крытым крыльцом для встречи гостей, вмещало кухни и комнаты для прислуги на первом этаже и спальные комнаты на втором. С одного бока к зданию был пристроен длинный сарай. С другого располагались просторный загон и выгул, в этот ранний час пустовавшие. За всеми этими постройками на склоне холма раскинулся лес. Деревья в нём выглядели аккуратнее, чем в соседних рощах, где они росли тесно, переплетаясь ветками друг с другом. Возможно, из-за того, что хозяева гостиницы рубили в лесу дрова, а когда требовалось, и использовали деревья в качестве строительного материала.

Королева Эстия хорошо знала это место. Она часто останавливалась здесь на ночлег, когда ей требовалось посетить Малорессу или когда холодное отношение мужа, отказ даже от прикосновения к ней, гнало её прочь из Отверстой Длани. На самом деле Эстия давно уже договорилась с трактирщиком и его женой. Каждый год она делала щедрые пожертвования в их карман. Взамен они придерживали комнаты для королевы и её сопровождения, не спрашивали с неё плату за постой и оберегали её личную жизнь от чужих глаз, сохраняя в секрете, что в их гостинице останавливается монаршая особа.

В Амике королева Эстия не стала бы оскорблять своих подданных, принимая такие меры предосторожности. Но в Беллегере она была не более, чем королевой-консортом, кроме того, она не позабыла, как её называли «грязью». Или «шлюхой».

И всё же «Постели, еда, эль» порадовали Эстию. Там она всегда чувствовала себя в безопасности. А теперь ещё и аппетитный запах, доносящийся из гостиницы, напомнил ей, что она проголодалась.

Однако больше, чем поесть, Эстия хотела немного отдохнуть. Может быть, даже перед завтраком.

Когда отряд приблизился к гостинице, из конюшни выбежала стайка мальчишек, подручных конюха, чтобы принять лошадей и разместить их в стойлах, тут же на крыльце появился трактирщик. Это был высокий, но хилый человек с одним косым глазом, придававшим ему постоянно смущённый вид. Узнав королеву, он низко поклонился.

– Чтобы прибыть так рано, Ваше Величество, – сказал он с подобострастным, но вместе с тем и каким-то самоуверенным выражением на лице, – Вы, должно быть, провели в дороге всю ночь. – Он бросил взгляд в сторону, то ли на магистра, то ли на знакомую Элгарта, а может, и вовсе не на них. – Несколько моих лучших номеров уже ожидают Вас. Впрочем, Вы знаете, что даже и не самые лучшие номера в нашей гостинице так же удобны. Следует ли мне отправить Вам завтрак? Или Вы предпочтёте спокойно выспаться?

Эстия подняла руку, показывая, что не готова ответить. Стараясь не сморщиться от боли, она спустилась с седла и передала поводья конюху. Прежде чем что-либо решить, она хотела посмотреть, как чувствуют себя её спутники.

Незнакомка спрыгнула на землю с лёгкостью, которая бывает только у опытных и крепких наездников. Когда она выпрямилась в полный рост, оказалось, что она на голову выше королевы. В лучах поднимающегося над восточными холмами солнца Эстия впервые заметила, что плащ её спутницы был белого цвета, самого чистого белого цвета, который она когда-либо видела. Но капюшон всё ещё скрывал лицо незнакомки.

По сжатым губам Анины, по быстрым косым взглядам, по дрожанию её рук нетрудно было догадаться, что служанка устала. К счастью, она так же хорошо, как и её королева, знала эту гостиницу и не нуждалась в приглашении, чтобы приступить к своим обязанностям. Она грубо потребовала, чтобы воины выдали ей тюки и свёртки её госпожи. Тон горничной подсказывал, что она в состоянии потерпеть ещё некоторое время.

Магистр Фасиль выглядела хуже, чем Анина. Заклинательница почти сползла с коня, казалось, у неё уже ломит всё тело. На землю она ступила с таким видом, будто без посоха не могла даже стоять. Она свесила голову и что-то про себя бормотала, больше напоминая в этой позе дряхлую старуху, чем могучего теурга.

Королева Эстия слишком поздно вспомнила, что у Фасиль была трудная ночь накануне путешествия. Но она, Эстия, ничем не могла как-то помочь магистру. Она обязана была добраться до отца, прежде чем он навяжет ей войну.

Эстия выбирала выражение покрепче. «Бригин и его чума» было более чем неуместно – оно уже просто не имело силы. В качестве эксперимента королева тихо прошептала: «Боги!» Вроде полегчало. Если она позволит магистру Фасиль выспаться в гостинице, старуха проснётся не раньше вечера.

А что ещё Эстии оставалось? Может ли она доверить свою судьбу одному из амиканских заклинателей? Они слишком хорошо знали короля Смегина. Кто из них захочет бросить вызов молнии её отца?

Заставив себя забыть о срочности, королева Эстия подошла к старухе.

– Мы можем остаться здесь отдохнуть на целый день, магистр, – тихо предложила она. – Вы понадобитесь мне. Вы окажетесь бесполезны, если выбьетесь из сил.

Первое мгновение магистр Фасиль ещё что-то бормотала. Но затем она подняла голову, свирепо взглянула на Эстию и ответила:

– Один час покоя или два, Ваше Величество. – Её голос дрожал, но пожилая заклинательница расправила плечи и уже не так сильно налегала на посох. – В моём возрасте я не могу спать дольше. Потом горячий обед, и я буду готова.

Насколько это вообще возможно.

Эстия с удивлением посмотрела на неё, но во взгляде старухи читалась решимость. Подбодрив себя, королева повернулась к владельцу «Постелей, обеда, эля».

– Благодарю вас, господин трактирщик. – Королева чувствовала, что слишком измотана, чтобы быть любезной, но она, по крайней мере, пыталась. – Я ценю ваш радушный приём. Мой эскорт примет ваше приглашение, когда убедится, что всё в порядке. Я и мои спутники поспим часа два. И тогда с удовольствием перекусим в общей комнате.

Худощавый трактирщик одним глазом взглянул куда-то в сторону, а другой направил на Эстию.

– Как скажете, Ваше Величество.

Снова поклонившись, он открыл дверь, приглашая своих гостей войти. Анина сразу же поспешила подготовить для королевы комнату. Одной рукой поддерживая магистра Фасиль, Эстия последовала за ней. За её спиной шла незнакомка. Блерн остался, чтобы приглядеть, как устроят лошадей, конечно, освободившись, он тоже пойдёт отдыхать.

Прежде чем переступить порог, королева Эстия взглянула на Раута, капитана своего эскорта. «Постели, обед, эль» было безопасным местом. А что ещё следовало ожидать от гостиницы, обслуживавшей беллегерцев и амиканцев самого разного толка? Несколько местных жителей и жрецов не в счёт. Плохая репутация нанесла бы ей непоправимый ущерб. Но путешествие Эстии не было безопасным. Обстоятельства, при которых она покинула Кулак, ясно говорили об этом. Капитан кивнул ей, и королева поняла, что он намерен принять дополнительные меры предосторожности.

Эстия одарила владельца гостиницы приятнейшей улыбкой, какую только она могла изобразить на лице после бессонной ночи, и провела своих спутников в общую комнату «Постелей, обеда, эля».

Просторное, прохладное и людное помещение было знакомо ей так же, как и множество залов и комнат Кулака Беллегера. Пока солнце ещё не поднялось достаточно высоко, чтобы осветить его, слуга зажёг лампы. Между стеной со множеством окон и длинным баром напротив стояло более десятка широких круглых столов и ещё больше стульев. Однако в этот час они все пустовали. Другие постояльцы пока не вышли из своих спален. Вероятно, они ещё отдыхали.

Зато жена трактирщика уже стояла за барной стойкой, за её спиной красовались многочисленные бочки с элем и скромный запас вина. Хозяйка прилежно выполняла свои обязанности, это было видно хотя бы по начищенному до блеска бару. Дерево, гладкое, как кожа, было так густо покрыто лаком, что казалось, оно светится собственным светом. За чистоту пола отвечали слуги, но бар был в безраздельном владении жены трактирщика, и по его надраенному виду это было заметно.

Поприветствовав хозяйку поклоном, королева Эстия направилась к лестнице. Поднимаясь сразу за Аниной, она вела под руку магистра Фасиль. Вошедшая следом женщина, посланная Элгартом, наклонилась над стойкой бара и, тихо обменявшись парой слов с женой хозяина гостиницы, исчезла в задних комнатах.

Эстия удивилась, но решила отложить разговор с ней до поры до времени. Без сомнения, у королевы позже появится возможность расспросить, почему Элгарт выбрал именно её. А пока Эстия сосредоточилась на том, чтобы не дать заклинательнице упасть.

Вскоре она осталась наедине с Аниной в комнате напротив той, что заняла магистр Фасиль. Комната эта была одной из лучших в гостинице, что предполагало наличие не только двух кроватей, но ещё и свободного места. Больше в понятие «лучший» ничто не входило. Но комната хорошо проветривалась, была чистой, матрасы не пахли, а окно закрывалось кожаной занавесью. Анина хотела, чтобы королева переоделась в ночное белье, но в мягком утреннем сумраке Эстия заставила себя только снять дорожные сапоги, после чего растянулась на кровати и закрыла глаза. Она не собиралась спать. Она просто хотела немного отдохнуть.

Казалось, прошло одно мгновение, прежде чем Анина потрясла её за плечо.

– Ваше Величество, – быстро зашептала горничная, – Вы сказали, только два часа. Эти беллегерцы подумают, что королева Амики лентяйка.

Пронзённая неожиданной тревогой, как бывает после страшного сна, Эстия резко села. Она сразу же натянула сапоги и поднялась с кровати. И вновь расстроила свою горничную, отказавшись надеть свежую одежду. На стене висело зеркало, но Эстия даже не взглянула на своё отражение. Её не интересовало, как она выглядит. У неё были более серьёзные проблемы.

В общей комнате королева обнаружила, что магистр Фасиль уже опередила её. Она сидела за самым дальним от входа столом вместе со знакомой Элгарта. В середине комнаты уплетал свой плотный завтрак Блерн. Капитан Раут и двое его людей устроились возле двери. Вероятно, ещё двое воинов сторожили снаружи.

Анина присоединилась к Блерну, а королева Эстия, прежде чем сесть, оглядела других посетителей, всего около дюжины мужчин и вдвое меньше женщин. Никто из них не вызывал опасений. По их лицам и платьям было ясно, что это беллегерцы, все, кроме одинокого типа, в котором королева сразу же распознала амиканского торговца. Она подумала, что все эти люди, поглощающие сейчас свой завтрак, провели ночь в комнатах наверху. У бара тоже стояло несколько посетителей, но они, кажется, были местными: крестьяне, закончившие свои полевые работы, или лесорубы, не нашедшие ни одной уважительной причины отказать себе этим утром в кружечке пива.

«Выглядят безобидно, – подумала королева. – Все». Конечно, они наверняка признали в магистре Фасиль заклинательницу. Но никто не проявил к ней особого интереса. За годы союза двух королевств грифельно-серые одеяния теургов стали чаще встречаться на дорогах. Эстия не видела причин для тревоги.

Тем не менее тревога её обострялась с каждым ударом сердца. Предательство Постерна подорвало её уверенность. Невольно она вспомнила, как беллегерцы выкрикивали оскорбления.

Если бы они знали правду о её семейных отношениях, то и не подумали бы назвать её «шлюхой».

Когда Эстия пересекала комнату, добираясь до столика, за которым сидели магистр и женщина в плаще, несколько человек обернулись в её сторону, но ни один не задержал на ней взгляда. Большая часть беллегерцев никогда не видела королеву-консорта. Вероятно, её испачканная одежда для верховой езды и слипшиеся от пота волосы служили здесь хорошей маскировкой. Амиканский торговец сидел спиной к ней и был занят едой.

Тем не менее она была рада, что магистр Фасиль и знакомая Элгарта выбрали стол, за которым благодаря раздававшемуся вокруг гулу голосов можно было не опасаться, что их подслушают.

Когда она села, трактирщик подошёл, чтобы спросить, чего она желает. Оглядев своих спутников, Эстия заметила, что перед незнакомой женщиной стоит только вода. Должно быть, она уже успела поесть. Перед магистром Фасиль стоял графин жидкого эля и миска каши. Королева Эстия попросила то же самое и для себя, а когда трактирщик отошёл, сделала вид, что мирно отдыхает в ожидании завтрака.

Она заставила себя помолчать несколько минут и только тогда обратилась к знакомой Элгарта:

– Я вас не знаю. Я не знаю, как к вам обращаться.

Лицо женщины имело правильную форму, немного округлую, с плавными чертами, и в целом оно даже казалось привлекательным. Улыбалась она непринуждённо. Глаза её были дымчато-голубыми, цвета летнего неба, когда воздух немного затуманен пылью и капельками испаряющейся влаги. И в то же время черты её лица казались острыми, как лезвие топора. Вместо ответа женщина перевела взгляд на магистра.

Заклинательница на мгновение встретилась с ней взглядом, но почти сразу фыркнула:

– Глупости. – Её грубоватое лицо исказилось гримасой раздражения. – Вы доводите свою осмотрительность до крайности.

И магистр с досадой обратилась к Эстии:

– Ваше Величество, я представляю Вам Лилин, святейшую служительницу Духа. Вы, должно быть, слышали, как король Бифальт упоминал имя Амандис. Или если не он, то Элгарт. Лилин – её сестра по служению. – Повернувшись к своей спутнице, она уточнила, – Вы предпочитаете называться «сестрой» или «дочерью»?

Улыбка Лилин стала шире.

– И так, и так, – ответила она немного хрипло, с незнакомым Эстии акцентом. – Или ни так, ни так. Мы не полагаемся на знаки отличия.

Чтобы подчеркнуть важность своих слов, магистр Фасиль ударила посохом в пол:

– Элгарт попросил её присоединиться к нам, чтобы защитить Вас, Ваше Величество. Служительницы Духа знают, как высоко Вас ценят в Последнем Книгохранилище. Они знают, насколько драгоценен Ваш союз с королём. Они делают всё возможное ради библиотеки.

Старуха снова хмыкнула, на этот раз каким-то своим мыслям.

– Я рада её компании. Она умеет столько всего, что трудно даже предположить. Без сомнения, она удивит Вас. Когда Элгарт попросил дождаться его сопровождающего, я боялась, что он пригласит служительницу Плоти. Если бы я оказалась права, сейчас бы все мужчины в гостинице уже толпились вокруг нас. Ваш эскорт перестал бы выполнять приказы, и Вы застряли бы здесь надолго.

Очевидно, Лилин нашла эту мысль забавной. Но к её улыбке примешалось и что-то дразнящее, насмешливое. Служительница Духа резко откинула тонкие шёлковые рукава своего плаща, и Эстия увидела кинжалы.

– Служительницы Духа и Плоти, – сказала Лилин, – идут к одной и той же цели разными путями. Спросите об этом Элгарта, Ваше Величество. Он объяснит – если окажется достаточно смел для этого.

Королева Эстия не знала, как ей реагировать на подобные слова. Она и в самом деле слышала, как её муж говорил об Амандис. Он был уверен, что святейшая ассасин дала ему несколько подсказок, которые помогли понять действия магистров Книгохранилища. А ещё она впечатлила его своими боевыми навыками. Но что делала такая женщина в Беллегере? Сколько обученных убийц проникло в Отверстую Длань? И преследовал ли кто-нибудь из них свои тайные цели в Амике?

Были и другие вопросы. Очевидно, что магистр и служительница знали друг друга. Как это могло быть? Лилин выглядела лет на тридцать моложе заклинательницы, а магистр Фасиль покинула Последнее Книгохранилище почти двадцать лет тому назад. Может, служительница была старше, чем казалась? Может, магия избавила её от бремени возраста?

Иногда магистр Фасиль упоминала, что в правильных руках теургия может творить и не такие чудеса…

Но это необычное проявление магии не интересовало королеву Эстию. Она не страдала от иллюзий, что король Бифальт сможет полюбить её, стань она помоложе. Когда они поженились, она была достаточно молода, но он до сих пор так и не притронулся к ней.

Наконец королева нашлась что ответить:

– Если магистр Фасиль рада вашей компании, Лилин, то и я рада. Но я полагаю, что нам не потребуется ваша защита. Гарнизон Пятимостья выделит нам большой эскорт. А когда я доберусь до Малорессы, то смогу взять с собой такое количество гвардейцев, какое мне потребуется.

Служительница опустила голову, скрывая улыбку.

– Но сначала, Ваше Величество, Вам нужно будет добраться до гарнизона.

Эстия решила счесть это за оскорбление.

– В Беллегере правит король Бифальт, – огрызнулась она. – Здесь мне ничего не угрожает.

Он доказал свою и заслужил её верность тысячу раз. Он огорчал её. Иногда он приводил её в бешенство. Но Эстия не терпела, когда люди сомневались в нём.

В ответ на раздражение королевы Лилин только пожала плечами.

– В таком случае, Ваше Величество, мне будет приятно просто сопровождать Вас, ведь я увижу новые места. Время, проведённое с Вами, не будет потрачено впустую.

Эстия пыталась говорить легко, как и её собеседница. Тем не менее мысль о возможной угрозе беспокоила её. В течение многих лет королева с подозрением относилась к канцлеру Постерну, но не обращала на свои подозрения внимания. Теперь, наоборот, беспричинная тревога нашёптывала подсознанию, что стоит остерегаться. Эстия недостаточно основательно расспросила Постерна, и это смущало её. Возможно, за его предательством стояло что-то ещё. Возможно, у него были союзники. Возможно…

Но её спутники не могли ответить на эти вопросы. И Эстия усилием воли заставила себя не думать об этом. Постерн сейчас под стражей. Если бы он хранил какие-то тайны, её муж выведал бы их. И начал бы действовать. У Эстии не было причин для беспокойства.

Повернувшись к магистру Фасиль, она перевела разговор на другую тему.

– В любом случае, магистр, я рада вашей компании. Когда вы объявили, что присоединитесь ко мне, я была не готова к такому повороту. Я не подумала об этом заранее. Теперь я понимаю. Я должна буду бросить вызов моему отцу, но я не смогу в одиночку справиться с ним. Как вы знаете, он тоже магистр. Он владеет Казнью Молний. У меня осталась надежда на то, что он любит меня. Но свой дар он любит больше. Мне понадобится ваша поддержка, если вы решите рискнуть и выступить против него.

Почему же ещё магистр Фасиль отправилась с ней?

– Впрочем, за все эти годы, магистр, я так не узнала, в чем заключается ваша сила. Никто не говорил об этом. И я не видела, как вы её используете. – Возможно, именно поэтому принц Джаспид спросил у королевы от имени короля Бифальта, доверяет ли она магистру Фасиль. – Теперь я должна узнать, что это за сила. Какой Казнью вы обладаете? Можно ли с её помощью победить человека, в совершенстве владеющего Молнией? – Более чем в совершенстве, ведь он смог поработить нуури. – Достаточно ли будет ваших сил, чтобы сразиться с моим отцом?

Пока королева спрашивала, старуха провела несколько раз руками по лицу, как будто разминая его или пытаясь изменить его черты. И когда она отняла свои руки, оказалось, что лицо её теперь похоже на пустую, бесстрастную маску. Только глаза, черневшие, как ягоды смородины в тесте, намекали на то, что за этой маской ещё живут чувства.

Тихим голосом заклинательница ответила:

– Дар короля Смегина мне известен, Ваше Величество. Но я бы предпочла поговорить о Вашем.

Эти слова поразили Эстию так, что она не смогла проронить ни слова.

Сколько раз королева спрашивала себя, почему она не получила дар теургии, которым обладал её отец? Большую часть своей жизни, в самых тёмных уголках своего сердца, принцесса чувствовала себя лишённой законного наследства, потому что самое сокровенное, чем обладал король Смегин, ей не досталось.

Конечно, сёстрам тоже было отказано в магии. Но это не было для них потерей. Эстия вздрогнула, подумав о том, какое применение Кротость и Робость нашли бы для любой из Казней. Но в отличие от них, она, Эстия, была любимицей отца…

Ей пришлось заставить себя вернуться в реальный мир, чтобы услышать слова магистра Фасиль.

– Я понимаю Ваше замешательство. Этот дар очевиден для меня, но сами Вы не знаете о нём. Через это проходит каждый заклинатель. Дар не даёт о себе знать ни намёком, ни одной мелочью, пока не пробудится. Здесь требуется вмешательство другого заклинателя.

А как он переходит от родителя к ребёнку, от одного из родителей именно к этому ребёнку, а не к другому, или вообще ни к одному, а к внуку, это вопрос, на который нет ответа. Дар передаётся по кровному родству. Это всем известно. Но как кровь выбирает тех, кто получит дар, и в каком поколении этот дар проявится – архивариус утверждает, что ни в одной из книг Последнего Книгохранилища не содержится это знание. Мы знаем только, что дар передаётся всегда непредсказуемо и всегда только одному.

Тем не менее любой заклинатель, чей дар уже пробуждён, увидит наличие дара, которому только предстоит пробудиться. – Вдруг тон магистра Фасиль стал язвительным. – Король Смегин с самого Вашего рождения знал, что у Вас есть способность к магии. То, что он всё это время держал свои знания в тайне, многое может о нём рассказать.

Старуха сказала бы и больше, но Лилин коснулась её запястья, подав знак, что следует остановиться.

– Дайте ей минутку, магистр, – мягко попросила ассасин. – Вы перевернули её мир с ног на голову. Она просто не сможет осознать всего за такое короткое время.

«Минутку?» – чуть было не воскликнула Эстия. Минутки было явно недостаточно. Многих дней и то вряд ли бы хватило. Эстии придётся пересмотреть каждую беседу со своим отцом, каждую мысль, которая когда-либо приходила ей в голову, пока она слушала его, каждое вызванное им невыносимое страдание. Ей придётся отыскать в памяти все намёки на правду о себе, правду, которую он скрывал. Использовав магию, чтобы поработить нуури, он предал и Амику, и Беллегер. Он предал короля Бифальта, для которого возможность войны за Последнее Книгохранилище была такой же реальной, как если бы её начертали у него на лбу. Но со своей дочерью – своей любимицей – король Смегин поступил ещё хуже. Он скрыл её суть, то, кем она была.

Теперь она понимала его презрение к младшим дочерям. Каждый взгляд на них был для него подтверждением, что они не обладают талантом к теургии. Но она сама избрала бы его презрение. То, что отец по необъяснимым причинам предпочитал её сёстрам, то, что он приблизил её к себе, всё это оказалось гранатой с фитилём длиной в несколько десятилетий. И когда граната взорвалась, остались лишь обломки.

Тем не менее, несмотря на нанесённую ей рану, Эстия отреагировала быстрее, чем можно было ожидать. Внезапно, настолько внезапно, что заклинательница, похоже, даже испугалась, королева вскочила, опершись на край стола, словно намереваясь броситься на старуху. Задыхаясь, она потребовала:

– Так разбуди его!

Она не заметила испуга, отразившегося на лице магистра Фасиль. В этот момент для Эстии существовали только её собственное желание и ярость.

– Ваше Величество, – рука, твёрдая, как железо, схватила Эстию за плечо. – Вас могут услышать.

Хватка Служительницы Духа была слишком сильной, чтобы сопротивляться. Эстия вновь села на своё место.

– Говорите тише.

Это предупреждение возымело своё действие. Не успели ещё стихнуть отголоски её выкрика, как королева вспомнила, где она находится. Мужчины и женщины за другими столами обратили к ней любопытные взоры. В дальнем конце гостиной капитан Раут, заёрзав на месте, положил руки на стол – на случай, если придётся вскочить на ноги. Слишком многие слышали её. Некоторые могли о чём-то догадаться.

Королева Эстия откинулась назад, как будто её ударили. Часть её души была охвачена ужасом от возможных последствий такого опрометчивого поступка, другая только гневно твердила: «Дурак. Дурак». Третья плакала: «Отец! Сволочь!»

Эстия напряжённо, разрываемая изнутри бушующим пламенем противоречий, оглядела посетителей гостиницы. Она сидела не шелохнувшись, пока смотревшие на неё не вернулись к еде и разговорам, пока капитан не позволил себе расслабиться.

Когда Эстия пришла в себя, ассасин прошептала:

– Вы потрясены. Вы чувствуете себя обманутой. Вы ещё не поняли. – Она как будто утешала королеву. – Но теперь Вы владеете одним из секретов короля Смегина. Возможно, это самый большой его секрет – и Ваш тоже. Его сила теперь принадлежит Вам. Конечно, он не мог воспользоваться своим знанием. Но сила короля заключалась в том, чтобы держать это знание в тайне. Иногда сам секрет оказывается более могущественным, чем та мощь, которую он скрывает.

Вглядевшись в лицо Эстии, Лилин подытожила:

– Магистр Фасиль не собиралась причинять Вам боль. Ей есть ещё что рассказать. Так выслушайте её.

Старуха в это время поднесла руки к лицу и снова сделала несколько движений, похожих на те, какими хозяйки замешивают тесто. И теперь на лице заклинательницы появилось выражение озабоченности, даже проблеск сожаления.

Одними губами королева Эстия приказала:

– Говорите.

– Ваше Величество, – нерешительно начала магистр, – я не могу пробудить Ваш дар. Я и не должна даже пытаться сделать это. Но служительница говорит правду. Знание того, что Вы обладаете даром, само по себе несёт силу, особенно когда оно скрыто от других. Вы намерены противостоять королю Смегину. Он видит Вашу способность, и в дремлющем состоянии – всё равно видит. Но до её пробуждения она ему не страшна. И ему совершенно нечего бояться, пока он полагает, что Вы сами не знаете о ней. Ваш секрет защищает Вас, даже если Ваша сила не может Вас защитить.

Эстия медленно кивнула. Она понимала, к чему клонит магистр Фасиль. Но она жаждала магии. При других обстоятельствах королева задалась бы вопросом, по какой причине отец держал её в неведении. Он мог бы пробудить этот дар и сделать её своей союзницей. Но Эстия была слишком потрясена и слишком зла на него, чтобы задерживаться на этом вопросе. Она полагала, что знает ответ. Король Смегин скрыл своё знание, чтобы, если когда-нибудь она осмелится выступить против него, иметь возможность её контролировать.

Теперь ей до боли хотелось отомстить, обрушить на него мощь, равную его мощи, заставить его заплатить за свою бесчестность, за свою эгоистичную хитрость. Но она не знала, какой Казнью она владеет. Вдруг эта Казнь бесполезна или просто слаба. В отличие от отца Эстия не провела несколько десятилетий, совершенствуя своё мастерство в теургии.

Не поворачивая головы, она осмотрела комнату, чтобы удостовериться, что никто не глядит на неё и не пытается подслушать. А затем резко выдохнула:

– Я понимаю. Вам нельзя. А теперь расскажите мне, почему вы не можете пробудить меня.

Магистр Фасиль так и не раскрыла природу своего дара.

«Король Бифальт хочет знать, доверяете ли Вы ей». «… Она может не соответствовать Вашим ожиданиям».

Старуха смутилась, её морщинистое лицо приняло страдальческое выражение.

– Потому что я не могу распознать Ваш дар, Ваше Величество. Это слишком опасно. Я не знаю, что может пробудиться.

Это важно, Ваше Величество. Я прошу Вас понять. Дар нельзя пробудить, если Вы не распознали его.

В Беллегере и Амике известно только шесть Казней. Это всё, что вы знаете о магии. Их можно пробудить, и пробудить безопасно, потому что они известны. Но есть ещё одно ограничение. Это то, что подобное распознаёт подобное. Подобное распознаёт только подобное. Магистр с даром Землетрясения может распознать тот же дар в другом, но он сможет распознать только этот дар. Любой из известных Вам заклинателей сможет разглядеть в других только свой собственный дар. Он безопасно сможет пробудить этот дар, потому что он его знает. Более того, он сможет научить использовать этот дар – и ограничивать.

Но существует много разных форм магии. Конечно, король Бифальт упоминал об этом. Некоторые из них – это Казни. Некоторые похожи на Казни. Некоторые нет. Некоторые только лечат. Некоторые убивают. Некоторые хуже, чем убивают. – С болью в голосе она напомнила. – Я рассказывала вам о подмастерье Травейле, дар которого может уничтожить его самого.

Магистр продолжила:

– По этой-то причине, поймите же меня, Ваше Величество, даже самый глупый теург не станет пробуждать дар, который он не может назвать. Он не сможет угадать результата. То, что он пробудит, может обернуться гибелью для него и всех, кто будет находиться рядом, силой, подобной Последней Казни. Или это может оказаться совсем небольшой способностью с ограниченным применением, таким, как, скажем, способность отращивать бороду.

По той же причине ни один здравомыслящий заклинатель не рассказывает о спящем даре, если он видит его, но не может распознать. Никто из Ваших магистров не сказал Вам, что Вы обладаете даром. Никто из магистров короля Бифальта не сказал Вам о нём. Они не посмели.

Магистр Фасиль снова принялась мять лицо. Теперь она придала ему суровое выражение.

– Вам гораздо полезнее, Ваше Величество, – заключила она, – что Ваш дар и Ваше знание о нём скрыты от Вас до тех пор, пока Вы не узнаете, что это за дар. Вы не отблагодарите меня, если я отправлю Вас к королю Смегину с магией, способной только сделать его лысым.

Королева Эстия пристально смотрела на магистра. Она была потрясена до глубины души. Она не могла думать, хотя нет, наоборот, слишком много мыслей роилось у неё в голове. Рушились её представления о себе. Кому она могла доверять? Выходит, что каждый магистр, которого она когда-либо встречала, знал, что у неё есть дар? И ничего не сказал ей? Потому что она была слишком опасна?

Некоторые убивают. Некоторые из них ещё хуже…

Прежде чем Эстия сама поняла, что собирается сказать, она спросила:

– Знает ли об этом король Бифальт? Вы рассказывали ему?

Не поэтому ли он не смог полюбить её?

– Нет! – сразу ответила магистр Фасиль. – Нет. Я не рассказывала ему. И другие не расскажут. Его недоверие к магии слишком хорошо известно. Только заклинатель, который надеется разорвать союз двух королевств, может выдать Ваш секрет. Вот почему я осталась с Вами, когда у меня болит сердце за Последнее Хранилище. Чтобы защитить и Вас, и его.

Этот ответ успокоил королеву. Её муж не знал её тайны. Она могла не опасаться его сдерживаемого отвращения, скрытой ненависти, которой он не мог выплеснуть. Эстия глубоко, до дрожи, вздохнула и начала успокаиваться. Как только она справится со своими чувствами, она задаст новые вопросы.

«Если этот секрет настолько опасен, почему вы рассказали мне о нём?»

Но тут внимание Эстии отвлекли двое мужчин, спускающихся по лестнице верхнего этажа гостиницы, оттуда, где располагались спальни.

Судя по их одежде, они были беллегерцами. Точнее, рабочими: потрескавшиеся от долгого использования сапоги, заплатанные холстиной штаны, грубые, порванные в некоторых местах кожаные куртки, с затвердевшей, впитавшейся грязью. Один молодой, без бороды. Другой, постарше, с бородой и всклокоченными седеющими бакенбардами, закрывавшими его лицо до самых глаз. Если бы чувства Эстии не были растревожены её же собственной вспышкой гнева, она, возможно, и не заметила бы их. И уж точно не заметила бы, что руки и шеи этих двоих были слишком чистыми, а кожа слишком гладкой для рабочих.

Эстия, не подавая виду, всмотрелась в них. Если они не рабочие, то, должно быть, путешествуют. Но если они могут позволить себе путешествовать, почему на них эта одежда?

Оба мужчины, казалось, почувствовали её взгляд. Бородач тотчас же отвернулся. Младший, напротив, посмотрел прямо на Эстию. И она разглядела в его улыбке и смелость, и дерзость. Она разглядела хитрость.

Магистр Фасиль, проследив за взглядом Эстии, обернулась, но лишь на пару секунд. Она сидела спиной к лестнице, и долго рассматривать каких-то незнакомых мужчин, спускавшихся к завтраку, ей было затруднительно.

Лилин инстинктивно отвела взгляд в сторону, прикрыв лицо краем капюшона.

Мгновение спустя незнакомцы достигли подножия лестницы. Не останавливаясь, они пересекли комнату по направлению к входной двери.

– Ваше Величество? – служительница Духа прошептала это так тихо, что Эстия едва расслышала её.

Королева подождала, пока двое незнакомцев дойдут до двери, чтобы удостовериться, что они ушли. Сердце её стучало так громко, что, казалось, оно может перекрыть звук её голоса. Ответила она на одном дыхании:

– Я знаю их. Они не беллегерцы.

Магистр Фасиль пробормотала проклятие. Слова Лилин прозвучали тихо, словно прошуршал лёгкий ветерок:

– На них беллегерская одежда.

– Я узнала их, – сказала Эстия более решительно – дверь за мужчинами уже закрылась. – Младший – это… – Она никак не могла выудить из памяти его имя. Наморщившись, она произнесла:

– Это младший сын одного из придворных короля Смегина. Я сняла с должности его отца, когда заняла трон. Он мне не понравился. Он смотрел только на мою фигуру, а не на лицо. Но я забыла имена его сыновей.

Другой – магистр.

Магистр Фасиль резко кивнула. Она видела…

– Его зовут Фленс, – объяснила Эстия. – Сикофант ползучий, да ещё и трус. Мне он неприятен. Но я не могу прогнать его со двора. Амике нужны заклинатели. Я даю ему задания, которые держат его вдалеке от Малорессы. И у него нет причин быть здесь.

Его Казнь – Огонь.

Лилин позволила себе улыбнуться.

– Чисто проделано, Ваше Величество, – отметила она. – Эти люди были здесь, чтобы удостовериться в Вашем присутствии. На Вашу жизнь будет совершено покушение.

Лицо Эстии мгновенно вспыхнуло.

– Что ты имеешь в виду? – Её голос охрип. – Это невозможно. – Немыслимо. – Мы в Беллегере. Некоторые из сторонников моего отца ненавидят меня. Я знаю это. Но если они хотят моей смерти, они будут ждать, пока я доберусь до Амики, где король Бифальт не сможет их выследить.

– Нет, Ваше Величество. – Ассасин говорила уверенно. – Я объясню Вам. Не тревожьте пока капитана. Знание опасности является преимуществом. Сделаем вид, что мы ни о чём не догадываемся, пока не станем готовы действовать.

Прежде чем Эстия успела возразить, магистр Фасиль попросила:

– Выслушайте её, Ваше Величество. Она обладает навыками, которых у нас нет.

Королева Эстия, не отрывая взгляда от своих спутниц, глубоко вдохнула и задержала дыхание, чтобы успокоить биение сердца.

– Подумайте об этом, Ваше Величество, – начала закутанная в плащ служительница. – Если королеву Амики убьют в Беллегере и к тому же беллегерцы, союз королевств обречён. Даже решимость короля Бифальта не спасёт его. А с Вашей смертью у Амики не останется иного выбора, кроме как просить короля Смегина вернуться на престол.

Рассмотрите такую возможность, Ваше Величество. Обладая сразу и магией, и пушками, он возобновит войну против народа, погубившего его дочь. Он будет утверждать, что это его долг – захватить власть в обеих землях. Если Вы погибнете в Амике, у него не будет повода для войны. Никто не поверит, что Вас убили беллегерцы.

– Но как?.. – попыталась спросить Эстия. Она имела в виду, как они собираются действовать? Их всего двое. У меня есть стрелки. Магистров можно застрелить так же легко, как и всех прочих. Но у Эстии перехватило горло, и она смолчала.

– Во-первых, – сказала Лилин, – Ваш магистр Фленс подожжёт гостиницу.

От этих слов, казалось, в жилах Эстии застыла кровь. Королева почувствовала, как на неё накатывает слабость. Подожжёт – конечно же! Бригин и его чума! Боги! Конечно же!

Предателям, которые хотят её смерти, будет безразлично, что в гостинице полно людей.

Магистр Фасиль внезапно постучала посохом по полу.

– Он не подожжёт, – заявила она.

Её уверенность придала Эстии сил. Слабость прошла. Беспомощно закрыв рот, она в удивлении уставилась на старуху.

Заклинательница пояснила, но как-то сбивчиво:

– Вы назвали его трусом. Без сомнения, он намеревался поджечь гостиницу. Без сомнения, он искренне полагал, что так и сделает. Но его мужество подведёт его.

Трудно было в это поверить. Однако служительница, казалось, не сомневалась в правдивости этих слов. Она просто продолжила строить предположения:

– И пожар в гостинице будет только первой угрозой. Это неопределённая тактика. Вы можете избежать пламени. Чтобы быть уверенными в Вашей смерти, нас встретят с оружием в руках. – Она слегка пожала плечами. – Но они не нападут открыто. Они не могут рисковать. Если они попадутся, в них опознают амиканцев.

Они нанесут удар из засады.

Наконец, королеве Эстии удалось возразить:

– Капитан Раут. Он должен знать об этом.

Лилин одобрительно улыбнулась.

– Он узнает. Я поговорю с ним.

Если магистр Фасиль уверяет, что пожара не будет, Ваше Величество, значит, пожара не будет. Я подскажу Вашему капитану, что делать. А он подскажет мне. Мне неизвестна местность, по которой мы поедем.

Я выйду из гостиницы через заднюю дверь. Тогда выходите и Вы. Но не торопитесь. Не выдавайте своей тревоги. Обменяйтесь словом-двумя с хозяином. Поприветствуйте парочку гостей. Улыбнитесь. Кивните.

Эстия снова начала было протестовать, но служительница Духа остановила её.

– Ради того, чтобы защитить их, Ваше Величество. Если местные не будут знать о грозящей Вам опасности, то ни предатели не решат потом, что жители вовремя предупредили Вас, ни солдаты короля – что они вовремя Вас не предупредили.

Королева Эстия была слишком потрясена, чтобы думать, она только молча смотрела на свою высокую спутницу. Лилин говорила уверенно. Но в её плане были какие-то пробелы, что-то не сходилось. И Эстию это смущало.

Откуда ассасин столько знала об этом внезапном нападении, ведь ни разу за множество прежних путешествий между Отверстой Дланью и Малорессой жизнь Эстии не подвергалась такому риску. И всё же опасность, похоже, была настоящей. По какой же другой причине магистр Фленс и этот младший сын бывшего вельможи переоделись в беллегерских рабочих? Зачем они оказались здесь?

Тихим, но властным голосом, словно она была здесь королевой и имела право приказывать, магистр Фасиль сказала:

– Идите, служительница. Мы вас поняли.

В её тоне читалось: время против нас. Задержка послужит на пользу врагам.

Лилин ответила улыбкой, мгновенно появившейся и так же мгновенно исчезнувшей с её губ. Прикрыв лицо капюшоном, она поднялась на ноги. Встав спиной к другим постояльцам, она отчётливо, чтобы её можно было услышать, сказала:

– Здесь мы расстаёмся, друзья. Долг зовёт меня в другое место. Безопасной вам дороги.

С лёгкой грацией пантеры служительница Духа исчезла в глубине гостиницы – в комнатах и проходах, которые она уже успела изучить.

Озадаченной Эстии только и оставалось, что несколько раз моргнуть и судорожно сглотнуть, словно в её горле комом стояли страхи и вопросы, на которые она не получила ответа. Спустившись сегодня сюда, она, оказывается, попала в мир, который только казался знакомым и понятным. Она, королева Амики, королева-консорт Беллегера, бывала здесь уже много раз, она привыкла к вниманию и уважению, у неё были слуги, которых иногда она принимала за должное. Король Бифальт сам относился к ней как к равной, спорил с ней как с равной. И он уважал её титул. И всё же теперь она чувствовала себя ребёнком, которого взяли за ручку, ребёнком, попавшим в заросли, где без опытного провожатого он изорвёт в клочья свою одежду. Углублённая в эти мысли, она чуть не вздрогнула, когда магистр Фасиль заговорила с ней.

– Пойдёмте, друг мой, – сказала старуха. – Нам пора. Наш путь далёк. Нужно оседлать лошадей.

Заклинательница, опершись на посох, встала. Выражение её лица снова изменилось. Теперь на ней была маска уставшей женщины, смирившейся с тем, что ей опять придётся ехать верхом.

По крайней мере, этот знак был понятен всем: и королеве, и её эскорту. Пока Эстия, вставая, нерешительно отодвигала свой стул, капитан и его люди успели покинуть гостиницу через парадную дверь, делая вид, что не имеют никакого отношения к двум женщинам за дальним столом.

Медленно, приноравливаясь к шагу магистра, Эстия прошла между столами к Анине и Блерну. Вместе они подошли к бару, где королева обстоятельно поблагодарила трактирщика и его жену. Делая вид, что Эстия им незнакома, трактирщик назвал цену за постой, а королева положила на барную стойку руку, словно рассчитываясь, жена трактирщика, поддерживая это представление, притворилась, что берёт деньги. Каждому постояльцу, каждому посетителю, поднявшему на неё взгляд, Эстия отрывисто кивнула. Заклинательница старательно игнорировала всех вокруг, но такое поведение было вполне свойственно магистрам.

На крыльце Эстию ждал ещё один удар. Исчез эскорт. Не было видно ни малейшего признака, что стрелки где-то рядом.

Магистр Фленс и его молодой товарищ тоже исчезли. Они либо спрятались, либо уехали.

Может быть, нападения стоит ждать со стороны леса, что за «Постелями, обедом, элем»?

Нет. Расстояние было слишком велико для лучников. И слишком велико для магистра, владеющего огнём. Если предатели, замаскированные под беллегерцев, хотели убить королеву, им пришлось бы тогда выйти на открытую местность. Им пришлось бы рискнуть, ведь их могли заметить и распознать.

– Конюшня, – резко скомандовала магистр Фасиль.

Эстия в оцепенении пошла за ней к конюшне.

Стойла, сеновалы, груды сёдел и сбруи, пропахшие соломой и помётом, вспыхнут быстрее, чем гостиница. Если только заклинательница неправильно оценила магистра Фленса…

За спиной королевы Анина прошипела:

– Беллегерцы. Они бросили нас.

Блерн фыркнул.

– Чепуха, женщина. – Для деревенского мужчины, никогда не испытывавшего усталости, тон конюха был неожиданно легкомысленным. – Король живьём с них шкуру спустит. А если не король, так первый капитан.

Эстии пришлось побороть желание спрятать голову в плечи, прикрыть её руками. Она инстинктивно задержала дыхание. Королева сейчас стояла на открытом, ничем не защищённом пространстве между гостиницей и конюшней. Что, если тем, кто желает её смерти, хватит безрассудства, и они решатся на отчаянный поступок? Или что, если в любой момент с неба низвергнется огонь?

Но как только королева и магистр Фасиль подошли к конюшне, её широкие двери распахнулись будто сами собой. Эскорт ждал внутри. Все лошади были осёдланы и готовы к путешествию.

Эстия вошла в сумрак конюшни. Она просто заставила себя снова начать дышать.

– Ваше Величество, – неуверенно начал капитан Раут, когда королева подошла достаточно близко, чтобы услышать его шёпот. – Эта женщина… – Он был явно взволнован. – Незнакомка. Она задавала вопросы. Раздавала приказы. Я бы не стал исполнять. Я не знаю её. Мы не заметили никаких признаков возможного нападения. Но она сказала… – у капитана от сомнений перехватило дыхание. – Она сказала, что приказы исходили от Вас.

– Так и есть, – отрезала магистр Фасиль.

Капитан проигнорировал эту реплику. Его глаза были прикованы к королеве.

– Ваше Величество, я ответил на её вопросы. Мы выполнили часть её указаний. И выполним остальное, если таково Ваше желание. Если мы сделали что-то не так, то в этом моя вина. Я понесу ответственность перед Вами.

Он мог и не добавлять «и перед королём Бифальтом».

Пытаясь успокоиться, Эстия оглядела стойла в поисках Лилин. Наконец, собравшись, она спросила:

– Куда она пошла, капитан?

– Через чёрный ход, Ваше Величество. – Раут расправил плечи, явно приготовившись к гневу королевы-консорта. – Верхом.

– Она что-нибудь говорила о том лесе? За гостиницей?

– Она сказала, что оттуда нам ничего не угрожает. Хотя откуда она знала это… – Голос капитана прервался.

«Она успела всё осмотреть», – подумала Эстия. Пока Эстия спала, ассасин могла уже несколько раз прочесать этот лес.

– Не один вы ошиблись, капитан, я тоже. Она знала, что нам угрожает опасность ещё прежде, чем я что-либо заметила. Она обладает навыками, которые я не могу себе даже вообразить. Следуйте её указаниям настолько, насколько это возможно. У нас есть все основания опасаться засады. На нас нападут амиканцы, переодетые в беллегерцев. Они хотят, чтобы король Бифальт поверил, будто это его люди убили меня.

Нам пора отправляться. Прежде чем они успеют подготовиться к атаке.

Раут хотел было спросить: «Но поче…» – но осёкся и подал знак своим людям. Все тотчас вскочили в сёдла.

– Она говорила то же самое, Ваше Величество, – нахмурился капитан. – Её приказы были очень чёткими. Сам я предпочёл бы оставить Вас с магистром здесь, пока мы не разберёмся с этой засадой.

– Просто выполняйте её приказы, – повторила Эстия. – Мне нужно спешить. Я не могу ждать, пока дорога станет безопасной.

Капитан Раут бросил было быстрый взгляд на королеву, но по выражению её лица понял, что разговор окончен. Он вскочил на свою лошадь. Его стрелки уже готовили винтовки.

Анина негодовала: «Засада? Амиканская? Чушь полнейшая!» Но это не помешало ей помочь королеве Эстии взобраться в седло. Блерн в это время поддерживал магистра Фасиль. Потом усадил саму Анину.

Когда и конюх сел на коня, капитан предупредил:

– Помните приказы. Медленным галопом, пока гостиница не скроется из виду. Затем гоните.

Эстия понимала его неуверенность. Зачем её подданным желать смерти своей королевы? Не затем ли, что её смерть разрушит союз двух королевств? Причин для сомнений было много, но Эстия верила в Лилин. Такие люди, как Постерн, надеялись помочь королю Смегину вернуть свой трон. Такие люди, как магистр Фленс и его спутник…

Эстия изо всех сил желала, чтобы её муж засадил Постерна в самый промозглый подвал, какой был в его замке.

Под защитой пяти солдат королева-консорт Беллегера и её спутники выехали из конюшни на дорогу между Отверстой Дланью и Малорессой.


* * *

Утро было солнечное. День обещал быть жарким. Когда королева Эстия со своими спутниками покинула окрестности «Постелей, обеда, эля», она снова почувствовала себя уязвимой. Солнечные лучи на её лице, казалось, вот-вот обратятся в пламя.

Но дорога прошла вокруг холма, лошади побежали быстрее, и Эстия уже не вздрагивала при каждом взгляде на открытое небо. Быстрый бег лошади и прохладный ветерок, дувший в лицо, помогли ей успокоиться. Они, конечно, не могли защитить её от врагов, но теперь она мыслила здраво.

У неё было время. Она знала каждый участок дороги между Отверстой Дланью и Малорессой. Она лично утверждала каждое отклонение от старой колеи, петлявшей среди этих холмов, той самой, по которой принц Джаспид впервые провёл её, тогда ещё принцессу, через Беллегер. Несмотря на свою неопытность по части сражений и покушений на жизнь, королева была уверена, что догадалась о том, где следует ожидать засады. Лучшее для неё место было ещё на треть лиги впереди. У Эстии было время, чтобы собраться.

В объяснении Лилин были неточности. В нём были пробелы. И когда мерно скачущий конь и треплющий волосы ветер привели королеву в чувство, она вдруг поняла, в чём они заключались.

Каким-то образом магистр Фасиль, казалось, знала столько же, сколько и служительница Духа. Королева Эстия хотела спросить старуху: почему именно сейчас? Почему именно в этот раз, ведь она так часто останавливалась в «Постелях, обеде, эле»? Но Эстия догадалась сама: потому что Постерна хитростью и угрозами заставили признаться в его соучастии в заговоре отца. Предательство короля Смегина, должно быть, проникло глубже и распространилось шире, чем она могла себе представить. Её слишком сильно потрясла новость о пленении нуури. Она не спрашивала себя, почему отец совершил это дикое преступление.

Ассасин предложила ответ. Король Смегин хотел разорвать союз двух королевств. Он хотел, чтобы её подданные умоляли его вернуться на престол. Разрушительной войны с нуури может оказаться достаточно, чтобы дать ему желаемое. А может и недостаточно. Он принял условия Бифальта, тогда ещё принца, и он знал, с чем столкнётся. Король Бифальт приложит все усилия, чтобы сохранить мир между Амикой и Беллегером.

Но гибель его жены в Беллегере от рук беллегерцев обеспечит королю Смегину полный успех.

Возможно ли это? Тогда пленение нуури только первый ход короля Смегина? Неужели отец Эстии уже давно планировал убить её, чтобы вернуть себе власть над Амикой, как только он повысит своё мастерство владения Казнью Молнии.

Эта мысль привела Эстию в ужас.

Однако, как и многое другое в короле Смегине, она не удивила её. Была в нём подобная хитрость. До заключения союза, пытаясь заставить Беллегер подчиниться ему, он полагался на грубый подход. Но когда решился на мир, то мог и схитрить. В прежние времена Смегин держал Амику в своих руках не одной вопиющей жестокостью, но и умелыми политическими уловками.

Но если поверить в это рассуждение, если поверить в то, что её отец хочет вернуть себе престол, убив её, значит, остается только один вопрос.

Перекрикивая стук железных подков по камням, королева спросила заклинательницу:

– Как?

Старуха как-то догадалась, что имеет в виду Эстия. И, стараясь перекрыть грохот, издаваемый скачущими галопом лошадьми, прокричала в ответ:

– У канцлера в зале имелся союзник, слышавший его признание!

«Конечно, – подумала Эстия. – Союзник. В зале». Под мерный бег лошадей мысль эта обретала всё более чёткую форму. Времени было достаточно. Королева слишком долго ждала заклинательницу. Ждала Элгарта. Она подарила своим врагам остаток дня и ещё половину ночи. У союзника Постерна было время. Более чем достаточно, чтобы отправить сообщение. Или поехать самому. Чтобы организовать засаду.

Покушение на её жизнь было запланировано уже давно. Оно было готово, и заговорщики просто ждали последние месяцы. Или годы. Ждали, когда канцлер расколется…

Нет.

«Боги! – вдруг подумала Эстия. – О, Бригин и его чума!» Постерн признался преднамеренно. Он выбрал момент после какого-то сигнала от короля Смегина. На самом деле он должен был получить от него какой-то сигнал. В противном случае заговор её отца строился бы на неопределённости, на ожидании. Любой озлобленный или слишком глупый предатель, решившийся напасть на королеву Амики, в конце концов потерял бы терпение. Постерн, должно быть, специально выбрал момент, чтобы изобразить свою слабость, когда это требовалось по плану отца Эстии.

В одно мгновение все страхи королевы исчезли. Её растерянность и беспомощность лопнули, как мыльные пузыри. Её переполнила ярость, и другим чувствам просто не осталось места, ярость на себя саму. Почему она не задумалась о причине порабощения нуури? Почему она не рассмотрела возможность того, что признание Постерна было всего лишь уловкой? И почему, почему, почему она отказалась от сопровождения принца Джаспида? Перед своим отъездом она была слишком потрясена, чтобы мыслить здраво. Слишком неуверенна в себе, чтобы действовать самостоятельно, не посовещавшись с магистром Фасиль и Элгартом. Но она отказалась от охраны, предложенной первым капитаном, по другой причине. И этой причиной была её уязвлённая гордость. Страх, что она недостойна своего мужа. Он не любил её – о, здесь всё было очень просто, – потому что она того не заслуживала. Она ещё не проявила себя.

Её время вышло уже тогда.

Дорога извивалась среди пологих холмов, огибая их склоны. Она уже подошла к высокому хребту, покрытому старым лесом и кустарником. Здесь прежняя дорога, по которой ездили путешественники и солдаты в первые годы её замужества, поворачивала на запад, прокладывая свой извилистый путь по ущельям, разрезающим постепенно поднимающийся склон. Но королева Эстия выбрала более прямой маршрут. Она наметила этот путь, чтобы ускорить сообщение между Отверстой Дланью и Малорессой – и, когда строительство этого участка будет закончено, между Малорессой и Последним Книгохранилищем. По приказу королевы сапёры и дорожные рабочие углубили дно долины, превратив его в овраг; путь получился не такой прямой, как она рассчитывала, но достаточно широкий и по крайней мере на пять лиг короче старой дороги.

Таким образом, совершенно случайно она сама создала идеальное место для засады. Стены оврага, конечно, не были отвесными, но подъём был слишком крутым для большинства людей, а для лошадей и подавно. Там росли широкоствольные дубы, раскидистые платаны и густой кустарник, среди которого встречалась ежевика. Укрывшись в зарослях, лучники могли посылать на ехавших по дороге всадников потоки стрел. Магистр, вроде Фленса, мог обрушить на путников огонь ещё прежде, чем его заметят.

Теперь королева Эстия верила в грозящую ей опасность. Она верила служительнице Духа. И в её памяти всплыло нападение короля Смегина на отряд принца Бифальта, когда тот искал библиотеку магов. Посетители «Постелей, обеда, эля» вспомнят, что два беллегерца покинули гостиницу перед отъездом отряда королевы-консорта. А если и забудут, то хозяин и его жена точно вспомнят.

Эстия быстро вдохнула, собираясь крикнуть капитану Рауту. Но он и сам придержал коня ещё прежде, чем она успела что-либо сказать. Отряд остановился. Капитан повернулся лицом к Эстии.

– Ваше Величество, – тихо сказал он, – я должен знать. Эта незнакомая женщина. Вы доверяете ей? Её указания остаются в силе? Вся эта затея кажется мне рискованной. Старый путь был бы надёжнее. Её тактика слишком дерзка. Вам может угрожать опасность.

– Капитан! – с досадой проворчала магистр Фасиль. – Королева-консорт уже ответила вам. – «Эта незнакомая женщина», как вы её называете, прекрасно разбирается в подобного рода вещах. Её указания будут вернее ваших, – заклинательница немного смягчилась. – Или моих.

– А возможно, и нет, – огрызнулась Эстия. – Капитан, её тактика спасёт наши жизни, если эти предатели будут использовать гранаты?

Раут вздрогнул от такой мысли. Но почти сразу он покачал головой.

– Нет, Ваше Величество. Они не смогут. Я имею в виду предателей. – До этого момента Эстия не замечала, как он молод. В армии короля Бифальта служило мало ветеранов. – Гранаты – это оружие амиканцев. Король запретил их в Беллегере. Если эти Ваши предатели хотят, чтобы он поверил, будто Вас убили беллегерцы, они должны и нападать как беллегерцы.

– В таком случае, – отчётливо произнесла королева, – её указания остаются в силе.

К своей чести, капитан не стал возражать. Ни минуты не колеблясь, он жестом отослал двух стрелков прочь, одного на восток, другого на запад.

– Они, как только смогут, поднимутся на хребет, – пояснил он. – И если нам повезёт, Ваше Величество, обойдут этих предателей с тыла.

А мы теперь поедем лёгкой рысью. Мы должны дать им время, чтобы они пробрались к врагу. У нас есть одно преимущество. В этом ущелье укрывшиеся в засаде не заметят нас, пока мы не приблизимся. Если мы добрались сюда достаточно быстро, они ещё не готовы нас атаковать. Они будут ждать запланированного времени. И не догадаются, что Ваш отряд уменьшился, пока не станет слишком поздно, чтобы менять позицию.

Будьте готовы погнать коня при первой же стреле – или по первому же выстрелу.

Королева Эстия кивнула в знак одобрения.

– Как скажете, капитан. – Затем она спросила: – Вы не поделитесь оружием? У меня ничего нет.

Капитан Раут посмотрел на королеву оценивающим взглядом и с недовольством или сожалением нахмурился, сняв с пояса и протянув ей длинный кинжал.

– Он бесполезен против лучников, Ваше Величество, – пробормотал он. – Но если так Вам будет спокойнее…

Не обращая внимания на его интонацию, Эстия взвесила клинок в руке, проверяя его балансировку. На самом деле кинжал действительно успокаивал её. Когда она была девочкой, отец позаботился о том, чтобы его любимица получила начальную военную подготовку. А позже, в первые годы брака, принц Джаспид специально выкроил время, чтобы провести с ней несколько тренировок. Он помнил враждебность, с которой королеву встретили во время её первого появления в Отверстой Длани. В том настроении, в котором она пребывала сейчас, королева была готова защитить себя, если придётся.

Когда капитан развернулся, чтобы ввести свой отряд в ущелье, Эстия бросила магистру Фасиль:

– Используйте свою Казнь по своему усмотрению. Мы обязаны выжить, чтобы добраться до короля Смегина.

Если бы она задержала взгляд на заклинательнице, то заметила бы, что у той в глазах промелькнуло смятение. Но королева Эстия уже давала указания Блерну.

– Следи за Аниной. Делай, что сможешь. Не рискуй ради меня. У меня хватает защитников.

Другая служанка поблагодарила бы свою хозяйку или хотя бы сказала что-нибудь доброе в ответ. Анина же подъехала к Блерну и схватила его за руку.

– Спаси меня, – потребовала она резким шёпотом. – Я предам тебя проклятию, если ты этого не сделаешь. Я не могу умереть в Беллегере. Только не от рук этих беллегерцев.

Блерн коротко рассмеялся, но не отогнал служанку.

Эстия, приуныв, пришпорила коня и догнала капитана Раута. В прохладный воздух укрытого тенями ущелья они въехали бок о бок.

Изредка слышалось случайное эхо. Голая скала, подымавшаяся сразу от дороги, отражала лязг железных подков. Эстия живо представила себе вражеский отряд, собирающийся где-то впереди, но тут же выкинула эти фантазии из головы. Даже если предателей окажется много, они не станут атаковать стрелков в лоб. Раут осматривал свою винтовку: заряжена, курок взведён. Королева тихо спросила его:

– Что вы думаете, капитан?

– Ваше Величество, – она почувствовала какую-то натянутость в его голосе, молодой офицер, никогда не бывавший в бою, стиснул зубы от охватившей его тревоги. – Если бы я планировал засаду здесь, я бы забаррикадировал узкое место. – Эстия знала, о каком месте он говорил: это был короткий участок, где дорога протискивалась между голыми гранитными склонами ущелья. – Я устроил бы там камнепад или свалил пару надрубленных заранее деревьев, например, оттуда. – Он указал на нависающий край ущелья. – А когда бы мои жертвы подошли, я перекрыл бы им возможность отступления. Ловушка захлопнулась бы, и я беспрепятственно перестрелял бы их всех.

Потом, – голос его стал густым и низким, похожим на рычание, – я бы убил из винтовок моих жертв нескольких своих людей. Чтобы поддержать версию, будто мои жертвы отчаянно защищались, прежде чем они – то есть Вы – были убиты.

Королева-консорт кивнула. Короля Бифальта такое представление не обмануло бы – она была в этом уверена. Но королю Смегину не нужно было убеждать своего врага. Ему нужен был только предлог.

Вслух Эстия заметила:

– Они могут просто целиться в лошадей. – Она машинально подстраивалась под тон капитана. – В таком случае баррикады не потребуются.

– Чёрт возьми, Ваше Величество! – Капитан был так поражён, что не отдавал себе отчёта в том, что говорил. – Я думаю как беллегерец. Настоящая жестокость – это дар амиканцев.

Эстия вздрогнула от такого оскорбления, но ничего не сказала. В данных обстоятельствах она не могла упрекать капитана. Она хорошо знала своего отца.

Дорога была достаточно широкой, чтобы на ней могли свободно поместиться шесть или даже восемь человек в ряд. Склоны ущелья, сделанные руками человека, а не природой, как морское побережье Беллегера и Амики, обросли на вершинах крепкими дубами и платанами, толстые ветви которых бросали тени на дорогу. В этот час дня через листья просачивались солнечные лучи, похожие на мелкие морские брызги. Они то вдруг светили Эстии прямо в глаза, то исчезали, прежде чем она успевала зажмуриться или отвернуться. У неё уже рябило в глазах, а от постоянного напряжения даже побаливала и как будто кружилась голова.

Королева приближалась к тому самому узкому месту, которое вызывало опасения у капитана Раута. Ещё два пологих поворота, и она увидит баррикаду – если вообще была баррикада. Если сторонники короля Смегина старались изображать беллегерцев, у которых не нашлось ружей…

Сразу за королевой следовали Блерн и Анина. Последними, осматривая края ущелья через прицелы своих винтовок, ехали два стрелка из эскорта.

Ещё один поворот. Эстия чувствовала, как сильно бьётся её сердце, как будто оно вот-вот выскочит из груди. Железные подковы застучали громче – в узком проходе эхо чаще отражало их стук.

И тут где-то послышался винтовочный выстрел. Заглушённый деревьями и подлеском, он показался очень далёким.

С криками взлетели в воздух птицы, сотни птиц, тысячи. Шум их крыльев заполнил ущелье грохотом, словно разверзлись небеса. Закружились в воздухе сорванные листья, закачались ветви деревьев.

Конь под Эстией не дрогнул. Он был обучен не обращать внимания на стрельбу. Но всадница знала, что надо делать: щёлкнув поводьями, она пришпорила его и в три шага пустила галопом.

Перед её лицом пролетела стрела, словно ответ на пронзительный крик Анины. Но мимо: ударившись о камни, она отрикошетила и упала где-то в стороне. Ещё одна пролетела над головой, вонзившись в склон над осыпью.

Изменники неважно стреляли.

Нет. Их испугал винтовочный выстрел. Они торопились. Ещё одна стрела… Или две…

Позади гремели винтовки. Наверху кто-то вскрикнул. Должно быть, он выдал себя, когда выпустил стрелу.

Ещё стрелы. Эстия услышала грохот за спиной, падение чего-то тяжёлого, услышала вопль Анины:

– Блерн!

Ещё прежде, чем королева успела что-то сообразить, она обогнула последний поворот и оказалась в том самом узком месте.

Оно не было забаррикадировано – ни грудой камней, ни поваленными деревьями. Вместо этого шесть, семь, нет, восемь воинов стояли там наготове, поджидая её. На них была беллегерская одежда. У них были длинные беллегерские сабли. У большинства из них были беллегерские черты лица и беллегерский оттенок кожи.

Увидев королеву, они взревели.

Эстия скакала прямо на них, осмелившихся поднять руку на королеву Амики. На свою королеву.

Вдалеке затрещала винтовка. Гвардейцы в тылу снова открыли огонь. Стрелы посыпались со всех сторон.

Боги! Сколько перебежчиков нашли себе Постерн и его союзники, чтобы совершить это нападение?

Через мгновение её нагнал капитан. Спрыгнув со своего коня, он обхватил королеву за талию, в другой руке сжав поводья. Он стащил её с седла, резко дёрнув вперёд.

Потеряв равновесие, лошадь споткнулась и упала. Эстия свалилась прямо на Раута – удар получился таким сильным, что ей стало трудно дышать, таким сильным, что ослепляющие солнечные лучи заплясали у неё перед глазами и её замутило, но не настолько сильным, чтобы заглушить жуткий звук ломающихся лошадиных ног и пронзительное ржание.

Несколько стрел, с глухим стуком вонзившихся в брюхо коня, заставили его замолчать. Ещё одна стрела щёлкнула по шлему капитана. Его конь, развернувшись на пол-оборота, ускакал по дороге назад.

Вопли Анины стихли.

Капитан Раут, кряхтя от натуги, спихнул с себя Эстию. Прорычав «Оставайтесь на земле!», он юзом прополз по камням так, чтобы тело скакуна Эстии оказалось между ним и тесниной. Спрятавшись за ещё подрагивающей лошадью, он открыл огонь по преградившим путь изменникам.

Восемь врагов. Шесть пуль в магазине. Но нападавшие, конечно, не замерли в ожидании своей смерти. После первого же выстрела одни бросились ничком на землю, другие разбежались, ища хоть какого-то укрытия у склона ущелья.

«Лежать? – думала Эстия. – Лежать? Чтобы стать лёгкой мишенью для лучников сверху?»

Сжав в руке кинжал Раута, Эстия поднялась на ноги.

– Как вы смеете? – выкрикнула она, просто чтобы бросить вызов своим противникам. – Вы посмели напасть на королеву Амики?

В отдалении раздалась ещё пара выстрелов, их звук приглушили деревья. Стреляли те воины, которые должны были зайти с тыла. Из ущелья стрелять было несподручно, приходилось наугад выбирать места, где могли укрываться лучники. Но теперь со скал летело меньше стрел. Большинство из них было направлено на единственную очевидную угрозу для находившихся над дорогой врагов – на стрелков с тыла. Но ружейные выстрелы раздавались повсюду – и в отдалении, и вблизи. Эстия услышала перекрывшие их проклятия одного из воинов её эскорта, крик боли и гнева.

Если магистр Фасиль и использовала свою Казнь, то королева не видела никаких признаков этого. Она не слышала рёва огня, не видела всё сжигающей молнии, её ушей не достигал шум ветра. Чего ждала заклинательница?

Капитан опустошил свой магазин. Одной рукой сняв его с казённой части, он шарил в своей сумке, ища новый.

Этой паузой охранявшие теснину предатели воспользовались, чтобы, выхватив мечи, ринуться вперёд. Только двое из них были ранены. У одного на плече расплылось небольшое красное пятно – пустяковая царапина. Он бежал с остальными. Их яростный рёв заставил сердце Эстии сжаться от страха. Её собственная ярость не шла ни в какое сравнение с их, она казалась чем-то обыденным, не более чем раздражением.

Если бы нападавшие боялись магии, они не рванули бы вперёд так безрассудно.

Эстия вытащила кинжал и пошла им навстречу.

Её отделяло от них шагов двадцать, когда на дорогу упало тело. Оно как будто свалилось прямо с небес, вероятно, человек прятался на одном из толстых сучьев у них над головами. Упав, тело подскочило, затем замерло, не подавая никаких признаков жизни.

Человек упал беззвучно. Он умер ещё до падения. Кто-то, должно быть, скинул его со склона оврага.

Мечники потрясённо застыли. Мертвец лежал на спине. Они видели его лицо так же отчётливо, как лицо Эстии.

Магистр Фленс.

При взгляде наверх Эстии показалось, что она заметила, как мелькнуло что-то белое. Но она не была в этом уверена. За эту секунду враги, оправившись от смятения, снова двинулись на неё.

Если капитан Раут и удивился свалившемуся с небес трупу, то на скорости его действий это не отразилось. Изменники, всё ещё не оправившись от потрясения, наступали медленно. Раут выстрелил в одного из них, в другого, остальные разбежались.

Теперь попасть в противников было сложнее. Воины, оставшиеся позади с магистром Фасиль, Аниной и Блерном, были заняты тем, что осыпали выстрелами и так уже изрытый пулями склон оврага, где засели лучники. На их поддержку рассчитывать не приходилось. Королева Эстия и капитан были одни.

Пригибаясь к земле, чтобы уклониться от пуль, четыре оставшихся мечника подходили всё ближе.

Раут делал всё, что мог. Одного он ранил в живот. Потом остановил ещё одного, попав в бедро. Другие его пули были выпущены впустую.

Эстия не стала ждать, она снова двинулась навстречу нападавшим.

Они подобрались уже на достаточное расстояние, чтобы нанести удар. Теперь они двигались молча. Их ярость кипела на лезвиях мечей.

Эстия приготовилась отступить в сторону. Она знала одно обманное движение. Принц Джаспид разучил его с ней. Если сделать всё верно, то нападающий промахнётся. Тогда она…

Но здесь произошло то, чего не ожидали ни она, ни противники. Кинжал вонзился внезапно. В глаз. Изменник так и свалился на землю – с маской удивления на лице.

Чистый, кристальный гнев. Эстия была воплощением гнева. Обманное движение, как на тренировке, и второй мечник нанёс свой удар впустую. По инерции он шагнул вперёд и оказался слишком близко. Тогда королева по самую рукоять вонзила в его горло свой кинжал.

Предатель уже испускал последний вздох, когда капитан застрелил его.


* * *

Королева Эстия знала – скоро её начнёт бить дрожь. Подкосятся ноги. Возможно, её вырвет. Но не сейчас. Пока ещё нет. Она совсем не удивилась, увидев служительницу Духа, легко спускавшуюся по крутому склону оврага. Лилин чуть-чуть скользила по покрытым грязью камням, но равновесия не теряла.

– Ваше Величество, – поприветствовала она королеву. – Вы не пострадали. Это хорошо.

Эстия промолчала, тогда ассасин указала на тело магистра Фленса.

– Ни одна служительница Духа не станет убивать такого человека, если у неё будет выбор. Трус, как Вы и говорили, да ещё и не в состоянии постоять за себя. Отыскав его, я поняла, что он не присоединится к нападающим, – мелькнувший сквозь листву солнечный луч на мгновение отразился в глазах служительницы, и они стали похожи на раскалённые докрасна камни. – Но некоторые трусы, если их разоблачить, находят в себе и силу, и храбрость. Цель Ваша не терпит отлагательств, а я боялась оставить предателя за спиной, вдруг бы он оправился от потрясения и натворил дел.

В остальном же… – она пожала плечами, – Никто, даже те, до кого не долетели пули воинов Вашего эскорта, уже не встанут с земли. Они не расскажут об этой встрече своим хозяевам.

Эстия пыталась придумать что-нибудь в ответ, но мыслей в её голове не осталось.

Пошатываясь, подошёл капитан Раут. Глаза его дико горели, а лицо покрывала смертельная бледность, будто он потерял много крови, хотя на самом деле серьёзных ран у него не было.

– Ты, – проскрежетал он сквозь зубы, чуть не обрызгав слюной лицо служительницы. – Ты ненормальная! Только сумасшедший станет так рисковать. В каком мире попасть в засаду называется здравомыслием? В засаду, о которой ты знаешь заранее? Путь по старой дороге был бы дольше, но самое большее часа на три, ну пусть даже четыре, а всем этим, – он лихорадочно взмахнул кулаками, – было бы нечего сообщить своим повелителям, кроме как о неудаче. Если они вообще осмелились бы сообщить о ней.

И королева-консорт тогда была бы в безопасности.

Его возмущение привело Эстию в чувство. Она подняла руку, останавливая поток его слов.

– Я понимаю, капитан. Но сообщение о неудаче может оказаться для нас столь же фатальным, как и успех врага. Король Смегин узнает, что его намерения ясны. И на следующий раз он приготовит что-то пострашнее.

Лилин кивнула.

– И ещё одно маленькое замечание. Эти восемнадцать изменников уже не смогут нанести вред союзу двух королевств.

Раскрыв рот, капитан выдохнул:

– Восемнадцать? Их было восемнадцать?

– Вы видели восьмерых, – ответила служительница Духа. – Ещё десять прятались наверху, мы с вашими гвардейцами разобрались с ними.

Молодой офицер закатил глаза. Схватился за живот. Мгновение спустя он отбежал в сторону – его тошнило.

Осознание опасности. Принц Джаспид описывал подобные симптомы. Подходила и очередь Эстии.

Но она ещё держалась, поэтому смогла прошептать:

– Анина. Блерн. Моя стража.

Её озарила внезапная мысль: «Магистр Фасиль!» По всей видимости, магистр так ничего и не предприняла.

Развернувшись, она бросилась по дороге к тому повороту, где оставила своих спутников.

Лилин достала из тела предателя свой кинжал. Никуда не торопясь, ассасин аккуратно вытерла его. И только тогда последовала за королевой. Бегала она на своих длинных ногах довольно быстро, а потому, когда королева оказалась рядом с оставшимися позади путниками, Лилин уже почти нагнала её.

Эстию начала бить дрожь. Скоро должно было стать ещё хуже.

Стрелки стояли посреди дороги, залитые мелькавшими, словно рябь на воде, солнечными лучами. Один из них через прицел винтовки осматривал деревья и скалы над собой на случай, если кто-то из лучников уцелел. Он был так поглощён своим занятием, что, похоже, даже не заметил появления королевы-консорта. Другой стрелок, стиснув зубы и тяжело дыша, силился вытащить стрелу, застрявшую в его плечевой мышце, но никак не мог совладать с ней.

Магистр Фасиль сидела на валуне, который, должно быть, упал на обочину дороги уже после того, как закончились строительные работы, да так и остался там. Заклинательница упиралась подбородком в руки, в которых сжимала свой неизменный посох. Она выглядела потерянной, но не была ранена. И она бездействовала, бездействовала во время стычки.

Оглядываясь в поисках Анины и Блерна, Эстия вдруг заметила, что пропали лошади. То ли они сами убежали во время боя, то ли их отогнали, чтобы спасти от стрел.

Может быть, Анина с Блерном ускакали на лошадях назад? Если так, то они сейчас были в безопасности. И даже могли поймать и вернуть остальных лошадей.

Лилин с тихим вздохом коснулась руки Эстии:

– Ваше Величество.

Она указала на тенистое место у скалы, куда не доставали лучи солнца.

Эстия взглянула в том направлении и разглядела какую-то бесформенную кучу, не похожую на камни. Скорее, она напоминала два тела. Два тела, лежащих одно поверх другого.

Анина.

Королева, спотыкаясь, поспешила туда.

Блерн.

Через четыре шага сомнений уже не осталось. На обочине дороги ничком лежал Блерн. Сначала Эстия подумала, что он мёртв. Но затем она увидела, как он судорожно, одними пальцами, цепляется за камень, пытаясь на него опереться, чтобы встать.

Сверху на нём, словно защищая, распласталась Анина. Она тоже лежала ничком, руками закрывая голову Блерна.

Из её спины торчали стрелы. Четыре стрелы, вонзившиеся довольно глубоко в тело. Ветер уже разогнал пороховой дым, и запах крови, лужей растёкшейся вокруг конюха, резко ударял в нос. Эстия пошатнулась.

Из всех амиканцев, кого знала королева, горничная была самой преданной своей стране. Она так и не простила Беллегеру минувшей войны. Она так и не простила королю Бифальту союза двух королевств. Несмотря на годы, проведённые вместе, Анина, возможно, всё же не доверяла своей королеве до конца. И поэтому она умоляла Блерна спасти её. А потом сама сделала всё возможное, чтобы спасти его.

Через мгновение, которое длилось вечность, Эстия увидела, как рядом с телами опустилась на колени служительница Духа. Она осторожно, убедившись, что Анина мертва, отодвинула её в сторону.

Блерн тут же глубоко вдохнул воздух. Напрягшись, он приподнял голову. Ни одна из стрел, пронзивших Анину, не задела его. Но лоб конюха кровоточил. Должно быть, Блерн упал и сильно ударился головой…

Эстия еле стояла на ногах, она отвернулась, ища глазами заклинательницу.

Подошёл капитан Раут. Обменявшись с Лилин парой слов, он направился к раненому воину, чтобы помочь ему вытащить стрелу. Стоило только оторвать наконечник, и стрела легко вышла из тела. Солдат, стиснув зубы, перенёс боль молча. За всё время, пока капитан перевязывал ему плечо, он не позволил себе ни стона, ни проклятия.

Королева Эстия подошла к магистру, та подняла глаза, но не пошевелилась и не произнесла ни слова. Выражение её лица было бесстрастным.

«Король Бифальт хочет знать, доверяете ли Вы ей».

Эстия остановилась, колени её дрожали, живот сводило. Она спросила:

– Где вы были? Да на что вы годитесь? Как вы могли не защитить их?

Магистр подняла голову, но в глаза Эстии не посмотрела.

– А как я могла их защитить, Ваше Величество? Вызвать землетрясение, чтобы земля поглотила напавших на Вас? Я бы разрушила Вашу дорогу. Послать порыв ветра? Он бы повалил на землю всех без разбора, он бы обрушил на нас деревья и камни. Или Вы полагаете, что уместнее было бы использовать Казнь Мора, ведь она действует избирательно. Может быть и так – да только жертвы должны быть видны. А лучники прятались. Да и Вы были рядом, за поворотом. Огонь и Засуха не так разборчивы, а дара Молний у меня нет. Что, по-вашему, я могла сделать?

Мысли Эстии путались, теснились, рвались наружу, как содержимое её желудка. Что означал ответ магистра Фасиль? Похоже, она, в отличие от любого теурга Амики или Беллегера, владела более чем одной Казнью. Она могла бы овладеть ими всеми, если бы захотела.

Королева начала было:

– Вы имеете в виду?…

Но она не смогла закончить вопрос. Ноги её подкашивались. Она была в предобморочном состоянии.

Она ещё успела расслышать, как капитан сказал:

– Мы упустили наших лошадей.

Она ещё успела расслышать, как Лилин засмеялась в ответ:

– Не беда, если они не вернутся, я знаю, где нападавшие привязали своих.

И тогда королева Амики рухнула на четвереньки: её полоскало так сильно, что, казалось, сейчас вывернет наизнанку.



Глава десятая

Приготовления

В полдень четвёртого дня после засады Эстия, королева Амики, с эскортом из двадцати кавалеристов и двух спутников, с магистром Фасиль и Лилин, служительницей Духа, подъехала к окраине Малорессы.

Блерна и раненого стрелка она оставила в гарнизоне Пятимостья под присмотром местного лекаря. Командиру гарнизона она дала строгий наказ. С этого момента никому не разрешалось покидать Беллегер или въезжать в него, пока она лично не снимет данный запрет. Исключение составляли только представители короля Бифальта: отряды стрелков, гонцы, знакомые командиру, и иные посланники правителя. Эстия объяснила только, что ей нужно несколько дней, чтобы выявить и устранить заговор, угрожающий миру между двумя королевствами.

Она не назвала ему своей настоящей цели: сообщение о проваленной засаде не должно было достигнуть ушей короля Смегина. Она вообще не упомянула о засаде.

Конечно, были и другие мосты через Предельную реку. Об их местоположении договорились ещё до её свадьбы. Беллегер построил и охранял одни из них, Амика отвечала за другие. Но дорога королевы Эстии, самый быстрый и самый прямой путь между Малорессой и Отверстой Дланью, пересекал Предельную в Пятимостье. В качестве одной из своих многочисленных неожиданных уступок Бифальт, бывший тогда ещё принцем, позволил Амике объявить Пятимостье своим владением. Гарнизон охранял мост с амиканского берега реки. И никто не мог перейти ни в сторону Амики, ни обратно, не миновав его укрепления.

Если какой-нибудь ещё не раскрытый предатель узнает, как прошло нападение на королеву, и захочет предупредить короля Смегина, он будет остановлен в Пятимостье. Ему придётся объезжать гарнизон стороной, а это будет стоить нескольких дней.

Это была единственная мера предосторожности, которую королева Эстия посчитала действенной.

Она оставила в Пятимостье и всех беллегерцев из своего эскорта, так что теперь в её отряде не было винтовок. Более того, она посадила их под арест, хотя такое решение далось ей нелегко. Арест, правда, был чисто формальным и заключался прежде всего в запрете возвращаться в Кулак Беллегера и поддерживать с ним связь, так что арестантов должны были разместить в гарнизоне со всеми удобствами. Капитану Рауту, который спас ей жизнь, Эстия в частном порядке призналась, что боялась, как отреагирует её муж на известие о засаде. Она не хотела, чтобы король узнал об этом раньше, чем она положит конец заговору. Амиканские изменники были её проблемой. Если король Бифальт займётся ими сам – опасаясь за жизнь жены или не доверяя её способности самостоятельно управлять королевством – он может решиться на что-нибудь, что будет расценено как вторжение. Тогда шаткое равновесие союза нарушится.

Эстия просто указала на эти причины, она не стала выслушивать сердитые возражения Раута. Она прекрасно понимала, что ставит его в положение, при котором он вынужден оспаривать её приказы, а значит, ставить под сомнение свою преданность ей. Но она не стала пытаться что-то доказать ему, а только заверила, что командир гарнизона освободит отряд, как только король Бифальт отправит кого-нибудь следом за ней. И оставила капитана один на один с его возмущением.

Теперь королеву защищали её собственные воины. Амиканский эскорт – двадцать человек, выполнявших исключительно эту обязанность, и никогда никакой иной – возглавлял командир Крейн, занимающий эту должность уже несколько лет. Некоторых из его солдат Эстия тоже знала лично. Этого было достаточно. В сложившихся обстоятельствах она была в безопасности на своей земле. До тех пор, пока её отец не узнает о том, что покушение сорвалось, он вряд ли приготовит ей другие ловушки.

Эстия, конечно, хотела добраться до своей цели как можно быстрее. Но немощность магистра Фасиль сдерживала её. И если бы не служительница Духа, которая всю дорогу поддерживала магистра в седле, отряду королевы потребовалось бы ещё больше времени, чтобы добраться до столицы Амики.

Раньше, когда не нужно было так спешить, дорога до Малорессы часто поднимала королеве настроение: она видела, что её люди год от года живут всё лучше. В отличие от Отверстой Длани, в Малорессе улицы и бульвары всегда были широкими. Державные предки Эстии закрыли город для бедняков: больных и обездоленных из него изгоняли. Теперь только главные дороги оставались широкими. Королева Эстия, использовав свои собственные деньги и деньги, конфискованные у наиболее алчных дворян и землевладельцев, построила в городе множество прочных домов. Она поощряла создание магазинов, торговых лавок, кузниц, конюшен, таверн, гостиниц. Она хорошо платила всем, мужчинам и женщинам, которые строили дома, или ремонтировали улицы, канализацию и городские стены, или трудились на её дороге, или служили в войсках Беллегера, или потели в плавильнях, где отливались пушки, или помогали в укреплении залива Огней. С каждым годом подданные королевы Эстии всё больше процветали. В свою очередь, они хорошо платили за еду, эль, вино, дерево и металл. А те, кто не был занят на государственной службе, работали в полях, в лесах или на шахтах – на пользу Амике.

Королева Эстия служила своему королевству так же усердно, как король Бифальт – своему.

Но в этот раз она не любовалась результатами своего труда. Её снедало беспокойство. Время текло медленно и, словно кислота, жгло её изнутри.

Давным-давно Элгарт, хотя обычно он не делал этого, решил объяснить ей чувства короля Бифальта. Он рассказал, что Бифальт раньше был другим. Магистры Последнего Книгохранилища превратили его в того человека, которым он стал, но они не переубеждали его – и не искушали. Разочарование – вот что было главными козырями магистров. После минутного размышления он уточнил: «Разочарование и утрата».

Теперь Эстия начинала понимать, что чувствовал тогда её муж.

Весть о возвращении королевы в Малорессу, как всегда, опередила её саму. Эстия знала, как в городе распространяются слухи. Многие из её подданных были шпионами по самой своей природе. Информаторы на окраинах давали знать другим информаторам или воинам её почётной гвардии, патрулирующим окрестности, а те, в свою очередь, передавали сигнал дальше. Она не удивилась, увидев, что у главных ворот внешних городских укреплений ей навстречу вышел генерал Саулсес. Эстия сделала его первым офицером своей почётной гвардии, как только нашла лучшее применение для Энниса Фор- гайла.

Как обычно, Саулсес собрал конный отряд, который должен был заменить отряд командира Крейна. Верховые гвардейцы выстроились на маленькой площади за воротами, держа на поводу свежих лошадей для королевы Эстии и двух женщин, судя по всему, её гостей. Сам генерал Саулсес выглядел так безупречно, словно последний час, не меньше, его слуги только тем и занимались, что приводили его в порядок. Эстия вполне могла себе представить, что по крайней мере один из этих слуг весь час посвятил бороде и усам генерала.

Сама королева в этом отношении предпочитала гвардейцев короля Бифальта, выглядевших менее претенциозно. Но она даровала Саулсесу генеральский чин не за его безупречный вид – и уж точно не за его недалёкий ум. Собственно говоря, королева считала его тугодумом, самолюбие и самоуверенность которого явно мешали ему самому. Нет, королева уважала его за внимание к деталям. Оно простиралось далеко за пределы заботы о внешности. Генерал, например, знал по имени каждого своего подчинённого.

Прежде чем спешиться и дать командующему Саулсесу провести ритуал приветствия, королева Эстия попросила Крейна отправить нескольких людей с магистром Фасиль и служительницей Духа. Она рекомендовала им остановиться в гостинице «Цвет Амики», где её гости смогут провести остаток дня в комфорте и тишине и сытно пообедать. Эстия также шепнула Лилин:

– Пусть она отдохнёт. Я приду за вами на рассвете.

Заклинательница так устала, что никак не реагировала на всё происходящее, но ассасин в знак одобрения кивнула под капюшоном.

Когда две женщины и их небольшой эскорт отправились к воротам, минуя удивлённого первого офицера, королева Эстия, неуклюже соскочив с седла на булыжную мостовую, подозвала к себе командира Крейна, чтобы в его сопровождении пройти под высокую арку городских ворот.

Генерал Саулсес всегда был немного суетлив и манерен, а потому королева позволила ему поприветствовать её изысканным поклоном, но прервала его обычную в таких случаях речь:

– Прошу простить меня, генерал, – сказала она без тени сожаления. – Я спешу. Вы, должно быть, слышали, я покину город на рассвете. Мы уделим должное внимание формальностям в следующий раз.

Саулсел проворчал что-то в свои усы, по-видимому, осмысливая, что ему делать дальше, а Эстия, не меняя тона, добавила:

– Пока соберите мою почётную гвардию.

Глаза генерала раскрылись так широко, будто королева только что приказала ему ударить её.

– Собрать?.. – прохрипел он, сглотнул и начал заново. – Собрать, Ваше Величество? Почётную гвардию?

Эстия пристально смотрела на него.

– Я неясно выразилась, сэр?

– Но собрать, Ваше Величество? – запротестовал он. – Они здесь. – Генерал указал на всадников на площади позади него. – Что же ещё?..

– Всю гвардию, генерал. – Она знала, что сейчас не время повышать голос. Гнев не заставил бы генерала лучше её понять. И ей пришлось бы объяснять ещё не один раз. – Собери всю мою почётную гвардию.

Глаза Саулсеса, казалось, выпрыгнут сейчас из орбит:

– Всех пятьдесят, Ваше Величество? Но кто тогда будет патрулировать город, следить за стенами и?..

Эстия просто молча смотрела на него, пока генерал окончательно не стушевался.

Спустя мгновение командующий Крейн, прокашлявшись, произнёс:

– С Вашего позволения, Ваше Величество. Я полагаю, генерал Саулсес имеет в виду тех воинов, которые сейчас находятся на дежурстве. Хватит ли этого количества?

Королева покачала головой. Она прекрасно знала, что её почётная гвардия насчитывает отнюдь не пятьдесят человек. Приняв правление, она уменьшила войско короля Смегина с трёхсот до ста пятидесяти, но на этом остановилась. Эстии пришлось приложить усилие, чтобы сдержаться.

– Благодарю вас, командир Крейн. Теперь я понимаю неуверенность генерала Саулсеса. Генерал, – обратилась она к первому офицеру, – сколько всего человек служит в моей почётной гвардии?

Чёткий вопрос, казалось, вернул Саулсесу твёрдую почву под ногами. Ответ уже был готов.

– Сто тринадцать.

Эстия удивлённо нахмурилась.

– Вы разочаровываете меня, сэр. Разве мои приказы не ясны? Когда я назначила вас возглавить мою почётную гвардию, она состояла из ста пятидесяти воинов. Вам было поручено сохранить это число. Я думала, вы уважаете мои пожелания. – О боги! Она берегла этих воинов на тот случай, когда враг магического архива развяжет войну. Независимо от того, сколько людей она уже послала служить своему мужу, позже ему может понадобиться больше. – Как вы объясните это несоответствие?

Щёки первого офицера от смущения покрыл румянец.

– Никаких несоответствий, Ваше Величество. Их сто пятьдесят и есть. – Вдруг генерал испугался чего-то, что было страшнее недовольства королевы Эстии, его как будто пришибло. – То есть остаётся всего сто тридцать один. Но служит из них только сто тринадцать.

– Объяснитесь, – приказала Эстия.

Она хотела скрыть своё разочарование. Она знала, что чем сильнее смущается Саулсес, тем труднее от него чегонибудь добиться. Но она устала, была напугана покушением на собственную жизнь, расстроена состоянием своего брака, обременена даром, который не могла ни назвать, ни использовать. А теперь ещё её отец…

Однако генерал Саулсес оживился: он поднял голову и выставил вперёд подбородок. Его королева хотела список? Генерал был из тех людей, у которых списки всегда были наготове.

– Семеро, – отчеканил он, – страдают от поноса, Ваше Величество. Четверо были освобождены по семейным обстоятельствам. Одна больная жена, один растоптанный лошадью ребёнок, одна скончавшаяся матушка и один умерший только сегодня утром дед. Пятеро находятся на гауптвахте за взятки. И двое были освобождены от службы за чрезмерное пьянство.

Остальные девятнадцать отсутствуют без моего разрешения.

– Девятнадцать? – переспросила королева. Её замутило. – Вы знаете, где они?

Снова смутившись, Саулсес начал крутить усы.

– Знаю ли, Ваше Величество? Как я могу знать? Здесь их нет. Я не могу спросить их, где они.

И снова вмешался командир Крейн:

– С Вашего позволения, ходят слухи. Генерал Саулсес, конечно, не в курсе, да и не может быть. Народ не доверяет ему. Генерал слишком благороден. Но солдаты пересказывают их друг другу.

Королева Эстия вгляделась в командира своего эскорта. Ему, должно быть, было не больше лет, чем ей, но он был из тех людей, чей возраст не поддаётся чёткому определению. Если морщины и коснулись его лица, то их скрывала короткая светлая бородка. Песочного цвета глаза, густые волосы над налобной повязкой не говорили ни о чём: глаза не указывали на возраст, а волосы на солнце казались почти седыми. Когда командир назвал Саулсеса «благородным», он не раболепствовал. Королева Эстия знала, что он простой, почтительный человек, но он не был трусом. Он пытался защитить уязвлённую гордость первого офицера, дать Саулсесу возможность оправдаться в том, что тот не знал известных всем слухов.

Крейн посмотрел королеве в глаза:

– Ваше Величество, некоторые из гвардейцев считают свою службу в Малорессе пустым делом. Мы воины. Мы обучены сражаться. Но здесь не с кем сражаться, кроме одного-двух пьяниц. И если наши воры не станут чуть более удачливыми или чуть менее глупыми, то нам и вовсе не за кем будет гоняться и некого будет ловить. А более серьёзные дела вроде убийств и мошенничеств не доверяют обычным солдатам. Многим гвардейцам просто скучно. Некоторые места себе не находят. Они хотят чегонибудь волнующего.

Эстия стиснула зубы, чтобы не съязвить. Она догадывалась, куда клонит Крейн. Он всё ещё пытался оправдать. Но теперь он оправдывал её. Королева оказалась не способна сохранить верность своих гвардейцев.

Командир эскорта немного помолчал, обдумывая, что сказать дальше, а затем пожал плечами:

– Если верить слухам, то в убежище короля Смегина есть много чего волнующего.

Слухи – это всего лишь слухи, Ваше Величество. Я не могу поручиться за них. Но я уверен, что гвардейцы, отсутствующие без разрешения, отправились к королю Смегину.

«О, боги! – подумала Эстия. – О, боги и человеческая глупость!» Почему она позволила своей упрямой страсти к мужу отвлечь её от политических дел. Заподозри она канцлера Постерна вовремя, и всё это можно было бы предотвратить. Ей следовало уделять больше внимания своим обязанностям и больше доверять своим предчувствиям.

После девятнадцати лет брака самым уязвимым её местом всё ещё оставалось безразличие короля Бифальта.

Тут генерал Саулсес понял:

– Что? Вы хотите сказать?.. – Казалось, его сейчас хватит удар. Лицо его приобрело багровый оттенок. – Вы хотите сказать, что мои гвардейцы предали королеву Амики? Бригин и его чума, Крейн! Если бы я не знал тебя, я бы тебя ударил. Это же оскорбление!

– Ничего подобного. – Слова королевы Эстии пробили стену гнева первого офицера. – Успокойтесь, генерал. Командир Крейн верно служит мне. Как и вы, сэр. Я уже сказала вам, что тороплюсь. Теперь вы представляете почему.

Она знала, что Саулсес совершенно не представлял.

Но ей и не нужно было, чтобы он догадался о причинах её спешки. Эстии нужно было, чтобы Саулсес выполнил её приказ. Она помнила, почему выбрала его первым офицером своей почётной гвардии. У генерала были свои слабости, но были и сильные стороны: он всегда безукоризненно повиновался приказам, главное, чтобы они были точными.

Генерал Саулсес глубоко вздохнул, подёргал бороду, что-то сердито пропыхтел себе в усы. Но его щёки и лоб постепенно приобретали свой обычный оттенок.

Он с достоинством произнёс:

– Приказывайте, Ваше Величество.

– Обязательно, – заверила его королева Эстия. Но для начала она обратилась к командиру Крейну. – Ваши люди устали, сэр. Но вам многое ещё предстоит сделать. Дайте им отдохнуть. Подготовьте их к новому походу и сражению. Утром они мне потребуются.

Крейн мог бы ограничиться кратким военным ответом, но он поклонился королеве, как принято было кланяться в Амике: сначала коснулся лба тыльной стороной обеих ладоней, а затем развёл руки в стороны.

– Мы не боимся усталости, Ваше Величество, – сказал он, то ли нахмурившись, то ли усмехнувшись. – Мы будем готовы по Вашему приказу.

Эстия поблагодарила гвардейца таким же поклоном и тут же повернулась к генералу Саулсесу.

Первый офицер, всё ещё обиженный и растерянный, смотрел на королеву с таким видом, словно собирался на неё накричать. Но она прекрасно знала, что он никогда не поднимет на неё голоса. Этот тугодум, ни разу не принявший участия ни в одном сражении, сумел избежать ужасов войны очень просто – своей надёжностью. Король Смегин привык полагаться на него в тылу, там, где требовались въедчивость и организованность, а поэтому и не посылал сражаться. Менее принципиальный человек на месте генерала Саулсеса считал бы, что ему крупно повезло. В конце концов, Крейн был прав: на почётную гвардию королевы почти не возлагалось никаких задач. Пока генерал сохранял численность гвардейцев и старался изо всех сил выглядеть достойно, он мог занимать этот пост хоть во сне. Но Саулсес принимал свои обязанности близко к сердцу. Он хотел, чтобы ему доверяли.

– Приступим, сэр, – начала Эстия. – На вас ляжет основное бремя. Мне нужны три вещи.

Для начала соберите моих людей. Всех. – И чтобы успокоить вновь напрягшегося генерала, она добавила: – Всех сто тринадцать гвардейцев. Я, конечно, не стану возвращать на службу тех, кого вы отпустили. – Некоторые из гвардейцев сейчас спят в казармах или со своими семьями. Некоторые сидят в городских тавернах. Некоторые, без сомнения, развлекаются с женщинами. Собрав их всех, Саулсес продемонстрирует одно из своих достоинств. – Постройте их перед воротами Жажды Амики к закату. Я обращусь к ним с речью.

Пока королева говорила, к Саулсесу вернулось самообладание. Казалось, он стал выше.

– Как прикажете, Ваше Величество.

Но королева Эстия ещё не окончила.

– Во-вторых, мне нужен список. Дайте мне имена тридцати – нет, тридцати трёх гвардейцев. Вы хорошо знаете их, сэр. Выберите с умом. Я хочу, чтобы в список вошли воины смелые, опытные и выносливые. Но прежде всего верные мне. Если произойдёт самое худшее, их ждёт суровая проверка.

Генерал нахмурился. Намерения королевы, вероятно, тревожили его. Он мог бы дать ей требуемый список, не сходя с места. Но он не понимал. Королева не пояснила генералу, что это за «самое худшее».

Правда, королева ничего не пояснила и командиру Крейну, но тот лучше умел понимать намёки.

– И в-третьих, – продолжала королева всё тем же строгим тоном, который она уже и не пыталась смягчить, – остальных разделите на два равных отряда. По возможности поделите их в зависимости от выносливости гвардейцев. Все гвардейцы послужат мне. Но одному из отрядов придётся продемонстрировать бо&#769;льшую выносливость и выдержать больше трудностей.

Вы понимаете меня, сэр?

Генерал Саулсес в страхе не смел поднять глаза на свою королеву. Его взгляд блуждал так, словно он боялся, что и на городских стенах могут появиться причины для замешательства. Жуя усы, он некоторое время бормотал что-то про себя. Затем, собравшись с мужеством, заявил:

– Я понял приказ, Ваше Величество. Но я не понимаю его цели. Я не смогу ничего объяснить своим людям.

Эстия попыталась улыбнуться.

– Не беспокойтесь, сэр. Я объясню сама. Кстати, раз уж вы спросили, я вспомнила, что есть и четвёртое требование.

Я покину Малорессу завтра на рассвете. Вы будете сопровождать меня. Командир Крейн возглавит мой обычный эскорт. Вы же – тех гвардейцев, которых выберете для моего сопровождения.

Королеве нужно было, чтобы Саулсес остался при ней. Он знал дезертиров почётной гвардии.

Она уже боялась, что взвалила на первого офицера неподъёмную ношу. Казалось, с ним сейчас случится припадок. Схватившись за грудь, генерал закашлялся. Его лицо и даже тыльная сторона его рук побагровели. Почти задыхаясь, он выдавил:

– Вооружённых?.. – Он вобрал в себя побольше воздуха, и ему полегчало. Кожа его посветлела.

– Как прикажете, Ваше Величество, – прохрипел он. – Я всё понимаю. – Постепенно, с каждым вздохом, к нему возвращались его привычные манеры. – То есть я на самом деле не понимаю. Но Вы – Эстия, королева Амики. Я пойму, когда Вы изволите всё объяснить.

Эстия была довольна.

– В таком случае, генерал, проводите меня в Жажду Амики. – Она кивнула в сторону своей лошади. – Я должна поговорить с вице-канцлером. А также с королевой Рубией.

Саулсес дал знак гвардейцам, ожидавшим на площади:

– Сию секунду, Ваше Величество. – Верхом на лошади, в окружении гвардейцев, сопровождавших теперь королеву, генерал снова стал самим собой. – Вице-канцлер с нетерпением ждёт новостей и сообщений от канцлера Постерна. А королева-мать часто жалуется на то, что слишком редко Вас видит.

Возможно, он надеялся узнать что-то новое в разговоре с королевой, но она промолчала. Для генерала новостей было достаточно, больше просто не поместилось бы в его голове. Мысли Эстии уже витали далеко отсюда. Её встречи с матерью всегда были неловкими. Сегодняшняя могла оказаться даже более неловкой, чем обычно. Впрочем, не это было главным. Королеве не терпелось встретиться со своим вице-канцлером, и эта встреча беспокоила её. Если она ошиблась, назначив его на должность, он предупредит короля Смегина ещё прежде, чем Эстия покинет Малорессу.


* * *

Рабочий кабинет вице-канцлера Сикторна был по меркам Жажды Амики небольшим. Его площади хватило бы всего на четыре комнаты для прислуги из Кулака Беллегера. В его кабинете было меньше окон, чем в кабинете вице-канцлера Постерна, находившемся в одной из башен замка, но в это время дня солнечного света было в избытке, правда, вице-канцлер держал окна закрытыми. Он предпочитал свет свечей и ламп. Углы его комнаты и полки его шкафов окутывал сумрак, казалось, сгущавшийся вокруг освещённого пятна с тяжёлым столом, грудой книг и отчётов и крепким табуретом посередине. Его комната напоминала о тайнах, всегда окружавших вице-канцлера, тогда как сам он был виден как на ладони.

Королева Эстия бывала в этом кабинете, она знала и самого хозяина, и его привычки. Но каждый раз, входя в этот кабинет, в царство теней, королева чувствовала смятение, пока, наконец, не добиралась до стола, где могла рассмотреть вице-канцлера ясно и отчётливо.

Эстия не стала объявлять о своём прибытии. Она была королевой Амики, и её чиновникам нечего было скрывать от неё. Внезапное её появление не удивило Сикторна. Как и остальные обитатели Малорессы, он, вероятно, знал, что она прибыла в город и, поговорив с генералом Саулсесом, направится в замок. Как только королева переступила окутанный сумраком порог, вице-канцлер поднялся со стула и поклонился. Не говоря ни слова, он снял с ещё одного табурета стопку бумаг и передвинул его так, чтобы королева могла сесть напротив. Затем он вернулся к своему месту. Но не садился, ведь гостья продолжала стоять.

Эстия хмуро смотрела на него. Длинный подбородок, длинный нос, узкое, как у хорька, лицо, широкие плечи и тонкие ноги, без сомнения, следствие того, что большую часть своего времени вице-канцлер горбился за письменным столом – вот, казалось, и всё описание его внешности. Однако оставались ещё глаза, а они, несмотря на странные привычки их обладателя, несмотря на его любовь скрываться в тени, обладали почти пугающей способностью видеть собеседника насквозь.

Королева часто делала вид, что вице-канцлер приходится ей по душе. Временами он и в самом деле ей нравился. Но симпатия и доверие всё же не взаимозаменяемые понятия.

Эстия только одобрила назначение Сикторна на должность, но выбрала его не она: он работал под началом канцлера Постерна. Эстия не верила, что Сикторн мог встать на сторону её отца. Но если это всё же так… если она ошиблась…

Взгляд королевы не смутил Сикторна, на его лице не отразилось ни единой мысли, ни единого чувства – оно было спокойно. И когда молчание затянулось, и вице-канцлер понял, что королева не намерена заговорить первой, он вежливо склонил голову:

– Ваше Величество, – почему-то его голос всегда напоминал ей скрип ржавых дверных петель. – Уверен, Вы уже знаете, что канцлер ещё не вернулся из Беллегера. Чем я могу быть полезен в его отсутствие?

Эстия произнесла только одно слово:

– Дезертиры. – И села.

Вице-канцлер тоже сел, не отрывая от неё внимательного взгляда.

– Простите?

– Дезертиры, – повторила она. – Из моей почётной гвардии. Девятнадцать человек, по подсчётам первого офицера.

– Да, это так, – Сикторн кивнул. – И не только из гвардии. Есть и другие. Однако их сложнее подсчитать.

Невольно королева поморщилась.

– Другие?

– Головорезы, Ваше Величество, – ответил он. – Личные стражники.

Королева молчала, продолжая смотреть на вице-канцлера, и он пояснил:

– Ростовщикам нужна защита. Они нанимают разных негодяев. А кое-кто из нашей аристократии считает, что гвардия, после того как Вы уменьшили её численность, уже не способна справляться со своими обязанностями. – Вице-канцлер пожал плечами. – Или, возможно, они просто должны ростовщикам денег и не хотят платить. И тоже нанимают воинов.

Но в последнее время эти негодяи бегут из Малорессы.

Эстия держалась спокойно, но внутри у неё всё кипело. Она слишком хорошо понимала, куда клонит вице-канцлер. В начале своего правления королева запретила практику ростовщичества: указ, который, строго говоря, ничего не изменил. Её гвардейцев не хватало, чтобы обеспечить его соблюдение. Да и ростовщичество, подобно высокомерию и другим формам жадности, слишком глубоко укоренилось в культуре её королевства. Иногда Эстия даже подумывала, что Бригин Беллегерский создал страну аскетов. Напротив, Фастул Амиканский показал пример добродетельной алчности, при которой достоинства человека определяются по его богатству. Эстия перестала следовать этому правилу. Она продала или обменяла большую часть богатств, хранившихся в Жажде Амики, на то, чтобы улучшить жизнь бедняков, оплатить строительство дороги и поддержать короля Бифальта. Тем не менее её подданные не спешили следовать примеру своей королевы.

Наконец, Эстия, взяв себя в руки, спросила:

– Вы знаете, куда они направляются?

Она больше боялась не того, что может узнать из ответа Сикторна, а того, что он уйдёт от ответа.

Так и произошло. Он сгорбился, опёрся локтями о стол и сложил вместе пальцы рук. Его глаза блестели отражающимся в них светом дюжины свечей и ламп.

– Ваше Величество, – осторожно начал он голосом, более скрипучим, чем обычно, – у меня нет ответа. Я в деликатном положении. Моя дилемма связана с лояльностью. В общем, конечно, всё, что я делаю, делается ради Вас. Вы моя королева, королева Амики. Однако на практике я служу канцлеру Постерну. И отвечаю непосредственно перед ним. Если я проигнорирую его инструкции, не будет ли это изменой?

Эстия возразила самым невинным тоном:

– Какой необычный вопрос. Канцлер Постерн проинструктировал вас не отвечать мне?

– Конечно нет, Ваше Величество, – сразу же возразил Сикторн. – Это тоже было бы изменой. Тем не менее сейчас я нахожусь в тупике.

Эстия, как можно мягче, предложила:

– Станет ли ваш выбор чуточку легче, если предположить, будто канцлер не мог предвидеть, что это заинтересует меня, когда инструктировал вас?

Вице-канцлер развёл руками, затем снова соединил кончики пальцев.

– Увы, это не так.

Эстия нащупала его слабое место! И поняла, что вице-канцлер сам указал ей на него. Всё же он был умным человеком, проницательным, недаром он обладал таким острым взглядом: вице-канцлер знал, что делал. Он уже сказал достаточно, чтобы вызвать возмущение Постерна. Он испытывал её, искал какую-то возможность…

И королева воспользовалась своим шансом. Улыбнувшись, как улыбается женщина, чья улыбка способна вскружить голову любому мужчине, она спросила:

– А скажите, станет ли ваш выбор чуточку легче, если я сообщу вам, что канцлер Постерн теперь узник короля Бифальта? И обвинение против него – измена.

Сикторн резко выпрямился, оторвав локти от стола. Его рот приоткрылся. В глазах что-то вспыхнуло. Он вскочил на ноги. Не говоря ни слова, он подошёл к дальней стене и начал открывать ставни. Через несколько мгновений его рабочий кабинет заливал свет предзакатного солнца.

Когда вице-канцлер вернулся к своему стулу, он опять был спокоен, как и прежде. Дневной свет обнажил патину пыли на его плечах, подчеркнул пятна чернил на пальцах – и только. В остальном он выглядел как человек, которому только что сообщили, что в его жизни ничего не переменилось.

– Прошу простить меня, Ваше Величество. – Его голос чуть-чуть дрожал, но настолько незаметно, что Эстия едва уловила эту дрожь. – Я должен спросить. Канцлер заключён в Кулаке Беллегера? В самом деле? Его обвиняют в каком-то большом преступлении?

– Так и есть. – Эстия незаметно сжала под столом кулаки и продолжила, надеясь подтолкнуть вице-канцлера к ответу. – Он выдал себя в моём присутствии. И в присутствии короля Бифальта.

– В таком случае, Ваше Величество… – Сикторн глубоко вдохнул и задержал дыхание. Он пробежал глазами по грудам бумаг, хранивших отчёты и тайны, и когда вновь встретился взглядом с Эстией, выражение его лица слегка переменилось. Отразилось ли в его чертах облегчение? Или ушла настороженность? Или только появилась уверенность? Королева не знала вице-канцлера достаточно хорошо, чтобы понять это.

Резко выдохнув из лёгких весь воздух, вице-канцлер, наконец, сказал:

– Моя дилемма разрешилась. Я полностью к Вашим услугам. Не следует ли нам начать сначала? Чем я могу быть Вам полезен?

Королева сжала кулаки так сильно, что их свело судорогой. И теперь, палец за пальцем, постепенно она разжимала их. Она хотела доверять вице-канцлеру. О, как она этого хотела. Но ей необходимо было убедиться. В королевстве своего мужа Эстии иногда казалось, что она достигла предела, дна человеческого одиночества, что никто не мог бы опуститься глубже. Но стоило ей уехать, как она поняла, что находила в муже опору: в ясности его цели, в способности действовать, когда она сама колеблется.

Отбросив любезный тон, королева задала вопрос:

– Скажите мне, куда они направляются? Дезертиры. Головорезы. Личные воины.

Сикторн снова опёрся локтями о стол и соединил пальцы. Но когда он заговорил, голос его уже не дрожал.

– Это не в моём ведении, Ваше Величество. Тем не менее я знаю. Когда канцлер Постерн действовал в соответствии с Вашими желаниями, я бы подписал себе приговор, если бы проболтался. Но его арест даёт мне надежду.

Они направляются на восток, Ваше Величество. Поодиночке или небольшими группами, в убежище короля Смегина.

«О боги, – подумала Эстия. Крейн был прав». У её отца всегда была значительная свита слуг и воинов. Теперь он набирал себе ещё больше людей. Может, для того, чтобы захватить нуури? А может, для того, чтобы защитить своё убежище? Он покинул Жажду Амики не с пустыми руками. И мог позволить себе хорошо платить своим людям.

В любом случае ей придётся столкнуться с ним. По праву рождения и по праву преемственности Эстия была королевой Амики. За действия короля Смегина отвечала она.

Обдумывая подробности заговора Постерна, королева спросила Сикторна:

– Вам известно, чем они занимаются там?

– Увы, нет, – развёл руками вице-канцлер, – хотя я, конечно, пытался раскрыть этот секрет. Мне помешали…

Внезапно он остановился, чтобы обдумать свой ответ. Решив, что готов, он продолжил.

– Ваше Величество, Вы должны понять. Я мог пытаться удовлетворить своё любопытство только тогда, когда отсутствовал господин канцлер. Он ясно изложил мои обязанности. «Король Смегин, – сказал он мне, – долго и усердно служил Амике и принёс нам мир. Его следует оставить в покое в преклонные годы. Помимо необходимых поставок, он не наша забота. Вы не будете беспокоить его, не будете вторгаться в его владения или даже говорить о нём. Вы будете игнорировать его так же, как и я». В этом и заключались его инструкции, Ваше Величество. Моей обязанностью было повиноваться ему.

Тем не менее он пробудил мое любопытство. То, что канцлер считал необходимым не дать мне вмешаться в жизнь короля Смегина, беспокоило меня. И я… – Вице-канцлер повторил: – Прошу простить меня, Ваше Величество. Иногда я слышал, как он пренебрежительно отзывался о Вас. Это тоже беспокоило меня. Всякий раз, когда канцлер отсутствовал в Малорессе, я нарушал его инструкции.

«Пренебрежительно», – вздохнула про себя Эстия. Её собственный канцлер. Кому это знать, как не Сикторну. И всё же она верила Постерну. Не раз и не два, когда Постерн не догадывался, что она находится рядом, королева слышала, как он упоминал её в разговоре с тем или иным советником короля Бифальта. «Она стремится к лучшему, – говорил он. – Но она женщина. Ей не хватает мужского внимания к деталям. У неё нет мужского понимания сил, противостоящих ей».

Конечно, она всегда с подозрением относилась к канцлеру. Он сам давал ей поводы для этого. И королева совершенно точно должна была ещё раньше разрешить свои сомнения.

– Но, – продолжил вице-канцлер, – я должен был полагаться на людей, которые не выдали бы меня канцлеру. Это всё усложняло. Да и сам король Смегин препятствовал моим планам. Если амиканцы искусны в шпионаже, то он в высшей степени искусен в противодействии шпионажу. Мои люди проследили дезертиров и подобных им до его убежища, но они не смогли пробраться туда незаметно. Я не знаю, чем он занимается на этой своей земле или почему он занимается этим.

Эстия могла бы просветить Сикторна. Но она промолчала. Она не знала, почему её отец занимался тем, чем он занимался. Если бы он хотел только вернуться на трон, он мог бы выбрать более прямой способ бросить ей вызов. Ему не нужно было для этого разжигать войну с нуури, которая может оказаться роковой. И ему конечно же не нужно было заставлять рабов нуури строить её дорогу. Только ради восстановления своего господства в Амике такой заговор был слишком сложным, слишком уязвимым – и слишком жестоким.

Нет, он преследовал другую цель.

Вот почему Эстия никому в Амике не рассказала о засаде, даже тем, кому она имела все основания доверять, как командиру гарнизона Пятимостья и командиру Крейну, а теперь – вице-канцлеру. Она не хотела рисковать, ведь её могли подслушать. Один только слух о конфликте между бывшим и нынешним монархами Амики взволновал бы всю страну. Кроме того, какой-нибудь шпион короля Смегина, естественно, бросился бы к своему господину, чтобы рассказать, что его дочь пережила нападение. Но у королевы была и более веская причина: она не смогла бы ответить на встречные вопросы. Её спросили бы, почему? И ещё: почему? И снова: почему?

На свою беду, она не знала ответа.

Но Сикторн ещё не закончил свой рассказ.

– Тем не менее, – продолжал он так, будто, несмотря на свою проницательность, не мог разглядеть беспокойства, мерцающего во взгляде королевы, – я в состоянии кое-что рассказать Вам, Ваше Величество. Пусть он хитёр и скрытен, но он не может утаить Казнь Молнии, когда использует её по ночам. Ночь за ночью он практикует свой дар. Когда небо безоблачно, кажется, что его молнии достают до звёзд. Когда же небо пасмурно, облака от горизонта до горизонта окрашиваются в серебро.

Тут вице-канцлер пожал плечами.

– Как я уже сказал, Ваше Величество, я не должен был этого знать. Тем не менее я узнал. И я рад тому, что, как только что выяснилось, сам я не совершил измены.

Вице-канцлер никак не выдавал своих чувств, но, вероятно, он хотел большей уверенности, чем мог извлечь только из того факта, что Постерн стал узником короля Бифальта.

Однако у королевы Эстии было слишком много других проблем. Сикторн рассказал ей достаточно, чтобы подтвердились худшие её опасения. Прочее она узнает только при личной встрече с отцом. А пока следует предпринять ещё несколько шагов и хорошенько всё обдумать. Тускнеющий свет за окнами напоминал, что до заката оставался всего час. Королеве следовало подготовиться к тому, чтобы принять под своё командование почётную гвардию.

Если Сикторн был достаточно умён, чтобы бросить вызов Постерну, он поймёт.

Одним рывком, будто у неё затекло всё тело, королева поднялась со стула.

– В таком случае, сэр, – сказала она, спрятав свои страхи под маской строгости, – вы, возможно, будете рады узнать, что теперь станете моим канцлером. Все обязанности Постерна переходят к вам. Вы будете отчитываться передо мной и не скроете ничего. Если в вашу голову закрадутся сомнения во мне, если вы заподозрите меня – неважно, в чём и по какой причине – скажи&#769;те мне об этом в лицо. Я не буду винить вас, если не смогу оправдаться.

Но первоочередная ваша задача – организовать сообщение между нами, чтобы, когда я буду в Беллегере, никто не мог задержать или перехватить по дороге наши письма друг другу. – Если король Смегин был и в самом деле так силён в шпионаже, он успел везде внедрить своих шпионов и осведомителей. А Эстия рассчитывала вернуться к королю Бифальту. Как только заговор будет раскрыт, отец изменит свою политику. Что бы он ни предпринял дальше, Сикторн узнает об этом задолго до того, как новости достигнут Кулака Беллегера.

Королева Эстия надеялась помешать королю Смегину осуществить свой замысел, в чём бы он ни заключался. Но если она потерпит неудачу, ей понадобится быстро узнавать новости и отправлять приказы.

Королева встала, и Сикторн поднялся следом. Кивнув в знак признательности, он ждал других указаний.

– Скоро я обращусь с речью к своей почётной гвардии, – сообщила она ему. – И после этого гвардейцы покинут Малорессу, её некому будет охранять. Генерал Саулсес обсудит это с вами. Вместе вы сделаете все необходимые приготовления.

После этого я встречусь с королевой Рубией. А завтра на рассвете я отправлюсь во владения короля Смегина.

Сикторн снова кивнул, и королева направилась к двери.

Однако, открыв её, она остановилась, поражённая запоздалой мыслью.

– Для вашего удобства, – сказала она вице-канцлеру, – займите кабинет канцлера.

Когда Эстия выходила из комнаты, ей показалось, что на лице Сикторна промелькнула улыбка.


* * *

Всю свою жизнь до брака Эстия провела в роскоши: сотни обитателей замка – слуги, чиновники, придворные, гвардейцы и, безусловно, большая семья монарха – не были стеснены ни в чём. Дворец являл собой воплощение богатства и гордыни. Однако по замыслу строителей Жажда Амики скорее была хорошо укреплённой, приземистой крепостью, чем гордым, стремящимся ввысь замком. Окружённая такими толстыми стенами, какие только смогли выложить каменщики короля Фастула, она была способна противостоять любой осаде. Прочные ворота из дубовых стволов были окованы тяжёлым железом. А перед воротами располагалось большое открытое пространство шагов в триста с каждой стороны. Первоначально оно было задумано в качестве поля сражения на случай нападения. Но Жажда Амики – а фактически, и сама Малоресса – никогда не подвергались нападению. Поэтому пространство за воротами использовалось как плац. Здесь всадники соревновались друг с другом в играх на ловкость и скорость, развлекая амиканских монархов и их аристократию. Солдаты маршировали от края до края, перестраивались, демонстрируя слаженность движений. Или стреляли из лука по мишеням. В редких случаях свои умения по очереди демонстрировали магистры. И, естественно, здесь проводили публичные казни.

Именно на этом месте, когда надвигающийся закат отбрасывал на землю длинные тени, похожие на дурные предзнаменования, генерал Саулсес собрал почётную гвардию королевы Эстии: сто тринадцать человек с оружием и в доспехах стояли навытяжку.

Зная, что королева намеревается выступить перед ними с речью, первый офицер приказал слугам установить прямо около ворот невысокую платформу. С неё Эстия сможет хорошенько разглядеть своих гвардейцев и увериться, что они её слышат.

Когда королева вышла из крепости и пересекла замковый двор, она обнаружила, что Саулсес ждёт её в воротах. Он, как и его гвардейцы, был при оружии и в доспехах – и так же, как они, не понимал, что происходит. До этого дня королева собирала свою гвардию в полном составе только один раз, это было, когда король Смегин отрёкся от престола, а она заняла его место. Но это было давно. Никто из воинов не понимал, почему сейчас королева решила обратиться к ним. Только самые сообразительные из них догадывались, что их прежняя жизнь закончена, возможно, навсегда.

– Ваше Величество, – сухо поклонился ей первый офицер, – как Вы и приказывали. – Не дожидаясь, пока его спросят, он протянул королеве лист пергамента. – Вот список. Тридцать три надёжных гвардейца.

Пока Эстия просматривала список, генерал продолжал:

– Кроме того, Вы хотели, чтобы я отобрал самых выносливых. Я поручил их заместителю командира Хеллику. У него есть список этих воинов. Он соберёт их, когда ознакомится с Вашими указаниями. Остальных возглавит заместитель командира Уэйзел.

– Спасибо, сэр. – Эстия уже свернула пергамент и держала его только в одной руке. – Рада буду вашей компании с утра. А теперь, – сказала она более строгим тоном, готовясь к тому, как он отреагирует, – есть ещё один вопрос, который потребует вашего внимания. Канцлер Постерн был снят с должности.

Саулсес вытаращил глаза.

– Снят с должности, Ваше Величество? Канцлер?

Королева проигнорировала испуг генерала.

– Я назначила на его место вице-канцлера Сикторна. Сикторн примет на себя все обязанности канцлера немедленно.

Когда мы закончим, я хочу, чтобы вы переговорили с ним. Ответьте на любые вопросы, которые могут у него возникнуть. Без сомнения, он заинтересуется тем, как я намереваюсь использовать свою почётную гвардию. Кроме того, дайте ему пару советов, как организовать безопасность жителей города в наше отсутствие.

Генерал Саулсес взмахнул руками, словно они вдруг отказались подчиняться ему.

– Ваше Величество, прошу Вас. – Его голос охрип. – Я с трудом понимаю. Безопасность жителей города? В отсутствие канцлера – да ещё и Вашего почётного караула? Это невозможно. Будет хаос. Преступления. Волнения. Вы не можете…

– Успокойтесь, генерал, – отрезала Эстия. Нервы её уже сдавали. Терпение заканчивалось. – Канцлер не отсутствует. Канцлер теперь Сикторн. Ответственность на нём.

Но ему не хватает ваших детальных знаний о Малорессе. Он предложит что-нибудь. А вы, зная город, поймёте, мудрое ли это предложение. Тогда вы обнаружите, что у вас тоже есть предложения. Вместе вы разработаете стратегию. Больше от вас ничего не требуется – и вы отправитесь исполнять свой долг передо мной. Канцлер позаботится о городе, если сможет, или не позаботится.

Саулсес находился в смятении, но авторитет Эстии был слишком велик. Испытывая стыд, будто королева поймала его на злоупотреблении своим положением, он выдавил:

– Как прикажете, Ваше Величество. Всё исполню, как Вы приказали.

– В таком случае продолжим, сэр. – Эстия попыталась смягчить нотки нетерпения в своём голосе. – Меня ждёт королева Рубия. Она не сядет за стол, пока я не присоединюсь к ней. И, как вы знаете, с тех пор, как её покинул муж, она грустит. Я не могу расстраивать её.

Королева намеренно дала генералу возможность показать самую сильную сторону его характера – галантность, ни разу ещё его не подводившую. И генерал сразу же пришёл в себя.

– Сию минуту, Ваше Величество, – решительно ответил он.

Расправив плечи и выставив вперёд подбородок, он указал на распахнутые ворота, платформу и выстроенных гвардейцев.

– Я объявлю Вас. Затем Вы произнесёте речь. Как Вы и приказывали.

Генерал учтиво предложил ей руку.

Королева Эстия почувствовала себя немного глупо, принимая её. Она ещё не переоделась после своего путешествия, и платье её, выпачканное за несколько дней скачки, выглядело неважно. А когда она в последний раз принимала ванну, королева даже не помнила. Если бы её сейчас увидели знатные вельможи и чиновники, они были бы возмущены таким её видом. В сложившихся обстоятельствах она не была похожа на женщину, которая опирается на руку мужчины. Уж во всяком случае, она не выглядела под стать такому мужчине, как первый офицер. Но она сама напомнила ему о правилах вежливости, чтобы он вышел из своего замешательства. Эстии ничего не оставалось, как принять его руку.

По дороге Саулсес наклонился к ней.

– Если желаете, Ваше Величество, – тихо сказал он, – я пошлю слугу сообщить королеве Рубии, что Вы задерживаетесь.

Королева Эстия покачала головой.

– Она знает, генерал. – И предупредила следующий его вопрос. – Она уже сделала свои выводы. Меня не удивит, если она понимает больше, чем кто-либо из нас.

Первый офицер кивнул, стараясь сделать вид, что теперь ему всё ясно.

Они миновали арку ворот, и генерал первым взошёл на платформу. Королева ждала и пыталась отыскать в своей памяти одно воспоминание, она пыталась вспомнить…

Вот оно. Гарнизон Пятимостья. Магистр Фасиль нуждалась в отдыхе, а командиру гарнизона требовалось время, чтобы арестовать её беллегерский эскорт. Ей пришлось там задержаться. И чтобы успокоиться, она искупалась. В память об Анине она переоделась в чистое.

Поездка из гарнизона в Малорессу не прошла бесследно, но, возможно, Эстия выглядела не столь ужасно, как представляла.

Генерал Саулсес командным голосом, как на плацу, крикнул:

– Гвардейцы, вольно! И ещё громче: – Вы там, прошу держать язык за зубами. Это собрание не для вас. Я выстроил почётную гвардию, чтобы получить приказ королевы. – Затем он снова повернулся к своим подчинённым. –   Вы всё узнаете, когда выслушаете её. Она обратится к вам с речью. Её Величество Эстия, дочь короля Смегина, королева Амики по праву рождения и преемственности. У вас есть возможность показать вашу верность ей. И если вы её подведёте, то ответите передо мной.

Эстия вздохнула. Командующий должен был объявить её. Некоторые воины из почётной гвардии никогда её не видели. Другие, возможно, не узнают её без королевской мантии и пышных одежд.

Но она не колебалась. Она уже зашла слишком далеко и теперь не могла остановиться на полдороге, ведь ей ещё через многое предстояло пройти. Поднявшись по лестнице, она присоединилась к генералу Саулсесу на платформе. Он церемониально поклонился ей. Королева ответила тем же, и генерал удалился, оставив её одну перед ста тринадцатью воинами, вооружёнными и облачёнными в доспехи.

Столько гвардейцев в одном месте могли напугать её и при иных обстоятельствах. А теперь здесь были не только они. Разглядывая собравшихся, королева заметила, что командир Крейн и его отряд тоже пришли послушать её. Кроме того, позади гвардейцев собралась толпа. Слух о том, что происходит что-то важное, вероятно, проник в каждый городской квартал. Сотни её подданных, каждый по своей собственной причине, хотели увидеть и услышать её. Королева провела слишком много времени вдали от своего королевства. Её было сложнее запомнить, чем её мужа, короля Беллегера.

И королева попыталась представить, что бы он сказал на её месте. Представить – как можно отчётливее – и сделать по-другому. Её муж был чересчур резким, чересчур замкнутым. Он мог позволить себе это: он уже заслужил преданность своего народа. Эстия не была уверена в преданности амиканцев. Она должна была обратиться к ним по-своему.

Она ждала, когда наступит молчание. Ещё более полное, чем требовалось, чтобы её могла услышать только почётная гвардия. Пусть услышит и толпа амиканцев, собравшаяся позади воинов. И всё же королеве следовало быть осторожной. Она не сомневалась: хотя бы горстка из тех людей, что стояли сейчас перед ней, была верна королю Смегину. Некоторые из них, вероятно, были его шпионами. Один или несколько из них, возможно, немедленно покинут город, чтобы повторить её отцу сказанное ею. Тогда он узнает, что она пережила его засаду – если, конечно, он ещё не узнал об этом. И если она раскроет сейчас все свои карты, он поймёт, как ему защититься.

Эстия должна была говорить осторожно.

– Воины почётной гвардии королевы, – начала она, когда почувствовала, что готова. – Народ Амики. Я рада, что вы пришли. Много лет прошло с тех пор, как я обращалась ко всем вам в последний раз. С того времени не было необходимости говорить. Вы знаете, какие усилия я прилагаю, чтобы залечить раны, нанесённые войной, и увеличить блага мирного времени. Я не думала, что мне придётся вновь обратиться к вам.

Но сейчас события застали нас врасплох. И если мы не начнём действовать, мы просто не доживём до того дня, когда пожалеем о том, что действовали слишком медленно.

Тени удлинялись и застилали сотни лиц, подобно сомнениям, но королева Эстия не позволила закатному солнцу поколебать свою решимость.

– В течение десятилетий, – продолжила она громче, – Бифальт, король Беллегера, предупреждал нас о том, что грядёт война, великая война, которая превзойдёт все наши представления о кровопролитных битвах и опустошении. Это не наша война. У Амики нет врагов. И у Беллегера – ни одного. Это война Последнего Книгохранилища. У магов есть враг, враг, обладающий такой неумолимой свирепостью, что он собрал невообразимое войско и пересёк океаны, только чтобы нанести удар по тем, кого ненавидит. И этот враг уже рядом. Он знает, где скрыто Последнее Книгохранилище. Пока я говорю с вами, он приближается.

Война библиотеки – не наша война. – Королева взяла себя в руки, чтобы говорить спокойно. – Враг библиотеки – не наш враг. – Она не собиралась пугать своих подданных. – Ему нет дела до Амики или Беллегера. Воевать с нами – не его цель. – Говоря о грядущей опасности, она всё больше и больше распалялась. Её терзала беспомощность, её жгла ярость. И эти чувства прорывались в произносимых ею словах. – Но мы стоим на его пути. Прежде чем враг сможет напасть на Последнее Книгохранилище, ему придётся пройти через нас.

Мы не можем избежать этой опасности. Как бы спокойны были наши сердца, если бы мы могли просто остаться в стороне и позволить ему пройти мимо. Но у нас нет выбора. Он не наш враг, но он и не глупец. Он не оставит в тылу целый народ. Он не подставит свою спину ни одному возможному неприятелю. Он огнём и мечом пройдёт по нашим землям, пока не превратит Беллегер с Амикой в груды развалин.

Нам повезло, что он ещё не прибыл. Он только приближается. И что король Бифальт провёл десятилетия, готовясь к этому дню. И я десятилетия поддерживала короля Бифальта. На протяжении десятилетий Амика и Беллегер поддерживали друг друга. Нас не застигнут врасплох. Но первая угроза уже близко. И мы поднимемся против неё сейчас, пока ещё есть возможность.

Королева Эстия взглянула на толпу, собравшуюся позади гвардейцев.

– Первая угроза приближается с севера. – Она старалась говорить неопределённо. Пусть шпионы доложат об этом королю Смегину. Пусть тот думает, что она хочет ответить на набеги нуури. – У меня есть три приказа для моей почётной гвардии, три направления, чтобы ответить на эту угрозу. Если нам повезёт, они успеют раньше, чем появится враг. В противном случае гвардейцы встретятся с ним.

Теперь королева перевела взгляд на своих воинов.

– Генерал Саулсес и я сделали свой выбор. Заместитель командира Уэйзел возглавит один отряд, заместитель командира Хеллик – другой. Ваши офицеры соберут вас, когда получат от меня инструкции.

Генерал Саулсес и я займёмся третьим направлением. Нам понадобятся смелые воины. Мы столкнёмся с самой серьёзной угрозой. Я вверяю в ваши руки свою жизнь и хочу, чтобы вы знали об опасности. Я назову имена тех, кто будет сопровождать меня, чтобы они могли подготовиться.

Развернув лист пергамента, королева подняла его перед собой и начала читать список, составленный первым офицером.

Блиссин.

Андит.

Раузел.

Эстия полагала, что просто прочтёт тридцать три имени и на том всё закончится. Но ещё прежде, чем она успела прочитать четвёртое имя, один из гвардейцев издал одобрительный возглас. На пятом несколько человек начали топать ногами после каждого имени. К тому времени, когда королева назвала десять имён, половина её гвардейцев топали, словно одобряя выбор каждого воина. И вот уже вся её почётная гвардия топает в ритм перечисляемых королевой имён. Она произносила каждое новое имя в тишине. Но после весь плац содрогался от грохота.

Суейлман.

Ханкериш.

Адор.

Под королевой, сотрясаемая грохотом от гвардейских сапог, подрагивала платформа. В редких лучах солнца с земли вздымались облачка пыли.

Киндрел – тридцать два.

Гурдин – тридцать три.

Эстия бережно свернула пергамент и заткнула себе за пояс.

Когда люди поняли, что она закончила, они подняли вверх сжатые кулаки и закричали: сто тринадцать человек почётной гвардии и двадцать человек отряда командира Крейна – все они стремились послужить своей королеве, послужить Амике или просто-напросто соскучились без врага. И все они, похоже, хорошо знали тех, кого она назвала. Эстии казалось, что они одобрили её выбор.

Генерал Саулсес знал своё дело.

Если у отца Эстии оставалась хоть капля разума, самое время ему начать бояться.


* * *

Генерал знал, когда вмешаться. Как-никак королева Эстия была не первым монархом, которому он служил. К концу её речи он вернулся на платформу и успокоил людей. Своим зычным голосом он прокричал, что к рассвету их снабдят всем необходимым и дадут более конкретные указания. И распустил.

Несколько гвардейцев разошлись тут же: возможно, семейные, или те, у кого были срочные дела, или те, кто хотел проститься с любимой. Другие уходили небольшими группами, споря друг с другом, на какое дело их завтра отправят.

Толпа амиканцев постепенно рассасывалась, и заместители командира, Уэйзел и Хеллик, выйдя из распущенного строя, присоединились за платформой к Саулсесу и королеве Эстии. Эстия поискала глазами Крейна, но он и его люди уже покинули плац вместе с остальными. Ведь они знали, что делать.

Королеву охватило нетерпение, она была на грани нервного срыва. Она не стала ждать вопросов и не собиралась повторять одно и то же.

– Заместитель командира Уэйзел, – начала она, – вы будете сопровождать первую поставку пушек, снарядов и пороха в Беллегер. Канцлер даст вам все необходимые распоряжения после совещания с командующим Саулсесом.

Прежде чем Уэйзел успел раскрыть рот, королева пояснила:

– Думаете, сорок человек – это слишком много для подобной задачи? Но груз пойдёт не в Кулак Беллегера. Вы доставите его в залив Огней, в распоряжение генерала Форгайла и капитана Флиска. И вы поможете с его размещением. Там вы увидите, что сорок человек – это слишком мало, но я не могу дать вам больше.

Эстия не разделяла чрезмерного рвения короля Бифальта в укреплении побережья, но она оказывала ему помощь.

Пока заместитель командира Уэйзел раздумывал над приказом, не вполне ему понятным, Эстия повернулась к Хеллику.

– Заместитель командира, на рассвете вы поведёте своих людей на восток. Скачите как можно быстрее. – Эстия сжала кулаки. – Ходят слухи, что вместе с рабочими в строительных отрядах используют рабов. Рабов, сэр. Рабов нуури. – Она не сомневалась в верности оставшихся гвардейцев, они не кинутся предупреждать короля Смегина. Не сейчас. Но даже если кто-то и донесёт ему о её намерении освободить нуури, это будет уже неважно. Королева не сомневалась, что рабы – лишь верхушка айсберга, незначительная часть гораздо более грандиозного плана короля Смегина. – Это страшное преступление, заместитель командира, и вы покончите с ним. Вы разберётесь с работорговцами и позаботитесь о рабах.

Вы тоже можете подумать, что сорок человек – это слишком много для подобной задачи. Но я не знаю, сколько там людей, и как хорошо они сражаются, и придёт ли кто им на помощь. Я полагаюсь на вас, выполните всё в точности.

Прежде чем кто-нибудь из офицеров смог задать очевидные вопросы, она отпустила их. Они узнали достаточно. И королева не хотела, чтобы они узнали больше. Девятнадцать гвардейцев уже дезертировали. И другие могут последовать их примеру, как бы ей ни хотелось верить в то, что так не случится. Чтобы защитить себя и преданных ей воинов, королева, пользуясь своей властью, решила сохранить всё в тайне, и Уэйзел с Хеллик ушли, не получив объяснений.

С первым офицером дела обстояли сложнее. Если его подчинённые были просто в замешательстве, то для него мир перевернулся с ног на голову. Но королева Эстия избавилась и от него, напомнив о тех многочисленных обязанностях, которые его ещё ожидали.

И только тогда она позволила своим чувствам выплеснуться наружу – её затрясло.

В одиночестве она вернулась внутрь замка и сразу направилась в свои покои. Ей нужны были ванна и чистая одежда, чтобы успокоиться перед встречей с матерью.


* * *

Комнаты королевы Рубии были обставлены с роскошью – и по беллегерским, и по амиканским меркам. Эстии мягче спалось бы на любом из ковров своей матери, чем в собственной постели в Кулаке Беллегера. Говорили, что настенные гобелены просто великолепны, правда, Эстию они никогда не интересовали. Вся мебель была изготовлена мастерами, любящими своё дело. Что-то можно было даже назвать удобным. Несмотря на осеннюю пору, в гостиной королевы Рубии в вазах из кобальтового фарфора стояли букеты живых цветов. Золотые подсвечники и светильники были изумительны, а некоторые просто уникальны. К счастью, портреты – самой Рубии, каждой из трёх её дочерей и даже короля Смегина – не выдерживали сравнения с подсвечниками и, кроме того, висели в плохо освещённом углу комнаты. Эстия не хотела на них смотреть.

Войдя внутрь, она почувствовала глубокое облегчение, обнаружив, что Кротости и Робости у матери нет. Она не хотела видеть ни одну из своих сестёр. Кротость обязательно привела бы с собой дородного пустоголового мужа, мелкого дворянина, сохранившего половину своего состояния только потому, что вторую половину он пожертвовал на различные начинания королевы Эстии. Робость притащила бы нового жениха, кем бы он ни был, а скорее всего он оказался бы молоденьким карьеристом – слишком молоденьким для неё – которого интересовали бы только связи своей невесты и её влияние при дворе. И в лучшие времена для Эстии такие семейные сборища показались бы пыткой.

Но королева Рубия, как всегда, знала, что делает. Эстия прибыла так внезапно и вела себя так необычно, за один день изменив привычный ход вещей в Амике, что королева Рубия поняла: у её дочери есть очень важное и очень срочное дело. А так как королева-мать любила Эстию и беспокоилась за неё, то не стала докучать ей встречей с сёстрами и их мужчинами.

Как только Эстия вошла, брошенная королём Смегином жена поднялась со своего монаршего кресла. Другая бы на её месте, лишившись в одночасье всех привилегий, приветствовала бы действующую королеву глубоким реверансом – либо соблюдая придворные правила, либо подчёркивая свою обиду. Но королева Рубия отбросила церемонии. Она просто пошла навстречу своей дочери и крепко обняла её, приговаривая:

– Дорогая моя. Моя дорогая.

А затем, не выпуская её рук, отступила на шаг, чтобы получше разглядеть её.

Эстия, смущённо улыбаясь, тоже смотрела на мать. Королева Рубия пополнела за эти годы. Скулы её уже не выпирали, щёки округлились, а талия увеличилась. Но привычки королевы-матери не изменились: она идеально выбрала платье, сумев подчеркнуть и торжественность случая, и неформальность. Она также не стала украшать волосы драгоценностями, а лишь искусно вплела в них ленты. Одна королева приветствовала другую в уютной домашней обстановке – именно об этом говорил её наряд.

Муж предпочёл ей свои владения, свой дар, свои интриги, и королева всё больше замыкалась в себе, словно её глаза всё плотнее окутывала какая-то пелена. И всё же зрение её было достаточно острым, чтобы видеть то, что она хотела видеть. Закончив рассматривать Эстию, королева-мать отпустила руки дочери и издала тихий вздох, кажется, выражавший досаду.

– Когда ты заняла трон, – резко произнесла она, – я гордилась тобой. Ты знаешь это. Ты стала королевой Амики. Первой королевой, рядом с которой не было короля, который мог бы затмить её. Не было короля, что обладал бы реальной властью. Но теперь мне стыдно за себя саму. До слёз. Я не могла предугадать, что тебя ждёт, что тебе придётся вынести. Этого уже чересчур много, чтобы рассказать за одну встречу. Но теперь я вижу…

Эстия почувствовала опасное покалывание в глазах.

– Разве это так очевидно, мама?

– Очевидно? – Постаревшая женщина восприняла этот вопрос всерьёз. – Ты мало ешь, – рассудительно начала она, – а заботишься о себе и того меньше. Ты должна больше баловать себя. Маленькие развлечения не принесут тебе вреда. И этот твой муж…

Она запнулась.

– И все же… – Глядя Эстии прямо в лицо, Рубия дала дочери понять, что говорит искренне. – Эстия, клянусь тебе, ты не состарилась ни на один день за последние десять лет. Ты хорошо справляешься со своим бременем.

Ты расскажешь мне о своей жизни? – Королева Рубия взяла Эстию за руку. – Я не позволю тебе уйти, пока ты не расскажешь мне всё. Но я не хочу слышать ни слова, пока ты не поешь. Всякий раз, когда я вижу тебя, ты выглядишь так, будто голодала несколько недель. А сегодня и того больше.

Эстия знала свою мать достаточно хорошо, чтобы понять, что она говорит не о еде – или не только о еде.

Королева Рубия втащила свою дочь в свою столовую, где тут же появилась опрятная служанка и с невозмутимым видом подала сытный суп, ломти хлеба, густо намазанные маслом, и другие блюда, которые поварам Кулака Беллегера и в голову не пришло бы когда-нибудь приготовить. Эстия и её мать сели с противоположных сторон длинного стола, но так, чтобы быть как можно ближе друг к другу. Столкнувшись с таким огромным количеством еды, Эстия почувствовала странное нежелание есть. На каком-то глубинном уровне её сознания вспыхнула мысль, что ей нужно было оставаться голодной. Ей требовалась та часть себя, какую пробуждал голод, та часть, что страдала от несчастливого брака, та часть, что боялась за свой народ и за народ Беллегера. Как сказал когда-то один из наставников Эстии, «голод учит многому». Ни у кого из её гвардейцев не будет возможности так хорошо поесть, перед тем как им придётся рисковать своими жизнями.

Но Эстия была голодна больше, чем могла бы признаться своей матери, голодна в самых разных смыслах этого слова. Её стремление хорошо поесть было только одним из видов её голода, одновременно наименьшим и самым естественным, самым необходимым. Когда она поняла, что королева Рубия не прикасается к своей еде, что она ждёт, когда её дочь первой попробует угощение, Эстия переборола себя. С дрожью удовольствия и отвращения одновременно она позволила себе утолить мучивший её после тяжёлого путешествия голод.

Первое время, пока они ели, переходя от одного блюда к другому, королева Рубия только по-матерински улыбалась и ничего не говорила. Однако постепенно её улыбка тускнела. Королева-мать становилась всё более угрюмой, она теряла терпение. Не дожидаясь, пока её дочь закончит есть, она резко спросила:

– Всё ещё без наследника, Эстия?

Вздохнув, Эстия опустила нож и вилку. Тема была слишком знакомой: мать каждый раз поднимала её. И каждый раз эта тема вызывала сильную боль.

– Да, мама, – призналась она. – Без ребёнка. Без детей. Без наследника.

Она имела в виду, без будущего. Ни для меня. Ни для Амики. Ни малейшего шанса.

Королева Рубия снова досадливо вздохнула.

– Я не понимаю. – С неуместной горячностью она бросила салфетку на стол. – Что за мужчина твой муж? Ты приятная женщина. Когда вы поженились, ты была в лучшем возрасте, чтобы завести детей. Даже сейчас ты ещё способна на это. Как он мог потерпеть неудачу? Как он может смотреть на себя в зеркало, как он может смотреть в лицо своим людям? Я была о нём лучшего мнения.

Эстия тоже отложила свою салфетку в сторону, но аккуратнее, чем мать. Всякий раз, когда кто-то оскорблял короля Бифальта, ей хотелось кричать. Ради королевы Рубии она сдержалась.

– Мама, мы уже говорили об этом раньше. Мне это надоело. Я скажу то, что должна. И больше ни слова.

Да, у меня нет ребёнка. И не было ни одного мужчины. И уж точно в моей постели не было короля Бифальта. Он не любит меня. Я уверена, что он и не полюбит. – Он руководствовался обещаниями, которые дал ещё до того, как они встретились. – Я именно такая несчастная, такая одинокая, такая печальная, как ты и думаешь.

Но у меня есть кое-что, чего нет ни у одной из знакомых мне женщин. Муж, который заслуживает моего восхищения. Человек, чьё слово железно. Человек, которого оскорбили магистры Книгохранилища, но который никогда и никого не оскорбит сам. Человек, который заботится о своём народе – и о его выживании, и о его благополучии, то есть такой человек, каким и должен быть король. Человек, на которого не похож мой отец.

В глазах своей матери Эстия прочитала вопрос: «Ты называешь «оскорблением» делить супружеское ложе?» Но последние слова Эстии остановили королеву-мать. Она откинулась на спинку стула. Её глаза вновь подёрнулись пеленой безразличия. Совершенно отрешённым тоном, тоном, которым она могла бы обсуждать платье жены дальнего родственника с одной из своих горничных, она сказала:

– Вот оно что. Истина, которую ты держала в себе, стараясь уберечь меня.

Эстия поморщилась. Она знала этот тон. Именно так говорила королева Рубия, когда держалась на расстоянии. Когда защищалась.

Даже без намёка на гнев пожилая женщина заявила:

– У меня больше одной причины чувствовать стыд. Ты терпишь омерзительный брак, потому что я вышла замуж за омерзительного человека, ставшего тебе отцом.

Потрясённая этим неожиданным поворотом разговора и той болью, с которой Рубия произнесла последние слова, Эстия потянулась через стол, чтобы взять мать за руку. Но та прервала её резкой фразой.

– Я знаю, что сделала. Я не отрицаю этого, ничего из этого. Но пока ты моя дочь, я не жалею об этом. Если мы с тобой и вся Амика сейчас и платим цену за место твоего отца в моей постели, я назову такую сделку справедливой.

Эстия, королева Амики, которая никогда не плакала, закрыла глаза и склонила голову над безупречно белой скатертью.

Она скорее слышала, чем видела, как её мать поднялась.

– Идём, моя дорогая. – Королева Рубия говорила тем же отрешённым тоном, сохраняя невозмутимость, оберегая свой покой. – Мы сядем поудобнее. Там из окон дует свежий ветер. Там прохладно, и ты задашь свой вопрос. А я постараюсь ответить.

Эстии потребовалось лишь несколько секунд, чтобы справиться со своими эмоциями. И тогда она вышла из-за стола и последовала за матерью в гостиную.

Ночной воздух и правда освежал. Пламя свечей исполняло свой незамысловатый мерцающий танец, но если и освещало комнату, это было совершенно незаметно из-за ровного свечения ламп. Небрежно, будто ей было всё равно, где сесть, королева Рубия заняла кресло, которое Эстии показалось наименее удобным во всей комнате. Слабо улыбнувшись самоотверженности своей матери, сама Эстия устроилась так, чтобы лучше видеть свою собеседницу.

– Итак, Эстия, – начала королева Рубия. – Спрашивай.

Эстия уже приготовила свой первый вопрос. Она ждала, когда представится возможность задать его, уже несколько дней.

– Мама, – осторожно сказала она, – что ты знаешь о моём даре?

– Твоём даре? – Королева Рубия не пыталась скрыть своего удивления. – Что ты имеешь в виду? Ты ведь не можешь говорить о таланте к магии? Ты ведь знаешь, что у тебя его нет?

Эстия усилием воли заставила себя говорить спокойно.

– Нет, мама. Это не так.

Я путешествую вместе с магистром из Последнего Книгохранилища. Ты знаешь о ней. Это магистр Фасиль, она пришла с принцем Бифальтом и генералом Форгайлом, чтобы восстановить магию, после того как между нашими королевствами был заключён мир. Она сказала, что у меня есть дар. Она не может рассказать мне какой. Она не может разбудить его во мне. Но она уверяет, что он у меня есть.

Ты знаешь что-нибудь о нём? Мой отец говорил об этом? Может быть, ты слышала, как он говорил?

– Нет, – не раздумывая ответила жена короля Смегина. – Когда он впервые увидел тебя у меня на руках, он ругнулся, заявив, что у тебя полностью отсутствует какой-либо дар. Он не скрывал своего отвращения. Своего возмущения – его наследник, и не просто девчонка, а ещё и бездарная, неспособная к теургии. Я всегда верила, то есть я хотела верить, – поймала себя королева-мать, – что он сделал тебя своей любимицей, чтобы как-то возместить эту первую реакцию.

Конечно, – продолжала королева Рубия, пока Эстия ругалась про себя, – он только улыбался, когда родилась Кротость, а затем Робость. У них тоже, по его словам, не было дара. Но оскорбление, по его словам, уже было нанесено. Одна бездарная дочь или три – для него это не имело значения.

И уже угрюмо она закончила:

– Ты знаешь, как он относился к ним с тех пор, как они вошли в этот мир. Одно это должно было заставить меня усомниться в его суждении о тебе. Если никто из вас не обладал даром, то почему ты стала его любимицей, тогда как от твоих сестёр он отмахивался как от какой-то помехи? Но в те дни я выбирала, что замечать, а что нет. И я боялась его теургии. Мне было приятно думать, что ни одна из моих дочерей не унаследовала его дар.

Эстия кипела. Но у неё было ещё время, чтобы обдумать откровение магистра Фасиль. «Король Смегин с самого Вашего рождения знал, что у Вас есть способность к магии». Инстинктивно она верила заклинательнице, несмотря на все причины не доверять ей. Утверждение магистра Фасиль не противоречило тому, как Эстия воспринимала своего отца со времени знакомства с принцем Бифальтом. «То, что он всё это время держал своё знание в тайне, многое говорит о нём».

– Не вини себя, мама, – сказала Эстия, пытаясь смягчить старую боль. – Если у меня и есть дар, его не разбудили. А если дар не разбужен, он совершенно бесполезен. – Как и её жажда мужа, жажда любви как таковой. – Он совершенно бесполезен для меня.

И она вернулась к более насущным проблемам.

– Хочешь знать, чем занят король Смегин?

Королева Рубия подумала. В складках её лица, в её морщинах отразилась боль. Наконец она решила:

– Нет. Я знаю слишком многое. Когда моя жизнь в качестве жены твоего отца закончилась, я решила, что видела уже достаточно. Я выбрала слепоту. Я не хочу видеть его снова, не хочу знать о его делах. Но ты открываешь мне глаза. Я не хочу этого.

Привыкшая быть жестокой, Эстия не смягчилась.

– И всё же я расскажу тебе. После всех этих лет он решил, что настало время свергнуть моё правление в Амике.

Мама, я не могу медлить. Я должна остановить его.

Стареющая женщина откинула голову назад. Приоткрыла рот. На одно короткое мгновение – на одно биение сердца – она застыла, поражённая, и казалось, что жизнь внезапно покинула её. Но со следующим же вздохом она затряслась.

– Теперь я понимаю, – пробормотала она. – Твоя поспешность. Магистр с тобой. Повышение Сикторна. Сборы почётной королевской гвардии. – Её служанки уже рассказали ей обо всём, что произошло в Жажде Амики, во всей Малорессе. – Ты должна остановить своего отца. Ты готовишься.

Тебе нужен мой совет.

Королева Рубия вскочила на ноги, но они не слушались её, они дрожали. На трясущихся ногах она двинулась вокруг комнаты, по одной гася колеблющиеся язычки свечного пламени.

– Ты знала, что он посылал за мной? – произнесла королева Рубия так, словно разговаривала с угасающим в комнате светом. – Через год после того, как он оставил Жажду Амики, он посылал за мной. – Свечи гасли одна за другой. – И потом ещё раз год спустя. Я жила у него почти две недели. Пока не надоела ему.

Эстия сидела молча, потрясённая упорным желанием матери скрыть от самой себя правду, а королева Рубия уже закончила гасить свечи. Теперь она так же неспешно начала задувать лампы.

– Я пошла, потому что я его жена. Я не могла забыть ни его тела, ни остроты его ума, ни его характера, стремительного, как ртуть. Но после моего второго визита ему надоело. Я больше не могла скрывать то, что увидела, и ему не понравилось смотреть мне в глаза. С того дня я предпочла слепоту.

К тому времени все огни погасли. И всё же Эстия ещё могла различить свою мать. Свет, поступавший через открытые двери других комнат, вычерчивал её тёмный, как сгусток мрака, силуэт. Она не могла скрыться от своей дочери, просто опустившись в кресло, откинувшись на его спинку и закрыв глаза.

Казалось, что как только она погасила свет, она сразу же постарела ещё больше, чем прежде:

– Если ты хочешь остановить его, ты должна знать две вещи. – Голос её дрогнул, Рубия тяжело дышала. – Первое.

Он уверен, что его магический дар служит ему. Это не так. Он сам служит своему дару. Он был порабощён своей же собственной силой.

Хотя мать не могла её видеть, Эстия кивнула. Король Бифальт тоже утверждал что-то подобное. Он верил, что в конечном итоге каждый магистр будет порабощён силой теургии. Высокомерие людей, подобных заклинателям Последнего Книгохранилища, вело к такой судьбе.

– Кроме того, – продолжала королева Рубия, как будто её мысли совпадали с мыслями её дочери, – ты должна понимать, что он никогда не простит магистров Книгохранилища. Они могли в любое время дать ему силы уничтожить Беллегер. Он часто просил их об этом, как просил и его отец до него, и отец его отца. Но магистры отказали им всем. Отвечали ли они вежливо или высокомерно, это не меняет сути. Твой отец воспринял их отказ как насмешку.

Есть ряд преступлений, которые он не прощает. Худшее – это насмешка.

Эстия снова задрожала, но теперь она и не пыталась подавить свою дрожь. Если бы её мать хотела сказать что-то ещё, она бы не смогла этого услышать. Её оглушило прозрение. Король Смегин никогда не простит магистров библиотеки – и в то же время он поработил нуури, чтобы ускорить строительство её дороги? Неужели он хотел, чтобы она, король Бифальт и каждый из воинов объединённых королевств смогли быстрее добраться до Последнего Книгохранилища? Должно быть, она упустила какой-то важный момент в его замысле. Лилин и магистр Фасиль, должно быть, тоже упустили его. Все они предполагали, что заставлять нуури работать на королевской дороге нужно было только для того, чтобы спровоцировать Эстию. Основная цель короля Смегина, по их мнению, состояла в том, чтобы разжечь войну, которую Амика и Беллегер не могли себе позволить. Они предполагали, что все его усилия были направлены на то, чтобы разорвать союз и вернуть трон.

И они верили в это. Как и она. Но если они ошибались?.. Если нуури у границ Амики – это просто придаток? Если для достижения своей настоящей цели королю Смегину требовалась готовая дорога? Для доступа к библиотеке? Чтобы он мог претворить в жизнь свою невообразимую мечту о мести?

Эстия потрясла головой, пытаясь привести в порядок мысли. Желание вернуть себе трон было жестоким, а в конечном счете и разрушительным, но она ещё могла понять его. Одержимость местью Последнему Книгохранилищу – гигантской твердыне с заключённой в ней огромной силой – была безумием.

К счастью, королева Рубия замолчала. Опустив голову на спинку кресла и закрыв глаза, она, казалось, медленно проваливалась в омут сна, измученная признаниями и прозрениями.

Долгое время Эстия сидела тихо, ожидая, когда пройдёт дрожь. Затем встала со своего места и подошла к матери. С такой нежностью, на какую она только была способна, Эстия поцеловала её в лоб.

Убедившись, что её поцелуй не разбудил брошенную жену короля Смегина, Эстия ушла к себе, чтобы выспаться. Если это вообще было возможно в атмосфере того страха и полнейшей неразберихи, которой были окутаны последние дни.


Конец первого тома



Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.com: https://royallib.com

Оставить отзыв о книге: https://royallib.com/comment/donaldson_stiven/vnutrennyaya_voyna_tom_1.html

Все книги автора: https://royallib.com/author/donaldson_stiven.html

