Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.com: https://royallib.com

Все книги автора: https://royallib.com/author/felibryuger_klod.html

Эта же книга в других форматах: https://royallib.com/book/felibryuger_klod/aziya_v_ogne.html

Приятного чтения!




Клод Фели-Брюжьер, Луис Гастин

АЗИЯ В ОГНЕ

Фантастический роман

Предвидя соединение сил 450-ти миллионов жёлтых народов восточной Азии, спрашиваешь себя с невольной боязнью, что способны наделать эти полчища в Европе, если их предварительно дисциплинирует рука завоевателя? Не начинается ли снова, только ужо в ином виде, монгольское иго, когда, вооружённые так же, как и европейцы, и гораздо более внутренно объединенные, чем они — полчища эти будут направляемы железною рукою нового Чингиз-Хана или Тимура-Ленка…

    Элизе Реклю





ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«Интернациональная западная миссия»



I. Странный вестник

— Капитан Меранд!

Среди лагеря, приведенного в волнение этим неожиданным возгласом, какой-то всадник энергично осаживал свою лошадь. Голова его была обернута куском желтой материи, так что лицо было почти невозможно рассмотреть.

Всадник оглушительным голосом повторил свой оклик, как бы стараясь, чтобы его услышал именно тот, кого он вызывает.

— Что нужно этому дикарю? Откуда он вынырнул? — вскричал Полэн, бордосец-матрос, цветущий, широкоплечий и коренастый парень, заведующий земляными работами, которые производятся туземцами.

— Он влетел сюда галопом, — заметил один из работающих, — я его принял за конвойного…

— Кого тебе надо, дружище? — переспросил Полэн, подойдя к всаднику.

Этот последний посмотрел на него некоторое время и проговорил:

— Капитан Меранд!

— Мне кажется, ему нужно моего капитана… Зачем он понадобился этому шуту? — проворчал матрос и произнес вслух:

— Так значит — капитана Меранда?

— Капитан Меранд! — еще раз повторил всадник.

Во время этих переговоров, вокруг них успела собраться целая толпа любопытных.

Конвойные и люди отряда невозмутимо созерцали эту сцену, как и приличествует истинным азиатам, вообще не склонным принимать в ком-либо участие, особенно, если это человек чужой им расы.

Покрытая пылью одежда неизвестного, равно как и вспотевшие бока его лошади красноречиво говорили о долгом пути, который был им совершен, прежде чем он достиг лагеря.

Всадник окинул взором ближайшие группы и заговорил вдруг повелительным голосом, на наречии, непонятном для Полэна.

Два конвоира подошли поближе, и он обратился к ним.

Выслушав его, они наклонили головы в знак ответа и исчезли в толпе.

— Ну-ка, потрудись сказать — что все это значит? Слезешь ли ты с лошади? — закричал Полэн, раздраженный всей этой таинственностью и высокомерным видом всадника.

— Если тебе нужен мой капитан — вот он идет сюда…

В самом деле, из одной палатки вышло несколько европейцев, привлеченных громкими голосами незнакомца и Полэна, а также и видом кучки любопытных. Это была часть «Международной западной миссии», которая приступила к первоначальным изысканиям в Джунгарии, намечая направление нового большего железнодорожного пути от Самарканда до Пекина, и которая теперь расположилась лагерем на берегу озера Эби-Нор.

— Господин капитан, — сказал подошедший к ним Полэн: — вот, какой-то чужой свалился к нам с луны… И важничает как! Он спрашивает вас, хотя я и не понимаю его разговора…

— Ты говоришь, — он спрашивает меня? Но, ведь, это, быть может, один из наших же собственных конвойных, только принадлежащий к другой части отряда и присланный к нам кем-нибудь из наших же друзей, работающих в окрестности?

— Нет, нет, он не из наших, хотя и знает тех каналий, что ковыряются вон там, в земле… Двум из них он что-то рассказывал… Я ровно ничего не понял, так как это не по-французски, а чорт знает, на каком языке… И физиономия у него самая гнусная!..

Выслушав пояснения Полэна, Меранд, вместе с остальной компанией, подошел к всаднику, который по-прежнему невозмутимо сидел на лошади, окруженный в почтительном отдалении конвойными.


Завидя приближающихся европейцев, впереди которых шел капитан Меранд, всадник догадался, что видит, наконец, того, кого желал, двинулся к нему навстречу, расталкивая лошадью любопытных, и обратился к нему с несколькими торопливыми словами на своем наречии.

— Что тебе нужно?.. Я не понимаю… Однако, если я не ошибаюсь, это — монгол! — заметил он офицерам. Затем он сказал сначала по-китайски, потом по-русски: — Я— капитан Меранд… Что тебе от меня нужно?

Монгол покачал головой.

Оба эти языка были ему, по-видимому, совершенно незнакомы, и продолжение диалога сделалось бы затруднительным, если бы не раздался, рядом с капитаном, голос полковника Коврова, начальника миссии. Его известили о случившемся, и он не замедлил придти узнать, в чем дело.

Полковник превосходно был знаком с азиатскими языками и быстро напал на тот, который ему был нужен для монгола, физиономия которого мгновенно прояснилась.

Выслушав его, Ковров сказал Меранду:

— Это несомненный монгол и хорошего рода, вдобавок, я полагаю. Ему дано устное поручение к вам, но он может доверить его только вам одному!

— Да это же невозможно, так как мы не понимаем друг друга. Вы должны служить нашим переводчиком, полковник!

Ковров перевел монголу предложение Меранда. Странный субъект запротестовал чрезвычайно энергичным жестом.

— Он может сообщить это только вам одному… Это очень любопытно, однако, я не вижу, как вы выйдете из затруднения!

Но едва успел полковник докончить сразу, как всадник сделал знак одному из двух конвоиров, с которыми уже разговаривал раньше, и которые держались неподалеку от него.

Те немедленно приблизились и выслушали его с заметным почтением.

Ковров и Меранд смотрели на все это, очень заинтригованные.

Наконец, монгол снова обратился к полковнику, и тот еще раз перевел его слова Меранду.

— Он предлагает переговорить с вами при помощи одного из этих конвоиров, который знает также и русский язык. Но он просит вас отойти в сторону, настаивая, что только вы один можете узнать то, что он хочет вам сказать!

— Пожалуй! Мне интересно узнать, в чем состоит его секрет… Сначала я думал, что этот верховой послан к нам Федоровым… Кстати, имеете-ли вы от — него известия?

— Нет… И я начинаю беспокоиться, отчего он все не возвращается… Ни он, ни Усбек… Они уехали ранним утром, на рассвете… Самое позднее, к завтраку они должны были уже вернуться. Я чрезвычайно сожалею, что они не взяли с собою телеграфного аппарата — мы не можем сообщаться…


Затем Ковров прибавил:

— Вы знаете, как я озабочен недавно случившимся инцидентом, о котором мы только что говорили. Я не предвижу ничего хорошего от встречи с этим фанатическим ламой, который проповедовал такие странные вещи и который посылал нам вслед проклятия из улуса, мимо которого мы проходили на прошлой неделе… И, что меня поражает сейчас, это — странная пустынность равнины… Мы находим на ней только следы стад и стоянок… В это время она обыкновенно бывает вся покрыта этими стадами. Можно подумать, что перед нами бегут! Китайская дорога, всегда такая людная, пустынна! И этот субъект! Его поручение к вам имеет несомненную связь с каким-нибудь происшествием на границе!

Сделав знак Полэну находиться поблизости и наблюдать за неизвестным — Меранд, вместе с ним и двумя конвойными, пошел в свою палатку. Полэн уселся шагах в двадцати, против входа.

— Чорт возьми! Не нравится мне этот молодчик! — ворчал он про себя, зажигая свою коротенькую трубку. — Небось, не увернешься от меня, в случае чего… Здорово прихлопну…

Лошадь монгола, оставленная всадником не привязанной за повод, принялась пощипывать траву, в то время как Полэн продолжал беседу с самим собою.

— Итак, что тебе от меня нужно? — спросил Меранд у незнакомца, очутившись в палатке.

Монгол сказал переводчику несколько слов резким и торопливым голосом.

— Ему велено передать вам, чтобы вы немедленно сели на лошадь, и он проводит вас до русской границы! — перевел туземец.

— Что это значит? С какой стати? Кто дал ему подобное поручение?

Меранд, в глубочайшем изумлении, предлагал эти вопросы один за другим.

После нескольких мгновений разговора монгола с переводчиком, причем тон незнакомца делался все более и более резким, и внушительным, переводчик заявил Меранду:

— Он больше ничего не может объяснит… Его послали, и он должен уехать отсюда не иначе, как с капитаном Мерандом!

— Что за бессмыслица! — сердито вскричал Меранд. — Мне угрожает опасность, что-ли? Но тогда, значит, и миссия тоже в опасности? Скажи ему, этому посланцу, что европейский офицер не покидает своего поста! Пусть же он растолкует, в чем дело!

— То, что он вам сообщил — он должен был сообщить только вам одному и никому более, — возразил переводчик: — он настаивает, чтобы вы последовали за ним немедленно, так как нельзя терять ни одной минуты… До сегодняшнего вечера вы должны уже уехать!

— Вот как! Ну, пусть он пока отправится к моему матросу, тот даст ему поесть… Я кой-что соображу и потом дам ему знать о том, что решу…

— Немедленно!.. Немедленно!.. Немедленно! — трижды повторил монгол и энергическим жестом указал на горизонт. После этого, он вышел из палатки и присел на корточки, угрюмый и сосредоточенный, не обращая никакого внимания на Полэна, который, по приказанию своего начальника, предложил ему сухарь и обратился с несколькими миролюбивыми словами.

Но незнакомец не ответил на его любезность ничем и сидел неподвижно, молчаливый и равнодушный. Полэн обиделся.

— Ах, ты, истукан!.. Никакого внимания!.. Вот, пусть мне только мой капитан позволит, я тебе покажу, где раки зимуют!..

Тем временем взволнованный Меранд поспешно искал полковника Коврова. Он застал его в обществе остальных членов миссии, узнавших о прибытии таинственного всадника. Тут были — швед Боттерманс, инженер путей сообщения, известный тем, что провел многие железнодорожные линии в Малой Азии; голландец Ван-Корстен, врач миссии, знаменитый путешественник, объездивший весь свет, Макс Гермонн, швейцарец, опытный альпинист, прославившийся тем, что первый взошел на Гаризанкар, самую высокую гору в мире, пользуясь при восхождении на последние 3,000 метров аппаратом для дыхания, изобретенным им самим.


Возле полковника была и Надежда Ковалевская — единственная женщина миссии, доктор словесности, компетентный археолог, самостоятельно делающая раскопки — красивая и женственная, несмотря на всю свою ученость; затем были — фон-Борнер, великий географ, немец из прекрасной и умной южной Германии, с головой классического длинноволосого ученого и в очках, но с гуманным сердцем и высокой душой. В Китае он выполнил несколько щекотливых официальных поручений при условиях весьма неблагоприятных и зарекомендовал себя большим дипломатом. Уважение, которое питал к нему пекинский двор, считалось главнейшей защитой миссии и порукой за её безопасность. Наконец, полковник Ковров— начальник экспедиции, занимающий этот пост по праву, вследствие своего знакомства с среднеазиатскими областями и Тибетом. Бесстрашный исследователь и славный солдат, он считался будущим завоевателем стран, лежащих между Гималаями и Амуром.

В данное время помощником его состоял Поль Меранд, самый молодой из капитанов фрегата французского флота, хорошо известный в Европе как своими работами по канализации Me-Конга, так и удалой проделкой потопления, посредством своей миноноски, четырех английских броненосцев в самом Плимутском рейде во время войны в 1965 году. Меранд был душою миссии.

Когда Меранд подошел к группе европейцев, там не хватало только Федорова, поручика русской пехоты, неразлучного товарища и сотрудника полковника Коврова и Рудольфа Усбека, австрийца ботаника, «от которого не укрылся ни один цветок в мире», как, смеясь, говорит про него доктор Ван-Корстен, тоже немножко воображающий себя собирателем целебных трав «на пользу страждущему человечеству».

Федоров и Усбек уехали для разведок по окрестностям.

Когда Меранд рассказал странный эпизод, только что с ним происшедший, последовало общее взволнованное молчание. Чувство тягостного недоумения овладело этими людьми, собравшимися как бы для экстренного совещания. И однако— все они были несомненные храбрецы, тысячи раз рисковавшие жизнью! Разумеется, никакой страх не закрадывался в их сердца. Но легко понять, что исключительное положение, в котором они находились, могло, как нельзя более, объяснить их тревогу.

— Да, все это очень странно, — вымолвил задумчиво полковник: —и вы даже не подозреваете, откуда мог взяться этот недобрый вестник?

— Даже не подозреваю. Это монгол из Гоби, как вы и сами думали. По внешности, он ничем не отличается от прочих своих соплеменников… Поручение ему дано изустное. Я даже не знаю, с какой стороны он подъехал к лагерю!

— Он упал с неба! — смеясь, сказал доктор Ван-Корстен, всегда склонный рассматривать вещи с забавной стороны. — Так и быть, Меранд, признайтесь, что в монгольской пустыне вы завели знакомства, которые сочли нужным от нас скрыть!..

— Помолчите, шутник вы этакий! — воскликнул полковник. — Все это гораздо серьезнее, чем вы предполагаете!

И, тем не менее, хотя я совершенно ясно предчувствую опасность, я не представляю себе, откуда она может явиться… и не предвижу, когда она может над нами разразиться!.. Вопреки заверениям всадника, я надеюсь, что у нас есть еще достаточно времени позаботиться о её предотвращении… Во всяком случае, Федоров привезет нам новости, быть может, даже сию минуту… Но сознаюсь, что со времени вступления нашего на джунгарскую территорию — мы идем, как бы по неведомой стране. Дорога, по которой мы следуем, обыкновенно очень многолюдна, в особенности с тех пор, как наши соотечественники заняли Кашгар и Яркенд, и Джунгария сделалась почти нашей собственностью также. Привлеченные внешними проявлениями нашей цивилизации, номады перекочевали поближе к нам, их кибитки стали почти оседлыми, и русская граница получила, по-видимому, в их глазах серьезное значение. Они явно ждут, что, раздвигаясь все более и более, она включит в свои пределы и западные области Китая. Принимая в соображение именно это обстоятельство столько же, сколько и природные условия Джунгарии, я избрал, для проложения среднеазиатского железнодорожного пути, именно это направление. Однако, теперь я замечаю с величайшим изумлением, что жители этого края как бы бегут при нашем приближении, вместе со своими стадами…

— И это совершенно верно, — подтвердил Ван-Борнер, — и я сопоставляю эти странные признаки со слухами, которые циркулировали в Самарканде во время нашего там пребывания. Говорилось о больших волнениях в Тибете и в Китае, на Голубой реке. Казалось, что Китай, со времени событий, приведших его к принятию покровительства иностранных держав, стал более гостеприимен и даже допустил постройку железных дорог у себя. После нескольких, чисто местных, возмущений, он с виду примирился с присутствием европейцев. Всем вам известно, что Европа сейчас переполнена желтолицыми работниками. На меры, предпринятые против них нашими, европейскими рабочими, было отвечено обычными убийствами миссионеров и купцов здесь. Но это были лишь отдельные случаи. И вот, я предвижу, как я уже не раз говорил и что считаю нужным, при данных обстоятельствах, повторить еще раз, что древний китайский дух вовсе не изменился и не исчез, и что близка страшная реакция против западного давления, уж слишком сильного, на китайскую империю, которую считали слабой только потому, что она уступчива. Я боюсь, что у нас плохо дают себе отчет о страшной силе этих многих миллионов людей, кишмя кишащих вдоль великих китайских рек…

— Какой же могут произвести отголосок в отдаленных местностях Джунгарии — события, взволновавшие жителей побережья Голубой и Желтой рек? — спросила Ковалевская, — Ведь, это были исключительно местные беспорядки, предсмертные судороги разлагающегося общественного строя, накануне возникновения нового!

— Затем, этот отлив номадов, на который указывает нам полковник, может иметь случайные, земледельческие причины, например — неурожай, голод! — поддержал Боттерманс. — Подвигаясь дальше вперед, мы сможем лучше разобраться во всем этом. Мы сильны, хорошо вооружены и не желаем ни с кем ввязываться в войну. Чего нам бояться? Надо двигаться вперед осторожно, но надо двигаться!

— Быть может, вы и правы, — заявил полковник, — но несомненно, что в тех областях, куда мы хотим миролюбиво проникнуть, происходят вещи, о которых мы имеем только смутное предчувствие. Что касается меня лично — я, как и фон Борнер, нахожу, что положение дел на Крайнем Востоке за последнее время странным образом осложнилось. Дойдем ли мы до назначенной цели? Или, быть может, придется повернуть назад?.. Я спрашиваю себя об этом и удивляюсь: если произошло что-либо новое, почему я вовремя не предупрежден? Еще восемь дней тому назад мы сносились посредством нашего телеграфного аппарата с русской почтой. В данный момент слишком большое расстояние и горы мешают нам пользоваться нашим аппаратом, но если бы случилось что-нибудь особенно важное и угрожающее нам, я не сомневаюсь, что на границу Джунгарской долины был бы выслан взвод казаков, и наш аппарат мог бы быть соединен с русским снова С другой стороны, нужно иметь в виду, что нас ждут в Кан-Су, где правит, как вам известно, могущественный вице-король, татарского происхождения, бывший в России офицером, оказавший России много услуг и теперь занимающийся введением культурных реформ в своем крае. Но я обязан вам сказать, что европейские державы, от которых я получил общие инструкции, не скрывали от меня, что Китай переживает новый кризис. Они также советуют мне крайнюю осторожность и возложили на меня обязанность, одновременно с изысканиями для прокладки железнодорожного пути, изучить политическое и экономическое положение внутренних областей, которые, до сих пор, отчасти избежали западного влияния, распространяющегося, главным образом, на побережные приморские провинции. Меня уверяют, что китайское правительство относится сочувственно к расширению влияния наших стран и готово нас поддерживать.

— Однако, кто знает китайцев и их непобедимую враждебность к нашим западным идеям, наша деятельность не должна представляться слишком простой и легкой, и я уже предвижу много препятствий, на которые наткнутся наши усилия. Вам известно, что Япония, после неудачи, которая низвела ее на несоответствующее её честолюбивым замыслам место «одного из желтых царств», покорилась обстоятельствам с фатализмом, свойственным восточной стране. Но я вовсе не удивился бы, если бы узнал, что она исподтишка подстраивает китайцев, усиливает их брожение, не нарушая с виду строжайшего официального нейтралитета и готова извлечь свою пользу из могущих вспыхнуть волнений!

— Все это так, — сказал Меранд, — но нам надо вернуться к сегодняшнему случаю, к этому вестнику, который известил меня о немедленной опасности… Что делать? Двигаться вперед? Отступать?..

— Вот, обождем возвращения Федорова и Усбека…

А пока будем настороже и пошлем наших туркменов на разведки… Утро вечера мудренее, и завтра мы двинемся туда, куда нам укажет Провидение…

— Да, и прогоним черные мысли, наслаждаясь чудными сумерками, предшествующими азиатской ночи! — закончила Ковалевская.


* * *

Солнце погружалось за горизонт над Джунгарским проходом. Широкий край его вырисовывался на пламенеющем небе, похожий на приплюснутый молодой месяц в грандиозной раме высоких гор джунгарских, Алатау и Тарбагатая.

Последние лучи, почти параллельные равнине, заливали огнем воды озера Эби-Нор. Вдали, на зубчатых вершинах сибирской горной цепи, снега были увенчаны огненными коронами, и вечерняя мгла, поднимаясь со степи, окутывала все более и более густой дымкой скаты, обращенные к востоку. Белесоватые крутизны Баро-Коро, возвышающейся на незначительном расстоянии над лагерем, горели огнем на черном пьедестале кипарисов и пиний, покрывающих её подножие. По равнине Тиан-шан-Пе-Лу, тянущейся без конца на восток, повеяло с гор свежестью, дышащею ночным покоем.

У подошвы плоскогорья пролегал китайский путь, прямой, как древние римские дороги, размеченный черными с желтым столбами. Далеко-далеко впереди чуть виднелись тонкие струйки дыма, служащие доказательством тому, что степь не пуста, что по ней раскинуты другие стоянки, отдыхают стада, стоят кочевые кибитки, и, быть может, бродят мародеры.

— Что там — помощь, или опасность? вымолвила Ковалевская. — Равнина спит, ничто не предвещает бури…

Боттерманс, поэт в душе, хотя и инженер, восхищенно созерцал молодую женщину, окруженную ореолом солнечного предзакатного сияния, отбрасываемого горой и равниной. Оба они, одинаково мечтательные и увлекающиеся, нечувствительно отдались во власть очарованию природы, подарившей их несравненным зрелищем. Ковров и Меранд смотрели на далёкие струйки дыма.

Повар миссии пришел доложить, что обед готов. Едва только он успел договорить, как послышался быстрый лошадиный топот с той стороны, где стояла палатка Меранда. Полэн, красный от досады, подбежал к ним.

— Господин капитан, велите на меня надеть кандалы… Я думал, что он спит… Я пошел пропустить рюмочку… А он трах!.. На лошадь и, через две секунды, и след его простыл!



II. Дневник Поля Меранда

Вернувшись к себе в палатку, Поль Меранд принялся раздумывать о происшедшем загадочном инциденте.

Откуда взялся этот всадник?

Кто дал ему поручение? Кто был заинтересован в том, чтобы предупредить его, Меранда, единственно из всех, о близкой опасности? Под чьим покровительством и защитой находится он?

Внезапное исчезновение верхового, противоречащее прямому, якобы, приказу не покидать лагеря без него, Меранда, казалось, как нельзя более подозрительным.

— Не был ли это просто шпион, которому велено было проникнуть в лагерь для разведок?

— Но, в таком случае, зачем же ему понадобилось искать именно меня?

Возбужденный и встревоженный этой неразрешимой загадкой, Меранд тряхнул головой, как бы для того, чтобы отогнать надоедливые мысли, и вышел из палатки позвать Полэна.

— Не дремли на вахте!.. Извести немедленно, как только вернутся уехавшие на разведку офицеры!

Ночь была тиха и спокойна. Меранд гулял около четверти часа, пытаясь успокоить себя этой тишиной и чудной свежестью. Потом, возвратившись к себе в палатку, он вынул из шкатулки большую тетрадь и уселся за нее, бормоча:

— Запишем наше происшествие в судовой журнал… Затем, нужно написать матери и сестре!

Поль Меранд был сыном вице-адмирала Меранда, с честью погибшего, подобно Нельсону, в славном бою при Болеарских островах, во время которого английский флот был разбит французской эскадрой, которой он командовал.

Высокий, гибкий, с кудрявой темной бородой, Меранд сразу внушал к себе симпатию как располагающей наружностью, так и присущим ему изящным достоинством. Едва тридцати шести лет он уже был капитаном фрегата. Деятельная жизнь, труд наложили на него отпечаток преждевременной серьезности и дали ему болящие нравственные удовлетворения. Это предохранило его от мелких житейских дрязг. Сердце его было свободно, хотя его и заполняли две привязанности, которые он ставил выше всех своих радостей — любовь к матери и сестре.

Достойная дочь своего отца, достойная сестра своего брата, молодая девушка занимала в жизни Меранда первое место. Чрезвычайно красивая, Шарлотта Меранд обладала энергичной натурой, как и её брат, и немногого не доставало, что бы она отправилась на восток вместе с ним. Но она пожертвовала своими желаниями во имя дочернего долга и осталась с матерью, здоровье которой надломилось со времени потери мужа и требовало внимательных и постоянных забот. При этом она знала, что возле Поля есть друг, могущий отчасти ее заменить, — Надя Ковалевская, с которой она успела очень сблизиться во время совместных путешествий.

Меранд раскрыл журнал, перелистал его и не без некоторого удовольствия остановился на странице, отмеченной закладкой. Там было описано приключения, случившееся с ним в самом начале его путешествие. Вот эта страница:

«5 апреля, Самарканд. В то время, как мы на вокзале прощались с русскими офицерами, внимание мое привлекла странная группа. Одна женщина, сопровождаемая двумя мужчинами, в нерешимости стояла у подножки вагона и с боязливым любопытством смотрела на поезд, на пыхтящий паровоз и на приготовления к отъезду. Бессознательная мимика этой особы выдавала её несомненную непривычку пользоваться продуктами нашего прогресса и цивилизации. Куда ехала эта закутанная на турецкий манер, как бы для долгого путешествия, прекрасная незнакомка? Несомненно прекрасная, хотя и невидимая; не прячут уж так тщательно физиономию ординарную, а глаза, которые виднелись в щелочку „галка“, не могли не принадлежать интересному целому. Под толстой накидкой, украшенной крупной вышивкой, чувствовались гибкие очертания молодого стана. Двое мужчин были чистокровные китайцы, продувного типа пограничных солдат, наполовину разбойников, тип, к которому я достаточно присмотрелся в Юннане.

Дочь ли она, сестра, или жена одного из двух молодцов? Не знаю почему, но это интригует меня… У меня слегка замирает сердце, когда я смотрю на эту незнакомку, которая сейчас уедет, неизвестно куда… Однако, что за „сантименты“… Это, впрочем, доказывает, что я еще молод душою… Но, все-таки, их лучше оставить при себе… Я попытался, однако, расспросить о своей незнакомке русского офицера. Он её не знает.

10 апреля. Я это смутно предчувствовал. Я встретил мою прекрасную незнакомку в Самарканде и снова потерял ее из виду. И, однако, — я спас ей жизнь. Странная это история! Вот одно доброе дело для начала тяжелого и трудного путешествия, — надеюсь, мой поступок мне где-нибудь зачтется. Весь этот инцидент отмечен печатью чего-то удивительно милого, и я смотрю на него, как на хорошую примету.


Сойдя с поезда на станции Ала-Куль, где мы должны были начать наши работы в Джунгарском проходе, мы попали в страшный степной ураган— своеобразное приветствие от новой страны.

Буран, губительное дыхание севера, доводящее до исступления лошадей, задержал нас на целых двадцать четыре часа. К счастью, избы казачьего поста доставили нам убежище, более ненадежное, чем наши палатки, и у пылающих очагов мы спокойно дожидались конца бури. Снега не было, и только один песок тучами носился в воздухе, проникая всюду и засыпая глаза.

На этот раз, впрочем, ураган продолжался недолго; на следующий день утром он уже ослабел, и я двинулся дальше, несмотря на пронизывающий ветер. Надо было поискать более удобного места для нашего лагеря, чем то, на котором мы расположились в предыдущий раз.

Два текинца сопровождали меня. Мы ехали в песочном тумане, местами сгустившемся в целые тучи пыли. Китайскую дорогу можно было различить только по телеграфным столбам, кое-где виднеющимся из-под гор песка.

Нельзя себе представить, какую тоску наводит пустынный вид этой местности, как бы погребенной под грудами песка.

После длинного перехода, который от однообразия картин природы казался нескончаемым, мы встретили жалкое убежище — две кибитки, из которых тянулись синеватые струйки дыма, и слышался лай невидимых собак. Жилое место! Я почувствовал некоторое облегчение при этом сознании.

Проехав еще около двадцати километров, мы спешились у маленькой выемки, образующей род небольшого озерца. Над наполовину занесенной песком водою слабо шевелили своей тщедушной листвой осоки и тамаринды. Место показалось мне удобным как для сегодняшней остановки, так и для следующей нашей стоянки. Я уже хотел на этом и порешить, как вдруг один из моих текинцев бросился на лошадь и стремительно помчался вперед. Затем, проскакав около ста метров, он слез, присел и встал, поддерживая какой-то серый предмет.

Я подбежал на его зов. Возле двух вывернутых бурею с корнем деревьев, на берегу озера, лежало три тела, а в нескольких метрах от них под налетом песка виднелись трупы трех лошадей. Тело, которое поддерживал мой текинец, было целиком завернуто в длинный бурнус. Я раздвинул отвердевшие от мороза складки шерстяной ткани, но этот ужасный песок проник и сквозь нее, и лицо было совершенно покрыто сероватым налетом, мешающим что-либо разглядеть. После осторожного обмывания мы увидели перед собою мертвенно-бледное желтое личико. Я немедленно приступил к показанным в подобных случаях приемам, хотя и без большой надежды, так как несчастная казалась положительно мертвой. Однако, после доброго получаса растиранья и искусственного дыхания, я почувствовал, что тело начинает теплеть, и коже возвращается её мягкость и эластичность. Несколько капель вина окончательно оживили ее, и когда бедняжка в первый раз глубоко вздохнула, меня охватила радость. Что касается её двух спутников, то, когда я, наконец, получил возможность заняться ими, мне пришлось только констатировать их смерть, хотя я и применил к ним все, что было возможно.

Я без труда узнал в них моих самаркандских молодцов-китайцев.

Их спутница, спасенная мною, и была моя интересная незнакомка.


В этом я мог очень легко убедиться, когда, воскресшая окончательно и сидя на лошади одного из моих текинцев, она принялась мне рассказывать по-русски свою историю — с открытым, на этот раз, лицом.

Мои эстетические догадки оказались правильными. Она была хороша, и достаточно было одних её огненных глаз, оставшихся ясными и прозрачными, несмотря на целую ночь агонии, чтобы скрасить её личико, еще слишком бледное и измученное. Это был чудный тип восточной красоты.

Капиадже, так ее звали, — дочь родовитого татарина, который сначала был русским офицером, затем переехал в Китай и дослужился там до видного места. Она сказала, что теперь она направляется к нему, в Каи-Су, где он командует войсками. Мы как раз туда едем и сами.

Капиадже уже десять лет не видела своего отца. Самой ей теперь — шестнадцать. Можно сказать, что она своего отца совсем не знает. Мать её умерла давно, и она жила в Самарканде со своей теткой. Теперь же умерла и её тетка. Вот почему отец и послал за нею двух провожатых, трупы которых мы покинули на берегу маленького озера. Я не могу понять — как этот бедный ребенок решился предпринять такой долгий и трудный путь через степи и пустыни. Ей все это кажется очень простым. И, однако, её первые шаги легко могли оказаться последними. Захваченные бурей раньше, чем они успели добраться до стойбища, где их ждали, они остановились на берегу маленького озера под деревьями, чтобы укрыться там от песка. Пока они старались как-нибудь защититься от бурана, который разразился с необычайною яростью, оба монгола, явившиеся встретить ее, когда она сходила с поезда, поехали искать какой-нибудь помощи. Они не вернулись, так как, без сомнения, погибли, как и два китайца, и если бы я не явился более, чем кстати — никогда знатный татарин в Каи-Су не увидел бы больше своей дочери. Наша миссия оказала Капиадже весьма теплый прием. Ее окружили такими заботами, что вечером того же дня она почувствовала себя способной продолжать свой путь без замедления. Тщетно мы настаивали, чтобы она осталась с нами, так как ведь и мы направлялись в Каи-Су.

— Меня ждет отец… Я должна повиноваться и ехать как можно скорее… Буря и то задержала меня… По дороге всюду для меня уже приготовлена смена лошадей… Надо торопиться!


В её рассказе звучало странное смущение и вскоре на все наши уговаривания она перестала совсем отвечать и даже отвернула от нас головку.

— Вы не можете уехать одна, так как ваши спутники умерли! — заявили мы ей.

— Но, быть может, в вашем конвое есть монголы?

— Да!

— Я бы хотела их посмотреть…

— Пожалуйста!

Через несколько минут она вернулась в сопровождении двух человек.

— Будьте добры дать мне лошадей, — сказала она нам: — эти два человека проводят меня до озера Эби-Нор, где я уверена, что найду провожатых, которые уже меня ждут!

Я нисколько не разделял необыкновенной уверенности нашей путешественницы, но права ее удерживать у меня не было никакого. На следующий день она уехала.

Она мне не сказала перед отъездом ни одного слова благодарности — разумеется, я в этом нисколько и не нуждался — но, когда я ее подсаживал в седло, она наклонилась ко мне, быстрым и гибким движением схватила мою руку, поцеловала и сказала по-русски:

— Капиадже тебя не забудет. До свидания…

„До свидания“… На меня это слово произвело странное впечатление… До свидания!.. Что это — желанье меня увидеть вновь? Обещание, что это случится? До свидания — где? Мы встретимся, быть может, в Каи-Су… Но как?»

Здесь Меранд быстро оборвал чтение.

— Что за дикая идея пришла мне в голову!.. Какое отношение может иметь Капиадже к этому монгольскому всаднику, который явился ко мне в качестве «спасителя»? Вот уже пятнадцать дней, как уехала Капиадже. Она теперь уже далеко-далеко по дороге в Китай!.. Я не знаю, где она, и она не может знать, где мы! Этот монгол не более, как шпион, вот и все! Чтобы прогнать все эти размышления, Меранд собрался начать письмо к своей матери, как вдруг легкий шум заставил его обернуться.

Перед ним был монгольский посланец. Поль невольно вздрогнул и схватился за револьвер, но загадочный субъект успокоил его жестом и поклонился ему, вытянув обе руки перед собою, чтобы показать, что они пусты.

— Опять ты! — воскликнул Меранд, забывая, что монгол не может его понять.

Вестник отступил три шага назад, отодвинул занавеску, закрывающую вход в палатку, указал на степь и трижды повторил короткое, настоятельно звучащее слово, которое переводчик передал, как совет бежать немедленно, немедленно, немедленно!

Меранд вместе с незнакомцем вышел из палатки. Как только они сделали несколько шагов, перед ними, словно из земли, вырос Полэн. Он хотел было отскочить в сторону, но Меранд удержал его и, взглянув на монгола, сделал этому последнему несколько энергичных отрицательных знаков головою. В тот же миг до них долетели издалека крики и топот лошадей.

Сопровождаемый верным Полэном, Меранд бросился туда, откуда слышался шум, не обращая больше внимания на своего упорствующего избавителя. В нескольких сотнях шагов он увидел группу верховых, скачущих в беспорядке, как будто за ними гонятся.

— Кто едет? — окликнул он по-французски.

— Друг! — ответил голос.

Подъехал один из всадников.

— Имею-ли я честь говорить с одним из членов международной западной миссии? — спросил он.

— Да, я капитан Меранд. Позвольте узнать, кто вы?

— Борис Николаев, поручик текинского полка в Кульдже. Ах, наконец-то, я вас отыскал! Пора было…

Они поздоровались рукопожатием.

— Пойдемте в палатку к полковнику Коврову…

Что-нибудь случилось? Русский офицер соскочил на землю и отдал приказание сопровождающим его солдатам остаться верхом, держа ружья наготове…

— Все вы должны готовиться к немедленному отъезду, — живо сказал он, следуя за Мерандом: — на вас могут напасть с минуты на минуту!

— Напасть? Кто?.. Что такое происходит?

— Происходит нечто ужасное…

Борис замолчал, так как увидел вышедшего из своей палатки полковника Коврова. Лагерь взбудоражился, и вокруг неожиданного посетителя собирались уже со всех сторон любопытные.

— Пусть каждый возвратится в свою палатку, или на свой пост! — приказал полковник. — А вы, господа, пожалуйте за мною…

Отрекомендовавшись полковнику, русский офицер вручил ему письмо от Кульджинского губернатора. Оно было кратко и выразительно.

«Пусть „интернациональная западная миссия“ немедленно возвратится на русскую территорию. В Китае произошли чрезвычайно важные события. Все номады Гоби и Тиан-Шаня восстали. На поручика Бориса Николаева возложено поручение разыскать „международную западную миссию“ и проводить ее в Кульджу».

Борис дал по поводу письма следующие разъяснения:

— В Китае вспыхнуло огромное волнение. Главным очагом его является Кан-Су. Печилийская армия отправлена в эту область. Еще неизвестно, что ей предписано — подавить ли восстание, или помочь мятежникам. Европейцы избиты и замучены. Европейские эскадры бомбардировали несколько портов. Япония спокойна, но стало известно, что на родину уезжают отовсюду все японские офицеры. Извещают о значительных скоплениях народа в долине Си-Кианга и в Тибете. Нам известно, что большое число конных монголов достигло уже Баркула. Направляются ли они на запад, или идут на Кан-Су, — мы не знаем. Но миссию ждет несомненная гибель, если она с ними столкнется. Надо отступать!

— Я вполне согласен с этим мнением, — заявил полковник и прибавил: — не думаю, чтобы можно было найти против этого какие-нибудь возражения?

И он взглянул на членов миссии, собравшихся помаленьку в палатке и столпившихся вокруг него.

— Однако, постараемся не смутить наших людей, особенно конвойных, — ведь они все почти монголы и таранчи. Поспешность наших сборов может привести их в ужас. Завтра рано утром мы повернем к югу, и это будет иметь такой вид, как будто мы просто переменили наше направление. Вы, поручик, проводите нас в долину Или?

— Это очень легко, — сказал Борис. — Нилькинский проход свободен. Однако, приготовьтесь в путь заблаговременно. Конные монголы ездят быстро. Я и то ищу вас уже четыре дня. Мой телеграфный аппарат сломался, к несчастью, на другой же день после моего отъезда, и я не мог вас предупредить о моем прибытии. Если часть этих разбойников направится в Джунгарию — они могут свалиться вам на голову не позже завтрашнего дня!

— Все это поражает меня, — пробормотал доктор Ван-Корстен: — вот тебе и психологическое изучение современного Китая. Но что может понадобиться, однако, этим монголам от каких-нибудь ученых?..

— Ученые мы или не ученые, но следует остерегаться монголов, особенно, если еще они нафанатизированы каким-нибудь агитатором!

— Ужасно скучно, разумеется, отступать, — сказал Меранд: — но мне совершенно ясно, что если мы сделаем хоть шаг вперед — безопасность миссии может очень пострадать от этого!

— Дал-бы Бог, чтобы мы только успели сделать шаг назад, — воскликнул Борис: —только бы нам убраться на безопасное расстояние, а там уж мы рассудим, как и что!

Один за другим выходили из палатки полковника члены миссии. Меранд поручил провести к нему начальника конвоя и отряда.

Полэн пустился бегом исполнять поручение— вдруг неподалеку раздалось два ружейных выстрела и крики. Весь лагерь пришел в неимоверное волнение.

— Неужели нападение? — недоумевал Борис, вскакивая на лошадь.

Раздалось еще два-три выстрела, и среди общего шума послышался чей-то голос:

— Не стреляйте больше, довольно!

— Это Федоров! — сказала Ковалевская.



III. Нападение

В самом деле, это был Федоров, покрытый пылью и кровью, с лицом, рассеченным ударом сабли, с рукой, пробитой пулей. Поддерживаемый туркменом-провожатым, офицер с трудом сошел с лошади. Все столпились вокруг него.

Когда он заговорил, голос у него был хриплый, задыхающийся.

— Надо бежать!.. Вся степь наводнена неприятелем. Усбек убит, и верховые, сопровождавшие нас, тоже. Я спасся, благодаря моей лошади, но ранен. Два часа гнались за мной шайки рассвирепевших татар, некоторые из них почти до самого нашего лагеря… Сейчас они обращены в бегство, но завтра с зарею — они вернутся…

— Однако, вы здорово ранены, мой дорогой, — сказал полковник Ковров: —пусть сначала вам сделают перевязку… Вы расскажете все потом…

— Пустяки, это царапины… Я последую за вами…

— Пойдемте, пойдемте! — обратился к раненому Ван-Корстен, который успел уже сбегать к себе и приготовить все необходимое: Я приведу вас в состояние галопировать дальше!

И он потащил Федорова в свою палатку.

— События разыгрываются с быстротою, которой я не предвидел, — сказал Борис: —нельзя больше терять ни минуты, через час рассветет. Углубимся поскорее в горы, где степные наездники не в состоянии будут за нами угнаться!

— Прикажите готовиться к отъезду! — распорядился Ковров. — Пускай навьючивают верблюдов. Через час мы двинемся в путь… и да поможет нам Бог!

— Я поеду на рекогносцировку по окрестностям, — заявил Борис: —не беспокойтесь обо мне, если я не явлюсь ко времени отъезда. Вот текинец, который вас проводит до Нилькинского перевала, где вы можете оставаться в безопасности!

Поручик уехал, а Меранд занялся приготовлениями к отъезду.

В распоряжении миссии был эскорт из двух сотен конницы, состоящей из бухар и туркмен, выбранных русскими властями и вооруженных карабинами. Обоз состоял из двухсот верблюдов и полутораста яков, ведомых тридцатью погонщиками племени таранчей и джунгар, набранных в округе Или. В качестве помощников, переводчиков и проводников, которые должны были пригодиться во время долгого перехода через Джунгарию до Каи-Су, были наняты несколько человек монголов. Кроме того, каждый член европейской миссии имел при себе вооруженного европейского слугу. У полковника Коврова, например, ординарцем был атлетического сложения казак, который уже долго состоял при нем. Иван и Полэн, слуга Меранда, были неразлучны. Багаж миссии был довольно солиден и громоздок, так как он состоял из провианта на два месяца, палаток, множества инструментов и многочисленных тюков с подарками — обычным паспортом, когда едешь по китайским дорогам.

Вообще, как мирная и ученая прогулка экспедиция была организована безукоризненно. Она даже могла бы прекрасно справиться с кучкой рыскающих за легкой добычей мародеров и внушить к себе почтение какому-нибудь местному, не вполне доброжелательному представителю власти. Но в стране, охваченной мятежом, где весь народ восстал, надо было повернуть назад.

Меранд созвал свой конный эскорт. Кой-кого недоставало — часть уехала патрулем, в качестве ночной стражи, часть была убита в перестрелке, при возвращении Федорова.

Капитан разделил туркмен на две группы. Первая, состоящая приблизительно из ста двадцати всадников, оставалась между лагерем и озером Эби-Нор, всегда готовая вскочить на лошадей и охраняемая часовыми. Она должна была наблюдать за китайской дорогой и задерживать неприятеля, если окажется возможным.

Вторая — в самом лагере, верхом, сторожила нагружаемый обоз и составляла особую охрану миссии. Навьючиваемые верблюды и яки подняли такой рев и шум, который покрыл бы все звуки, могшие раздаться в отдалении. Звездное, безлунное небо было так мрачно и темно, что в степи ничего нельзя было различить. Бивуачные огни конвоиров и электрические фонари прислуги, которые отбрасывали ослепительные снопы света, делали тьму еще непроницаемее. Ковров и Меранд надзирали за порядком, но чутко прислушивались, не удастся ли им уловить чего-нибудь подозрительное, несмотря на ужасающий шум, поднимаемый животными обоза. Временами им обоим казалось, что в минуты сравнительного затишья до них доносятся крики, а Меранду положительно слышались даже отдаленные выстрелы.


Наконец, палатки были сложены, и европейцы совсем уже были готовы пуститься в дорогу, как вдруг раздался дикий вой, все усиливающийся, который поверг лагерь в ужас. Все остановились, прислушиваясь в страшном беспокойстве. Даже вьючные животные затихли. Со стороны кучки туркменов, оставленных при озере Эби-Нор, раздавалась частая перестрелка и неистовые завывания. Европейцы готовы уже были стремительно ринуться им на помощь, но несколько мгновений спустя из мрака появились эти самые туркмены, разрозненные, растерянные, преследуемые целой лавиной всадников, вопящих, стреляющих, уничтожающих все. Страшная, густая пыль, желтая пыль китайской почвы, окутывала эту мешанину, и в продолжение нескольких минут это был какой-то сплошной живой клубок тел. Удары наносились зря, никакая помощь была невозможна, никакое постороннее вмешательство немыслимо.

Дикие крики, вопли ужаса и боли сливались в нечто неописуемое. Смятенные люди пытались отбиваться. Но только возле полковника и Меранда европейцы и незначительная горсть туркмен сражались более или менее правильно.

Европейцы стреляли в массу неприятеля, не целясь, истощая запас патронов и сознавая, что роковая развязка близка, так как помощи ждать неоткуда.

Небольшой отряд туркмен сумел-было занять позицию между европейцами и нападающими, но очень скоро был опрокинут, смят и рассеян.

Немного спустя, нападающие увидели, что, собственно, держит их на почтительном расстоянии всего только небольшая кучка европейцев, и тогда только на нее направили свои главные усилия.

Пораженный пулей в лоб, полковник Ковров упал мертвым.

Федоров, который, несмотря на свои раны, принимал энергичное участие в сражении, умирал, проколотый пикой.

Туркмены и прислуга были перебиты.

Наконец, Ковалевская, получив удар в голову, в свою очередь свалилась с лошади прямо к ногам Боттерманса, который отчаянно вскрикнул.

Падение Ковалевской послужило как бы сигналом к окончанию этой неравной битвы, которая мало-помалу превратилась в какую-то мешанину фантомов, вертящихся в желтоватой, слепящей глаза мгле. Крики и завывания стихли.

Среди смутного гула отчетливо прорезывались крики и стоны раненых. Раздалось еще несколько выстрелов, прозвучало ура, раздались хриплые возгласы, звук трубы… Беспорядочное метанье прекратилось, факелы были зажжены, и в облаках быстро оседающей пыли, вокруг разбитых и побежденных европейцев, образовалось тесное кольцо отвратительных, гримасничающих фигур, одна из которых выделилась и подошла к ним поближе.

— Сдайтесь! — закричала она по-китайски. — Или я прикажу вас перебить до последнего!..

Меранд, со смертью полковника Коврова сделавшийся начальником миссии, тотчас ответил:

— От имени всей Европы протестую против этого гнусного насилия, против этого дикого нападения на европейский лагерь. Мы сдаемся, так как у нас нет больше никаких средств сопротивляться, но вы должны препроводить нас на русскую границу…

Всадник, казавшийся начальником этой шайки, едва только успел понять из слов Меранда, что они сдаются, как сделал знак, и несколько человек бросилось на европейцев, чтобы их обезоружить. Несмотря на их сопротивление, у них было отнято решительно все оружие и брошено в нескольких шагах от них.


Во время этой последней короткой борьбы, скончался Федоров, которого затоптали ногами на глазах Меранда и Ван-Корстена, единственных, не получивших никаких ран. Все же остальные, оставшиеся в живых члены миссии, были более или менее тяжело ранены. Ковалевская лежала на земле. Ее поддерживал Боттерманс, сильно раненый в плечо и голову, но совершенно забывший о себе и своих страданиях в своем горе, что видит молодую девушку недвижимой, с лицом, покрытым кровью. Отдав свое оружие бандитам, доктор вырвался из их лап и, убедившись, что полковник мертв, бросился на помощь Ковалевской.

Германн фон Борнер — контуженный, избитый, молчаливо держался около Меранда, продолжавшего негодовать на начальника шайки.


Иван и Полэн исчезли, так же, как и русский офицер, Борис Николаев.

Наконец, небо, мало-помалу, посветлело, появилась бледная заря.

Картину резко озарили первые слабые лучи рассвета, предвестники возвращения дня и жизни. Вскоре были потушены бивуачные огни и факелы: сделалось, наконец, возможным дать себе отчет в случившемся.

На том месте, где несколько часов тому назад была расположена мирная миссия, несколько сотен трупов покрывало землю. Большая часть эскорта была перебита при первом же столкновении с неприятелем. Спастись успело всего несколько туркмен, успевших скрыться в горы с текинцем, которого оставил в лагере, перед своим отъездом, русский офицер, так что весь эскорт казался погибшим. Что же касается животных, верблюдов и яков, то они были почти все ранены, и те, которые не упали вместе со своим грузом, разбрелись на большое пространство вокруг. Неприятель, рассеявшийся по всей степи, приканчивающий раненых и грабящий обоз, гонялся за бедными животными, которые жалобно ревели и мычали, стараясь убежать.

В этих разбойниках и грабителях Меранд узнал самых кровожадных номадов китайского Туркестана, киргизов с безволосыми, морщинистыми физиономиями, с узкими, косыми, блестящими глазами, с характерной прической на маковке, состоящей из закрученных спирально длинных волос. Они были одеты в шкуры баранов и яков, и только левая рука была у них обнажена и свободна. Некоторые-же из них были голы до пояса. Их маленькие лошадки с высокими седлами были очень быстры и выносливы. Большинство было вооружено ружьями, некоторые пиками, у всех были секиры и сабли с широкими и короткими клинками, привешенные к поясу.

— Это шайка грабителей! — прошептал Меранд.

— Не напали ли на нас какие-нибудь Гунны? Не придется ли нам иметь дело с новым Аттилой? — воскликнул Ван Корстен, поднимая глаза к небу. — По истине, вот приключение, которое переносит нас на пятнадцать веков назад!

И, усмехнувшись своей шутке, славный доктор принялся приводить в себя Ковалевскую, к которой, мало-помалу, начало возвращаться сознание.

К счастью, молодая женщина была более оглушена, чем ранена. Железный наконечник копья скользнул по каске из пробки и, раздробив ее совершенно, только оцарапал веко и ухо. Ковалевская была одета в мужской костюм, такой же, как и все члены миссии, и киргизы не узнали женщины.

Обезоружив европейцев, они отошли в сторону, и только их начальник и его два приближенных остались с Мерандом. Они были одеты лучше других, в нечто, похожее на туники, богато расшитые и украшенные странными знаками. На головах у них красовались огромные высокие меховые шапки, с которых свешивались длинные желтые перья. Покорность побежденных, по-видимому, успокоила неприятельского начальника. Он им приказал не двигаться с места, если они не хотят быть изрубленными, и удалился только тогда, когда приставил к ним стражу.

Не успел он отойти, как вдали показалась небольшая кучка таких же дикарей, кричащая и жестикулирующая, гоня перед собою человека, который отбивался из последних сил.

— Полэн! — закричал Меранд.

— Здесь! — отвечал звучный голос.

Мгновенно, одним гигантским усилием, матрос отбросил двух из тех, которые особенно напирали на него, и одним скачком очутился около своего капитана. Он был в ужасном состоянии, покрытый кровью и грязью, в одежде, изорванной в клочья.

— Господин капитан, вы еще живы?

— Ох, друг мой, быть может — это ненадолго!..

— Ах, капитан, какая неудача! Почему меня не было с вами в минуту нападения! Но мимо меня, как молния, промчался русский офицер, крича: «на коня, за мной!» Я сделал, как он велел. Я вскочил на первую попавшуюся лошадь и ускакал, не без того, чтобы не опрокинуть по дороге две или три рожи, которые успели окружить меня. Я был уверен, что вы уехали тоже. Я догнал офицера на горной тропинке. Но вас не было с ним!

— Разрази меня гром, — сказал я себе: —я покинул моего капитана, вот так штука! — Я повернул на другой галс и направил судно прямо в самую суматоху — никакой возможности пробиться! Чем больше их колотишь, тем больше их набирается. У меня все тело в синяках. Они меня поволокли сюда, но здесь я нашел вас, господин капитан, значит, все ладно!

В продолжение этого монолога бравого Полэна, монолога, прерываемого красноречивыми отступлениями по адресу киргизов, которые хотели его поймать, начальник водворил порядок в своей шайке и подвел итог своим потерям.

Он вернулся к группе пленников, взбешенный, так как у него выбыло из строя около двухсот человек. По дороге он наткнулся еще на несколько трупов своих людей, и это последнее обстоятельство усилило его гнев. Два киргиза указали ему на Полэна, как на самого опасного из их противников, взятого после ожесточенной драки и положившего многих из их товарищей.

— Тогда почему вы его взяли в плен? Почему вы его не убили на месте? Взять его!

Вмешался Меранд.

— Этот человек — французский матрос. Он такой же европеец, как и я, и имеет такое же право на уважение, как и каждый член нашей миссии!

В тот же миг, Полэн, по всем правилам бокса, добрым ударом кулака разбил физиономию одному киргизу, который направил было в него копье. При этой новой выходке матроса разбойники разразились дикими криками, и дело могло бы кончиться для него очень плохо, несмотря на заступничество Меранда, если бы другая группа киргизов не приблизилась к ним и не положила к ногам своего начальника еще один труп, который был одет иначе, чем члены европейской миссии и чем их дикие победители.

Тот наклонился к мертвецу и пришел в величайшее изумление.

— Каким образом среди убитых мог очутиться монгол? — спросил он у европейцев.

Подойдя поближе, Меранд и фон-Борнер узнали своего таинственного вестника. Но они ничем не выразили своего впечатления.

— Тьфу! Это тот мерзавец, который нас предал, — вскричал Полэн: —я пробил ему башку как раз перед тем, как удрать в горы!

— Ты сделал ошибку, мой добрый Полон! — сказал ему Меранд.

Киргиз смотрел на офицера и матроса весьма подозрительно.

— Кто убил этого человека? — настойчиво спросил он. — Кто из вас?

В эту минуту один из раненых конвоиров, прячущийся в группе европейцев, с трудом приподнялся и, указывая на Полэна, заявил:

— Он выстрелил в этого всадника из револьвера. Я видел!

— Ах, ты это видел, скверная собака! Ну, так ты больше ничего не увидишь! — И раньше, чем Меранд успел удержать, доносчик был схвачен за горло железными руками Полэна и вскоре упал бездыханным.

Но предводитель шайки услыхал уже, что ему было надо, понял все и с удвоенной яростью закричал пленникам:

— Вы убили одного из друзей Господина и за это вы умрете все! — Затем, удерживая бандитов, которые хотели было броситься на европейцев, прибавил: —Нет, не всех разом! По очереди… Поди сюда, Ата!

На его зов из толпы вышел зверской внешности гигант, с яростным видом потрясая секирой.

— Сначала ноги, потом руки, потом голову!

— О, негодяи! — закричал Ван Корстен, охваченный бешеным гневом.

— Простимся, друзья мои, — сказал Меранд: —и умрем со словами: «да здравствует Франция! Да здравствует Европа!..»

Члены миссии обнялись.

— Надя, я скажу им, что вы женщина… Возможно, что они пощадят вас…

— Нет, нет! Лучше умереть, чем остаться в руках этих дикарей!

— Прощайте, дорогая! — прошептал Боттерманс. Глаза его наполнились слезами, и он прибавил совсем тихо: —Я люблю вас!

Молодая женщина невольно затрепетала при этих словах, вырвавшихся в такую страшную минуту.

Палач схватил ближайшего к нему пленника… Это был фон-Борнер.

Мгновенно он был брошен на землю. Несколько киргизов придержали его, секира опустилась четыре раза, отсекая члены. При пятом ударе от туловища откатилась голова, его прекрасная, благородная голова. Из груди Ковалевской вырвался стон.

Затем произошла неслыханная сцена: Полэн, сначала остолбеневший от ужаса при виде последствий своего припадка ярости, внезапно схватил одну из сабель, валяющихся на земле и, весь охваченный неистовством, очутился у места казни.


Страшным ударом сабли он раздробил голову палачу, тело которого грохнулось на труп несчастного Ван-Борнера. И раньше, чем киргизы успели придти в себя от неожиданности, он разрубил головы еще двоим. Сам их предводитель избег подобной же участи только потому, что, пятясь, споткнулся на труп и упал.

Увлеченные голосом и примером Полэна, европейцы не колебались более. Подобрав, какое попало, оружие, они бросились на своих победителей.

— Умрем, сражаясь! — крикнул Меранд.

Ковалевская тоже вооружилась двумя револьверами и стреляла в каждого, кто пытался к ней приблизиться.

Однако, это безнадежное предприятие должно было бы окончиться полным истреблением европейцев, так как киргизы со всех сторон сбегались на помощь своим, но вдруг до сражающихся донеслись громкие, протяжные звуки трубы, и на поле сражения появились новые всадники.



IV. Казнь

Эти звуки остановили ожесточенную битву, которая могла кончиться только поголовным истреблением уцелевших героев.

Как бы повинуясь чьему-то грозному приказу, которого никто из них не осмеливался преступать, даже самые рассвирепевшие из киргизов выбрались из общей сумятицы и побрели к своим лошадям.

Одним прыжком их предводитель очутился в седле и — было время, так как те, о прибытии которых извещали звуки трубы, в эту минуту появились на месте происшествия.

Впереди всех, в роскошном плаще из красного шелка, вышитого черными цветами, ехал всадник чистого монгольского типа. При виде его, киргиз соскочил с своего коня и припал своей жиденькой бороденкой к стремени монгола.

Между ними завязался короткий разговор, который закончился самым изумительным для европейцев образом. Новоприезжий всадник вытащил из-за пояса широкий китайский меч, клинок которого блистал, как молния, и со всего размаха опустил его на голову киргиза, который покатился под лошадь, с рассеченной на двое головой.

Затем этим же оружием, с которого еще струилась кровь их предводителя, монгол дал сигнал киргизам и пронзительным голосом прокричал им команду.

Немедленно все сошли с лошадей и выстроились в линию без малейшего ропота, без всякого знака протеста.

Перед этой неподвижной и безмолвной линией несколько человек из новой банды глубоко врыли в землю свои копья острием вверх. Несколько других прошли вдоль строя, пересчитывая построившихся людей.

Всякий десятый — был схвачен и посажен на копье. Их соседям справа и слева отрубили левую кисть руки.

Монгольский предводитель важно и невозмутимо присутствовал при совершении этого.

Поль Меранд и его товарищи смотрели на эту бойню глазами, расширенными от ужаса и изумления. Они даже позабыли о своём собственном положении.

Только один Ван-Корстен был человеком, которому кровавые картины были привычны. Желая скрыть омерзительное зрелище от Ковалевской, он подошел к ней и занялся перевязкой её ран. Занятый своим делом, он не мог, однако, противостоять свой склонности поболтать и обратился к Полэну:

— Итак, мой милейший, ты еще жив… Ты иногда сердишься очень кстати! Я не знаю, что с нами будет через четверть часа, но если у нас эта четверть часа есть — мы ею обязаны тебе. Попробуй устроить так, чтобы мы просуществовали еще четверть, лишь бы нам успеть добраться до русской границы — и цивилизация тебе будет многим обязана!

Болтая таким образом, доктор ни на минуту не прерывал своего дела, а тем временем страшная экзекуция была окончена.

Тогда монгольский предводитель, не обращая больше внимания на агонию своих жертв, направился к группе членов миссии.

Меранд, стоявший впереди своих товарищей с гордым и решительным видом и с окровавленной саблей в руках, показался ему главным лицом среди европейцев.

Спокойным голосом он ему сказал несколько слов по-монгольски.


Когда Меранд сделал знак отрицания, он заговорил по-китайски.

— Я прибыл немного поздно, но все-таки еще вовремя, чтобы помешать вашему полному истреблению киргизами. Им было приказано взять вас в плен, во что бы то ни стало, а вовсе не приканчивать вас. Они осмелились ослушаться, и вот за это я их наказал. Теперь уже вас больше не посмеют обидеть. Я вас буду оберегать. Потрудитесь приготовиться к отъезду. Есть у вас раненые?

Меранд ему с живостью ответил целым рядом вопросов.

— К отъезду? Куда? Кто ты? По какому праву ты распоряжаешься нашей участью?

И прежде, чем тот ему что-либо ответил, заявил:

— Мы — европейцы. Мы явились в эту страну с самыми мирными намерениями. Мы аккредитованы у китайского правительства, а нас задерживают, бьют, грабят. Наш начальник и много товарищей — убиты! Если ты собираешься в самом деле нам помочь, то, прежде всего, вели проводить нас до русской границы…

— Я только повинуюсь полученному мной приказанию— захватить вас и препроводить в указанное мне место, не делая вам никакого зла. Я получу неприятности за то, что вам причинено помимо меня, но, если я отпущу вас, я поплачусь головой!

— Я склонен тебе поверить… Но от кого ты получил такой приказ? От китайских мандаринов?.. Тогда это измена, за которую наши правительства сумеют покарать!

Монгол загадочно усмехнулся.

— Я больше ничего не могу вам сказать… Вы должны быть готовы к выступлению в путь через два часа. Ваши лошади и багаж будут вам возвращены!

Сказав это, он повернул лошадь к своим. По его команде, одни из них сошли с лошадей, а другие оттеснили киргизов и погнали их в степь, где мрачная шайка и исчезла.

Оставшиеся в живых члены миссии были окружены на почтительном расстоянии сотней спешившихся верховых, которые, присев на корточки возле своих лошадей, принялись есть.

Меранд наблюдал все происходящее. Он очень скоро заметил, что их новая стража не принадлежит к числу простых шаек, бродящих по пустыне.

— Это не случайные грабители. Скорее они похожи на регулярное войско. Положим, они одеты, как обыкновенные монголы-номады, но все с одинаковыми значками и ружьями военного образца. Это странно! — подумал он.

Вернувшись к своим друзьям, спокойный и решительный, он рассказал им, какой оборот приняло их приключение.

— Какая жалость, что этот славный монгол не приехал немножко раньше, — воскликнул доктор: — жизнь бедного фон-Борнера была бы спасена!

Все глаза устремились на бледную голову фон-Борнера, прикасающуюся устами к этой желтой земле, которую он так любил любовью ученого, и на которую пролилась его кровь.

Последовало долгое, тоскливое молчание, в продолжение которого каждый со слезами смотрел на своих друзей, еще накануне живых, а сегодня уже ставших жертвами рока. Вот Ковров, мужественный солдат, неутомимый исследователь; вот Федоров, его верный товарищ многих лет; вот фон-Борнер, мирный ученый, который отнюдь не казался предназначенным для такого рода насильственного конца.

Голос Меранда прервал общие траурные размышления.

— Надо, однако, готовиться к путешествию. Я не знаю, куда нас уведут. Мы — пленники и зависим от стечения обстоятельств. Наших лошадей нам возвратят, тех же, которые убиты, заменят другими. Как вы думаете, доктор, могут ли наши раненые перенести утомление дороги?

— К счастью, у нас нет тяжелых случаев, — заявил доктор: — или убитые, или— все пустяки. Вот, разве только г-жа Ковалевская мне кажется еще слабой…

— Нет, нет, дорогой доктор, — вскричала молодая девушка, поднимая голову, бледность которой особенно выделялась на фоне черной повязки, наложенной на её лоб: — это так по-женски глупо падать в обморок от маленького укола! Но я опять становлюсь мужчиной и прошу вас, охраняйте мое инкогнито. И вы также, друг мой! — шепнула она тихо Боттермансу. — Но вы ранены также!

В самом деле, Боттерманс был весь покрыт кровью, но поторопился успокоить ее.

— Не так сильно, как кажется… Эта кровь, главным образом, ваша… Затем, вероятно — какого-нибудь киргиза, на которого я повалился во время битвы. Успокойтесь!

— Со мной — то же самое! — сказал Герман.

— А вы, Меранд? — спросил доктор.

— Цел! — Это чистое чудо, но это так!

— Ого! Вам везет! А, ведь, вы не щадили себя!

— Ну-с, а ты что скажешь, матрос-костолом? А тебе что-нибудь попортили?

— Без сомнения!.. У меня по всему телу синяки, на ноге ссадина, но шкура у меня толстая. Немножко вашей мази, и все присохнет…

— Слава Богу, нас не слишком потрепало, — обрадовался Меранд: — при таких условиях, в каких мы находимся, предпочтительнее быть мертвым, чем тяжело раненым!

Монгольский начальник снова подошел к Меранду.

— Лошади готовы, по две на каждого из вас, — заявил он: — мои люди и кое-кто из разысканных конвоиров навьючивают верблюдов. Ваши вещи будут вам возвращены в ваше полное распоряжение, но я задержу у себя ваши бумаги и инструменты. Если у вас есть раненые, неспособные держаться в седле — их устроят на верблюдах!

— Мы все можем ехать верхом. Теперь — на твоей ответственности все, что может с нами произойти!

— Я вас поручаю вот этому человеку, который примет начальство над вашей охраной. Он проводит вас до места назначения. Путь вам предстоит долгий, но вас постараются не утомлять и с вами будут обращаться хорошо!


Он указал Меранду на молодого монгола с энергичным лицом, который стоял возле него.

— Еще одно слово, — вымолвил Меранд: —мы тебя, быть может, уже никогда больше не увидим. Каковы бы ни были твои намерения — ты спас нас от верной смерти. Спасибо! Ты мне кажешься важным лицом. Скажи, что значит то, что ты отнял у нас оружие и, если мы пленники, куда ты нас ведешь, откуда ты сам? Какова твоя цель?

— Там, куда вы направляетесь, вы, несомненно, узнаете то, чего я вам не могу сказать. Что касается нас — мы идем туда!

И он широким жестом указал на запад.

— Час наступил, и Господин так повелел!



V. Сквозь ряды азиатских всадников

Лишенная главы, приведенная в состояние полной беспомощности «Западная интернациональная миссия» находилась в плену у этих всадников, неожиданное нашествие которых осталось необъяснимым для европейцев, оставшихся в живых.

Они, несомненно, были подготовлены к тому, что в продолжение их долгого и трудного пути через среднеазиатские области их ждут многие, более или менее опасные приключения. Но они никак не думали, что их предприятие вскоре получит такой неожиданный и трагический конец.

Правда, на Крайнем Востоке уже несколько лет положение стало очень натянутым, и между Китаем и европейскими державами отношения обострялись все более и более. Слишком уж поторопились делить империю, вполне жизнеспособную, несмотря на свою дряхлую и слабую внешность.

Чтобы осуществить напыщенную фразу, которую каких-нибудь двадцать лет тому назад произнес лорд Солсбери, гласящую, что живые нации имеют право поглощать останки наций вымирающих, Англия, в припадке империалистической гипертрофии, пожелала утвердить свое владычество и в Китае, как утвердила его в Африке и почти везде. Но она натолкнулась на опасное соперничество России и Германии. Вспыхнула война — больше морская, чем сухопутная; соединившись против Англии и её единственных союзников — Соединенных Штатов и Японии, вся Европа приняла участие в гигантском морском столкновении с англо-саксонским морским могуществом.

В продолжение этой войны, между прочим, вовсе не долгой, много миллиардов было поглощено океаном. После неслыханной борьбы в продолжение нескольких месяцев, был созван в Риме торжественный конгресс, которой пересмотрел карту земли, обозначил наново границы каждого государства и учредил нечто вроде федерации цивилизованных наций.

Африка, почти сплошь колонизованная и исследованная, была доступна международной торговле, благодаря великим железнодорожным путям, соединяющим Кап с Александрией, Джибути с Сен-Луи, устье Конго, Либревиль с Занзибаром.

Кроме того, официальное китайское правительство, некоторым образом признав главенство Европы, преимущественно России и Германии, допустило застроить железными дорогами долины рек Ян-Тсе, Гоан-Го и Си-Кианга, и все береговые порты принадлежали крупным торговым домам Европы.

Но, с некоторых пор, европейцы стали встречать серьезное соперничество в самих же китайцах, образованных и знающих, благодаря им, европейцам, и «небесные» купцы, промышленники и инженеры, способные исполнять безукоризненно всякую работу — мало-помалу стали вытеснять западных людей.

Некоторые тонкие и проницательные дипломаты, однако, отмечали, что за этой небольшой передовой частью Китая, усвоившей цивилизацию, объевропеившейся на подобие Японии, чувствуется смутный духовный рост массы бесчисленного крестьянства, питающегося рисом; рост и пробуждение от вековой спячки.

Многие из них побывали на Западе в качестве рабочих несравненной ловкости и дешевизны, остальные, большая часть, оставались прикрепленными к земле своих предков и, выносливые до крайности, нескорые на подъем, обнаруживали глухую враждебность к западным дьяволам, появившимся среди них, как хозяева положения.

Никто из европейцев, составляющих миссию, не заблуждался насчет состояния умов китайской массы и не упускал из вида могущих возникнуть из этого осложнений. Но именно потому, что они были проникнуты самыми мирными намерениями, и были убеждены, что постройка великого железнодорожного пути, соединяющего Европу с Азией и проходящего через нетронутые культурой страны, через перенаселенные китайские области — повлияет благоприятно на развитие и процветание этих последних, они надеялись, что достигнут своей цели без особенных затруднений и смотрели на себя, как на примирителей белой и желтой рас.

И вот, при самом выступлении их из Азиатской России, столь чудесно возникшей в пустыне, обильной теперь благоустроенными городами с преуспевающей промышленностью и торговлей и ставшей такой плодородной страною, как в древние времена — миссия, на первых же своих шагах по Китайской дороге, подверглась непредвиденному нападению и сделалась игрушкой какой-то ужасной тайны!

Став пленниками некоего «Господина», о котором монгольский предводитель возвещал, как Предтеча о Мессии, европейцы шли навстречу неизвестности, и мысли их еще находились в состоянии оцепенения, причиненного событиями ночи. Их мощные натуры одновременно страдали и от лихорадочного возбуждения, достигшего высокой степени напряжения и остроты, и от подавленности и изнеможения, последовавших за неслыханной борьбой без надежды на победу. Только наиболее уравновешенная из всех душа Меранда противостояла этому потрясению, и он принялся за водворение в миссии возможного порядка — как в материальном, так и в моральном смысле. Он хотел разобраться в настоящем, чтобы приготовиться к будущему.

Вследствие смерти Коврова и по единодушному согласию товарищей став главой экспедиции, Меранд, только рассчитывая на их полное доверие, мог питать надежду на возможность спасения при столь трагических условиях, в какие они попали.

Помогая своим товарищам готовиться к отъезду, он мысленно воспроизводил порядок событий. Началось с появления монгола, который пожелал забрать с собой его одного.

Затем последовал приезд русского офицера, привезшего известие о необходимости немедленного отступления, по причине внезапных волнений в области. Наконец, два неожиданных появления разбойничьих шаек, из которых последнею, видимо, командовал начальник высокого ранга.

Все, до последних прощальных слов, сказанных этим человеком, слов, намекающих на верховного повелителя, все — до смутного намека на поход к Западу — образовало ряд указаний, предвещающих скорое и неминуемое наступление великой бури. Но он еще не мог понять её причин.

— Тут дело не в обыкновенном разбойничестве, — пояснял он Ковалевской, тоже заинтересовавшейся этим вопросом: — по-видимому, мы имеем дело не с отдельной кучкой варваров. Мы, несомненно, подхвачены водоворотом всеобщего народного движения. Но я не могу себе объяснить, почему так внезапно монгольские племена взялись за оружие и почему они двинулись на Запад. Как бы ни были многочисленны эти полчища, все равно, они разобьются о русскую стену…

— Разве только во главе их стоит какой-нибудь Тамерлан! — воскликнул ван-Корстен, который пришел оканчивать свои перевязки.

— Вам известна легенда, повествующая о том, что он еще жив и что он появится довести начатое им покорение мира до конца. Разве наши крестьяне не рассказывали того же самого о Наполеоне!

— Что такое Тамерлан? — пробормотал Герман: — Что он мог бы поделать с орудиями разрушения, которыми снабжены теперь европейские армии?

— Что бы он мог поделать? Завалить их грудами пушечного мяса. Подобные воители дерутся не при помощи орудий, а при помощи людей, заменяющих орудия. Они их не щадят…

Ван-Корстен хотел продолжать, но был прерван приходом монгола, которому было вверено сопровождать миссию.

Приблизясь к европейцам, он спросил на чистом русском языке, готовы ли они к отъезду.

— Пусть нам хоть дадут время похоронить наших мертвых! — указывая на три трупа, уже обобранных монголами и лежавших совсем нагими, сказал Меранд.

Монгол сделал головою отрицательный знак.

— Мертвецы не имеют надобности быть непременно засыпанными землею. Зачем прятать под землю тех, кто честно пал в бою, глядя смерти прямо в глаза?

— Наши обычаи требуют, чтобы мертвые были погребены, и чтобы они не служили добычею хищным птицам и диким животным!

— Это лучшая гробница для человека — быть пожранным животными, — ответил монгол: — оставьте мертвых в покое. Так, или иначе, но оставаться здесь дольше мы не можем. Мы давно должны были уже быть в дороге и далеко! Поспешите же быть готовыми поскорее!

— Таковы монгольские обычаи, — сказал Меранд товарищам: — на мертвецов не обращают внимания! Простимся же в последний раз о нашими дорогими усопшими. Ничто сейчас не заставляет нас отчаиваться в будущем, но, может быть, они счастливее, что не пережили первого сражения и не подвергнутся участи, которая, быть может, ждет нас…


Ковалевская опустилась на колена возле трупов, и, под взглядом невозмутимого монгола, она и её товарищи простились с павшими героями — Ковровым, Федоровым и фон-Борнером — первыми жертвами начинающегося самого кровавого из когда-либо бывших столкновений между европейской цивилизацией и восточным варварством.

Однако, монгольские всадники уже собрались в путь, и их предводитель еще раз подошел к европейцам, требуя, чтобы они немедленно сели на коней. Вскоре их небольшая кучка, сопровождаемая по обе стороны всадниками, направилась к востоку по китайской дороге.

Сначала ехали они медленно, но вскоре езда их стала быстрее.

Горячий туман вставал над степью. Бесконечная и прямая дорога мертвой лентой расстилалась перед ними, то поднимаясь, то опускаясь, местами испещренная кустами травы шафранного цвета. Рыхлая почва словно проваливалась под ногами лошадей, и тонкая пыль окутывала печальный караван желтым, как сама степь, облаком.

Весь первый день похода пленники, еще не оправившиеся от волнения и, главным образом, озабоченные тем, чтобы не разъединиться, оставались погруженными в себя и пассивно отдавались уносившему их течению, за невозможностью сделать что-нибудь лучшее.

Следующий день был совершенно похож на предыдущий.

— Мы утопаем в желтом, — ворчал ван-Корстен: — плохая примета!

Ему ответили односложно. Но милый доктор, язык которого всегда следовал принципу вечного движения, поставил себе задачей помочь своим спутникам стряхнуть овладевшее ими оцепенение, окружив их всех, особенно раненых, своими медицинскими попечениями.

— Мы даже не можем любоваться видами, — продолжал он: — из-за этой проклятой пыли, я едва различаю обезьяньи рожи всадников нашего эскорта!

— Мы делаем более пяти узлов в час! — воскликнул Полэн, которого крепко качало на спине верблюда.

Караван, в самом деле, шел быстрой иноходью, обычным аллюром степных наездников, при чем каждый трех или четырехчасовой перегон прерывался непродолжительной остановкой возле источника или возле почти всегда пустого улуса.

Таким образом монголы делают миль по двадцати в день. И, если европейцы могли выдержать при этом долгий и трудный путь, то обязаны этим были своим сильным организациям. Раны их заживали сами собою, под иссушающим ветром пустыни. Дурно с ними не обращались. Наоборот, монгол — предводитель отряда, пытался даже облегчить положение пленников, часто сменяя их лошадей и давая им в достаточном количестве припасов и воды. Но ни скорости езды, ни ежедневно делаемого перехода он не изменил.

Казалось, он торопился доставить их поскорее тому, кто должен был распорядиться их судьбой.

Вначале, слишком пораженные учиненным над ними насилием, европейцы думали только об одном, что им следует подороже продать свою жизнь. Но теперь, разбитые и попавшие в плен — они все свои помыслы сосредоточили на освобождении, т. е. на бегстве.

С первого же часа у Меранда была только эта единственная поглощающая мысль. Но чем далее подвигались они к востоку, тем более он терял всякую надежду высвободиться из охвативших их тисков: слишком уж смущающая картина развертывалась перед ними.

С первого же дня они могли различить сквозь облака пыли толпы всадников, направлявшихся в сторону, противоположную им. Иногда эти встречи только угадывались по отдаленным крикам и ржанию лошадей. Но чаще эти толпы проходили мимо самого каравана, в изумлении останавливались, видя, что он следует в обратную сторону, оскорбляли европейцев, иногда даже угрожали им, но склонялись и исчезали после нескольких же слов, сказанных монголом.

Путешественники распознавали в этих азиатских типах различные бродячие племена степи, а также тибетских и сибирских плоскогорий.

Мало-помалу, ими овладела страшная тревога. Возрастающее с каждым днем число этих полчищ наводило на мысль о страшном и таинственном нашествии, предвозвестницей которого является встречаемая ими кавалерия.

— Азия выступила в поход, как видно! — вскричал Боттерманс. Можно подумать, что началось новое переселение народов… Интересно только знать — куда они идут…

Полэн, вцепившись в своего верблюда, постоянно заводил с доктором Ван-Корстеном длинные и горячие разговоры на неизменную тему: «прорваться сквозь цепь и исчезнуть в тучах пыли».


Между тем Меранд молчаливо подсчитывал цифру встречаемых всадников. Каждый день это были тысячи, и поток не иссякал.

Однажды утром, после бури, когда отряд всходил на гору, чтобы перевалить через Тиан-Шан, европейцы со своей высоты внезапно увидели открывшуюся перед ними до самых гор Сибири степь, всю покрытую бесчисленными ордами, в арьергарде которых находились женщины и дети. Она кишела живыми существами, вся поверхность её шевелилась и казалась покрытой живою зыбью. И вся эта лава тоже стремилась на Запад.

— Вот оно, нашествие, предсказанное уже давно! — сказал Меранд. Но участвует ли в этом Китай?

— Какая слепая сила толкает этих людей? Мы, ведь, живем не в эпоху варваров и даже не в средние века… Что сможет сделать это множество людей против нашего вооружения?

— И сказать, что у нас нет ни телефона, ни телеграфа, чтобы предупредить Европу об угрожающей ей опасности! — шутливо воскликнул Ван-Корстен. — Ах, какую внушительную сумму отсыпала бы Америка тому, кто первой сообщил бы ей сенсационную новость о нашествии!

— А пока что, мы одни знаем эту сенсационную новость! — заметила Ковалевская.

— Предоставим Провидению устраивать нашу судьбу, а сами сделаем только то, что от нас зависит — будем мужественны и готовы ко всему!

В этот день караван повернул к югу и вечером, хоть и не без труда, достиг Урумтси.

В горах они должны были продираться сквозь колонну жалкой пехоты, плохо вооруженной, но, тем не менее, фанатичной и испускающей дикие крики и угрозы по адресу европейцев. Степные калмыки, джунгары, пастухи Гоби, тибетцы — брели беспорядочными толпами, однако разделенные по племенам и предводительствуемые ламами, которых можно было узнать по четырехугольным шапкам. Несколько раз монголы-провожатые должны были наделять ударами сабли или пики наиболее ожесточенных из этих дикарей, пытавшихся прорваться сквозь их цепь, чтобы напасть на европейцев.

Полэн не переставал кипятиться.

— Как! Эти паршивцы идут воевать с Европой!.. Пусть они только сунутся!.. Вот, если бы мне возвратили мое электрическое ружье, какую славную кашу я из них сделал бы! — и, прибавляя дело к слову, он помогал монголам голосом и жестами, так как некоторые из самых свирепых дикарей, опрокинутые лошадьми внутрь колонны эскорта, поднимались с земли, окровавленные и отвратительные, и хватались за ноги пленников.


Во время одной из таких суматох Ковалевскую чуть не заколол один тибетец, вскочивший на её лошадь, и, если бы кулак Полэна своевременно не обрушился на него, Ковалевской пришлось бы плохо. Словом, пленники и их эскорт вступили в Урумтси кровавой тропой.

Была почти ночь, когда они туда пришли, и только темнота помогла им избегнуть новых нападений, так как улицы были переполнены народом.

— Урумтси — это Бишбалык монголов, — пояснила Ковалевская. — Красный храм китайцев! Не здесь ли мы узнаем ключ к тайне, которая нас окружает? Не здесь ли решится наша судьба?..

Монгольский начальник проводил своих пленников в верхний город до какой-то крепости, охраняемой солдатами, похожими на обыкновенных регулярных солдат. И весь караван, во главе со своим предводителем, вошел во двор этой крепости. Были зажжены факелы, и европейцы сошли с коней, в ожидании распоряжений монгола.

Ван-Корстен подошёл к Меранду и тихо спросил:

— Где Полэн? Я его что-то не вижу…

— Полэн? Он находился возле меня, когда мы входили в город… Не убили ли его, так что мы и не заметили?..

И от одного к другому всех обошел вопрос: где Полэн?

Полэна больше не было среди уцелевших членов миссии.

Меранд был ужасно поражен этим исчезновением, но имел присутствие духа дать товарищам на всякий случай следующий совет:

— Не будем об этом говорить. Монгольский начальник не знает нас всех в лицо. Если же он заметит исчезновение Полэна, мы ему скажем, что потеряли его из виду при въезде в город и что мы боимся — не убит ли он каким-нибудь фанатиком.



VI. В Урумтси

Едва только успел Меранд окончить эти слова, как пленников повели на самый верх крепости, где и разместили в двух больших пустых залах.

— Вы переночуете здесь, — сказал монгол, — я прикажу дать сюда циновок и ковров. Вы можете выйти на террасу, но не пробуйте убежать. Вас не будут терять из виду. Впрочем, если бы вы попробовали это сделать — народ вас уничтожит. Завтра я вас сдам другому начальнику, который и будет охранять вас остальную часть пути. В Урумтси вы пробудете только один день!

Монгол ушел, и, немного погодя, китайцы принесли пленникам постельные принадлежности — несложные, но довольно оригинальные. Это были туркестанские ковры, толстые, с вычурно-перепутанными рисунками, затем тибетские покрывала и подушки, которые и были разложены рядышком вдоль стен. Подостланные вниз циновки скрадывали жесткость и неровность земляного пола.

А на улицах, несмотря на ночь, гул тысяч голосов то падал, то подымался и, как грозный прибой, словно ударялся о стены, прятавшие европейцев от азиатской ярости.

Но монголы эскорта были достаточной охраной, и, пренебрегая мыслью об опасности данного момента, с которою они уже свыклись — пленники думали об опасностях в будущем и о средствах их избегнуть.

Растянувшись на коврах, чтобы дать отдых своему телу на мягкой и пушистой ткани, они обсуждали свои шансы на возможность убежать.

— Нужно добраться раньше до гористой местности, где всадникам будет труднее нас преследовать, — говорил Меранд. — Затем мы спустимся в долину Или. Если бы знать только, где теперь расположены русские посты! И как сделать двести-триста километров без провианта? Прежде всего, как нам справедливо замечено, в нашей одежде мы не в состоянии будем сделать и двух шагов среди этого населения, которое сторожит все выходы из города — нас изрежут в куски! Да и вряд ли возможно бежать всем вместе. Один из нас, самое большее — два еще могли бы попробовать, да и то участь этих беглецов представляется мне весьма сомнительной. Однако, я не вижу другого способа известить русских о нашем положении, и я думаю, что все нас теперь считают мертвыми! Ах, если бы мой верный Полэн был с нами! Только он один мог бы попытаться устроить такую вещь. Но его, наверное, изрубили эти бесноватые. Я не сомневаюсь в этом. Сражен вот уже четвертый из нас!

— Гм! Я вовсе не так уверен, как вы, в смерти нашего славного Полэна, — пробормотал Ван Корстен: —он столь же проворен, как и вспыльчив, и я знаю, что он исчез вовсе не во время какой-нибудь стычки. Если бы он завязал с кем-нибудь драку — я бы заметил это, так как он находился позади меня ровно за минуту до того, как я обратил внимание на его отсутствие. Во мраке, который скрывал от нас толпу, я не слышал ничего подозрительного!

— Его могли предательски заколоть сзади, — сказала Ковалевская: —Я сама, ведь, чуть не погибла таким образом… Он мог свалиться без крика!

Но доктор стоял на своем:

— Мы его еще увидим!

— Ах, успокойте нас, дорогой доктор, — воскликнул Меранд: —ваша душевная стойкость и веселость помогают нам переносить наши жестокие испытания. Все-таки, я боюсь, что смерть Полэна более, чем вероятна!

Мало-помалу, сон смежил усталые глаза пленников, и сам доктор успокоился вместе со своим красноречием, обессиленный сильнейшим изнеможением, которое овладело всеми европейцами.

Шум в городе тоже утих, и ослепительное сияние луны заливало улицы Урумтси, покрытые сплошь грудами сонных тел.

Время от времени проходили кучки всадников и пешеходов, сопровождаемые оханьем и проклятиями разбуженных людей, помятых и полурастоптанных новыми пришельцами.

Из пустыни и окружающих гор исходил глухой гул, подобный отдаленному грохоту океана, которого еще не видно, но который уже чувствуется где-то на расстоянии. И Меранд, душевная тревога которого переселила физическую усталость, и который очнулся от непродолжительной дремоты, печально прислушивался к этому неопределенному шуму, производимому не ветром и не океаном. С стесненным сердцем думал он о топоте миллионов ног, шагающих по дорогам Азии на запад.

Вдруг, в смутном свете, падавшем на лестницу, которая вела на террасу, он различил одинокую тень.

Прежде, чем офицер успел дать себе отчет— каким образом кто-либо мог сюда проникнуть, перед ним очутился человек и, бросившись на колена с протянутыми в мольбе руками, тихо воскликнул по-китайски:

— Молчи!.. Привет тебе!..

Готовый было ударить его, позвать на помощь, Меранд, понимавший по-китайски, овладел собою и сказал:

— Что тебе нужно здесь?

— Ты не хотел слушаться человека, которому приказано было проводить тебя на русскую границу! Я сейчас еще могу тебя спасти. Завтра уже будет поздно. У меня с собой есть одежда китайского солдата. Надень ее и следуй за мной. Я отвечаю за твою жизнь, не бойся ничего!

В то время, как этот новый странный освободитель говорил с ним тихим, но отчетливым голосом, Меранд разглядел, что это был китаец, слуга или солдат, и в нем возобновилось прежнее тревожное изумление по поводу этой вторичной таинственной попытки навязать ему спасение.

— Ты ручаешься за мою жизнь, — сказал он посланцу: — что же станется с моими товарищами?

Китаец качнул головой.

— Господин поступит с ними, как захочет.

Я должен спасти только тебя одного. У меня есть лошади. Монголы знают, кто я, и пропустят нас долиною Или, которая еще свободна, я провозку тебя до русских постов. Но поторопимся, так как через несколько дней здесь не будет больше русских, так как туда пройдет Господин!

— Ступай, скажи тому, кто тебя послал, что начальник не покидает вверенных ему товарищей, — с живостью ответил ему Меранд: —или спаси нас всех, или уходи прочь!

— Я не могу даже и пробовать спасти вас всех. Это значило бы погубить вас наверняка. Хочешь ли ты этого, или нет — твоя жизнь священна!

— Но кому, наконец, она так дорога моя жизнь? Кто приказал тебе меня спасти?


Но китаец избегнул ответа.

— Что тебе до этого? Поспеши и пойдем! Оставь своих товарищей. Останешься ли ты с ними, или нет — их участь от этого не изменится!

— Ступай же и скажи тому, кто тебя послал, что я не боюсь смерти. Ничто не заставит меня покинуть тех, которых я должен защищать, и вся надежда которых — на меня одного!

Китаец помолчал в раздумье и, наконец, просто и спокойно вымолвил:

— Я еще приду до утра. Подумай. Если я не сумею склонить тебя к спасению, мне приказано умереть!

Меранд вздрогнул.

Воспоминание о монголе, казненном во время столкновения у озера Эби-Нор, подтверждало правдоподобность заявления.

— Чье влияние бережет меня в этом трагическом приключении и почему так велико, что может располагать жизнью и смертью людей?

Перед его умственными очами промелькнул образ Капиадже, но связь, могущая существовать между молодой девушкой и совершающимися событиями — от него ускользала совершенно. Китаец исчез, и Меранду начало казаться, что он его видел во сне.

Он поднялся и вышел на террасу. Страж-монгол пропустил его.

С пустыни Гоби потянуло свежим ветерком. По-прежнему в ночной тиши разносился вокруг смутный, то стихающий, то усиливающийся гул, на фоне которого прорезывались отдельные крики, ржание коней, бряцанье оружия и даже далекие выстрелы.

На горизонте видны были огоньки, но Меранда особенно заинтересовало красноватое зарево, охватившее полнеба и напоминавшее ему светящуюся дымку, висящую по ночам над Парижем и видную на далеком расстоянии.

— Что бы это могло быть, — спрашивал он себя: — пожар или лагерь?

Но больше всего его занимала мысль об инциденте с китайцем.

— Предупредить ли мне моих друзей? К чему! Они будут настаивать, чтобы я уехал, но я этого ни за что не сделаю!

Облокотившись на парапет и устремив взор на багровый горизонт, он раздумывал о мрачной тайне, набросившей тень на их настоящее и будущее, и страстно желал проникнуть в неизвестное. Он принадлежал к той мужественной расе, которую опасность привлекает.

Неожиданно подхваченный ураганом, которому невозможно было противостоять, он испытывал острое желание ускорить события и, подобно капитану погибающего корабля, напрягал все свои усилия для борьбы, совершенно безнадежной уже с самого начала.

На его плечо тихо легла рука. Он быстро обернулся и увидел наклонившуюся к нему Ковалевскую.

— Что с вами, мой милый Меранд? Проснувшись, я вдруг увидела, что вас нет… Я так встревожилась… Если бы еще исчезли и вы — последняя наша надежда погибла бы!..

Меранд с силой сжал её руку.

— Дорогая Надя!.. Всех нас крепко-крепко связывает общая опасность. Ваши слова укрепили меня!..

— Разве вы отчаивались?.. Что вы хотите этим сказать?

— Вот уже второй раз являются меня спасти и заклинают меня сделать это, немедля!

— Неужели?

— Только-что был здесь второй посланец, как тогда, у озера Эби-Нор… На этот раз — китаец… И его направило ко мне то же самое лицо, что и первого… Это меня страшно интригует!.. Он хотел меня переодеть и… убедить бежать, оставя вас всех…

— Вы отказались?

— Безусловно!

— Как все это странно! Вы поступили героически, Меранд, но так и следовало! С вами — мы еще можем решиться на борьбу… Да и лучше умереть вместе, чем порознь! — прошептала молодая девушка возбужденно.

— Пойдем назад, чтобы наши друзья, проснувшись, не испугались нашего отсутствия. Представьте себе, если Боттерманс вдруг проснется и увидит, что место ваше опустело! — с улыбкой вымолвил Меранд.

— Мой бедный друг! Да, он меня любит, и я, в свою очередь, могла бы ему кой-что сообщить по этому поводу, но… не время теперь думать о любви, когда смерть, быть может, так не далека!

— Это весьма возможно, Надя!.. Будь я менее западным человеком, я бы вам все-таки сказал— наш долг не упустить ни одной минуты счастья, которым мы еще можем располагать!

И оба они тихонько вернулись на свои места.

Огромная усталость еще раз смежила сном их глаза. Перед зарею, китаец проник на вышку и, разбудив осторожным прикосновением руки Меранда, безмолвно ждал.

— Я с тобой не поеду. Бесполезно настаивать. Не согласишься ли ты увезти кого-нибудь другого, вместо меня?

Китаец сделал жест отрицания.

— Тогда ступай! Но я приказываю тебе не умереть. Ты должен сообщить, что я отказался бежать!

— Нет, мне приказано умереть! Я еще вчера должен был тебя спасти… У меня были с собой люди, которые должны были тебя похитить во время суматохи в улицах Урумтси. Но они ошиблись и приняли другого европейца за тебя!

— Полэна! — живо вскрикнул Меранд: — Что же они с ним сделали?..

— Я теперь не знаю, что с ним. Когда я убедился в ошибке, я хотел препроводить его сюда, но он совершено взбесился; он убил моих двух человек и исчез в толпе. Я виновен вдвойне— так как я потерял моих людей, мне не удалось тебя похитить, и теперь уже сила ни к чему не послужит. Я вернусь к тому, кто меня послал, и буду обезглавлен!

— Так убеги!.. Не давай себя беспрекословно убить!

— Я — верный слуга, и смерть меня не пугает!

Сказав это, китаец выскочил на террасу и исчез.

Это исчезновение и прощание оставило по себе в Меранде необыкновенное впечатление.

Он чувствовал себя под игом непобедимого фатума, правящего всей этой восставшей и поднявшейся Азией, напоминающей теперь времена великих завоевателей— китайских и монгольских.

Он долго размышлял, и когда утром за ними снова явился новый конвой, чтобы вести их в неведомое, он, при виде этих регулярных солдат Китайской Империи, предводительствуемых мандарином, украшенным хвостом павлина, — вдруг был озарен молниеносной догадкой и закричал своим товарищам:

— Друзья мои — вот она «желтая опасность!» Нашей Европе угрожает несомненная гибель!



VII. Луч надежды

Мандарин, начальник нового эскорта, не замедлил явиться для приема пленников.

Передача совершилась быстро, хотя и не без споров, сопровождаемых жестикуляцией у китайца.

Этот мандарин, низенький и толстый, с головой типичного сына «Небесной Империи», смотрел на европейцев смеющимися щелочками своих глазок и придерживал отвислый живот пухлыми пальцами.

Его добродушный вид привлек внимание Ван-Корстена, который также, как и его товарищи, присутствовал с безразличным видом при передаче власти одним начальником другому.

— Все таки, у нас будет маленькая перемена, — сказал он по французски своим ближайшим соседям: —это веселая рожа, по- крайней мере, не будет навевать на нас меланхолии! — и затем, обратившись к своему новому тюремщику по-китайски, в соответствующей обычаю форме, воскликнул:

— И так, о, ученый человек, цветок мудрости— что думаете вы делать в этой дикой стране и какую утонченную казнь готовит нам ваше богатое воображение?..

Мандарин поспешно прервал его и, сопровождая свои слова мимикой, способной развеселить самого печального собеседника, принялся уверять его в величайшей симпатии, которую он питает к европейцам.

— О, духи моих предков!.. Вас казнить!.. Какая ужасная мысль!.. Осмелимся ли мы совершить подобное преступление! Вас, божественную эссенцию науки! Вас, блистающие звезды западного знания! Вас мучить! Нет, наоборот!.. Вас ждут, чтобы воздать вам должную честь!.. Если бы вы знали — как мы желаем подышать ароматом вашей учености!

— Где же это нас ждут? И кто так стремится нас увидеть? И все эти колоссальные толпы, сквозь которые мы пробираемся вот уже пятнадцать дней— неужели только простые любопытные, предупрежденные о нашем прибытии и желающие оказать нам честь столь торжественной встречей?

— И, так как ты — китаец, — прибавил Меранд: —то должен знать — известно ли китайскому императору, а также и губернатору Кан-Су, который должен был оказать нашей миссии гостеприимство, что здесь происходит? С их ли это согласия?.. Или они сами и руководят этим?

Китаец улыбнулся и, избегая прямого ответа, сказал:

— Не тревожьтесь о вашей участи. Отныне уже вам больше нечего опасаться. На вашем пути расцветут цветы. Все происходит здесь по закону. В Небесной Империи царит полный порядок!

— У этого желтого чурбана мне ровно ничего не удалось выведать! — пробормотал доктор, а китаец, удвоив свои «чин-чин», шмыгнул из дверей, чтобы избегнуть стеснительных расспросов Меранда.

Как монгольский начальник отряда и объяснил уже своим пленникам перед тем, как сдал их мандарину — чтобы избегнуть новых волнений в народе, караван, переночевав в городе еще одну ночь, снова пустился на встречу неизвестности. И все-таки, при выходе из города, у разрушенных во рот, двое дремавших посреди дороги вскочили и бросились на европейцев с угрожающими жестами.

В узком проходе, через который направлялись европейцы со своей стражей, казалось, нечего было опасаться, и они ехали, не обращая ни на что особенного внимания, так как уже свыклись с враждебными выходками по своему адресу; вдруг один из лежавших бросился на доктора и сделал вид, что наносит ему страшный удар, на самом же деле он сунул ему в руку камешек и торопливо прошептал по-русски:

— Возьмите это и прочтите днем, что там написано!

В то же время к ним во всю прыть подскакал один из китайцев конвоя и отогнал палкою фанатического забияку. Тот упал, как бы оглушенный, и случай этот не обратил на себя ничьего подозрительного внимания. Чрезвычайно заинтригованный, Ван-Корстен сунул камешек в карман и поторопился догнать часть каравана, чтобы рассказать Меранду о подарке и словах, его сопровождавших.

— Откуда взялись русские в Урумтси? Что это может значить?

— Не думаю, чтобы это был русский. Скорее всего, это был сарт, говорящий по-русски!

— Так откуда же еще и этот таинственный вестник?!.

Доктор затруднился ответом. Он дожидался дня с нетерпением. Во время одной остановки в лощине он, наконец, мог рассмотреть свой камень. Камень был серый, совершенно гладкий и чистый снаружи, но, рассматривая его тщательнее, доктор заметил в нем трещину.

Острием ножа он раскрыл его. Внутри было написано красным по-французски:

«Здравия желаю, господин капитан! Не хотят, чтобы я сейчас присоединился к вам и, кажется, это необходимо, чтобы вас спасти. Надейтесь на меня. Полэн».

— Полэн! Я-же вам говорил, что он не умер, — воскликнул доктор: — вот и вышло, по-моему!

Следующим вечером — на вершине отдаленной горы, видимой, однако, из лагеря, как раз во время ужина европейцев, — вдруг вспыхнул огонек, взлетела ракета, огненная полоса которой ярко вырезалась на потемневшем небе, разорвалась, и посыпался дождь трехцветных огненных шариков.

— Французские и русские цвета! — вскричали европейцы в волнении.

Китайцы, которые тоже заметили этот фейерверк, видимо, тоже обеспокоились. Несколько всадников поехало по тому направлению, откуда была пущена ракета.


— Неужели нас охраняют друзья? Не остановили ли «нашествия»?

— Быть может, это с русского поста, наблюдающего за движением азиатов! — пробормотал Меранд.

— Ах, если бы с нами был наш телеграфный аппарат! — вздохнул Германн.

— Он должен быть в багаже, который за нами следует, — сказал доктор: —но, может быть, он уничтожен!

— При помощи этого аппарата, мы бы скоро установили сообщение с русскими постами, если только они существуют где-нибудь поблизости, — воскликнул Меранд, — но, увы! Нечего об этом мечтать, так как все наши приборы были конфискованы!

— Кто знает, однако… — начал Ван Корстен.

— Что такое — «однако?»

— Однако, мы могли бы попробовать получить то, что мы желаем, у нашего простодушного мандарина. Я его уже на половину приручил, этого веселого куманька. Я пойду, поищу его и надеюсь, что моя затея удастся!

С этими словами, доктор, улыбаясь, оставил своих товарищей и отправился разыскивать мандарина.


* * *


После ухода Ван-Корстена, беседа смолкла, так как он был единственным речистым членом миссии. Молчание лишь изредка прерывалось обычным, повторяемым каждый день, обменом дружественных слов. Мало-помалу, палатка опустела, так как пленники были заняты одной и той же мыслью, и им не сиделось на месте. Последние загадочные слова доктора, инстинктивное желание поскорее узнать, что он будет делать, потянули их прочь, на воздух. Меранд и Германн вышли первыми, Ковалевская поднялась было вслед за ними, но Боттерманс, который оставался один, задержал ее:

— Останьтесь, прошу вас!

Ковалевская поняла, о чем он хочет говорить с нею. Она видела его тревогу и тоску. Ему, несомненно, надо было высказаться, и она со вздохом осталась.

Записка Полэна влила надежду на спасение в оптимистически настроенного, как и все влюбленные, Боттерманса, и он захотел передать свое настроение молодой девушке, которую полюбил.

Сознание непрерывно-угрожающей опасности и призрак возможного освобождения породили в нем желание высказаться перед нею.

Он встал и подошел к ней поближе.

— Что вы думаете о записке Полэна?

— To же, что и вы, что и все… Я думаю, что это добрая весть — в ней наша единственная надежда хоть на что-нибудь, а обстоятельства наши, надо сознаться, весьма незавидны…

— И, однако, мне кажется — ни вы, ни наши друзья не придаете ей надлежащего значения. Не могу вам объяснить — до чего сегодня я исполнен доверия к будущему. Я предчувствую, что испытание наше подходит к концу, и что освобождение близко!

— Да услышит вас Бог, мой друг!

— Ах, вы отвечаете мне так безучастно! Вы не разделяете моей надежды?

— Да, я надеюсь, я стараюсь надеяться, так— лучше… Надо надеяться, но… немного, не очень сильно… так как разочарование было бы слишком жестоко.

— Скоро ли мы будем извещены? Невозможно, чтобы европейские государства не прогнали обратно этой фанатической орды. Быть может, ракета, которую мы видели, и есть сигнал приближения русских…

— Может быть, — прошептала Ковалевская, — если доктор не делает себе напрасных иллюзий. Мы это скоро узнаем!

— Вероятно. Тем не менее, все-таки наша миссия задержана волнениями и, раз уже мы будем освобождены, надо как можно скорее возвращаться в Европу!

— Да, если…

Ковалевская заметила, что слова у него выходили с трудом, и что глаза его с мольбою смотрят на нее. Она хотела встать, но он протянул к ней руку.

— Надя… Вы знаете… Я вас люблю… — пробормотал он задыхающимся голосом, с трудом преодолевая природную застенчивость.

— Увы!..

— Когда мы вернемся в Европу, могу ли я…

— Ах, это проблематично!.. Но если вы хотите, чтобы я откровенно ответила на то, что вы мне прошептали, когда нам грозила смерть…

— Не ставьте мне этого в укор… Мое чувство к вам основано на таком уважении…

— Да, я знаю это и, поверьте, достаточно ценю. Никакая женщина не может быть оскорблена чувством, признание в котором вызвано близостью неминуемой смерти. Друг мой, ваше признание, сделанное вами в такой трагический момент, меня глубоко тронуло! И я не упрекаю вас ни в чем…

— О, моя дорогая!

— Я надеялась, что непрерывные опасности вашего положения, неуверенность в — нашем спасении, физические и моральные страдания, которые мы претерпеваем — словом, что это все отвлечет вас…

— Напротив, это только усиливает мою любовь к вам. Я страдаю за вас больше, чем за себя и кого-либо другого из нас… Ваше мужество, ваша выдержка…

— Мой друг, вы принуждаете меня сказать, чего не надо… что я не должна поощрять чувства, которого я не разделяю… которого не могу разделять…

— Я вам не нравлюсь?..

Глаза Боттерманса наполнились слезами.

— Нет, это не то…

— Быть может, вы любите кого-нибудь другого?

— Никого. Мое сердце свободно. В жизни своей я любила только свою мать… но её уже нет на свете!

— Так почему же?..

— Я не хочу, чтобы меня любили!..

— Разве вы неспособны любить?

— Не знаю… Я боюсь любви! Быть может, поэтому я и отдалась с такой страстью науке. Я замкнулась в науке, как замыкаются в монастыре!

— Быть может, у вас есть идеал, до которого мне не подняться…

— Разве я знаю? Я знаю одно, мой бедный друг, что не должна поощрять вашего чувства, ваших надежд. Я была бы недобросовестна, я злоупотребила бы вашим доверием, вашим горячим и искренним отношением ко мне, если бы не сказала открыто всего того, что думаю. Это мой долг человека с сердцем. Я не могу отвечать вам на чувство, которое внушила вам, сама того не зная!

— Ах, если бы я только мог представить себе, чем должен быть тот, кого вы смогли бы со временем полюбить — любовь моя дала бы мне силу самому олицетворить вашу мечту!

Слезы засверкали в глазах Боттерманса. Ковалевская тронутая и охваченная жалостью к этой чистой детской душе, которая льнула к ней с такой безграничной преданностью, прямотой и уважением, встала взволнованная и сказала:

— К несчастью, от меня не зависит помешать вам любить меня… Я желала бы даже, чтобы, в один прекрасный день, вы сумели заставить меня разделить ваше чувство, так как я бесконечно вас уважаю… Но я вас сердечно сожалею, так как это представляется мне невозможным!

— Нет, Надя, нет, не говорите так!

— Тсс… Наши друзья возвращаются… Наши личные чувства нам следует оставить при себе… Теперь, прежде всего, нужно думать о спасении нас всех, а для этого может понадобиться все наше самоотречение, вся наша способность жертвовать собою… Пойдемте им навстречу!..

И оба вместе вышли из палатки.

Наступала ночь, восточные сумерки еще были пронизаны золотистым светом. В нескольких шагах они заметили Ван-Корстена, который возвращался в сопровождении мандарина. Он торопливо шел к группе товарищей, собравшихся недалеко от палатки.

Пока Боттерманс изливал свое чувство перед молодой девушкой — произошло следующее.

Как бы толкаемый праздным любопытством, Ван-Корстен направился к бивуаку конвоя. Мандарин, со сложенными за спиной руками, медлительно, с китайской тщательностью, проверял своих людей, которые оканчивали прикреплять свои палатки и спутывать животных.


Корстен думал, с чего начать беседу с китайцем, и машинально смотрел на пухлые, узловатые пальцы толстяка. Вид этих обезображенных рук внушил ему идею, грубая наивность которой могла дать с мандарином лучшие результаты, чем самые остроумные измышления:

— Этот сын Небесной империи — болен, это ясно. Опухоль суставов указывает на воспалительное состояние, довольно серьезное. И, чорт возьми, он, должно быть, не ахти, как себя чувствует, когда погода портится, и бывает сыро… Да и сегодня утром, например, был неприятный туман! Я отлично могу поддеть его на разговоре о его страданиях, которые он должен был испытывать сегодня ночью и во время дороги. Как добрый китаец, он, несомненно, суеверен, и я легко могу показаться ему колдуном. Я ему предложу даровой совет и леченье — гм… гм.! — Электричеством!

Мысленный монолог доктора не мог дальше продолжаться. Мандарин неожиданно обернулся назад и, заметив Ван-Корстена, дружески окликнул его со своим обычным добродушием.

— Чин-чин, знаменитый доктор!.. Вы смотрите моих солдат? Славные парни, а?

Корстен взялся за дело сразу-же. Он ответил:

— Да, великий мандарин, они отлично выглядят и не имеют надобности в моем докторском внимании. А вы сами, как вы себя чувствуете?

— Я? Отлично!

— Гм!.. А мне кажется, что вряд ли вы провели хорошую ночь!

— Почему?

Мандарин с изумлением вытаращил глаза.

— Да ведь вы же страдаете ревматизмами и сегодня утром вы, наверное, очень плохо себя чувствовали!

— Каким образом вы можете это знать? Да, я неважно спал и, действительно, сегодня утром мне было нехорошо. Колдун вы, что ли?

И, растопырив пальцы, чтобы отогнать злого духа, китаец не без почтения посмотрел на доктора.

— Я вижу ваши пальцы и ваше лицо — этого с меня достаточно. И, знаете ли, я вас могу отлично вылечить…

— Меня вылечить!.. О, Конфуций!.. Если вы это сделаете, я вам дам…

— … Вашу дочь в жены, неправда ли?

— Мою дочь? Откуда вы знаете, что у меня есть дочь?

— Ну, конечно!.. И другие дети… И прехорошенькая дочь, которая называется Цветок…

— Цветок Акации!

— Да, да, Цветок Акации, именно!

— Ого, го!.. Господин маг!.. Это в самом деле имя моей дочери!.. И вы думаете, что вы, в случае моего излечения, должны непременно на ней жениться?

И китаец, сложив руки на толстом животе, разразился громким смехом.

— Да нет же, нет, я пошутил! Я просто хочу вас вылечить, только и всего. Вы были так любезны и милы с нами, что я с удовольствием буду вам полезен моими знаниями…

— Спасибо!.. Я принимаю ваше предложение… Но как скоро вы сможете меня вылечить? Через два дня мы придем туда… куда идем. И я вас больше не увижу!

«Ага, вот и сведение, — подумал доктор, — но он очень скрытен и поэтому не будем настаивать на этом пункте».

И прибавил вслух:

— Прекрасно, прекрасно — нам вовсе не понадобится двух дней… Но для того, чтобы приступить к лечению, необходим инструмент, которого у меня нет, так как вы отобрали у нас наш багаж, и этот прибор даже, быть может, уничтожен…

— Я уверен, что все цело… Весь транспорт перевозится с величайшей осторожностью, как нам приказано… А каков он, этот инструмент?

— Это просто электрическая машинка. Я не сомневаюсь, почтеннейший мандарин, что вам известны свойства электричества! — с улыбкой пояснил доктор.

— Да, да, я знаю это бесовское колдовство… Но я совершенно не верю всему тому, что вы рассказываете!

— Попробуйте и поверите… Почему бы нет?

— Согласен! — заявил мандарин, еще чувствующий следы боли в суставах. — Пойдем, поищем этот «ящик с излечением»!

Несколько минут спустя, доктор и мандарин вернулись в сопровождении солдата, несущего аппарат.

— Пойдемте в нашу палатку, — сказал Ван-Корстен, — совершенно лишнее, чтобы ваши люди все это видели. И, кроме того, я нуждаюсь в помощнике, и один из моих друзей поможет управлять инструментом!

Китаец уступчиво согласился на все, мало убежденный в том, что из этого что-нибудь выйдет, но все же склонный испытать средство, которое, быть может, облегчит его страдания, гораздо более сильные, чем он хотел сознаться.

Доктор Ван-Корстен ускорил шаги и опередил мандарина, который остановился, чтобы дать разные распоряжения.

Подойдя к своим товарищам, стоящим неподалеку от палатки, доктор вполголоса сделал предупреждение:

— Телеграфный аппарат у меня. Китайца я уверил, что это — прибор для излечения от ревматизма. Я взял для этого электрическую катушку. Меранд, вы мне поможете. Держитесь как можно серьезнее. Я буду иметь вид человека, всецело занятого процедурой лечения, китаец должен сосредоточить свое внимание только на токе, которым я его угощу, а вы, тем временем, приведете в действие аппарат[1 - Аппарат, о котором мы несколько раз уже упоминали, известен ныне под названием беспроволочного телеграфа. Мы говорим о нем, как об усовершенствованном уже, что, разумеется, вскоре будет достигнуто. Сейчас он действует при посредстве очень высоких стальных мачт, которые служат проводниками электрических колебаний, но и сейчас уже стараются устранить все обременительное из его конструкции и найти приемники, чувствительные к непосредственной передаче через воздух.].

Явился мандарин. Ван-Корстен усадил его с торжественностью, которая могла бы показаться комичной при других обстоятельствах, и установил оба прибора.

Телеграфный аппарат он соединил проводом с электрической катушкой, после чего он предписал китайцу крепко зажать в кулаках медные концы проводов от помещенной у него на коленях машинки и посоветовал не обращать внимания на шум, который он услышит. Вся его хитрость сводилась к тому, чтобы удалить от китайца всякое подозрение в том, что перед ним два аппарата, а не один.

Он надеялся, что, покуда будет действовать катушка, телеграф даст сигнал, если на его приемник будет направлено воздействие тех, чья ракета известила пленников об их присутствии поблизости. Во всяком случае, предприятие доктора не было рискованным, так как мандарин хотя кое-что и слышал о европейском колдовстве, как он это называл, но принадлежал к числу тех упорных китайцев, которые совершенно довольствуются своими древними знаниями и не желают большого.

Меранд открыл драгоценный ящик и приготовил приемник, пока доктор приводил в действие катушку. Китаец гримасничал, потому что ток производил в его пальцах и руках неприятное подергиванье. Ван-Корстен усилил ток до такой степени, что руки китайца лишились способности к движению.


— Потерпите, пожалуйста, несколько минут, это необходимо…

Ван-Корстен наблюдал за своим пациентом, который вертелся и подпрыгивал на своем месте, но, ощущая действие аппарата, покорно ждал конца. Его мимика, гримасы и восклицания могли бы развеселить присутствующих, если бы они были не так поглощены совершенно другим.

В это время Меранд выстукивал повторяющиеся призывы, делая вид, что содействует току катушки. Но вот послышались характерные стуки с перерывами — это начал действовать беспроволочный приемник. Все европейцы напрягли слух, чтобы не проронить ни одного удара, произведенного электрической волной. У каждого из них был такой огромный навык к этого рода общению, что стуки в их уме сливались непосредственно в виде букв, слогов и слов с такою же беглостью, как и в обыкновенном разговорном языке. Сначала европейцы различили четыре изуродованных русских слова:

— Граница… вооружена… миссия… всадники… Затем сообщение стало правильным. Меранд спросил, с кем миссия вступила в сообщение. Аппарат ответил:

— Борис…

Итак, значит, пленники сообщались с русским офицером, который не смог их спасти у озера Эби-Нор и который делал необычайные усилия, чтобы дать им знать о себе.

Аппарат говорил:

— Кульджа свободна. Джунгария занята. Русская армия в Самарканде. Туркестан наводнен желтой конницей. Скопление огромное у Карачара… Не теряйте надежды, мы идем…

Однако, китаец заметил волнение европейцев и понял, что аппарат производит нечто такое, чего он не понимает, но что до странности похоже на неоднократно уже им слышанное, хотя и без особенного внимания, в европейских учреждениях китайских городов. Он не имел достаточных сведений о беспроволочном телеграфе и не мог дать себе ясного отчета в том, что происходило. Но продолжать подвергаться току стало ему, наконец, невтерпеж, и он резко прервал эту сцену.

— Довольно! — с гневом крикнул он доктору. — Прекратите ваше колдовство!

Ван-Корстен понял, что сеанса нельзя больше продолжать. Да и знали они уже достаточно. Он прервал ток. Китаец встал, встревоженный, и позвал своих людей, которые находились поблизости.

— Уберите ящик и готовьтесь к отъезду. Через два часа мы двинемся!


В китайце проснулась вся его подозрительность. Ему вспомнилась виденная им ракета. На нем лежала серьезная ответственность, так как он знал, что поплатится жизнью, если упустит из рук хоть одного из европейцев, которых ему приказано доставить в определенное место. Он не мог сорвать на них вспыхнувшего в нем гнева и поэтому лишь торопился поскорее сдать их в верное место.

Ван-Корстен, всегда владеющий собою, захотел его успокоить.

— Вы увидите, благородный мандарин, как вам поможет мое леченье… Завтра мы его повторим…

— О, нет, нет, вы дурачите меня!.. В путь, в путь и нечего больше останавливаться!..

И китаец поспешил в лагерь. Затрубили трубы. Конвойные, только что приготовившиеся поесть, убрали свои палатки с быстротою и послушанием, поразившими Меранда. Пленники едва имели время немного поесть, и снова началось их грустное путешествие, при чем ехали они гораздо быстрее, чем по выступлении из Урумтси.

Видимо, сожалея о том, что он останавливался на вершине хребта и что неосмотрительно позволил Ван-Корстену лечить свои руки, китаец не переставал объезжать весь свой караван от одного конца до другого, подгоняя отстающих и награждая ударами тех людей и животных, которые, по его мнению, недостаточно быстро двигались и, как только это позволяло состояние дороги, особенно при спусках с горы, их шаг ускорялся до последней возможности, несмотря на общую усталость. И только после особенно изнурительных переходов допускалась непродолжительная остановка и то с явным сожалением о потере времени.

Луна достаточно ярко освещала дорогу, позволяя каравану двигаться с самыми редкими перерывами, чтобы дать перевести дух и людям, и животным через определенный промежуток времени.

После ужасной ночи, когда физические и моральные страдания европейцев достигли апогея, конвой ранним утром остановился в ущелье, занятом уже каким-то полусонным отрядом. Несколько человек караулило у огня.

Китаец приказал позвать к себе начальника, который, разговаривая с ним, оказывал ему знаки величайшего уважения.


Пленников и людей эскорта накормили кислым молоком, и мандарин приказал принести огромные лоханки чистой воды, которой можно было обмыть лицо и все тело.

Это было великой отрадой для европейцев, и в продолжение нескольких минут лагерь был превращен в купальню. Солнце всходило, и ночная свежесть стала менее резкой.

На ближайших высотах показались группы всадников и пешеходов. До слуха европейцев долетел смутный шум, обличающий присутствие несравненно более значительного лагеря.

— Мы совершили туалет приговоренных, — сказал Герман. — Конец наш близок!

— Приговоренных? Ну, нет еще, — возразил доктор, — не обращались бы до сих пор с нами так предупредительно, если бы здесь нас ждала такая банальная развязка. Нас еще ждет какой-нибудь крупный сюрприз?

Зазвучали трубы — это мандарин собирал свой караван. Когда они взобрались на высоту, перед ними, с хребта горы, открылся вид на огромную долину, расстилающуюся внизу, у их ног. Под лучами солнца сверкали воды озера, и вокруг него, до самого края горизонта — равнина вся жила, занятая чудовищным лагерем.

— Озеро Багра-Эль-Куль, — сказал Меранд, — а маленький островок, виднеющийся вдали, — это, без сомнения, Карачар!

Вдруг над верхушками скученных палаток вдоль равнины — потянулась струйка дыма. Она двигалась с востока.

— Струйка дыма, которая передвигается! — воскликнул Ван-Корстен. — Это поезд!

И в подтверждение его слов, звук паровозного свистка пронизал пространство.



VIII. Желтая армия

Спустя два дня по прибытии пленников в лагерь, к ним явился китайский офицер и заявил, что они скоро должны предстать перед очи Господина. Европейцы были уже давно на ногах, разбуженные усилившимся шумом и гамом, который ни на минуту не прекращался за все сорок восемь часов их отдыха и который сейчас как бы предупреждал их, что произошло нечто новое.

Никто из них не обнаружил тревоги, которую испытывал.

После тяжкого утомления двадцатидневного пути, который был ими совершен вследствие таких неожиданных и трагических обстоятельств, после первого периода их узничества, они еще впервые основательно отдохнули в продолжение двух последних дней, и этот отдых, укрепив их физически, вернул им и обычную душевную стойкость. Но, вопреки их моральному подъему, неизвестность, тайна, которая их окружала, непрерывная боязнь «завтрашнего дня», быть может, ужасного для них, невозможность избегнуть ужасной участи, полная беспомощность в смысле средств предупредить Европу о неминуемой угрожающей ей опасности, — все это болезненно терзало их души и сделало их лица смертельно бледными.

В особенности Ковалевская поддалась слабости, совершенно понятной у переутомленной тяжелым путешествием женщины — нервы у неё были так страшно расстроены, что ей пришлось употребить над собою огромные усилия, чтобы по внешнему самообладанию не отставать от своих товарищей мужчин.

Боттерманс, не терявший её из виду ни на минуту, прилагал все усилия, чтобы ее подбодрить, оказывая ей тысячи маленьких услуг.

Благодаря ему и доктору, она могла эти две ночи хорошенько поспать на разостланных одна на другой шкурах коз и яков и быть спокойной, что стража случайно не разгадает её пола.


* * *

Выйдя из своей палатки, где они были строго заключены в продолжение этих двух дней, европейцы, прежде всего, увидели огромного слона с паланкином на спине.

Неподвижное, как изваяние, животное не шевелило даже ни хоботом, ни ушами, между которыми, на самой верхушке головы, примостился карнак, такой же неподвижный. Вдоль боков слона висела веревочная лестница, полускрытая в складках красной материи.


— Садитесь! — сказал сопровождавший их китаец.

— Чорт возьми, — пробормотал доктор, — что за парадная колымага!.. Нас, вероятно, повезут на какое-нибудь празднество!..

Взобравшись на слона, оставшиеся в живых члены миссии очутились в маленькой беседке, украшенной балдахином и перилами, где пять человек могли расположиться совершенно свободно. Китайский офицер, взлезший на слона после них, не поместился вместе с ними на платформе, а уселся прямо на спине животного, и колоссальное толстокожее, подгоняемое карнаком, медленно двинулось в путь. Они прошли в ворота, сделанные в ограде, окружавшей эту часть лагеря, и зрелище, развернувшееся перед европейцами, привело их в остолбенение.

Перед ними, прямой, как стрела, лежал бесконечно длинный грозный проход. Стороны этого прохода составляли цепи человеческих существ; неподвижные первые ряды с трудом сдерживали плотную массу остальной толпы. Эта толпа двигалась и колыхалась, подобно живым волнам, между палаток, балаганов и всякого рода сооружений, покрывающих равнину на всем, доступном глазу, протяжении.

Цепь состояла из вооруженных солдат. Утренний ветер развевал над их головами тысячи значков и знамен.

Трудно выразить впечатление, которое производила эта картина, озаренная лучами восходящего солнца.

Издали над всем этим войском как бы висел свинцовый туман. Но по мере того, как слон, со своей передвижной цитаделью на спине, подвигался вперед, европейцы, которым, с их возвышения, была видна значительная часть лагеря, с необычайным любопытством стали смотреть на все более и более проясняющуюся перед ними панораму. Что для них было ново — это отсутствие оскорблений. Они не слышали больше ни враждебного ропота, ни угроз, как в Урумтси. Толпа глухо гудела, и этот звук, свойственный ей, напоминал таинственный и величественный гул моря. И, однако, это были все те же враждебные племена. Чувствовалось, что чья-то неумолимая воля с подавляющей мощью тяготеет на этих массах.

Вскоре к Меранду и его товарищам возвратилось обычное хладнокровие, и, после первого невольного содрогания, они были в состоянии не только созерцать, но и — пробовать разобраться в этом неслыханном спектакле. Казалось, вся желтая армия развернулась перед ними, словно на смотре.


Меранд взволнованными и внимательными глазами истого солдата обозревал эту азиатскую армию, такую разноплеменную, такую странную, как будто при помощи колдовства собранную на этом колоссальном пустынном перепутье. Одних за другими он распознавал северных и южных китайцев, монголов, манчжуров, горцев Черного Кан-Су, или Алтая, тибетцев и даже индусов, но каких выдержанных и дисциплинированных! Эта сложная, правильная цепь, эта линия солдат состояла из восьми рядов. Каждый из этих рядов, по, очевидно, заранее обдуманному намерению, принадлежал к различному корпусу. Впереди всех стояли солдаты старой манчжурской армии под восемью знаменами — смуглолицые с длинными усами. Они были одеты в традиционный китайский костюм с драконом на груди. Но Меранд отлично заметил, что, несмотря на этот костюм, солдаты организованы, вооружены и снаряжены вполне на европейский лад.

Во втором ряду виднелись чисто-китайские физиономии— бледно-желтые пекинцы, коричневато-желтые фокианцы, лимонно-лицые южнокитайцы, шафранноцветные обитатели Каи-Су. И над этим вторым рядом развевались бесчисленные зеленые и желтые флаги с значками тайных обществ.

— Войска Зеленого знамени… китайская милиция… Так, значит, сам Китай!.. Он двинулся!.. — пробормотал Меранд, пальцы которого нервно впились в перила.

Третий ряд составляла монгольская пехота, вооруженная ружьями новейшей системы.

Позади их стояли тибетцы свирепой и скотской наружности, обросшие длинными волосами. Одетые в звериные шкуры, с голыми руками, они потрясали широкими саблями.

Затем следовали иррегулярные войска, ряды которых соприкасались с двойным рядом конницы, вооруженной ружьями, пиками, саблями и секирами.

Выстроенные в одну бесконечную линию, с необычайной отчетливостью выделялись каждый корпус, каждый полк, особенно в манчжурской армии. Между каждыми двумя полками обширный промежуток был заполнен артиллерией: ее составляли всех образцов пушки, запряженные небольшими лошадками или яками; верблюды, навьюченные ящиками боевых снарядов, слоны, на широких спинах которых красовались целые батареи митральез.

Далеко позади, среди бесчисленной толпы и как бы влекомые ею, бесконечной нитью виднелись гигантские повозки, обоз этого загадочного войска. Возле этих повозок — другие слоны, другие верблюды…

И, до самого горизонта, во все четыре стороны— палатки, палатки и эта огромная, густая толпа, которая сливалась вдали с песками Гоби.

Меранд и его товарищи безмолвно смотрели на все это.

Под устремленными на них миллионами глаз, глаз, которые их просто пожирали, в виду этого фантастического парада, они сохраняли внешнюю невозмутимость и только смотрели на все, скрестив руки.

Что касается Ковалевской — она перевесилась через балюстраду, охваченная каким-то экстазом.

Один доктор Ван-Корстен, неспособный скрывать свои впечатления, время от времени тихонько восклицал про себя:

— Чудесно!.. Не хватает только репортеров и фотографов… Молодцы монголы! Однако, куда же к чёрту мы едем?

В продолжение пяти долгих часов продолжалась эта чудовищная прогулка.

— Мы сделали добрых двадцать километров! — сказал Меранд, когда их слон остановился перед триумфальной аркой, украшенной знаменами, за которой снова виднелись бесчисленные палатки.

— Двадцать километров! Подумайте же, мой друг и рассчитайте, каково количество этих людей!

Цепь солдат закончилась приблизительно в ста метрах от изгороди, за которой виднелись новые палатки.

Пройдя арку, европейцы, однако, снова должны были проследовать сквозь густую толпу конницы в касках, желтых плащах, с карабинами через седло и при длинных пиках с желтыми же остриями.

— Императорская гвардия, — вскричал Ван-Корстен. — Теперь-то мы приехали!

В самом деле, слон остановился, и китаец, сойдя первый, пригласил пленников покинуть, наконец, их наблюдательный пост.

Перед ними вставал целый город палаток. Но эти палатки были так плотно сдвинуты, что составляли одно сплошное целое и украшавшие их знамена указывали на то, что в этом импровизированном дворце обитает повелитель этих несметных полчищ.

Китаец ввел пленников в первую из палаток, являющуюся как бы вестибюлем и всю обтянутую внутри желтым.

Эта палатка была пуста. Меранду, однако, показалось, что одно из её расписанных полотнищ слегка колышется, как будто за ним прячется кто-то подсматривающий. Они прошли в следующую палатку, которая уже не была пуста. Вдоль стен её, все так же обтянутых желтым, неподвижно, как статуи, стояли черные гиганты в огромных желтых тюрбанах с саблями на голо. Толстый туркестанский ковер покрывал пол, скрадывая шаги. Свет падал через отверстие в потолке.

— Подождите здесь! — сказал китаец.

И он ушел.

В это мгновение одна из занавесей поднялась, появился человек, сделал шаг вперед, и драпировка позади него мягко упала.



IX. Перед Тимуром

— Вы направлялись в Каи-Су с рекомендательными письмами к вице-королю? Ну, вот, я сам вышел к вам навстречу со своей армией… — Эти слова ясно и отчетливо были произнесены этим величаво и неожиданно появившимся человеком.

Последовало взволнованное молчание. Европейцы рассматривали своего собеседника.

Он был высокого роста. Длинный кафтан желтого цвета, обшитый белым мехом и опоясанный золотым шнурком, доходил до красных сапог, украшенных серебром. На нем была надета шапка русского фасона с брильянтовым плюмажем, которая странно гармонировала с его оливковым татарским обликом и длинными висячими усами. Его смелые глаза сверкали, и от всей его интеллигентной наружности веяло своеобразным величием.

Его нисколько не смущало жадное внимание пленников, он, в свою очередь, испытующе рассматривал лица европейцев, как бы ища в их лицах разгадки их сокровенных помыслов.

Меранд спрашивал себя, где он уже видел эту физиономию, которая казалась ему не вполне незнакомой. Но он ничего не мог вспомнить.

Татарин продолжал по-русски же, твердым и уверенным голосом.

— Это я приказал вас арестовать и препроводить ко мне. Но мною руководили при этом только добрые чувства по отношению к вам. Если трое из вас— убиты, это только потому, что мои приказания плохо выполнены. Виновные в этом— казнены. Я желал увидеть вас всех, так как я знаю вас всех!

Вымолвив эти слова, он поочередно обвел их взглядом, одного за другим, глядя им прямо в глаза. Он несколько дольше остановился на Ковалевской, и та затрепетала, так как поняла, что он догадался, что она женщина.

Меранд и его товарищи оставались безмолвными, ничем не обнаруживая своего настроения. Они предчувствовали, что услышат сейчас слова, решающие их судьбу.

После короткой паузы, такой же, однако, томительной, как и предыдущие, татарин начал снова:

— Я был вице-королем Кан-Су, к которому вас направили… Теперь я — Тимур, потомок великого Тимур-Ленка[2 - Тимур-Ленк (Тимур Хромоногий), который известен в истории под именем Тамерлана, был великий монгольский завоеватель, основавший в Центральной Азии великую империю в 1362 г. Она существовала до 1405 г.], и вся Азия идет за мной!

После этого горделивого представления у европейцев не оставалось уже ни малейшего сомнения, что перед ними был таинственный и могущественный «Господин», чья власть учинила над ними насилие у озера Эби-Нор.

— Куда же вы идете с вашей Азией? — вскричал Меранд, предлагая прямой вопрос, вызванный намеком Тимура.

Тот вздрогнул, услыхав такую точную и открытую формулировку вопроса. Смелость Меранда ему, видимо, понравилась.

— Вы это узнаете, если последуете за мной! — ответил он. — Вы увидите мое могущество. Вы прошли через Азию, двинувшуюся в поход. Время настало. Я вынул из гробницы Тимура меч, завоевавший весь мир!

Затем, сдержав силу своего голоса, он продолжал:

— Вы — мужчины! (Глаза его, при этих словах, пронзительно уставились на Ковалевскую). Мужчины, сильные духом и просвещенные! Вы оставили Европу во имя великого дела. Вы хотели соединить центры Европы и Азии железными дорогами… И вот, теперь Азия идет на Европу, Азия победоносная, которой надоела тяготеющая над ней десница Европы! Завтра же я буду императором Азии и Европы! Ваши короли и народы станут мне служить! Будьте же отныне за Азию, и я осыплю вас неслыханными почестями!

Это обращение к ним, эти требования, столь необычные и столь неожиданные, падали на напряженные нервы пленников, истомленные предшествовавшими сюрпризами, словно удары, погрузив их в глубочайшее изумление. Так ли они поняли? Не снится-ли им это? Какого фантастического приключения стали они героями?

С тех пор, как их лагерь был взят месяц тому назад, они были увлечены неотразимым роком и подхвачены непонятным движением, цели и объем которого были им неясны. Но никогда еще испытания не сражали их так ужасно. Последние слова Тимура были для них ударом грома.

Как, этот необыкновенный человек, ставший во главе охваченной огнем Азии, предлагает им перейти на его сторону, изменить Европе, отечеству, цивилизации, которую эта буря угрожает смести с лица земли?! Неподвижные, без голоса, они смотрели на Тимура, который им казался воплощением злого гения.

Тимур ждал.

Меранд преодолел волнение, парализовавшее его, и, давая исход чувству, переполнявшему также и его товарищей, вскричал задыхающимся голосом:

— Что для тебя составят несколько лишних человек, и почему мы должны избегнуть общей участи? Откуда у тебя взялась чудовищная уверенность, что мы способны изменить для тебя Европе? Ты говоришь, что ты силен и уверен в успехе. Но мы сильнее тебя, и сама смерть не сломит нас. Ступай! Веди Азию! Веди на разрушение эти бесчисленные толпы, которые в тебя верят! Но уверенность твоя напрасна! Ты не знаешь европейских солдат, и твои полчища ничего не поделают с их грозною армией!

Жестокая усмешка полураскрыла уста Тимура.

— Европа будет побеждена! Вы видели лишь весьма незначительную часть моих сил. Вы не подозреваете, чем я был занят десять лет, надменные европейцы! Вы ничего не замечали, ничего не угадывали! Вы измучили Азию! Вы заняли Китай! Вы думали, что его кроткие сыны никогда не будут способны возмутиться! Со мною двадцать миллионов человек, и я раздавлю их тяжестью ваши маленькие армии. Но — со мною не спорят. Кто не со мною — тот должен умереть! И то уже ламы удивляются и порицают меня, что я еще до сих пор оставляю вас в живых. Некоторые из них даже поплатились головами за выраженное мне по этому поводу неудовольствие. Я хотел вас спасти, хотя должен был убить; я вас еще раз спрашиваю: хотите-ли вы быть со мною?

— Вот твои палачи! Они уже готовы! Позови их! — крикнул Меранд, доведенный до отчаянья душевной мукой, которой его подвергали.


— Ты знаешь, что можешь получить нас только мертвыми! Не правда ли, мои друзья?

— Так, Меранд, хорошо! — подтвердил Ван-Корстен: — что же касается господина Тимура, можете ему сказать и от нас всех, что его предложения — вздорны!

Тимур невозмутимо слушал. Затем, он внезапно подошел к Меранду и заговорил с ним совсем иным тоном:

— Я хотел вас спасти и сохранить, но вы умрете, если не уступите мне, так как у главы империи не должно быть слабостей. Капитан Меранд, я вас знал когда-то, хотя вы и не сохранили об этом никакого воспоминания. Вы еще были тогда простым мичманом, и я обедал рядом с вами, за столом вашего отца, славного адмирала, бывшего в то время французским морским министром. Я сопровождал тогда великого князя Сергея. Потом, одиннадцать лет спустя, я видел вас в Тьян-Цзине, где я командовал императорской гвардией. И мы разговаривали — помните? Об реорганизации китайской армии…

— Вы правы, — сказал Меранд: —я теперь припоминаю это и узнаю вас. Но тогда вы еще не назывались Тимуром и не воевали с Европой!

— Людьми играет судьба. Она вновь свела вас со мной. Я — человек, созданный судьбою!

И вдруг, повернувшись к Ковалевской, он мягко вымолвил:

— Вас, сударыня, я также знавал в Петербурге я в Париже… Я любовался тогда вашей красотой, равной вашей учености… Такой я вижу вас и сейчас… Вы имели мужество пренебречь всеми опасностями Азии, когда дороги её были еще для вас открыты— захотите ли вы погибнуть только потому, что для вас теперь нет обратного пути?

Этот странный человек, после угроз пробующий их увлечь, очаровать, возбуждал в Ковалевской, Меранде и остальных— невольное смятение, которого они не в состоянии были скрыть.

Тимур понял это и быстро прибавил:

— Я даю вам два дня на размышление. Вы останетесь в одной из моих палаток. Если вы не захотите остаться со мной и служить мне — вы должны умереть. Так повелевает закон Азии!

Говоря эти слова, татарин отступал понемногу назад, до портьеры, которая, по его жесту, раздвинулась, затем перешагнул порог и исчез раньше, чем пленники успели возразить хоть одно слово.

— Ну, тип!.. — вскричал доктор, вздохнув с облегчением. — Он меня положительно взволновал!.. Трагик!.. Артист!.. Смесь Наполеона и Манжена!.. Что за человек!.. Он знает вас, Меранд, и вас, барышня!.. Одну минуту я думал, что он примет вас в свои объятия! Он притворяется, что скорбит о вашей участи и исчезает, сделав новую угрозу, как чёртик в коробочку. Нечего сказать, стоило тащиться более тысячи километров, от озера Эби-Нор, только для того, чтобы наши шеи могли послужить точильным бруском для этих сабель!

И славный доктор свирепо посмотрел на черных колоссов, неподвижно стоящих вдоль стен. Однако, пришел китайский офицер, проводивший их сюда, и сделал им знак следовать за ним.

Он ввел их в соседнюю палатку, выстланную коврами, на которых лежали подушки. Дверь её вела в отгороженную часть лагеря.

Внутренность палатки была очень мрачна, но пленники вошли туда, не раздумывая.

— Вы можете свободно входить и выходить. Вам только запрещается далеко отходить от палатки! — сказал по-русски китайский офицер.

Они не ответили ничего. Но, когда он проходил мимо Ковалевской, — та тихо шепнула ему несколько слов. Почти не остановившись, офицер сделал легкий кивок головою, в знак, что он понял, и ушел.

Совершенно разбитые пятичасовым парадным маршем и только что разыгравшейся драматической сценой, пленники расселись и разлеглись на коврах.

— Теперь мы можем начать «диалоги мертвецов!..» — заявил Ван-Корстен, язык которого никогда не любил быть праздным: —добренький Тимур подарил нам двое суток. У нас найдется, чем их наполнить. Мало умирающих на своем смертном ложе могли бы вспомнить столько интересного, как мы! Герман, предлагаю тебе стенографировать, пиши последние беседы, и мы испросим у Тимура разрешение отослать их в Европу. Хотя, быть может, он пожелает их издать сам!.. В таком случае — мы завещаем ему наши авторские права. И так, милостивые государи, заседание открыто!

Шутливый монолог доктора возымел обычное действие, и озабоченно нахмуренные лбы разгладились.

— Вы, доктор, председательствуете лучше, чем кто-либо на свете! — улыбнулся Боттерманс.

— Слава Богу, я не боюсь смерти, но меня возмущает мысль, что наша гибель не принесет никому пользы!

— Безусловно, было бы лучше, если бы мы умерли месяц тому назад, сказал Меранд: —но что поделаешь, дорогие друзья мои, этот необычайный человек совершенно верно характеризовал наше положение — нас увлекает рок! Вы слышали, с какой уверенностью он говорил о будущем? Сколько в нем веры в самого себя. Его гордость величава и наивна в одно и то же время, он даже и не допускает мысли, что мы можем ему противоречить. Он цивилизован наполовину, но его культурность не простирается так далеко, чтобы сохранить нас в живых, если мы ему будем бесполезны!

— Короче говоря — мы не более, как простые камешки, по которым едет его победная колесница!

— И однако я не вижу — зачем этой колеснице давить нас. Мы — пленники, мы не имеем никаких шансов убежать… Сохранив нас в живых — он имел бы хороших свидетелей своего триумфа, в котором он так уверен!

— Милый Боттерманс, наши мысли по поводу разных вещей могут не сходиться с мыслями этого человека, — заявил Меранд: — его сила, по-моему, заключается в возбуждении всех этих азиатских племен, которые как бы «идут за ним», но, в сущности, увлекают его за собою… прикрываясь им, действуют буддизм и многочисленные китайские тайные общества. Он говорил о ламах. Мы уже их видели подстрекающими толпы, встречаемые нами до прибытия сюда. Даже сегодня утром я видел их в большом количестве, позади рядов армии. Их легко узнать по желтым митрам и красным доломанам. Верьте мне это религиозное движение, крестовый поход наизнанку!

— Тем не менее — китаец по природе скептик, — заметил Германн: —борьба против миссионеров есть больше результат ненависти к образованию, боязни социальных реформ, чем преданности учению Будды или Конфуция!

— Что с этого! На религиозной почве или нет— желтое нашествие больше не миф. Ведь, о нем говорят во Франции вот уже тридцать лет! С самого начала мы имели дело с китайскими рабочими, это была прелюдия. Теперь мы получим Тимура и его головорезов!

И Ван-Корстен погрозил кулаком в пространство.

— Во всяком случае, Меранд, — продолжал он: — Тимур хотел вас спасти, и вы должны быть ему признательны за это. Я теперь понимаю, что это были за вестники, понуждавшие вас спасаться. Почему вы их не послушались? По крайней мере, Европа знала бы уже, что ее ожидает!

— Вы же знаете, дорогой доктор, что офицер не покидает своего поста и не уходит со своего судна первым. Между прочим, я вовсе не так уверен, как вы, в том, что вестников посылал Тимур. Какой резон был бы ему задержать вас и предоставить убежать мне? А если бы он захотел спасти нас всех — ему достаточно было бы во время нас предупредить…

— Значит — это все-таки тайна! Все только тайны! И, к сожалению, у нас уже не будет времени их разгадать! Наиболее ясно для меня то, что желтое нашествие нас первых принесет в жертву азиатскому Ваалу!

— Только бы этот Ваал не пожрал Европы! Конечно, я верю в наши армии… Но первое столкновение должно быть жестоко! Я полагаю, что степи уже наводнены желтолицыми, русские захвачены врасплох и разбиты… Но Европа должна объединиться. Это легко, так как всеобщий мир царит уже в ней несколько лет. И белая коалиция выступит против желтой… Ах, если бы только можно было предугадать — по какой дороге дотечет эта желтая лава нашествия… По Туркестанским ли и Закаспийским степям?.. По Памирам ли и Малой Азии?.. И чем эти орды будут прокармливаться? Каким образом этот человек мог двинуть эти несметные массы людей? Каким образом он мог приготовить этот огромный материал, как он мог собрать в своем государстве столько оружия, пушек, припасов, чтобы снарядить свою армию. И в его распоряжении есть даже железные дороги! Мы явились для того, чтобы создать новый путь через Азию — а натыкаемся на него с противоположной стороны, и вагоны Тимура подвозят азиатов! Несомненно, что на службе у Тимура есть много европейцев, авантюристов, способных на все, в поисках за добычей… Он и нас считает из того же сорта…

Германн, доктор и Боттерманс молча слушали Меранда, как вдруг поэт вскричал:

— Где-же, однако, наша спутница… Её что-то не слышно…

— Она, наверное, уснула. Подобные потрясения слишком сильны для женских нервов, и я заметил, что она сильно измучена всем! — сказал доктор.

Боттерманс встал, чтобы посмотреть на подушки, лежавшие в полутемном углу, где раньше находилась молодая девушка.

— Её здесь нет — пролепетал он через несколько мгновений взволнованным голосом.

— Так, значит, она вышла подышать немного свежим воздухом. Здесь положительно можно задохнуться…

После этого все поднялись и вышли из палатки видимо, встревоженные.

В нескольких шагах, у изгороди, стоял на часах монгольский солдат. Он приставлен был наблюдать за исполнением распоряжения, данного китайским офицером, чтобы пленники держались поблизости отведенной им палатки. Ковалевская не могла бы отойти далеко. Но её не было.



X. Ковалевская

В то время, как её товарищи входили в палатку, молодая девушка осталась сзади, чтобы переговорить украдкой с китайским офицером, и, притаившись за портьерой, прислушалась, не окликнет ли кто-нибудь из своих.

Полутьма помогла её намерениям, — и в самом деле пленники сначала не заметили её отсутствия.

Вскоре к ней вернулся китайский офицер и сделал знак следовать за ним.

Он поспешно проводил ее в ту же самую палатку, где состоялось свидание пленников с Тимуром. Черной стражи там больше не было.

— Подождите здесь! — сказал офицер.

Молодая девушка уселась на нечто вроде массивного сундука, украшенного резьбой, и закрыла лицо руками, как бы для того, чтобы лучше сосредоточиться. Поступок, на который она решилась без ведома своих товарищей, был внушен ей сознанием полной безнадежности их положения. Разумеется, все, чего она могла надеяться достигнуть, это — продления тяжелой агонии, только на это и могло удаться склонить железную волю «Господина». И она делала невероятное усилие сдержать свое нервное напряжение и сохранить полное присутствие духа во время разговора, который ей предстоял.

Надя все еще сидела в своей удрученной позе, когда появился снова китайский офицер, неся большой белый платок из шерсти и шелку.

— Я вас провожу к тому, кого вы желаете увидеть. Но вы должны этим закутать свое лицо, во-первых, для того, чтобы не быть узнанной, во-вторых, для того, чтобы не видеть, куда мы пойдем. Это — условие!

Девушка встала, кивком головы выразила свое согласие на все и беспрекословно позволила обернуть платок вокруг своей головы так, что лицо её было совершенно закрыто.


Взяв ее за руку, офицер в продолжение нескольких минут вел ее по дороге, которая показалась ей очень запутанной. Она чувствовала только, что прошла через несколько зал, несомненно, пустых, так как вокруг неё царило глубочайшее молчание, нарушаемое только слабым шумом их шагов по толстым коврам.

Затем её проводник остановился, отнял руку и удалился, и чей-то голос ей сказал:

— Снимите ваше покрывало!

Вся трепещущая, несмотря на старания быть спокойной, молодая девушка быстро сбросила платок.

Она стояла перед Тимуром, полулежащим на груде подушек.

— Что вам от меня угодно, сударыня? Быть может, вы приносите мне ответ ваших сотоварищей?

Надо было отвечать.

Она вдруг почувствовала, что слишком понадеялась на свои силы. Нужно было отказаться от всякого внешнего самообладания. И она заговорила прерывающимся голосом, задыхаясь, сопровождая свою речь лихорадочными, непроизвольными жестами, с горящим лицом, почти отчаянное одушевление которого особенно к ней шло, делало ее удивительно красивой.

— Я прихожу по собственному желанию… Вы отгадали, что я женщина, и это должно вам объяснить мою слабость, мое волнение… Ваши речи потрясли меня… Все, что вас окружает, что от вас исходит — так странно, так необычайно… Я сбита с толку, оглушена, охвачена головокружением… Смерть!

Я столько раз смотрела ей в лицо, что больше не боюсь уже её. Мы сами ее призывали, когда нас вели сюда. Мы благословляли бы небеса, если бы она пришла! Почему же смерть, которою угрожаете нам вы, пугает меня?! Моя душа колеблется, растерянная, между ужасом и влечением… Я ничего не понимаю! Изменить моим друзьям, Европе — нет, никогда! Но я восхищаюсь, я трепещу! Неведомая сила увлекает меня!.. Я пришла сюда не только для того, чтобы спасти моих друзей, но чтобы освободить и самое себя от какого-то непостижимого чувства. Но я хотела бы, чтобы земля разверзлась и поглотила меня!

На лице молодой женщины отражалось все её душевное состояние, рука машинально, то и дело, прикасалась к вороту платья, как бы желая устранить причину, мешающую свободно дышать.


По мере того, как она говорила, лицо Тимура прояснялось, привычная суровость его смягчалась. Эта перемена не ускользнула от девушки, как взволнована она ни была.

Инстинктом женщины она почувствовала, что из этой борьбы, где её пол проявляет свою силу, заключающуюся именно в увлекательной слабости, она может выйти победительницей, только признав себя побежденной.

Усилие принести роковую жертву собою было так жестоко, что жгучие слезы выступили на глаза молодой девушки, дрожащие ноги не могли её больше держать, и она почти упала на колена, закрыв лицо руками. Тимур сделал невольное движение, как бы желая встать, но ограничился тем, что придвинулся к ней несколько ближе и, не говоря ничего, стал ждать. Это продолжительное молчание вернуло Ковалевскую к сознанию положения, и она прошептала:

— Зачем противиться судьбе… В сущности, у меня нет ни друзей, ни отечества…

И, помолчав, она прибавила как бы про себя:

— При том же азиатская кровь течет и в моих жилах!..

Тимур поднялся.

— Азиатская кровь?! — воскликнул он.

— Да, мой дед был туркменский офицер!

Тимур живо приблизился к девушке и отвел ее руки от лица — с силой, но без резкости.

— Искренна ли ты, о, женщина?.. Сердце мое некогда было затронуто вами… вы не заметили тогда?.. Я ничего не забыл… И вот, увидев вас, я как бы переживаю вновь мою молодость… У вас — азиатские предки, и сами вы — полька. Как назывался ваш дед, туркмен?

— Он был полковник русской службы и назывался Рахмед!

— Рахмед, который начальствовал в Самарканде и был убит во время войны с турками?

— Да.

— Так вы в самом деле моей расы и крови великого Тимура! Рахмед — брат моей матери!

Голос Тимура звучал торжеством.

— Не боритесь же тогда с нами и с самой собою!.. Доверьтесь судьбе! Не почувствовали ли вы, что я вас все еще люблю, что я не переставал вас любить?

Если бы молния упала к её ногам, девушка была бы не более поражена, как словами Тимура— «Рахмед был братом моей матери».


Она почти не расслышала последних слов Тимура, хотя и ожидала их, так как во время первой же аудиенции у могущественного «Господина» отгадала его тайное влечение к себе и на нем основала свой план спасти своих товарищей, поддерживая в Тимуре надежду, что со временем сможет ответить на его любовь. Но что ее смутило, чего она не предвидела, и что сделало ее безгласной и беззащитной — это неожиданно открывшийся факт их близкого родства, кровной связи — совершенно неоспоримой и совершенно непредвиденной.

Так вот почему она испытывала больше изумления и восхищения, чем страха и ужаса от недавно пережитых ею, непостижимых впечатлений, вот почему могла возникнуть в ней идея её безрассудной, почти безумной попытки.

Тимур продолжал:

— Ты моей расы, девушка! И я люблю тебя! Будь мне товарищем в моей божественной миссии. Как солнце освещает мир, так твоя красота будет озарять мое великое и роковое деяние. Ты будешь сопротивляться бесплодно, так как сама судьба тебя толкает навстречу мне, и ты уже веришь в меня. Больше, чем узы крови, чем одинаковое происхождение, нас влечет друг к другу сродство натур и умов, и ни время, ни пространство не могли ослабить в моем сердце следов твоего очарования… И ты сейчас пришла ко мне сама, по собственному желанию, как льнет магнит к железу, волна к берегу… Я люблю тебя, а ты меня полюбишь, потому что понимаешь мое значение… Мое величие не возбудило в тебе ненависти… Несмотря на привитые тебе предубеждения, ты отделилась от твоих друзей и послушалась таинственного веления, которому повинуюсь, и я и которое нас соединит навек. И голос мой будит в твоей душе сочувственный отзвук… Я это чувствую, я это вижу…

Ковалевская беспомощно опустилась на ковер. Она была в обмороке.

Тимур поднял ее, понес и уложил на подушки, на которых сидел сам, ожидая её прихода.

Тесный галстух плотно охватывал шею молодой женщины. Он осторожно разрезал его своим кинжалом, вместо того, чтобы развязать, и вскоре легкая краска появилась на лице её.

Она открыла глаза. Тимур, склонясь к ней, коленопреклоненный, сжимал её руку в своих и тихо говорил:

— Успокойся, дитя мое… Тимур, повелитель мира, тебя любит и почитает. Ты будешь королевой Азии. Я благословляю Будду, направившего тебя ко мне, и клянусь тебе его именем, что над тобой не будет сделано никакого насилия. Я назову тебя своей только тогда, когда ты сама этого захочешь!

Еще плохо оправившись от волнения, девушка приподнялась. Но она уже начала яснее отдавать себе отчет в случившемся. Она долгим взглядом окинула Тимура у её ног и, не прерывая, слушала его речи. Способность ясно рассуждать вернулась к ней вполне.

«Да, он любит меня искренно, — сказала себе она. — Это непохоже на мимолетную прихоть… Скоропроходящая симпатия не склонила бы таким образом его гордую голову передо мною… Я сделала лучше, чем смела ожидать, и я должна идти до конца! Нужно продолжать играть мою роль, чтобы спасти моих друзей!..»

Она не отняла своей руки у Тимура. Загадочная улыбка время от времени появлялась на её устах.

— Пусть будет так! — сказала она, наконец, чтобы ответить на вопросы, которых нельзя было избегнуть: — Я сознаюсь, что меня увлекает нечто роковое… Все подтверждает ваши слова… В конце концов, как я могла бы противостоять вашему могуществу, раз мы — так, или иначе — в ваших руках… Притом же меня слишком поражают ваши великие замыслы для того, чтобы я могла отнестись к ним враждебно. Но, если вы хотите, чтобы я от души поверила вашему отношению ко мне и тому, что вы в самом деле хотите приобщить меня к вашему могуществу — могу ли я сейчас же испробовать силу данной мне вами власти?

— Говорите; вы не получите отказа ни в чем!

— Переходя на вашу сторону, я изменяю своим друзьям, я покидаю Европу!.. Но я не хочу, чтобы они подумали, что я забыла о них. Очень может быть, что, узнав все, они станут ненавидеть и презирать меня… Пусть!.. Но я не хочу, чтобы они умерли… Подарите мне их жизни!

— Но если они будут тебя ненавидеть, зачем тебе нужны они живые?

— Я хочу этого!

— Мы их принудим следовать за нами и потом, волей, или неволей, они тоже перейдут на нашу сторону!

— Никогда. Ничто не заставит их служить вам против Европы!

— Тогда они умрут!

— Именно этого-то я и не хочу. Я хочу, чтобы они жили.

Не обещали-ли вы мне сейчас, что никакая моя просьба не встретит отказа?

— Я не имею никакой личной причины отказать тебе в этом, — сказал Тимур: — и я хотел бы исполнить свое обещание… Но могу ли я предохранить их от ярости лам?

— Как?.. Вы, «Господин»? Вы должны бояться лам? Я не могу этого допустить! И если мои друзья умрут, я умру тоже, так как не хочу жить забрызганная их кровью!

Ковалевская гневно выпрямилась.

— Будь по-твоему! — воскликнул Тимур: —Придется еще нескольким ламам лишиться голов… И ты права, — европейцы должны присутствовать при моем торжестве… и при твоем… быть может, мне еще удастся убедить Меранда…

— Что это значит?

Но Тимур не пожелал объяснить больше. Он, не отвечая, ударил в гонг, вымолвив:

— Время не ждет!.. Ты должна сбросить эту мужскую одежду и надеть соответствующую!

Вошел слуга, которому он сказал несколько слов; затем, обратившись еще раз к молодой девушке, он произнес:

— Ступай за этим рабом и распоряжайся там, куда он тебя проводит. Все, что принадлежит Тимуру, принадлежит и тебе. Тебе будут повиноваться, как мне самому!..

Когда он оканчивал эти слова, портьера отодвинулась вторично, пропустив богато одетую по-татарски девушку. Её черные волосы, вырываясь из-под маленькой золотой шапочки, роскошными волнами струились по её плечам, ниспадая до колен.

И черты её, и цвет её нежной кожи поражали совершенством.


— Капиадже, — обратился Тимур к этому очаровательному видению: —подойди ко мне, дочь моя! Ты будешь служить этой женщине, как матери. Она тебе родная по крови. Вы должны полюбить друг друга, потому что я вас люблю, и вы меня любите… Поведи ее к себе и одень ее в самые роскошные одежды!

Капиадже с удивлением взглянула на своего отца и молодую женщину, которая не могла не улыбнуться этому цветку, столь необычно распустившемуся среди воинственного лагеря.

Но последующие слова Тимура охладили её настроение.

— Как только вы переоденетесь, вы вернетесь ко мне, сюда. Я хочу, чтобы вы сами объявили Меранду и другим пленникам, что их жизнь спасена!

— Я? — вскричала молодая женщина: —Это невозможно!

— Ступайте и поспешите!

— О, нет, нет!.. Избавьте меня от этого стыда!.. Я не могу показаться им! И еще для того, чтобы самой сообщить им весть, которой они не примут как милость!

— Отказавшись идти об руку со мною, вы станете изменницей! Вы измените своей расе, своим предкам. Я хочу, чтобы они узнали, кто вы, каково ваше происхождение… кому обязаны жизнью. Такова моя воля!

И хотя последнее заявление было сделано тоном формального приказания, на которое не должно быть возражений, девушка не могла сдержать протестующего жеста.

Она хотела просить его еще, но раздался второй удар в гонг, и в комнату вошли офицеры. Она последовала за увлекавшей ее Капиадже.



XI. В Самарканд

Около часу спустя после этой сцены, Меранд и его товарищи должны были еще раз явиться в палатку, где они были приняты Тимуром. К ним пришел китайский офицер, чтобы их туда проводить в то время, когда пленники в ужаснейшем беспокойстве спрашивали себя, что могло случиться с их спутницей.

Следуя за ним, пленники осыпали его расспросами о молодой девушке, но «сын небесной империи» не пожелал удовлетворить их любознательности.

— Она сама не могла уйти! — вскричал Боттерманс, обращаясь к Меранду: —Ее похитили! Я уверен в этом!

В зале они увидели ту же стражу и тот же церемониал, что раньше.

— Возможно, что и так! — согласился капитан, пытаясь успокоить волнение своего друга.

— Это несомненно, несомненно; ведь этот китаец нисколько не изумлен и не встревожен её отсутствием среди нас!

— А я надеялся, что мы найдем ее здесь, — заметил Ван Корстен: —но я начинаю думать, как и наш друг Боттерманс, что она не случайно отсутствует, так как её нет, и её отсутствие никого не удивляет!

— Люди Тимура, по-видимому, знают, что она в надежном месте!

— Зачем бы ему разлучать ее с нами? Неужели вы подозреваете его, Меранд?.. Следовало бы нам знать это!..

— Успокойтесь, Боттерманс… Тимур узнал ее, как узнал и меня… Он встречался с нами в Европе и знает кто мы. Для него она не первая встречная!..

Меранд был прерван внезапным движением стражи, выстроившейся цепью вокруг стен залы.

Пленники направили свои взоры в глубину палатки, где раздвинутая невидимыми руками портьера пропустила самого Тимура.

— Наконец! — пробормотал Боттерманс.

Тимур был не один. Он опирался на плечо женщины, двигавшейся неуверенною походкой, с лицом, почти вплотную закрытым вуалью, концы которой она придерживала на груди судорожно стиснутыми руками.

Эта женщина была Ковалевская. Сначала её не узнал никто из оставшихся в живых членов миссии, и даже Боттерманс не обратил на нее внимания, занятый исключительно видом этого «Господина», властителя их судеб, у которого он собирался вырвать объяснение по поводу исчезновения их спутницы.

Европейцы, между прочим, так привыкли видеть молодую девушку только в мужском костюме, что им не могло и в голову придти искать ее под этим покрывалом, окутывающим робкую, едва стоящую на ногах женщину. И вот — глубокое молчание прервал громкий, повелительный голос Тимура.

— Я вновь призвал вас к себе для того, чтобы сообщить вам о перемене моих намерений относительно вас, вследствие некоторых новых обстоятельств.

— Что? Что?.. Не собирается ли этот варвар предложить нам свободу и свое королевство? — пробормотал неисправимый доктор, пользуясь паузой, которую сделал Тимур, подчеркнув свое заявление.

— Вы останетесь моими пленниками и будете сопровождать меня, несмотря на ваше нежелание, так как вы отказались служить мне. Но я дарую вам жизнь и хочу, чтобы все знали — кому вы этим обязаны… Вы обязаны той, которая была вашей спутницей и товарищем!

— Боже! — вскричал Боттерманс.

— Да, ей, внучке Рахмеда, брата моей матери! Ей, в чьих жилах течет кровь Тимура Великого, и которая поняла величие моего призвания!

Крик изумления вырвался одновременно у всех четырех пленников.

Боттерманс сделал шаг вперед с искаженным лицом.

— Надя!.. Надя!.. Возможно-ли это?!.. Вы покинули нас?.. О, как это гадко!

Меранд и Ван-Корстен удерживали своего друга, но их возмущенные взоры с негодованием устремились на молодую женщину, которая только еще больше побледнела под своей вуалью.

Тягостное молчание последовало за этим гневным возгласом, который выразил всю боль, испытываемую европейцами.

Девушка почувствовала, что её жизнь и жизнь её друзей зависит от этого мгновения, которое всем им показалось вечностью. Она инстинктивно ощущала на себе взгляд Тимура, еще не вполне уверенного в ней.

Она сделала над собою страшное усилие и выпрямилась. Быстрым движением она сбросила вуаль и гордо подняла свою прекрасную голову.


На губах её появилась улыбка, жгучая краска ударила ей в лицо. Она сделала шаг вперед и схватила руку Тимура, как бы для того, чтобы подтвердить этим дружественным жестом истину только что произнесенных им слов. В то же время взгляд, полный неизъяснимой усмешки и нежности, устремленный ею на Боттерманса, поверг поэта в состояние страха и надежды.

На пожатие руки молодой девушки успокоенный Тимур ответил страстным пожатием.

Тогда, оставя укрощенного шведа, она перевела взор на Меранда и подняла палец к губам — не то как бы моля о прощении, не то как бы предупреждая своих друзей, что следует молчать.

В эту минуту, когда самые простые вещи получали подавляющее значение, даже Ван-Корстен, самый спокойный из всех пленников, и тот замолчал в смущении, не чувствуя на этот раз желания излагать в красноречивых образах мысли, вихрем проносившиеся в его мозгу.

«Что значит этот союз? мысленно спрашивал он себя. Хитрит ли она, чтобы этим нам помочь, или это настоящая измена? Все, что мы видим, и все, что мы услышали, в том числе и этот её наряд, показывает, что она решила порвать с миссией безвозвратно! Но если это так, если ничто больше не связывает ее с нами — зачем ей наша жизнь, которую она хочет сохранить, вместо того чтобы, наоборот, избавить себя от нас»…

Не менее встревоженный, чем товарищи, и даже еще более ясно замечающий, чем они, противоречие отступничества Нади и её милосердия по отношению к ним, Меранд был совершенно не в силах произнести хотя бы одно слово. Он хотел, однако, предложить один вопрос молодой девушке, но, по знаку повелителя, к ним приблизилась стража, чтобы увести его и остальных пленников.

Однако Тимур, который невозмутимо наблюдал признаки волнения на их лицах, остановил его знаком головы и бросил ему, как вызов, слова: — Мы увидимся в Самарканде!



ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Желтое нашествие



I. Тимур и Надя

Два месяца спустя, Тимур занял Самарканд. Русская армия не в состоянии была задержать желтого нашествия. Атакуемые с севера ордами азиатской конницы, захваченные в центральной Азии набегом огромных китайских полчищ, русские были предоставлены остальными европейскими державами самим себе. Эти последние думали, или делали вид, что думают о движении на востоке, как о чем то, не имеющем особенной важности и направленном преимущественно против России и её стремления к господству в Азии. Тогда русские очистили центральную Азию, сосредоточили свои силы на Кавказе, и царь разослал воззвание ко всем государствам Европы, в котором заявил, что всей Европе угрожает желтая опасность.

Победитель русских, Тимур, знал, что им сделан только первый славный шаг, и что ему предстоит еще нападение на остальную Европу, и что это-то и будет решающим моментом ужасного столкновения двух миров. Он уже не мог ни остановить, ни даже замедлить удара и должен был использовать подъем первого порыва у своих неисчислимых полчищ раньше, чем европейские армии успеют соединиться. Он рассчитывал на неуверенные действия правительств, на внутреннюю рознь государств, несмотря на их внешнюю объединенность в интернациональную федерацию. Он рассчитывал также на то, что благосостояние и богатая, удобная жизнь расслабили европейцев.

Но прежде всего Тимур желал поразить воображение толпы, следовавшей за ним. Он решил публично короноваться императором Азии, у гробницы Тимур-Ленка, своего предка. Для этого он созвал в Самарканд всех главных военачальников своих полчищ и отдал приказ беспрепятственно впустить в город все ближайшие войска.

Желтые собрались туда со всех сторон, и вот, перед целым миллионом народа, азиатский завоеватель отпраздновал торжество, долженствующее дать понятие его армии и далекой Европе о всем величии его замыслов.

После искупительных церемоний, долженствующих очистить Самарканд от иноземного поругания, великий Лама из Лхасы, исторгнутый желтым нашествием из своего таинственного уединения и окруженный множеством лам и бонз, проводил Тимура на эспланаду, доминирующую над городом. Там, на очень высоком помосте, был установлен Кок-Таш, седалище из цельного куска белого мрамора, служившее некогда троном Тимур-Ленку. Завоеватель уселся на него и в продолжение двух часов смотрел оттуда на проходившие ряды войск и депутаций, прибывших со всех концов подвластной ему земли, на танцы многих тысяч лам, индусских баядерок, сартских джал и батчей.

На ступенях трона группировались его наместники.

Затем на помост поднялся Великий Лама и преклонился перед Тимуром до земли. Оглушительные клики приветствовали это зрелище.

Тогда Тимур поднялся, протянул вперед руки, широким движением раздвинул складки желтой шелковой мантии, красовавшейся на его плечах, и царственным жестом трижды поднял и опустил полу мантии, которую держал. Погрозив саблей по направлению к западу, громовым голосом, заставившим толпу задрожать, он вскричал:

— Тимур, император Азии, станет повелителем всего мира. Европа или покорится, или погибнет!

И в сиянии: роскошного южного солнца, жгучие лучи которого не делают вреда уроженцам Азии, возобновились снова танцы, пение и клики в то время, как наместники Тимура — китайцы, монголы, маньчжуры, тибетцы и другие представители желтой расы— один за другим подходили к нему, целовали его ноги и повторяли своими саблями его угрожающий жест по направлению к западу.


* * *


На пустынную теперь, огромную эспланаду пала ночь. Торжественные песни, шумные овации и гул голосов опьяненной толпы спустились вниз, в Самарканд, освещенный огнями, и началось ночное празднество.

Императорская гвардия встала стражей вдоль стен, окруженных рвом, и молчаливые кули принялись чистить эспланаду.

Триумфатор Тимур, перенесенный с Кок-Таша на руках своих офицеров в дом русского губернатора, голова которого качалась у одного из окон, выходящих в город, отпустил свою свиту и, оставшись один, полулежа на груде наваленных ковров, погрузился в мечты, не замечая ни раба, ни принесенных им блюд.

Вдруг он быстро поднялся и, отбросив тяжелую саблю и цепи из драгоценных камней, которые обременяли его, приблизился к одному из больших зеркал, которыми украсило эту официальную приемную кокетство русской женщины.

Он увидел там свою высокую фигуру, задрапированную блестящими складками шелка. На суровом лице его дневное утомление не оставило никакого следа. Глаза его еще горели огнем недавнего упоения успехом и славой. Тимур посмотрел на себя, и улыбка гордости озарила его черты. Он ударил в гонг.

Дежурный офицер в тот же миг появился у портьеры.

— Дочь! — приказал Тимур.

Несколько минут спустя, драпировка отодвинулась снова, и Капиадже, опустясь на колени, поцеловала руку своего отца.

Тимур, который принял свою ленивую позу на коврах, ласково коснулся головки молодой девушки.

— Как тебе понравилась коронация? — спросил он.

— Она была достойна тебя, мой отец, достойна повелителя мира!

— Да, Азия уже принадлежит мне безраздельно. С высоты моего трона мои глаза как бы видели все пройденное мною пространство — далекий, опустелый Китай, оберегаемый лишь стариками и мертвецами, взятые приступом Памиры, вечные снега, истоптанные миллионами сандалий и истертые миллионами колес, терроризированную Индию, готовую изгнать англичан, так как все сыны Брамы и Будды восстали против людей Запада… Здесь, до края горизонта, расположилось непобедимое воинство, все уничтожающее на своем пути, а там — вооруженная Европа ждет вершителя своей судьбы. Земля содрогается до глубины своих недр от повторяющихся ударов его сабли. Тимур-Ленк, Тимур-Ленк, не завидуешь ли ты славе своего правнука?!.

Голосом Тимура, полным гордого экстаза, вся возмутившаяся Азия пела гимн торжества.

Присевшая на корточки Капиадже восторженно смотрела на своего отца, суровая и нежная душа которого возбуждала в ней священный ужас, и которого она любила больше удивлением и гордостью, чем дочерней привязанностью.

— Вам предстоит еще много опасного, отец! — прошептала она: —У европейцев есть страшные военные машины!

Тимур презрительно улыбнулся.

— А у меня есть тридцать миллионов людей, готовых умереть. Я не воюю, я давлю тех, кто мне противится! Погоди, дочь моя, через несколько месяцев я возьму Константинополь, затем Вену, затем Париж…

— А эти европейцы, твои пленники, которых я видела сегодня утром на террасе — что ты сделаешь с ними, куда ты их ведешь? — спросила Капиадже.

— Они должны видеть и видят уже мой триумф. Если они захотят, если они своевременно поймут свой интерес — они останутся жить и будут моими друзьями…

Затем изменившимся голосом он внезапно спросил:

— Где Надя?

При этом имени Капиадже закинула головку, улыбка её исчезла, губы задрожали. Тимур заметил это легкое содрогание и резко прибавил:

— Ступай за нею и приведи ее сюда!

Сильная рука его помогла Капиадже встать. Она покорно склонила головку, поцеловала руку своего отца и вышла.

Несколько минут Тимур оставался неподвижен. Душа его была полна лихорадочным нетерпением. Он не видел Нади с того раза, когда гордость европейки была побеждена атавистическим инстинктом, и странное очарование подчинило пленницу «Господину», от которого зависела её жизнь и жизнь её друзей. Руководительство нашествием, долгий и трудный переход через Памиры, первые столкновения с русскими — все это поглощало мысли Тимура.

Он знал, что она следует за ним, вместе с его дочерью, охраняемая его личной стражей. Он сознательно забывал о них и спрятал глубоко в своем сердце даже самое желание взглянуть на них без их ведома. И в этот незабвенный день, когда корона Тимур-Ленка украсила голову его внука, глаза его, устремленные на этот океан человеческих существ, шумные волны которого бились о ступени его царственного пьедестала, едва могли мельком разглядеть два белых силуэта, созерцавших этот единственный в своем роде спектакль с одной из террас дворца.

Но в этот час, когда, утомлённый славой и чествованиями, непоколебимо уверенный в том, что покорит мир, он ждал к себе молодую девушку— сердце сурового и надменного азиата смягчилось, чувство предъявляло свои права, и его охватило невыразимое волнение. Надя показалась ему лучшим и желаннейшим перлом его короны, и в страстном беспокойстве он думал о том, что сейчас должно произойти, и что они скажут друг другу.

Вот уже более десяти лет, как Тимур живет одиноким, весь отдавшись задуманному им великому делу. Его жена умерла совсем молодой. Он оставил свою дочь в Самарканде и, обеспечив ее материально, довольствовался лишь редкими известиями о ней. Воспитанный на европейский лад, он несколько лет состоял на русской службе и сохранил от этого соприкосновения с Западом столько же ненависти, сколько и сожаления об этой цивилизованной утонченности, захватывающему очарованию которой так склонны подпадать дети Востока. Мощный ум и сильная воля помогли ему подчинить себе желтый мир, поднять его и увлечь за собой, но сам он оставался внутренно чуждым этому миру постольку, поскольку европейское воспитание положило свою печать на развитие его гения.


Во время своего пребывания в Варшаве он влюбился в Надю, но необычайная застенчивость помешала ему приблизиться к ней. Он чувствовал, что эта полька, ум которой превосходит её красоту, и о происхождении которой он не имел ни малейших подозрений, не пожелает связать своей жизни с офицером чуждой расы, азиатской крови. Он уехал и забыл, или думал, что забыл ее.

И вот судьба снова свела их. Он был свободен, он был императором, он мог ей предложить все, о чем только может грезить самое пылкое воображение женщины. Он не мог не чувствовать, что душа её была потрясена во время их первого свидания, состоявшегося по её же собственному желанию, когда решалась её судьба и судьба её товарищей. Но у него осталось легкое сомнение в искренности Нади по отношению к нему. Он был уверен, что она не могла сообщаться с Мерандом и его друзьями. Но какой залог потребует он от неё, и покорится ли она, наконец, безусловно его воле? Темное предчувствие зарождалось в его душе, сопровождаемое неопределенной боязнью — как бы его безграничная гордыня не наткнулась на сопротивление, продолжительность и формы которого он не может даже предвидеть, и как бы он не увлекся желанием пленить эту женщину, столь странно появившуюся на его горизонте, — до такой степени, что станет способным на уступки.

Все эти тревожные мысли, равно как и ожидания той, чей образ наполнял его душу, отразились на его лице, и вошедшая молодая девушка, вся бледная в своей белой тунике, с золотистыми прядями волос, рассыпавшихся по плечам, сразу почувствовала все это, едва их взгляды встретились. Она затрепетала.

Она только что видела Тимура издали, как бы в апофеозе, приветствуемого кликами миллионов людей, кликами, которые теперь отдаются эхом во всей Центральной Азии, наводненной желтыми. И сейчас она видит его уже не повелителем и императором. Она с ним наедине, он — её властелин, она зависит от него вся.

Но это свидание не застало ее врасплох, она уже много передумала об этой роковой минуте. Со времени отъезда из лагеря у Карачара — она думала о ней целые дни и целые долгие, бессонные ночи.

Каждый день она боялась, что ей придется увидеть этого необыкновенного человека, которому она предалась больше, чем сама хотела, пораженная и открытием родства между ними, и его объяснением в любви.

Но дни проходили, и её страх уступал место другому чувству. Ею овладело острое и болезненное напряжение, как результат тщетных ожиданий, неуверенности, задетого самолюбия, опасений и желания узнать что-либо. В сущности, она оставалась пленницей и не могла решительно ничего знать.

Она жила в полном неведении совершающегося, как бы несомая легким, почти нечувствительным течением реки. Паланкины сменялись передвижными домами, дома— роскошными палатками, которые лишь противостояли ветру и всякой непогоде. Она знала только, что они вошли в Самарканд, так как они расположились в дворце русского губернатора, знакомого ей раньше. Тогда она поняла, что наступил решительный момент, и что Тимур напомнит о себе как ей, так и её друзьям.

И вот сегодня словно внезапный свет озарил ее. Придя на террасу, так сказать, с закрытыми глазами, она сначала была так же ошеломлена, как и в тот раз, когда зрелище желтой армии, внезапно развернувшейся перед пленными европейцами, разбило её нервы и подавило её волю. Но она уже не находилась более в состоянии физического и нравственного изнеможения, в которое была приведена трагическими событиями и жестокой свалкой во время их захвата в плен. Отдохнувшая и собравшаяся с мыслями, она смотрела на сцену коронования и слушала крики энтузиазма, раздававшиеся вокруг Тимура, не обнаруживая волнующих её чувств невольного удивления перед настоящим и страха перед будущим. И странная уверенность проникла в её душу, уверенность в том, что этот грозный поработитель людей, который ей сразу показался неумолимым, недоступным жалости завоевателем, обладает общечеловеческими слабостями, и что она сама имеет над ним таинственную власть, силу которой она уже испытала над его сердцем.

И присутствие Капиадже в лагере отца, и слова Тимура, сказанные ей в самом начале, о двойной силе связавших его с нею уз, силе любви и кровного родства, и неожиданная милость, которую он, по её просьбе, простер на всю миссию — были достаточными показателями того, что завоеватель не подавил в нем человека. Но Надя давала себе ясный отчет в том роковом обязательстве, которое взяла на себя, к которому приговорила себя — пожертвовать собою для спасения товарищей.

Эту жертву её благородная душа рассматривала, как выкуп у смерти, и она была готова ее принести, но она хотела видеть его достойным себя и той роли, которую она решила играть в его судьбе. Связанная отныне с грозой и «Господином», по воле которого она разразилась — она пойдет об руку с ним, верная ему до могилы, решившаяся пользоваться своим могуществом для того, чтобы предохранить своих друзей, а, может быть, и Европу от катастроф, которые готовятся. Кончится ли нашествие мало вероятным торжеством, или роковым разгромом, который она предчувствует — она заплатит своей жизнью за отступничество от Европы и преданность Тимуру.

Призыв Тимура не был для неё неожиданностью. Тем не менее, когда она стала с ним лицом к лицу, тоска сжала её сердце и отуманила ее взор. Кровь европеянки прилила к её мозгу. Она молчаливо и неподвижно ждала первых слов Тимура.

Но Тимур приблизился к ней и протянул руку жестом, одновременно мягким и повелительным. Она медленно опустила в нее свои пальчики, и Тимур повел ее к шелковистым коврам и усадил ее возле низеньких столиков, уставленных золотыми чашками, чеканными кувшинами и серебряным самоваром, украшенным бирюзой. Стоя, он долго смотрел на нее. Затем, прерывая взволнованное молчание, завоеватель произнес неровным голосом:

— Не угостите ли вы меня чаем, Надя?

Молодая женщина влила кипящей жидкости в приготовленные чашки, и по комнате разлился тонкий аромат царственного цветка. Она взяла одну из чашек и молча придвинула к Тимуру.

— Отпейте! — приказал он.

Она удивленно взглянула на него и коснулась губами края чашки.

Тимур быстро принял ее у неё из рук и, подняв ее до высоты своих засверкавших глаз, устремленных на молодую девушку, воскликнул:

— Из этой чашки, которой коснулись ваши уста, пью за вас, Надя, как за царицу Азии!


Бледность покрыла её черты, и она протянула руку как бы в знак протеста, но Тимур продолжал:

— Надя, я тебя не видел с того незабвенного часа, когда ты разгадала, что я люблю тебя. Ты, невидимая, шла вместе со мною за толпами моих войск. И, во время походов и сражений, в песках Гоби и снегах Памиров, сердце завоевателя было верно тебе. Сегодня на моем челе засияла слава всех прошлых веков. Азия короновала меня, как своего сына и повелителя. Мир принадлежит мне! Но мое торжество не будет полным, если ты не разделишь его со мною. Сама судьба привела тебя ко мне. Ты сама поняла это! Ты — моей крови и вняла голосу судьбы. Раздели же со мной мою корону, корону, которую ты видела сегодня на моей голове при всеобщей радости и ликовании.

Надя слушала, смущенная, так как эти речи сулили ей то, что превосходило её страхи или её желания.

Быть женой Тимура, разделить его трон — хорошо ли она понимает смысл слов, которые поражают её слух.

Бледная, со стиснутыми губами и полузакрытыми глазами, она не могла вымолвить ни слова.

Тимур приблизился к ней и схватил ее за руку.

— Будьте со мною, Надя! Вы будете красою и милостью, царящими над моим победоносным шествием. Вы будете его путеводной звездой, я это чувствую. Мы, победители, в свою очередь, нуждаемся в женском милосердии!

Последние слова помогли Наде собраться с мыслями, и она быстрым движением отняла свою руку у Тимура, пристально на него взглянула и спросила:

— Где мои друзья? Что с ними?

Тимур сначала удивился, затем улыбнулся.

— Вы не забыли о них!.. Они живы!..

— Они живы?! Они здесь? Что вы хотите с ними сделать? О! Тимур!.. Вы говорите о милосердии женщин — искренни ли вы? Вы взяли мою жизнь, взамен их жизней. Сдержали ли вы вашу клятву?

Слова торопливо и прерывисто слетали с дрожащих уст Нади. Она встала и как бы приготовилась к защите.

Пламя гнева покрыло краской чело императора. Но взгляд его скоро смягчился.

— Тимур держит свое слово полностью. Царице Азии он не отказывает ни в чем. Европейцы следовали за мной и видели мое торжество. Как и ты, они сегодня присутствовали на короновании. Я действую вопреки голосу крови, оставляя их в живых. Ламы предсказывают мне, что их присутствие станет для меня роковым. Что мне до того!

Если ты меня любишь, я всегда буду достаточно силен, чтобы их не бояться. Твоя любовь — ручательство за их жизнь и за мою!

По мере того, как Тимур говорил, Надя все более и более убеждалась в его искренности и в той власти, которую она имеет над ним. Успокоенная за своих друзей, она могла теперь разговаривать и отвечать на изъяснения завоевателя.

Он производил на нее странное впечатление и внушал ей неотразимую симпатию — этот победитель, не побоявшийся предложить корону ей, европеянке, пренебрегая враждой фнатических лам. Но душа её была охвачена мучительным нежеланием подчиниться увлекающему ее року. Спасая своих друзей и себя такою ценою, она должна порвать с Европой и всем, что ей было дорого до сих пор.

— Вы сдержали ваше обещание, — вымолвила она наконец: —и я сдержу свое. Я — в ваших руках и склоняюсь перед судьбой. Но если я с разрывающимся сердцем отказываюсь от Европы, расстаюсь навсегда с друзьями, чью жизнь вы мне дарите — есть одна вещь, которой я останусь верной по гроб. Это — моя религия. Я христианка. Мы с вами молимся не одному Богу. Мой Бог есть единый истинный. Я уважаю ваши верования. В вашем ужасном набеге вы хотите уничтожить, вместе с Европой, и веру, которую я исповедываю. Вы наносите моему сердцу неисцелимую рану, которая всегда будет меня терзать в моей жизни. Взамен моей тяжелой жертвы, раз вы уж хотите приобщить меня к вашему делу, раз уж я должна стать женою Тимура — я имею право требовать, чтобы вы согласовались с обрядами моей религии. Вашей женой — да! Я буду ею! — воскликнула она глубоким голосом: — Я останусь ею до конца! Но — вашей женою по европейскому закону, а не по-восточному!

Вся внешность молодой девушки говорила о жестокой борьбе, происходящей в ней, но говорили также и о её духовной силе, о её непоколебимой воле. Но блеск её глаз смягчал твердость её слова, и, чтобы говорить таким образом с повелителем Азии, ей необходимо было чувствовать всю силу своего необыкновенного очарования над этим человеком. Что же! Она играла роль, которую сама на себя взяла, и её уверенность в себе и смелость были тем больше, что ей не из чего уже было выбирать. На ясное предложение Тимура она ответила такой же ясностью, без уверток.

Изумления своего, при выражении молодой девушкой желания, чтобы их союз был освящен церковью, Тимур не обнаружил ничем. Когда она кончила говорить, он несколько мгновений молча смотрел на нее.

Она ждала, спокойная, облегченная тем, что высказалась, и с тайной уверенностью, что он ее послушается.

— Странная вы женщина, — сказал ей император: — предлагая вам разделить мою славу, я никогда ни о чем другом и не думал, как о том, чтобы получить от вас добровольный дар любви. Я больше верю в судьбу, чем в Будду, или в вашего Бога. Религия для меня только рычаг. Не умей я воспользоваться религиозным фанатизмом, я не смог бы увлечь последователей буддизма. Я сам, чистокровный азиат, поступив молодым на службу России — не был ни буддистом, ни мусульманином. Официально, для виду, я был православным. Что мне до обрядов и до пустых церемоний! Я ими пользуюсь для своих целей и не боюсь их. Я — Господин! Когда я покорю Европу, я предоставлю народам придерживаться своих суеверий. Объясните мне, чего вы хотите. Вы — христианка и хотите остаться христианкой? В урагане огня и крови, бушующем вокруг меня, я, среди молний и громов, хочу чувствовать в своей руке руку любимой женщины. Чрез наш союз объединится Азия и Европа в царство будущих времен!

Тимур снова пришел в возбуждение. В этом необыкновенном человеке странно сочеталось пылкое воображение и цветистое восточное красноречие с европейской культурой, которая дисциплинировала его ум. Надя поняла, что, покорившись, она победила.

— Вот, чего я хочу от вас, — сказала она, с улыбкой поднимая на него свои глаза: —я хочу стать вашей женой так, как это могло бы совершиться, если бы случилось в Варшаве. Соединимся на век, но пусть сюда, во дворец, явится христианский священник и своим благословением, которое, быть может, коснется и вас, утишит мои угрызения…

— Священник — здесь!.. Тимур — склоняющийся перед священником!

Тимур взял обе ручки Нади, взгляд которой с нежностью устремился на него. И, разразившись загадочным смехом, противоречившим его настроению данной минуты, он сказал:

— Многим еще ламам не сносить голов, как я вижу!.. Будьте довольны, Надя! Между пощаженными мною русскими пленными, наверное, найдутся духовные лица-священники, монахи или миссионеры. Вы можете среди них выбрать, кого вам надо, и, завтра вечером, в присутствии моих самых приближенных и верных слуг, станете королевой Азии и женой Тимура так, как вы этого хотите!

И не ожидая ответа молодой девушки, Тимур повлек ее за собою. Занавесь перед ними раздвинулась, и у входа Надя увидела двух гигантского роста китайцев с саблями наголо. Надя остановилась, вздрогнув от страха, но сильная рука завоевателя преодолела её сопротивление. Они сделали несколько шагов. Чистый воздух ночи освежил пылающую голову девушки. Они очутились на террасе, окаймленной галереей из невысоких колонн. Поднявшись по ступеням на возвышение, они увидели внизу Самарканд, весь празднично иллюминованный и шумный.

Восточная луна окутала город и далекую глубь небес желтоватым сиянием. Она бледным ореолом окружала зарево, охватившее горизонт, зарево, отбрасываемое «Азией в огне». Повсюду взлетают огненные шары, повсюду, на верхушках минаретов, вспыхивают и гаснут тысячи разноцветных огней. Огненные змеи взлетающих над террасой ракет скрещиваются с ослепительными стрелами молний, отбрасываемых электрическими прожекторами. Весь город ежеминутно меняет свой цвет, представая перед зрителями все в новом и новом освещении. Высокие портики площади Регистана, белый храм Гур-Эмир, с могилой Тамерлана, величественные развалины некрополя Биби-Ханин, золоченные фронтоны многочисленных медресе, белые площадки террас на домах— кажутся видением, декорацией какого-то апофеоза. И все это море огня издает невероятный шум и гам. Крики, пение, гул толпы, выстрелы, удары в гонг и бубны, звуки труб и рожков, треск фейерверков, грохот как бы огнедышащей горы и, как basso pro fundo этого необычайного оркестра, глухой рокот, подобный рокоту океана, преобладающий над всем — топот марширующих желтых полчищ, разлившихся по горам и долам этой античной колыбели мира и, словно лава, неудержимо стремящихся на запад.


Протянув руку, Тимур показал Наде на эту несравнимую ни с чем картину.

И Наде показалось, что она видит поднимающиеся над городом кровавые облака. По багровому небу словно мчатся чудовища, подобные китайским драконам, за ними появляются угрожающие вереницы фантастических всадников, потрясающих факелами, размахивающих огненными мечами, а там, — далеко-далеко на западе — смутно мерещится Европа, на которую направлен весь этот необъятный поток пламени. И в то время, как Тимур, весь озаренный отблесками сияния, исходящего от земли и неба, царил над всей этой картиной, как гений зла, из глаз Нади струились горькие, жгучие слезы.



II. Открытие доктора

В то время как свидание Нади с Тимуром заканчивалось на террасе в багровом ореоле азиатского празднества, во внутренней части укреплённого дворца собрались товарищи молодой девушки и беседовали.

Разумеется, они и не подозревали о том, что происходило недалеко от них, и их глубокая грусть не была увеличена без нужды. Воспоминание о Наде, о том, что она изменила их священным, культурным задачам, неизвестность о её участи в продолжение долгих недель, с тех самых пор, как она исчезла за расписной драпировкой императорской палатки — все это камнем давило их души. Они об этом редко говорили, но думали непрерывно. В их трагическом положении, когда, просыпаясь, они каждый день удивлялись, что еще живы, когда события, невольными свидетелями которых они были, казались им кошмаром, тяжелым сном, переносящим их то от отчаянья к восторгу перед всем виденным, то от восторга к отчаянью— поступок их товарки был той открытой раной, которая кровоточила непрестанно.

Этим вечером, насмотревшись целый день на грандиозные сцены коронования, от которых их глаза, вначале негодующие, потом уже не могли оторваться — так гипнотизировала их волшебная прелесть этой необычайной обстановки, а уши еще были полны громом приветственных кликов, они едва прикоснулись к еде, несмотря на то, что она была сервирована с роскошью, всегда одинаковою, несмотря на все трудности пути.

Непобедимая сила судьбы, от которой нельзя убежать, казалось, правила этим триумфом азиата в самом центре Азии.

И, тем не менее, несмотря на их заключение и душевные муки — эти люди не теряли ни мужества, ни надежды. Если бы Тимур слышал их разговоры (а кто знает, не бывали-ли они ему очень точно передаваемы?), он должен был бы окончательно отказаться от мысли привлечь их на свою сторону. Они пленниками были, пленниками оставались и всегда ожидали смерти. Только Надя и была их спасительницей и защитницей, они в этом не сомневались.

Меранд, сохранивший свое несравненное хладнокровие, происходящее от ясности ума и от физической и моральной выносливости, делавшей его естественным главою и опорой товарищей, вкратце резюмировал все, что случилось со времени прибытия в Самарканд, и заключил:

— Сегодня, в день коронации, желтое движение достигло своего апогея. Тимур сейчас поднялся на такую высоту, на которой человек теряет сознание действительности. Он считает себя властителем мира и не сомневается ни в чем, особенно в своем могуществе!

— И он имеет на это полное право, — заявил Германн: — он покорил пустыни, горы и людей… За ним идут неисчислимые полчища, которых не пугает смерть!

— Свидетельствуют об этом груды скелетов, образующих лестницу на Памиры! — прибавил доктор, юмор которого не покидал его в самые критические минуты его жизни: — Мир, над которым властвует Тимур, удивительно костлявого характера!

Этот поэтический образ, созданный почтенным доктором, навел европейцев на воспоминание об изумительном переходе, сделанном желтыми полчищами через Памиры. Они могли наблюдать только один путь, тот, по которому они прошли. Но, случайно или преднамеренно, их вели зигзагами, причем они то взбирались на восточные склоны со стороны Тарима по укутанным облаками уступам, следуя с севера к югу через плоскогорье, обдуваемое леденящим ветром, то перерезывали на снежных покатостях, ведущих к западу, марширующие колонны, упирающиеся в Ферган. В продолжение трех недель они созерцали ужасающее и грандиозное зрелище. В страшные бури и грозы, на высоте, превосходящей пять тысяч метров, значит — превосходящей Монблан, по всем уступам, по всем дорогам, по всем тропинкам, по следам, оставленным животными, желтое нашествие одолевало хаос гор, подобно мириадам муравьев, взбирающихся на глыбу земли. Они крошили скалы, выравнивали плоскогорья, прокладывали удобные пути по оврагам.

За вооруженными людьми следовали миллионы животных, везущих женщин, детей и развернутых фронтом в сто пятьдесят миль, между Джунгарией и Гинду-Ку.

— Быть может, Индия также следует за ними! — воскликнул Боттерманс, скандинавское воображение которого хранило яркое воспоминание об этом неслыханном походе: — Но сколько трупов, усеявших все склоны гор, заполнивших все овраги! Вся памирская дорога вымощена человеческим мясом. Нам выжгло глаза — это зрелище!

И чувствительный Боттерманс, глаза которого действительно были красны от тайных слез, проливаемых по Наде, опустил голову на руки.

— Да, — торжественно произнес Меранд: —столько погибших человеческих жизней, растраченных с такою расточительностью, что это пробуждает во мне одновременно и жалость, и страх. Какие титанические усилия! Десять, двадцать миллионов людей, устремившихся на встречу неизвестности. Какая таинственная сила поддерживает их? Какой мрачный Бог толкает их к смерти? Ведь они умрут!

— Уже и теперь, вероятно, легло около миллиона. А великие битвы еще и не начинались!

— Ах, да, кстати, — вскричал доктор, — чего же смотрит Европа? Читали-ли вы сегодняшние вечерние газеты? Где сконцентрировались европейцы? Где высаживаются в данный момент наши освободители? Они что-то медлят — не находите ли вы этого, Меранд?

— Ах, доктор, как вы умеете вашими шутками отвлечь от тяжелых тем!

— Ну, дети мои — мы живы, это уже хорошо! Мы захвачены бурей, но она лишь ломает ветви вокруг нас, а нас не задевает. Сколько мы видели странных и ужасных вещей! Сколько мы их еще увидим! И все-таки нужно сохранить наше хорошее настроение и нашу способность смеяться!

— Ваша бодрость поддерживает и нас, дорогой друг, и мы вам за это так благодарны!

— Я очень счастлив, что не должен для вас прибегать еще также и к помощи моей медицинской науки! Эта невольная прогулка вдоль Памиров принесла нам всем четверым большую пользу. Теперь-то нам и возможно бежать!

— Бежать! Но, милый оптимист, что за химера! У нас нет ни крыльев, ни аэронефа, ни даже самого обыкновенного воздушного шара, чтобы перелететь через человеческую массу, среди которой мы затерты!

А Германн прибавил:

— Так не оставляйте же вашего проекта. Если вы раздобудете ключ от нашей темницы — не забудьте меня разбудить! А пока — спокойной ночи, друзья мои, пора спать. Сон дает силы… и забвение!

— Я того же мнения! — сказал Боттерманс.

Меранд и доктор некоторое время молчали.

Вдруг доктор, сжимая руку Меранда, прошептал тихо, очень тихо:

— А если бегство все-таки возможно — что скажете вы на это?

— Что вы говорите! Что за сумасшествие нашло на вас?

— Тсс… Германн говорил о крыльях… аэронефе… Я, разумеется, не имею крыльев… Но…

— Но?…

— Но есть аэронеф!

— Где? Вы его видели? Не во сне ли?

— Он есть. Я его видел и слышал, как об нем разговаривали!

Меранд задыхался.


— Говорите же, что вы видели и слышали!

— Успокойтесь! Вот, в чем дело. Вы знаете, что меня часто, по моей специальности, зовут в императорский дворец. Меня требовали даже к самому Тимуру полечить его контузию. Верите ли вы? Я держал язык за зубами при нем и гордо, не вымолвив ни слова, исполнил свою обязанность врача. Можете меня поздравить! И вот, третьего дня, во внутреннем дворе, в одной из галерей, мне казалось, что я заметил европейца — с рыжими усами, с горбатым носом, худого, в полотняном шлеме, тип англичанина. Я замер. Значит, подумал я, у него есть еще пленные европейцы. Я ничего не сказал даже вам — можете меня еще раз поздравить! Но это мешало мне спать. Кто — этот европеец. И вот, вчера ночью, я вышел на террасу подышать чистым воздухом. Все спало, или представлялось спящим. Часовой, стоявший у нашей террасы — тоже спал. Они так убеждены, эти люди, что мы не можем убежать! Внезапно странный шум поразил меня — казалось, что где-то работали крылья ветряной мельницы или парового винта. Звук доносился издалека, но совершенно отчетливо. Я вытаращил глаза, насторожил уши — ничего не заметно! Вдруг я различил над белыми домами Самарканда, на высоте нескольких сот метров, продолговатую тень. Какой-то пыхтящий предмет опустился на одну из площадей. Но луна светила достаточно ярко, чтобы мои докторские глаза могли поставить диагноз, что это — аэронеф! Меранд, Тимур обладает аэронефом, и этот англичанин — его капитан!


— Это возможно и, разумеется, это большая удача, что вам удалось его видеть. Но, увы! Этот англичанин, несомненно, на службе у Тимура, и наше положение не меняется. Наоборот, я даже думаю, что существование этого европейца может его только ухудшить!

— Кто знает!.. Подождите же, чем это кончилось. Взволнованный, изумленный, я продолжал смотреть, как надо мною, на террасе, в тени которой я находился, раздался английский говор. Шесть месяцев я не слышал этого языка и, на этот раз слушал его с положительным удовольствием. Кто же был этот другой, кто беседовал с моим англичанином… Это мог быть сам Тимур. Я не все мог расслышать, так как это было довольно далеко. Все-таки, мне удалось уловить следующее: «Вы уверены, что сумеете взять направление, куда следует?»«Да» «Сколько ящиков с электритом может он поднять?» Ответ от меня ускользнул, но следующие две фразы определили мне, что представляет из себя этот англичанин: «Мы направляемся к Константинополю. Вы заберете аэронефы и отправитесь вперед». Это было все, но этого было достаточно. Я, значит, действительно видел аэронеф, орудие войны — и у него есть их несколько, целая эскадра! Они везут электрит. Вы знаете лучше меня разрушительное действие этого новоизобретенного взрывчатого вещества. Теперь, Меранд, подумайте — как воспользоваться всем, что я сообщил. Я свое дело сделал!

— Вы хорошо поступили, друг мой, что никому не рассказали об этом, кроме меня одного. Теперь мы знаем, что есть один способ, хоть и чрезвычайно невероятный, испробовать — нельзя ли будет бежать. Предоставим Провидению указать нам подходящий момент для этой попытки. Однако, я вижу, что Тимур ничем не пренебрегает. Он обладает умом удивительно практическим для татарина. Подумайте о железной дороге, которую он провел от Каи-Су до Лоб-Нора и до Памиров, вспомните о тысячах кули, прокладывающих рельсы и таскающих вагоны. И у него есть аэронефы! Как эти сооружения были переправлены морем?! Всякое государство оберегает свои моря с такой ревнивой тщательностью! Построить их — это было, пожалуй, еще возможно даже в самом Китае. Но тайна управления ими, этот электромотор Ренара, подобного которому создать не сумел никто, и благодаря которому мы могли выйти победителями в последней континентальной войне!.. Ах, если бы мы могли овладеть этим аэронефом! Я, кстати, умею им управлять!

— Мы им овладеем, мы — купно с англичанином! — заявил Ван-Корстен: — Увы, мосье Тимур лишится верного слуги!..

И мужчины крепко пожали друг другу руки.



III. Тайна Капиадже

Расставшись с доктором, Меранд ушел к себе в комнату, расположенную рядом с большой залой, в которой проводили большую часть дня пленники. Они занимали часть павильона, где некогда помещался русский генеральный штаб, пристроенного к обширному древнему дворцу эмиров, где жил губернатор, и была его канцелярия. Оба здания сообщались между собой. Восточный фасад, с узкими окнами в глубоких нишах, возвышался над глубоким рвом. Ход из павильона на площадь шел через большой, весьма тенистый садик, окруженный каменной стеной, утыканной железными остриями. Пленники были помещены в апартаментах восточного фасада, внутренней своей стороною выходящего во двор, упирающийся в другое крыло дворца. Они не могли выйти на площадь иначе, чем пройдя через этот внутренний двор и через залы другого крыла, занятого под кордегардию. Двое часовых бессменно стояли во дворе, один на террасе с видом на Самарканд. Европейцы имели право во всякое время дня и ночи прогуливаться по двору и по галерее, окаймляющей его, но появляться на террасе им было разрешено только с наступлением ночи. Каждому из них была отведена комната с заделанным решеткой окном, выходящим на ров. На площадь им было запрещено выходить, да если бы они и вышли, то рисковали быть изрубленными какими-нибудь фанатиками.

Эти подробности необходимы для того, чтобы выяснить положение пленников и те предосторожности, которые были приняты, чтобы помешать всякой их попытке к бегству. Они были заключены между пропастью и площадью. Над павильоном находились укрепленные темные, но сухие подземелья, где русские хранили провизию и оружие. В данный момент они были пусты. В эти подземелья проникал слабый свет лишь через отдушины, сделанные в скалистой стене рва. Часть дворца занимал Тимур со своими офицерами — часть была отведена для женщин. Внутренняя галерея, украшенная колонками, тянулась вдоль стен дворца на уровне террасы павильона, с которой он сообщался дверью, обыкновенно запертой на задвижку. Днем по этой галерее расхаживала стража, ночью она обыкновенно пустовала. Проникнуть в галерею было невозможно извне, так как к ней не вела никакая лестница.

Было одиннадцать часов, когда Меранд вошел к себе. До его слуха долетел далекий шум празднества, и зарево иллюминации бросало свой отблеск к нему в окно.


Он подошел к решетке и прислонился к ней пылающим лбом. Это прикосновение его освежило, но в то же время и горестно напомнило ему о его узничестве.

Три месяца прошло с тех пор, как он и его товарищи сделались действующими лицами трагических и неслыханных приключений. И за все это время они не имели никакого сообщения с Европой, за исключением вести от Бориса по беспроволочному телеграфу.

Его мысль направилась на тех, кого он любил, на его мать и сестру, которые, несомненно, считают его мертвым, раздавленным этим кровавым нашествием. И никакого средства их уведомить, никакого средства успокоить!

Открытие доктора заронило в его сердце луч надежды, но какой слабый луч!

Тут, где-то недалеко от них, есть аэронеф. Направляемый его опытной рукою, как скоро перенес бы он их в Европу. А вместо того аэронеф явится орудием войны, колоссальной и чудовищной птицей смерти, которая будет помогать вторжению. Как его захватить? Как до него добраться?

Чувство беспомощности терзало душу Меранда неизъяснимою мукой. Словно капитан гибнущего судна— он видел, что все темнеет вокруг него, что он и его последние друзья — накануне смерти, никакой помощи нечего ждать ни от земли, ни от неба. Его душевная боль еще усиливалась отступничеством Нади. Инстинктивное предчувствие предостерегало его, что в этот час, когда его душа борется с отчаянием, происходит что-то непоправимое, и что небеса омрачаются все более и более. Пока он был погружен в свою печальную задумчивость — Самарканд успел затихнуть и уснуть.

Вдруг его плеча кто-то тихо коснулся. Он с трудом мог поднять свою тяжелую голову, но, почувствовав на плече руку, живо обернулся.

Перед ним стояла женщина.

«Это Надя», подумал он, весь взволнованный.

Но нет — эта женщина была маленького роста, гораздо меньше Нади. Завернутая с головы до ног в серебристо серое покрывало, она имела вид призрака, слабо вырисовываясь в свет электрической лампочки, горящей у кровати Меранда.

Меранд спросил себя — не грезит ли он.

Из уст виденья не послышалось ни слова, ни восклицания.

Из-под вуали, окутывающей ее медленно и нерешительно протянулась рука. Затем это виденье удалилось вглубь комнаты и сделало Меранду знак подойти. Пораженный Меранд повиновался.

Остановившись возле лампы, оно откинуло вуаль с лица, и перед Мерандом появилось чудное бледное личико, озаренное глубокими, тревожными очами. Затем упал и плащ, и прелестная молодая девушка предстала перед Мерандом. Головку её украшала теперь плоская шапочка, отделанная бриллиантами, из-под которой рассыпались черные кудри. Губки её загадочно улыбались. Меранд, ослепленный её прелестью, приблизился, чтобы яснее рассмотреть черты этой таинственной незнакомки, внесшей с собой какую-то неуловимую волнующую атмосферу.

Заметив удивление и нерешительность офицера, она повернулась к свету, и у Меранда вырвался подавленный крик:

— Капиадже!

— Наконец-то, вы меня узнали!

— Каким образом вы здесь, Капиадже? И в таком наряде? Что это значит?

Душу его вдруг охватили воспоминания — он схватил её руку и поцеловал.

— Со времени нашей встречи, я иногда видел вас во сне печальными ночами!.. Я даже иногда предлагал себе вопрос— не от вас ли исходило таинственное предупреждение, советовавшее мне бежать. Правда ли это?

— Да, это я, мой спаситель, я хотела вас в свою очередь спасти! Но вы не захотели уехать, когда это еще можно было сделать. Судьба устроила так, чтобы вы пришли ко мне! Увы! Я боюсь за вашу жизнь! Я уж потом не могла вас предупредить, пока вы не прибыли в лагерь. С тех пор я часто плакала, не имея возможности заплатить своего долга. Я часто думала, что вы уже мертвы. Но другая позаботилась о вас, более могущественная, чем я!

— Другая? Ее зовут Надя?.. Вы знаете ее, вы знаете — где она? Несчастная изменила нам!..

Лицо Меранда выражало крайнее волнение.

Складка легла на лобик Капиадже.

— Надя — вы любите ее?

Её голос задрожал.

Меранд не мог не улыбнуться.

— Люблю ли я Надю? Да — как сестру, как подругу. Никакое другое чувство не привязывает меня к ней…

— Тогда я вам могу все сказать!.. — живо вымолвила Капиадже: —Надя теперь жена моего отца!

— Вашего отца?!

Меранд изумленно поглядел на Капиадже.

— Моего отца… Тимура!

— Боже! Вы — дочь Тимура!..

— Да, я его дочь и ехала к нему, когда вы меня встретили и спасли…

— Дочь Тимура!.. Ах, теперь мне все понятно!.. Капиадже — вы, которую я спас, вы хотели мне помочь в свою очередь… Благодарю! В эти трагические моменты моей жизни — я счастлив встретить сочувственную душу, женщину, красота которой на миг озарила мою темницу. Но не боитесь ли вы, что какой-нибудь страж донесет отцу о вашем неосторожном поступке, и что отец ваш будет разгневан и накажет вас? Поспешите же вернуться к себе!.. О, как я вам признателен за то, что вы пришли. Буду ли я жить, или скоро умру — я вас не забуду до смерти!

И взволнованный Меранд, так же точно, как он сделал бы в официальном салоне, жестом вполне светского человека предложил Капиадже руку, чтобы проводить ее до дверей.

Но Капиадже не двинулась с места, и рука её ответила Меранду страстным пожатием.

— Покинуть вас? Неужели вы думаете, что я явилась к вам, пренебрегая опасностью только затем, чтобы сказать вам, что мы теперь квиты? Я не могу спасти вас сейчас, вы не можете больше отсюда уехать… Но вы не умрете — мой отец обещал это Наде… И, притом, он знает, что вы меня спасли… Именно вас— он никогда не лишил бы жизни. Но если вы попробуете бежать — гнев его не минует вас! И вот… (Молодая девушка остановилась и прижала руку к сердцу, задыхаясь)… И вот, останетесь ли вы жить пленником моего отца, умрете ли вы— вы должны знать, что я давно желала этого часа свиданья, с тех пор, как узнала, что вы от меня так близко… Вы должны знать, что та, которую вы спасли — принадлежит вам, так как без вас она теперь была бы маленькой кучкой костей, обглоданных дикими зверями…

Весь вид Капиадже, исполненный простоты и достоинства, говорил о благородстве её души, склонной к беззаветным порывам и безграничной преданности.

Волнение Меранда было невыразимо. Он ничем не был подготовлен к подобной сцене, к для его тоскующего сердца эта любовь, которую она ему приносила — была как освежительный дождь для пересохшей земли. Он не знал — как достойно ответить на такую доверчивость.

После короткого молчания он схватил обе ручки этого ребенка в свои и сказал:

— Вы принесли мне с собой луч солнца, дорогая Капиадже! Как мне сладостно ваше участие! Но что такое я? Пленник, душа которого истерзана сознанием беспомощности и постоянно погружена в глубокую печаль. Дружественное слово ваше смягчает мою тревогу и муку… От вас исходит благоухание, которое заглушает запах крови и смерти, преследующий меня. Будьте благословенны… оставьте меня!

Возвратитесь к отцу, следуйте за ним туда, куда его влечет роковой жребий и, так как вы бодрствуете надо мной — пусть Бог, единый для всех, исполнит ваши желания, пусть он нас приведет в Европу, к нашим матерям и сестрам, и пусть он сохранит от грозы вас, бедный, нежный цветочек, уносимый ветром. Почему я вас не могу спасти еще раз!

И Меранд отошел от неё.


Молодая девушка слушала его, пристально устремив на него сверкающие глаза, затем проговорила:

— У Капиадже нет двух слов. Она — ваша! Она явится к вам, когда вы захотите. Я ничего не боюсь. И у меня есть верные слуги, как и у моего отца! Я снова приду. Вы — несчастны, вы— в плену. Капиадже должна вас утешать!

И раньше, чем Меранд мог ей помешать, молодая девушка подошла к нему, положила ему руки на плечи и, склонив свою головку, прислонила ее к груди молодого офицера. Затем, подняв глаза, гордый и умоляющий взгляд которых глубоко проник в сердце Меранда, она прошептала:

— Я люблю тебя, как умеют любить только дочери Азии.

Но во мне течет также европейская кровь, так как мать моя была славянка. Если ты меня не любишь, ты имеешь право оттолкнуть меня. Я люблю тебя и моя любовь сильна. Я еще приду. До свиданья! — И молодая девушка быстро закуталась в свое покрывало.

Открылась дверь, и в ней появилась белая тень, сделавшая знак Капиадже. Та еще раз обернулась к неподвижному Меранду и голосом, несколько заглушенным вуалью, медленно повторила:

— Я еще приду!



IV. Тревоги Меранда

Меранд не сообщил никому, даже доктору, о посещении Капиадже. Он заключил в глубину души тайну своего странного романа, который, среди ужасов его неволи, явился как бы бледною звездою сладким, но неясным провозвестником зари возможного освобождения. От всей этой неожиданности у него осталось очарование впечатления, что есть женщина, почти ребенок, захваченная также, как и он, безжалостными тисками нашествия и полюбившая европейца, жизнь которого висит на волоске в силу сложившихся неблагоприятных обстоятельств, и полюбила до того, что уверовала в возможность спасти его при помощи этой любви от его неизбежной участи.

В сущности, Меранд был душою гораздо моложе, чем годами. Сердце его ни разу еще не трепетало от соприкосновения с женским сердцем, и ему приятно было думать об этом странном осложнении, которое произошло в его положении, благодаря этой, так странно вспыхнувшей к нему любви азиатской девушки — любви, родившейся из благодарности за спасение, одной из обычных случайностей трудного путешествия.

После молодой девушки осталось в комнате Меранда нечто неуловимо сладостное и благоуханное; все словно посветлело, и её последние слова: «Я еще вернусь!» — раздавались в ушах молодого офицера с отчетливостью, которая побуждала его нервно оборачиваться к дверям.

Но отдаваясь своим мечтам, Меранд, однако, был слишком деятелен и предусмотрителен, чтобы забывать о том, что могло изменить участь его товарищей и его самого.

Внезапное появление Капиадже вызвало в его уме воспоминание об открытии доктора Ван-Корстена, которое послужило основанием для фантастического плана возможности бегства.

Существование аэронефов в лагере Тимура не изумляло его слишком сильно. Но, зная, что он находится так близко, Меранд не мог воздержаться от надежды как-нибудь захватить его в свои руки. И то, что после разговора с доктором представлялось ему невозможным, нуждающимся для своего осуществления в чуде, с помощью Капиадже могло, чего доброго, быть достигнутым.

Конечно, он особенно не рассчитывал на это, так как тут пришлось бы преодолеть почти непобедимые трудности. Но одно чудо все-таки уже совершилось. Меранд действительно чувствовал, что Капиадже ему принадлежит, как она сказала. И надежда, помимо его сознания, закрадывалась ему в сердце.

Его друзья заметили происшедшую с ним перемену на следующий же день после свидания. Ван-Корстен, естественно, приписал ее своему сообщению и выразил это Меранду знаменательным рукопожатием. Германн и Боттерманс, полные глубочайшего доверия к своему молодому главе, с часу на час ждали от него извещения о каком-нибудь благоприятном обстоятельстве. Но, так как Меранд отмалчивался, они перестали обращать внимание на его изменившуюся внешность.

Днем Меранд взошел на террасу, окруженную балюстрадой, с которой был виден весь Самарканд, равнина и далёкие горы на горизонте. При его входе встал монгол-страж и принял позу часового.

Был ясный сентябрьский день. Никогда картина Самарканда, ставшего столицей, как во времена Тамерлана, не выступала перед ним с такою ясностью.

Вот уже пятнадцать дней, как новый Тимур занял Самарканд, и старинный город сделался центром движения, которое бурлило вокруг него, направляя к нему, в виде приливов и отливов, сотни тысяч людей.

Меранд отчетливо различал площади и широкие аллеи, устроенные русскими и обсаженные рядами великолепных деревьев.

Громадная площадь жила интенсивной жизнью и была полна непрерывного движения взад и вперед пешеходов, всадников, верблюдов, толкающих и теснящих друг друга с шумом и звоном. Взгляд его блуждал по огромным монументам, свидетелям былого величия Тамерлановой столицы, украшавшим белые террасы, Тур-Эмир, гробница завоевателя, вырисовывалась на голубом небе своим белым куполом несравненного изящества и легкости. Вдали, отделенные от города лошадиным рынком, виднелись развалины некрополя Биби-Ханин, где погребена любимейшая супруга Тимур-Ленка, свидетельствуя о могущественном расцвете и закате царственной любви. Три больших медресе: Мирза-ульд-бег, Тилал-Хари-Шир-Даг с огромными арками их портиков, их минаретами, их фронтонами и куполами — окружали Регистанскую площадь, которая казалась сердцем царицы городов, зеркала Востока, города мудрости, муллы которого пользовались славою во всем мусульманском мире. Террасы шли уступами, поднимаясь в бесконечную высь. Вне города, в зеленеющей долине Зарявшана, на холмах и по бесплодным плоскогорьям, ограничивающим ее с востока, начинались палатки— черные, белые, желтые, сероватой скатертью теряясь в туманных извилинах ближайших гор. Облака пыли двигались вслед за марширующими вдали колоннами.

Затем Меранд перевел свой взгляд поближе. Он упорно стремился открыть место, где хранился аэронеф, виденный Ван Корстеном. Тщетные усилия! Ничто не обличало присутствия где-нибудь одного или нескольких подобных сооружений, управление которыми, вот уже много лет, было усовершенствовано настолько, что их можно было сделать орудиями войны.

И на эспланаде, часть которой была ему видна, он тоже не замечал такого громадного предмета между рядами пушек и повозок, ее загромождающих.


Но Меранд хорошо понимал, что его наблюдения страдают неполнотою. Ров от него был совершенно скрыт, белые террасы охраняли тайну своих внутренних дворов, а там, дальше, за мавзолеями, за руинами и высокой зеленью некрополей— были возможны разные укромные места, где бы мог поместиться аэронеф.

Наконец, аэронеф мог находиться в пути. Он дал себе слово, что будет, с Ван Корстеном, сторожить день и ночь, чтобы не прозевать полета железной птицы.

Покончив со своими наблюдениями, Меранд снова устремил свой взгляд на Самарканд, наводненный нашествием. И тяжелое, безнадежное настроение от сознания, что они затерты этой массой, снова сжало его сердце. Какое безумие питать обманчивую иллюзию, что бегство возможно, когда миллион желтых переполняют центральную Азию от Каспийских степей до Иранского плоскогорья! Кто укажет им местонахождение аэронефа, и, допустив даже, что это чудо совершится, как он сможет им править, если система мотора окажется ему неизвестной?

Он перенесся мыслью на два или три года назад, когда он присутствовал в Тулоне при последних и решительных опытах с электрическим аэронефом. Уже во время последней великой войны с Англией, аэронефы, вышедшие из Медонского завода с мотором Ренара, повергли в ужас неприятеля огнями своих прожекторов и дождем торпед. Но с тех пор было изобретено много новых аппаратов, особенно в Америке, было введено в употребление много новых моторов, построенных по одному принципу, но управляемых различно. Тогда говорилось, что будущие войны, по всей вероятности, сведутся к воздушным битвам.

И вот, желтое нашествие обладает нескольким аэронефами. Подслушанный Ван-Корстеном разговор доказывает это.

Но каким образом Тимур мог соединить в Кан-Су некоторое количество этих орудий, не привлекая внимания Европы? Каких сомнительных личностей он имеет в своем распоряжении?

Но этому Меранд удивлялся еще меньше, чем той тайне, которая окружала подготовку нашествия. Как возможно было скрыть такое огромное движение, которое началось в строго определенный момент и разлилось по пустыням, горам и равнинам на тысячи километров, охватив великие китайские реки, Тибет, Монголию! И все это послушно двигалось, шло и пришло! Меранд с тревогой спрашивал себя — каким образом обыкновенный татарин, простой вице-король, мог, с материальной стороны, организовать передвижение такого количества людей. В Карачире он видел ветвь железнодорожной линии, доходящей до самого лагеря. Откуда шла она? Каким образом все эти рельсы были доставлены на такое расстояние, через горы? Какими могущественными средствами располагает Тимур?!

Они постоянно встречали по Памирской дороге бесконечные караваны трупов, экипажей разного типа, странных повозок, покрытых соломой, влекомых через мосты и пропасти целыми кучами голых, задыхающихся, фанатических кули.

А эта организация армии, которая противоречит всем рутинным представлениям о китайской неподвижности, и которая говорит о том, что вся нация вооружена и готова к битве до последнего человека.

Меранд уже сидел так часа два, погруженный в свои размышления, в свою тоску, как к нему подошел Ван-Корстен и ударил его по плечу:

— Меранд, там вас спрашивают… Собственно говоря — за мной идут сюда… должно быть, от мосье Тимура — какой-то офицер… У нас будут новости!


Татарский офицер, явившийся к Меранду, был сопровождаем двумя солдатами, которые встали по обе стороны Меранда и, по знаку офицера, быстро повели его, не говоря ни слова, по галерее с колонками, возвышающейся над рвом, при чем заметно старались сделать так, чтобы Меранд не мог бросить взгляда в глубину рва и держались с ним у противоположной балюстрады.

Из города и с равнины доносился обычный шум.

Они прошли много зал, двери которых открывались перед ними по одному знаку, Меранд видел там офицеров и служителей, казалось, не обращавших на него никакого внимания. Затем, в противоположном конце большой, продолговатой комнаты, сплошь обтянутой персидскими и туркестанскими коврами и игравшей роль как бы передней, два черных евнуха приподняли края занавеса, офицер сделал Меранду знак войти, и занавес тяжело упал за ним. Пленник остановился. Он был на пороге громадной залы, бывшей канцелярии русского губернатора. Ничто в ней почти не изменилось — тот же, огромный стол, покрытый роскошной бухарской скатертью, те же огромные чернильницы чеканного серебра, дагестанские ковры; печь из фарфоровых изразцов, с украшениями из меди и камня. По стенам были развешены карты, оружие и знамена, некогда отнятые у побежденных эмиров и ханов русскими. Вся эта азиатская роскошь, тщательно поддерживаемая русскими, не помешала, однако, Меранду немедленно обратить внимание на гораздо более интересную картину. Между огромным столом и широкими окнами, выходящими с одной стороны комнаты на Самарканд, с другой — на парадный двор, лежала на полу куча знамен. Меранд узнал цвета. Эти знамена были свалены вместе с оружием, с роскошными седлами, с военными мундирами.

Европеец понял, и тоска сжала его сердце — то были первые трофеи желтых, брошенные ими к ногам «Господина». Увы! Быть может, эти мундиры, эти знамена принадлежали тем, кто, едва несколько месяцев тому назад, принимал у себя миссию так любезно, с такими пожеланиями успеха.

Зала была пуста. Меранд не двигался с места. Но ожидание не было продолжительно. Дверь в противоположном конце распахнулась настежь, и двое богато вооруженных татар встали по её обеим сторонам, пропустив быстро вошедшего человека.

Меранд узнал Тимура.

Завоеватель был одет, как у озера Лоб-Нор. В лице его ничто не изменилось. Только он был с обнаженной головой, над его смуглым лбом щеткой поднимались густые и очень черные волосы, оттеняя эту странную физиономию метиса — полуазиата, полуевропейца. Но блеск этих чуточку скошенных глаз, царственное величие их взгляда красноречиво говорили о том, что этот человек из тех, кто предназначен судьбою и обстоятельствами вести за собою людей и направлять события.

Тимур подошел к самому столу и знаком пригласил туда же Меранда.

— Я вам сказал, что мы свидимся в Самарканде! — сказал он обыкновенным голосом: —Ну, вот мы и в Самарканде! Вы были свидетелем многих великих вещей, которые я вам предсказывал. Я сдержал свое слово!

Он замолчал и, казалось, ждал от Меранда ответа. Но Меранд смотрел на него пристально и холодно, и уста его оставались сомкнутыми. Он также ждал.

— Вы не отвечаете. Я тогда сказал вам: «поразмыслите». В Самарканде должна решится ваша участь — или служение мне, или…

Он не кончил, но его взгляд допрашивал Меранда.

— Да, я сдержал свое слово, — продолжал он: — слово, дважды священное… Я дал его вопреки обычаям, вопреки ламам, вопреки вашему собственному упорству. Я не только пощадил вас и ваших товарищей, но и смягчил вашу участь. Во время первых и самых убийственных передвижений моей армии, вы жили… с большими удобствами, чем жили бы, продолжая вашу миссию. Вы видели — нашествие прошло через пустыню, Памиры, как бы поддерживаемое самой судьбою в преодолении самых страшных для человеческих средств препятствий. В эти мгновения, мой авангард, тучи конницы наводняют русские равнины и проникают в горы Сирии и Армении. Русские отступают, усеяв азиатскую почву, завоеванную было ими, тысячами и тысячами. От Каспийского моря до севера — мои миллионы людей несутся, как волны, гонимые ветром, и сокрушают все на своем пути. Ваша Европа трепещет… судьба ведет ее навстречу мне, и… она будет поглощена…

Гортанный голос Тимура глухо вздрагивал, фразы медленно следовали одна за другой. Он говорил по-русски, разделяя и отчеканивая слова, и Меранд чувствовал, что он думает то, что говорит, и что эта воля не тратится понапрасну на фантазии и иллюзии. Он стоял лицом к лицу с неслыханной силой, воплотившейся в этом человеке и, продолжая упорно молчать, думал о великих возмутителях мирового спокойствия — Цезаре, Аттиле, Тимур-Ленке, Наполеоне. Какую роль Провидение, правящее превратностями человеческих судеб, предназначило тому, чьим, по тяжелой случайности, собеседником и поверенным (а может быть, и жертвою) он был?

Тимур тоже чувствовал, хотя и более смутно, что имеет дело с сильной душой и напрягал все свое превосходство победителя, чтобы потрясти ее и захватить. Но он ошибочно надеялся, что страх смерти может помочь ему произвести впечатление, которого он добивался. Он достаточно знал о привязанностях Меранда, его любви к матери и сестре, к товарищам и подозревал, что Меранд любит Ковалевскую. Кроме того, он весьма уважал ум и такт в молодом офицере и желал его переманить к себе на службу. В ужасном предприятии, в которое он пустился со своими неисчислимыми полчищами, он, будучи воспитан в Европе, очень хорошо знал, что количество людей еще не все; что для войны нужны люди с характером, люди с техническими знаниями и, хотя его гений мог взять на себя высшее командование, хотя у него были фанатические и слепые наместники, влияющие на солдат, ему не хватало людей, способных управлять многочисленными орудиями войны, которыми он располагал, способных понять его намерения, иногда даже внушать их и, главное, следить за их исполнением. У него на службе было несколько европейцев, авантюристов разных наций, более или менее сведущих. Отборными полками командовали японцы, но все-таки это был слишком ничтожный генеральный штаб для миллионов солдат, двинутых им.

И когда он узнал, что интернациональная восточная миссия состоит из энергичных людей, известных своей образованностью, он решил ими воспользоваться и отдал формальное приказание овладеть ими.

Он рассчитывал, что их поразит и привлечет зрелище его могущества, и ложно полагал, что их европейский патриотизм не заходит чрезмерно далеко.

Первое сопротивление, на которое он наткнулся— удивило, но не обескуражило его. Личная победа, одержанная им над Надей, утвердила его в надежде убедить и Меранда с его спутниками. Он не пренебрегал ничем, что могло бы их поразить, он показал им великое нашествие, они присутствовали на его короновании. Их узничество отныне стало весьма тяжелым, у них не оставалось никакой надежды на спасение, они были в его воле. В их интересах было подчиниться ему и изменить Европе, приговоренной к смерти.

Тимур несколько приостановился на словах «судьба ведет ее ко мне, и она будет поглощена» — но Меранд оставался молчаливым. Он скрывал свое волнение прекрасно, черты его были неподвижны, губы плотно сжаты. Он не опускал глаз перед Тимуром ни на секунду.

Утомленный этим молчанием, причину которого отгадывал, Тимур оборвал свою речь и, после паузы, сказал почти угрожающим тоном:

— Вы знаете, что вас ожидает, если вы откажетесь добровольно следовать за мною. Вы подумали? Отвечайте!

Да, Меранд успел «подумать» в то время, как его вели к Тимуру, и пока тот с ним говорил. Идея аэронефа не оставляла его. Это было средство — очень неверное, очень смутное, но реальное. Выиграть время — вот все, чего он сейчас мог желать. Он, собственно говоря, ждал, что Тимур поставит вопрос ребром. Он понимал, в чем состоит интерес Тимура привлечь их — его и остальных его товарищей, понимал, в какого рода услугах он нуждается. Ответит ему отказом — значило вызвать его гнев, за которым, без сомнения, последует их смерть. С этим ужасным человеком нужно было хитрить. Меранд, ведь, был ответствен не только за свою собственную жизнь, но и за жизнь своих друзей. Он содрогался от одной мысли показаться слабым, колеблющимся, но его гордость европейца, его чувство долга неприятно наталкивалось на грубую действительность. Изменить Европе — нет! Да и не могло быть речи о такой гнусности. Но — почему же не попробовать спасти свою жизнь, а, быть может, и Европу, если удастся бежать?

Услыхав повелительный вопрос Тимура, Меранд вздрогнул. Но он уже подготовился.

— Вы требуете ответа. Что я могу вам сказать? Вы мне говорите о гибели Европы так, как будто она уже в самом деле близка. Тогда зачем вам мы? Вам нужны наши услуги. Но какую услугу могут вам оказать слабые и беспомощные пленники?

Горькая и печальная ирония звучала в словах Меранда.

Во взоре Тимура сверкнуло горделиво удовольствие. Ожидая категорического отказа, подобно полученному им у озера Лоб-Нор, он уже собирался прибегнуть к новым угрозам. И вдруг слова Меранда показали ему, что тот готов предложить свои условия. Но Тимур отлично понял всю ловкость поставленного ему вопроса, и его азиатский инстинкт помог ему извернуться.

— Меранд — я знал вас раньше и знал вашего отца, — начал он, и тон его стал почти фамильярен: —я знавал также Коврова, который, по несчастью, умер… Вы все — люди большого ума. Не полагаете ли вы, что миру пора уже обновиться? Я вызвал бурю, и сейчас месть Азии порабощенной Европой, следует по моим стопам. Но, одержав полную победу, я хочу основать новое царство, я хочу примирить Европу и Азию, объединить их… Это моя заветная идея, моя цель!

Слова Тимура, ставшего серьезным, почти торжественным, прервались вдруг коротким взрывом смеха, странно прозвучавшего среди такого напряженного диалога.

— Я доверяю мою мечту только вам одному! Я не мог бы об этом заговорить с моими ламами, они меня прокляли бы!

На эту экспансивность Меранд ответил:

— Я боюсь, что вы питаете много напрасных иллюзий, и ваш гений обманывает вас насчет вашей силы. Неужели вы считаете Азию способной не только победить Европу, но даже и изменить карту мира? Сегодня вы увлекаете Азию, а завтра она окажется сильнее вас самих. В неизбежном отливе, который последует за подъемом успеха вашего предприятия, вы будете отнесены далеко назад, размозжены, и все вернется к своей прежней неподвижности.

И миллионы посланных вами на смерть людей — погибнут напрасно!

— Нечего думать об этих людях. Меранд, не сопротивляйтесь вашей судьбе.

Вы спрашиваете — каких услуг я могу от вас ждать? Следовать за мной, отдать в мое распоряжение ваш ум, ваши знания. Я имею нужду в таких людях, как вы, и наступит день, когда вы будете гордиться тем, что захотели понять меня и служить мне!

На этот раз предложение было формулировано ясно, и уклоняться больше было невозможно.

— Вы все-таки хотите, чтобы мы изменили Европе? Я безусловно удивляюсь вам и вашей силе и понимаю, что вы, могли увлечь за собою азиатские толпы. Но даже, если предположить, что и я поступлю, как эти толпы — победа ваша все-таки сомнительна. Я вижу миллионы людей, я вижу гениального предводителя; но я не вижу — что вы противопоставите европейским солдатам, вооруженным и снабженным всеми самыми усовершенствованными орудиями войны, руководимыми опытным начальством, объединёнными дисциплиной и патриотическим чувством?

— Послушайте, Меранд, вот что я уже сделал! В продолжение пяти лет, в Каи-Су, я подготовил материальные средства для восстания, а ламы, по моему приказу, проповедовали войну по всему желтому миру. Не возбудив ничьего подозрения в Европе, я на пять миллиардов закупил пушек, оружия и других военных орудий. Я оградил мою провинцию от любопытных. Я выстроил железную дорогу из Каи-Су до Лоб-Нора с несравненной быстротой, одним взмахом. Пользуясь новыми машинами, которые настилают рельсы прямо на выровненную землю мы строили десять километров в день. В продолжение двух лет я успел запасти тысячи тонн припасов и запрятал их в песке пустыни. Я сам лично организовал все нашествие, пользуясь исполнительной помощью лишь нескольких китайцев, японцев и европейских пройдох. У меня есть все усовершенствованные орудия войны— электрические торпеды, блиндированные аэронефы, как раз те, которыми вы управляли в Париже!..

Меранд счел уместным издать изумленное восклицание. Он с жадным вниманием слушал историю осуществления огромного предприятия из уст самого автора его. Значит, открытие Ван-Корстена подтверждено самим «Господином». Все, слышанное им, не могло его не поразить, и мысли его со страхом перенеслись на Европу. Он спрашивал себя — осведомлена ли уже она обо всем, дружно ли сплотятся все государства против врага, или предоставят себя раздавить одно за другим. Он выдал пред Тимуром свое волнение, свою тревогу, и Тимур пожелал окончательно довершить его поражение.

— Вы будете моим вторым я, вы будете управлять всей научной частью войны; ваша участь соединится с моей. Другие уже пошли на это… Ваша спутница…

— Так она изменила нам? — живо воскликнул Меранд. Но он запнулся, вспомнив то, что ему сказала Капиадже.

— Успокойтесь — нет, не изменила! Напротив, она вас охраняет… Но она считает отныне мой жребий своим жребием!

Меранд овладел собою снова и прервал Тимура.

— Вы — соблазнитель людей, я теперь это вижу. Мне необходимо переговорить с друзьями. Пусть меня отведут к ним. Согласны ли вы дать нам несколько дней на размышление?

Тимур сделал жест досады, но сдержался.

— Нет, не несколько дней, а один. Завтра вечером вы мне ответите. Мне больше некогда ждать. Ступайте!

И он ударил в гонг.

Появился тот же офицер, Меранд последовал за ним. У дверей он обернулся. Тимур смотрел ему вслед.

— Завтра вечером! — повторил Тимур.

Портьера опустилась.



V. Надя и Капиадже

Полулежа на большом туркестанском диване Надя смотрела на Капиадже, сидящую на толстом ковре. Молодая девушка нанизывала на нить мелкий жемчуг, который подавала ей служанка. Она была молчалива и казалась погруженной в свою машинальную работу, но внимательный взор Нади подметил за этим кажущимся спокойствием — внутреннюю тревогу, которая обнаруживалась в лихорадочности жестов и сменяющейся бледности, и краске лица.

В отношениях между обеими женщинами чувствовалась враждебность, или, вернее, со стороны Капиадже — к Наде проявлялась систематическая холодность, начавшаяся с того дня, когда её отец велел ей служить Наде, как матери. Во время похода они жили в полном неведении того, что происходит вокруг них. Усталости они не испытывали никакой, так как восточная прислуга умеет избавлять своих хозяев от всевозможных хлопот и забот. Днем их несли или везли в роскошных паланкинах. На ночь их устраивали в теплых и удобных палатках, так что они не страдали от холода. Разъединенные путешествием, они встречались лишь изредка, всегда очень вежливо, но без особенной теплоты, особенно со стороны Капиадже. Тимур, занятый своими войсками, не показывался. По крайней мере его присутствие не было известно ни одной из этих двух женщин, которые только и занимали место в его суровом сердце.

Наде нужно было много времени, чтобы оправиться от волнений, испытанных ею при Карачаре. Чувствуя притом глухую неприязнь Капиадже и беспокоясь об участи тех, которые, несомненно, обвиняли ее в вероломстве и измене, она замкнулась в себе и жила, окруженная неизвестностью и мучимая опасениями, сожалениями и даже угрызениями, размышляя в минуты раздумья о собственной участи. Мы знаем уже, как и на каких условиях согласилась она стать женою Тимура. Но её героическое самопожертвование камнем давило её душу. Она знала, что Капиадже известно уже от отца о месте, занятом ею, Надей, в жизни Тимура. Но молодая девушка ничем не обнаружила своего отношения к этому факту. Однако, ей очень хотелось знать о том, что происходит на душе у Капиадже. Ей хотелось поговорить с нею, найти в ней друга, перед которым можно было бы высказаться, и в сердце которого можно было бы найти поддержку на будущее.

Она все смотрела на Капиадже. Дочь Тимура чувствовала на себе этот взгляд, но делала усилие не повернуть на него головы. Однако и она находилась в таком же душевном состоянии, как и Надя, хотя по другой причине.

Надя начала первая.

— Капиадже, почему вы не хотите меня немножко полюбить?

Молодая девушка вздрогнула. Захваченная врасплох, она не знала, что ответить. Тогда Надя покинула свою ленивую позу на диване, встала, подошла к Капиадже, села возле нее и материнским жестом обвила её шею, не прибавив ни слова.


Это первое проявление нежности, которой бедный ребенок был лишен так долго, сильно подействовало на Капиадже. После свидания с Мерандом, Капиадже отогнала от себя инстинктивную ревность, которая вооружила ее против Нади в тот день, когда она увидела ее рядом с отцом, лицом к лицу с европейцами, приведенными в отчаяние её изменой Европе. Она знала теперь, что Меранд не влюблен в Надю, и верила в то, что та любит её отца. И вот, вследствие внезапного поворота в настроении, столь изменчивом у женщин, сердце её доверчиво раскрылось перед женщиной, которая отныне должна была заменить ей мать. Она склонила свою головку под лаской Нади и положила ее к ней на плечо; та нежно поцеловала ее в лоб, заключив таким образом союз во время «бури», которая была чревата многими неожиданностями в будущем.

Капиадже посмотрела на Надю и, улыбаясь почти насмешливо, спросила:

— Так вы меня не узнали? Я вас видела единственный раз до вашего прибытия к нам в лагерь и никогда в жизни я не забыла бы вашего лица!

Надя отодвинула от себя Капиадже и внимательно взглянула ей в лицо.

— Да, мне кажется, что я вас уже видела когда то, — вымолвила она: —но волнения, которые я испытываю вот уже четыре месяца, все перепутали в моем мозгу…

— Не припомните ли вы молодого татарчонка, которого капитан Меранд привел в ваш лагерь, полумертвым от холода?

— Ах, да, я припоминаю! Но вы были тогда так бледны и жалки на вид… Да и видела то я вас лишь мельком, когда пришлось за вами немного поухаживать… Я сама была тогда несколько нездорова, и глаза мои были тоже полны песку, проникшего в палатку. Так вот почему, когда я по временам на вас смотрела, мне казалось, что я уже где-то вас видела. Но, не забывайте, что увидела я вас вновь— прелестной, блестящей дочерью Тимура!

— Да!.. А я увидела вас вновь рядом с моим отцом, любимой им, более прекрасной, чем я сама! И я ненавидела вас, потому что мой отец любил вас, потому что вы изменили своим, потому что…

— Потому что?

— Потому что я думала, что вы… любите Меранда!..

И Капиадже спрятала покрасневшее личико на груди у Нади.

Если бы молния упала к ногам Нади, она была бы не так поражена, как этим внезапным и неожиданным признанием.

Капиадже любила Меранда!

Для Нади, всегда мучимой заботой о своих друзьях, это открытие стало источником жгучего беспокойства и страха. За признанием Капиадже последовало молчание, в продолжение которого Надя старалась оправиться от неожиданности и ласково гладила по головке молоденькую девушку, как делает мать, баюкающая своего ребенка. Несколько погодя, она спросила:

— Вы любите Меранда, Капиадже? Знает ли он об этом?

— Да, я видела его три дня тому назад!

— Как! Вы его видели! Вы сообщаетесь с европейцами, несмотря на запрещение отца!

— У меня есть свои верные слуги… Ночью я прошла по наружной галерее и вошла к Меранду…

Говоря это, молодая девушка улыбалась удивлению Нади.

— Неосторожный ребенок! — воскликнула та:

— Но как вы милы с вашей наивной привязанностью! Что же он сказал вам? С какой целью вы к нему пошли?

Затем, с тревогой в голосе, она спросила:

— Говорил ли он с вами обо мне?

Капиадже подняла головку и со счастливой и жестокой улыбкой ребенка быстро ответила:

— Он мне сказал, что не был в вас влюблен!

При этом наивном заявлении, в котором обнаружилась вся ревность Капиадже, Надя не могла слегка не улыбнуться.

— Вы думали, что мы с ним любим друг друга?

— Вы, ведь, так прекрасны!

— Нет, я хотела бы знать, не сказал ли он обо мне кой-чего другого?

Но Капиадже сумела сдержаться.

— Он мне ответил только на мой вопрос! — пробормотала она.

— Итак, вы любите Меранда, пленника, европейца, которого ваш отец может убить, когда захочет, и которого ламы могут изрубить в куски даже помимо желания Тимура, если им как-нибудь удастся до него добраться. Бедное дитя, мне жаль вас, вам придется так страдать!

Прелестное личико Капиадже выразило решимость.

— Мой отец его не убьет, я сумею его уберечь! Я уже два раза пробовала его спасти. Я предупреждала его об опасности, когда еще было время ее избегнуть!

— Ах, так это вы прислали вестника к озеру Эби-Нору, затем китайца в Урумтси!.. Дорогое дитя, какая вы хорошая!

Взволнованная Надя обняла молоденькую девушку.

— Вы мечтаете его спасти и сейчас?.. Напрасная надежда! Ведь, мы затеряны среди такого неисчислимого войска!.. Затем, вы уже знаете теперь, что он не бежит один. Он — офицер и, кроме того, с ним товарищи, ответственность за которых лежит на нем. Я тоже все время стараюсь их спасти, и мне удалось пока отстоять их. До сих пор я боролась за них одна. Теперь нас двое. Быть может, Бог нам укажет средство к спасению!

Лобик Капиадже недоверчиво нахмурился при словах Нади.

— Вы теперь — жена моего отца, — сказала она: — как можете вы помогать мне спасти Меранда?

При этих словах Надя энергично выпрямилась, в ней заговорила её деятельная натура.

— Я жена Тимура и заменяю вам мать. Один Бог мне судья. Да, я покинула моих товарищей, да, они меня обвиняют в измене, но Богу известно, что именно для них я поступилась моей честью европеянки. Не бойтесь, Капиадже, я не изменю своим обязанностям! Жизнь моя отдана Тимуру, но всё-таки я считаю своим долгом спасти моих друзей. Вот, теперь вам известен и мой секрет, как мне ваш. Любя друг друга, постараемся помочь одна другой и будем солидарны!

И девушки снова обнялись. Капиадже была покорена, а в сердце Нади зародилась надежда.

— Будем дружны и попытаемся сделать невозможное, — повторила Надя: —вы еще увидите Меранда?

— Да, я увижу его. Я уверена в моих служащих!

— Это хорошо, Скажите ему, чтобы он надеялся!

— Увы! Какое, однако, средство можем мы найти для их спасения?.. Никакого! Никакого!..

В глубине души Капиадже думала, что эта невозможность бежать — сохраняет ей Меранда здесь, близ неё. Её доверчивая душа не сомневалась, что и ей, за её чувство, ответят тем же. И все спасение Меранда заключалось, по её мнению, в том, что он должен был полюбить ее.

Взволнованные происшедшим объяснением между ними, девушки начали, наконец, понемногу успокаиваться. Капиадже нежно прикорнула к Наде, прислонив к её плечу головку, а та погрузилась в молчаливые размышления о том, какие непредвиденные последствия могло иметь неожиданное признание Капиадже.

Занятая своими думами, она не заметила, как одна из портьер слегка приподнялась, и кто-то с нежностью посмотрел на обнявшуюся пару. Это был Тимур, который несколько минут стоял неподвижно, любуясь ими обеими и наслаждаясь приятной неожиданностью видеть свою дочь и Надю в такой дружественной близости.

С тех пор, как он любил Надю со всей силой своей страстной натуры, этот человек, душе которого была свойственна суровость его предков— завоевателей, стал более восприимчив к впечатлениям личного свойства. Он никогда не проявлял к своей дочери никаких внешних знаков любви. Он едва видел ее несколько раз со времени её рождения. Во время его службы в России, как затем и во время его службы в Китае, он оставлял мать и ребенка в Самарканде, заботясь об их благополучии и всегда имея сведения обо всем, их касающемся. Затем, мать умерла, и он отдал дочь на попечение старух родственниц. Уже во время коротких свиданий он заметил, что красота Капиадже сделает честь той расе, отпрыском которой она является. Но, уехав в Китай, он затем не видел её целых десять лет. Однако, когда он решил, наконец, приступить к выполнению своих великих замыслов, он не забыл о дочери. Вместо того, чтобы оставить ее в Самарканде, где он мечтал восстановить царство предков на самых развалинах их дворцов и могил, он призвал ее к себе, повинуясь прежде всего отцовскому инстинкту, так как опасался, чтобы первые порывы сорвавшейся благодаря ему бури не сломали этого нежного цветка раньше, чем он сможет охранять ее сам. Вместе с тем, он придавал присутствию возле него этого юного существа его крови, очарованию его прелести почти суеверное значение как его личной защите и охране в страшном предприятии, в которое он вовлек весь азиатский мир.


Известно уже, после какой опасности Капиадже доехала до него. Она была помещена отцом в самом сердце его желтых полчищ, и казалось, что жизнь всех неисчислимых масс народа сосредоточила свое биение в её хрупкой груди. Окруженная женщинами, евнухами и стражею и имея над ними всеми верховную и неограниченную власть, которая смягчалась её кротостью, она была независима настолько, насколько это позволяли тюремные стены из людей, в которые она была заключена. Появление Нади совершило переворот в её жизни и внесло в её существование ту приятную неожиданность, которая так нравится женщинам.

Тимура это появление тоже потрясло, хотя и иначе и, несмотря на то, что от Лоб-Нора до Самарканда он имел такой вид, как будто не обращает никакого внимания на обеих женщин, мысль его непрерывно стремилась к ним, особенно к Наде. Он не скрывал от себя, что с тех пор, как Надя соединила с ним свою судьбу— в Капиадже заметна глухая ревность, которую он правильно объяснял себе скорее дочерней боязнью влияния европеянки на сердце отца-завоевателя, чем оскорбленным самолюбием, или уязвленным чувством. Но Тимур льстил себя надеждой, что сумеет легко подчинить себе эти женские души, и не допускал, чтобы они могли выйти из-под влияния его авторитета мужа, отца и императора. В Наде он был совершенно уверен, а о Капиадже думал, что она склонит голову по одному его знаку. Он шел к ним с решением сблизить их, во что бы то ни стало, и, со времени свидания с Мерандом, решение это только окрепло в нем. Ему была необходима Надя, чтобы докончить покорение Меранда и даже сама Капиадже могла ему в этом помочь. Молодая девушка сказала ему с самого начала, что была спасена капитаном. Ему было совершенно неизвестно, что признательность молодой девушки дошла до того, что она посылала к нему вестника с предупреждением и, что гораздо важнее, неосторожно была у него прошлой ночью сама. Он сам по себе, с тех пор, как захватил в свои руки миссию, положил в своем сердце избавить Меранда от неизбежной гекатомбы, которая предстояла всем европейцам. Только он сначала желал извлечь из тех, кто к нему попал, всю возможную пользу. Покорение Меранда имело в его глазах двойную цену, так как предоставляло в его распоряжение дарования молодого офицера и давало удовлетворение гордости завоевателя. Последние слова Меранда не соответствуя его желанию, обнаруживали, однако, некоторое колебание, которое следовало использовать. Надя и Капиадже должны оказать на него решительное воздействие, которому он не сумеет противостоять. Тимур предполагал, что когда молодой офицер узнает в молодой девушке ту, кого он спас— сердце его несомненно будет затронуто ею. Тимур, не колеблясь, отдал бы ему в жены свою дочь в награду за его отречение от Европы. Его замыслы шли даже еще дальше.

В сущности, он все-таки сомневался в истинной причине, побудившей Надю пожертвовать собою для своих товарищей. Он знал склад европейской души и был достаточно проницателен, чтобы понимать, что иногда любовь вдохновляет на самые самоотверженные поступки. Надя может любить одного из европейцев, а какой же из них достоин её любви более, чем Меранд. Конечно, Надя была сейчас его женою, безвозвратно разлученной со своими друзьями и с Европой. Но друзья её ничего не знали об этом, приписывали её образ действий моральной неустойчивости её и обвиняли ее в измене товариществу. Появление у них Нади, то впечатление, которое она произведет на них рассказами о могуществе Тимура, наконец, её личное влияние на Меранда несомненно заставят их последовать их примеру.

Так рассуждал про себя Тимур, и его надежда перешла в уверенность, когда, собираясь войти к Наде, он увидел обеих женщин, тесно прижавшимися друг к дружке и, видимо, сблизившимися настолько, насколько лишь он мог желать. Цепь, которой он мечтал скрепить их, а при их помощи овладеть и европейцами, показалась ему уже спаянной.

Полюбовавшись на них несколько минут, он не мог удержаться от горделивой усмешки. Легкий шум, произведенный опущенной портьерой, заставил Капиадже и Надю вздрогнуть и обернуться.

— Останьтесь так, как вы теперь, — сказал Тимур, войдя: — мне приятно видеть вас в таких хороших отношениях… И то, что я хотел сообщить каждой из вас, пусть будет выслушано вами обеими разом!

По восточному обычаю, Капиадже подошла к отцу и опустилась возле него на колена, а он положил ей на голову руку с нежностью, которая даже поразила молодую девушку. С мягкой улыбкой он поднял ее и тихонько толкнул в объятия Нади.

— Любите друг друга — и пусть буря бушует вокруг вас… Любите меня — и я сумею вас защитить от этой бури… Но время не терпит, и я нуждаюсь в вас обеих, но особенно в вас, Надя…

— Во мне?.. Почему?

— Я только-что видел капитана Меранда. Он все упорствует, но, все-таки, я сумел его затронуть. Его поразило мое могущество, я это чувствую. Он попросил времени на размышление… Я дал ему срок до завтрашнего вечера!

Обе женщины содрогнулись внутренно и с жадностью слушали дальнейшие слова Тимура.

— После военного совета, который состоится сегодня ночью — завтра я должен двинуться дальше. Я пробуду в отсутствии два или три дня. Я продолжу отсрочку, данную европейцам, и хочу, чтобы вы обе попробовали повлиять на них. Прежде всего, Надя, вы могли бы внушить вашим друзьям, что со мною не спорят, так как сама судьба — за меня. Если они не поддадутся вашим убеждениям, то неужели Меранд устоит против просьб моей дочери, в которой он узнает ту, которую однажды спас? Я готов отдать ему ее в жены, если он согласится признать во мне своего повелителя!

Капиадже слегка улыбнулась про себя, услыхав слова отца о вероятном впечатлении, которое Меранд испытает, узнав в ней «ту, что некогда спас». Но смертельная бледность покрыла её лицо, когда он выговорил: «Я готов отдать ее ему в жены»… Никогда в жизни не могла она надеяться на подобную уступку со стороны отца. Любовь переполнила её сердце с такой силой, что оно чуть не разорвалось. Это было спасение для Меранда, это было счастье сохранить его подле себя. И пока Тимур в коротких словах пояснял то, чего он надеялся достигнуть от союза двух женщин, по жилам молодой девушки огнем разлилось желание убедить Меранда подчиниться отцу, что-бы быть отныне уверенной в своем счастье.

Надя более владела собой и ничем не выдала своей тревоги, в которую повергли ее слова «Господина». Но она чувствовала, что Капиадже вся дрожит, и это дало ей силу сказать совершенно спокойно:

— Ваша воля будет исполнена. Но я опасаюсь, что друзья мои будут очень тверды. Мы, все-таки, попробуем… Каким образом удастся нам их увидеть?

— Не заботьтесь об этом. Мои приказания отданы. Этой ночью наружная галерея будет пустынна, и вы беспрепятственно сможете по ней пройти. Я буду на совете и увижу вас по моем возвращении оттуда!

Он соединил обеих женщин в одном объятии, поочередно коснулся их головок легким поцелуем и быстро вышел.

Некоторое время после этого Капиадже и Надя молчали. Слова Тимура звучали еще в их ушах. Но настроение их было различно. Капиадже внутренно ликовала, и её нежный взор, поднятый на Надю, ждал её ответного взгляда. Надя с трудом приходила в себя от этой маленькой сценки, которая вселила новую тревогу в её истомлённою душу. Она чувствовала, что спасение Меранда и его товарищей не зависело от их мала вероятного подчинения Тимуру, она чувствовала также, что не она сможет дать им совет изменить их долгу. Но ее волновала смутная надежда, что в продолжение данной Тимуром трехдневной отсрочки, она поможет им изыскать средства к бегству и облегчит им эту возможность. На этом её мысли останавливались, и ею овладевала безумная тоска.

Голос Капиадже вернул ее к действительности.

— О чем вы задумались? Слыхали-ли вы, что сказал мой отец?

Надя со странным изумлением взглянула на нее. Казалось, она ничего не помнила.

— Что сказал ваш отец? Он хочет подчинения моих друзей… но на каких условиях!.. Он хочет, чтобы мы добились этого от них. Увы!

Тяжелый вздох всколыхнул грудь Нади. А Капиадже продолжала еще более радостным и нежным голоском:

— Я чувствую, что мой отец хочет пощадить Меранда, так как собирается меня выдать за него… Если тот согласится.

И вдруг Наде стало все ясно. Да, Тимур так сказал… Но как же тогда с бегством? Капиадже не согласится расстаться с Мерандом… Она — не союзница, а враг!..

— Когда же мы их увидим? — настаивала Капиадже с нетерпением в глазах.

— Вы хотите пойти со мною вместе? Не лучше-ли будет, если вы предоставите пойти мне сначала одной?

— Нет! — живо воскликнула Капиадже.

В этом ответе Надя снова почуяла уснувшую было ревность молодой девушки.

— Нет! — еще раз повторила та. — Да и только я одна могу вам туда показать дорогу, потому что…

Капиадже смущенно опустила глаза.

Надя улыбнулась.

— Ну, так подумаем же теперь о том, о чем мы говорили здесь до прихода вашего отца. Надо спасти Меранда и его товарищей. Но их спасение зависит больше от них самих, чем от нас!

Вымолвив эти последние слова, которых Капиадже не могла понять, Надя, желая собраться с мыслями, замолчала и, взяв в свои обе руки очаровательную головку Капиадже, довершила свою победу над нею долгим, нежным поцелуем.



VI. Освободитель

Когда Меранд ушел переговорить с Тимуром, доктор стал с нетерпением поджидать его обратно. Он выражал свое беспокойство в разговорах с самим собой и в беготне вокруг террасы. Этот флегматический голландец с изощренным умом и добрым сердцем разделял общее напряженное настроение, еще усилившееся от продолжительности страданий и неуверенности в завтрашнем дне. Открытие, что существует воздухоплавательный снаряд, средство спасения, которое так близко и так недостижимо, повергало его в состояние кипения. Что может выйти из разговора Меранд а с Тимуром? Да и вернется ли назад их капитан? Если нет, то, на что же после этого надеяться, кроме смерти в ближайшем будущем?

И на чистейшем немецком языке доктор принялся разделывать татарского стража, который невозмутимо взирал на чудаковатого и беспокойного иностранца.


Германн и Боттерманс сидели в своих комнатах и ничего не подозревали о буре, разыгравшейся в голове доктора. Германн проводил долгие досуги своего узничества за приведением в порядок своих записок о путешествии и в усовершенствовании посредством вычислений своих приборов для исследования больших высот. Как человек привычный к опасностям, он ждал смерти, ничем не обнаруживая ни малейшего волнения.

Необщительный по природе, он, однако, был глубоко привязан к своим товарищам и умел иногда одним словом разъяснить ошибку или поднять упадающую энергию.

Боттерманс непрерывно думал о Наде и не мог утешиться в её исчезновении. Ему было бы отраднее знать о её смерти, чем о её измене и, все-таки, он никогда не мог взойти на террасу без того, чтобы не ждать бессознательно появления где-нибудь на галерее, или дальше, на эспланаде, белого силуэта, чья поступь напомнила бы ему ту, кого он молчаливо оплакивал. Но постоянно обманываясь в своей надежде, он замкнулся в себе, и сон его прерывался тяжелыми кошмарами и галлюцинациями.

Утомленный беспокойной прогулкой, Ван-Корстен спустился с террасы и вдруг увидел Меранда, выходящего из коридора, в сопровождении двух телохранителей.

— Ах, это вы! — вскричал он, протягивая к нему руку.

Меранд бросился в его объятия, хорошо понимая, какую безумную тревогу испытывал тот, да и в свою очередь желая в объятиях друга заглушить острую тоску, овладевшую им со времени этого последнего свидания с Тимуром.

Наскоро он рассказал доктору подробности разговора с завоевателем и упомянул о категорическом приказании последнего. Он не скрыл от доктора, что желал выиграть время и поэтому не ответил решительным протестом. Но, в сущности, чего им дожидаться, чтобы принять окончательное решение? Ведь, в их распоряжении всего двадцать четыре часа. Оба они сознавали, что их решением может быть только отказ — непоколебимый, полный и незыблемый, за которым последует, разумеется, их смерть. Их согласие, даже притворное, гарантируя им неверное существование, было бы еще извинительно, если бы ограничилось только словесным изъявлением, но измена их, несомненно, должна будет выразиться более реально, так как «Господин» уж, наверное, потребует от них выполнения его приказаний, т. е. служения его делу разрушения.

— Ах, если бы хоть можно было надеяться, что можно будет потом наклеить нос мосье Тимуру, овладев и воспользовавшись по-своему аэронефом— можно бы еще было покривить душой… Но он не пустит нас на простор без призора, по нашим следам всегда будут шмыгать его ищейки. В конце концов, мы все-таки останемся пленниками с той невыгодой, что вынуждены будем на него работать под ножом, приставленным к горлу. А оплачивать наш труд он будет из кармана наших сограждан, которых мы же ему поможем перекромсать! Фу!!.

— Да, срок наш короток, но, все-таки, перед нами еще двадцать четыре часа, — сказал Меранд: — да поможет нам Провидение и да пошлет нам освободиться! Оно одно— наша надежда! Нужно ли нам сообщить обо всем этом нашим несчастным друзьям? Я не смею сделать это так рано. Во всяком случае, они будут во всем согласны с нами. Бесполезно волновать их преждевременно. Подождем еще, неправда ли?

— И… поспим хорошенько в последний раз, как спят дети… Почем знать, вдруг мы проснемся где-то там, высоко-высоко, унесенные ангелами?

И Ван-Корстен добродушно рассмеялся на свою погребальную шутку.

Четверо друзей сошлись за обедом вместе. Все они были чрезвычайно грустны, и даже сам доктор сидел нахмуренный. Меранд все размышлял над неосуществимой проблемой бегства в двадцать четыре часа. Германн прекрасно заметил его озабоченность, но не хотел поинтересоваться узнать её причину. Боттерманс был менее сдержан и не мог не вымолвить вслух:

— У вас ужасно мрачный вид, Меранд. И у вас, дорогой доктор. Что-нибудь случилось? Что нового слышно о вторжении: желтых? Какое новое несчастие ожидает нас?

А душа его без слов спрашивала об одном интересующем его предмете, — «что с Надей»?

Меранд поспешил его успокоить.

— Ничего особенного не произошло. Я только полагаю, что нам не придется долго остаться в Самарканде. По некоторым признакам я считаю, что выступление близко. И я спрашиваю себя, куда занесет нас ураган… и что станется с Европой?

Разговор завязался на эту тему. Между тем надвинулась ночь. Боттерманс и Германн, по привычке, ушли к себе первые. Ван-Корстен остался на минутку с Мерандом.

— Будемте мужественны и попробуем надеяться, — сказал он, прощаясь с ним на ночь: — до сих пор мы уже пережили столько странных вещей и все еще живы… Авось! Итак, до завтра…


После ухода Ван-Корстена, Меранд продолжал свои размышления в молчаливом одиночестве. Он мысленно перебирал в уме свою беседу с Тимуром и не видел другого исхода, как отступничество, или смерть. Его решение было принято, так как он хорошо понимал невозможность водить Тимура за нос, однако, в глубине души, у него теплился огонек надежды на менее трагическую развязку. Ему казалось, что в голосе Тимура, когда тот ему угрожал, он уловил нотку нерешительности. Могло ли быть искренним его обещание приобщить и его к своему победоносному шествию, и мог ли такой умный человек, каким несомненно был Тимур, в самом деле думать, что он, Меранд, даже перейдя на его сторону, станет добросовестно и верно служить против своей страны? Или, быть может, ему было достаточно одной видимой покорности их, хотя бы для того, чтобы укротить беспокойных лам, и чтобы иметь горделивое удовольствие тащить за своей победной колесницей нескольких европейцев и привести этим в отчаяние весь западный мир, удрученный желтым нашествием. Его ультиматум назначил им для обдумывания исхода очень короткий срок. Но что для него смерть четырех несчастных пленников, если его блестящие победы обеспечивают за ним полную веру в него его войск?

Итак, Меранд колебался между страхом и надеждою. Конечно, этот страх был не из тех, которые надламывают душевные силы и энергию, но он чувствовал нечто вроде головокружения человека, который стоит на краю пропасти и не видит ни её противоположной стороны, ни её дна. И каждый раз, как ему случалось подойти, в своем нервном блуждании по комнате, к окну — его взгляд невольно поднимался к звездной выси над Самаркандом, ища там смутную тень желанного аэронефа, его последней погибшей иллюзии.

Он уже собрался лечь спать, как вдруг у его двери послышался легкий шум. Затем, незапертая на задвижку дверь тихонько приоткрылась, и в ней появилась белая тень.

— Капиадже! — тихо вскрикнул Меранд.

Но он в нерешительности остановился, так как за первой женщиной проскользнула и вторая. Та, которая шла впереди, была выше ростом, чем Капиадже. Под складками белой шерстяной ткани скрывалась более высокая и величественная фигура. В мозгу Меранда молнией пронеслась мысль: «Надя»!

Он произнес это имя вслух.

Как бы отвечая на его двойной призыв, обе женщины одновременно сбросили свои покрывала. При виде Нади Меранд невольно отшатнулся. Надя была по-прежнему красива несколько мрачной красотой, смягчаемой лишь взглядом её ясных глаз. Она смотрела на Меранда с тою же дружественной нежностью, которую он почувствовал в ее взоре во время сцены с Тимуром, когда она своей изменой купила им его пощаду. Но на её дружелюбие Меранд смог ответить только холодным презрением, молча скрестив на груди руки. Надя была одета в восточный наряд с золотыми украшениями у шеи и у пояса, как у настоящей восточной рабыни, и это молчание сказало ей больше и суровее, чем самые злые и горькие оскорбления.

Не вымолвив ни слова, Надя схватила за руку Капиадже, кроткая улыбка которой проникла в самое сердце Меранда. Капиадже сказала ему: «я еще приду». Она пришла и привела с собой Надю. И в этом рукопожатии двух женщин, которые смотрят на него, он чувствует крепкий союз. «Мы за одно», говорит ему этот жест. И Меранд старался разгадать, что несет ему это посещение — новую печаль или утешение. Если Капиадже пришла вместе с Надей, значит, она уже не ревнует его больше, значит, они уже выяснили между собой этот вопрос. Каково их намерение? И, если Надя решилась явиться к своим друзьям, не значит ли это, что она располагает средствами оправдать себя или получить прощение?

Охваченный этими соображениями, Меранд воскликнул:

— Надя, зачем вы здесь?

В голосе его звучала горечь.

Но тут вмешалась Капиадже.

— Я вам обещала, что приду… И вот я пришла с Надей, вашим другом, вашим преданным другом…

Капиадже с силой подчеркнула эти слова, а Надя, продолжая молчаливо смотреть на Меранда, слабой улыбкой подтвердила её заявление.

Меранд овладел собою. Он снова почувствовал себя главою миссии, да и не мог устоять против очарования видеть у себя и слышать этих женщин, не побоявшихся преодолеть много препятствий, быть может, опасностей, чтобы явиться к нему ночью, принося луч надежды.

— Благодарю, Капиадже!.. Благодарю!.. Но объясните, что привело вас теперь сюда? Я трепещу за вас, это так неосторожно!

Меранд все не решался обратиться к Наде прямо. Тогда та подошла к нему ближе и сказала со своей обычной прямотой:

— Послушайте, Меранд, я не пришла к вам оправдываться или объясняться. Вы считаете меня изменницей, я знаю, и вы не можете думать иначе, хотя Капиадже и говорила вам, какое роковое стечение обстоятельств повлияло на меня. Но я все же помню свой долг относительно вас и остальных… Я вас уже спасла раз… то-есть, во всяком случае, сохранила вас в живых до сих пор. Теперь-же я хочу довести свою задачу вашего спасения до конца!

— До конца? — живо перебил Меранд: —Как это? В чем может быть, по-вашему, наше спасение? Какой ценой купите вы его для нас?

Надя поняла намек, заключавшийся в его словах, и задрожала. Но Меранд уже пожалел о своей вспышке.

— Простите, Надя, я обидел вас! Хотя я и приговорен к смерти, но все же я мужчина и должен уважать вас, как женщину. Вы явились ко мне с самыми добрыми намерениями, и я слишком хорошо помню, как наше поражение у Лоб-Нора, так и ваше мужество, чтобы обвинить вас в трусости… Говорите же, я вас слушаю!

— Вы хорошо делаете, что верите в мои добрые намерения. Я хочу вас спасти, и Капиадже тоже хочет этого. И сам Тимур этого желает, мы это знаем!

— Тимур уже заявил мне, на каких условиях мы можем рассчитывать на спасение. Вы приходите мне подтвердить эти условия?

Меранд спрашивал себя — какое тайное соглашение привело к нему Надю и Капиадже несколько часов спустя после его разговора с Тимуром. Какая-то смутная догадка подсказывала ему, что Тимур сам подослал их, чтобы докончить его «покорение». И он заранее готовился быть твердым, особенно по отношению к Капиадже.

Надя, в свою очередь, чувствовала себя озабоченной. Она хорошо знала проницательность Меранда, подозревала, что он разгадал их, и была уверена в том, что он не сдастся. Она с самого начала не разделяла некоторых иллюзий Тимура насчет Меранда, но теперь она знала, что Капиадже его любит, и что она постоит за его жизнь, потому что отец отдал его ей. Она властна и горяча и сумеет сохранить того, кто ей дорог. И, несмотря на все это, в сердце Нади тлела искра надежды на нечто противоположное тому, на что надеялась Капиадже. Она хотела помочь Меранду бежать и, так как средства для бегства она пока не знала никакого, она желала только добиться пока одного — продления отсрочки, данной Тимуром, хотя бы ценою притворной покорности. Она это объяснила бы ему, если бы они были одни. Но присутствие Капиадже вынуждало ее говорить в духе этой последней, так как ей, во что бы то ни стало, нужно было заручиться её сочувствием и молчанием.

Надя, Капиадже и Меранд разговаривали по-русски. Капиадже знала только русский и монгольский. Надя не могла себе позволить вдруг заговорить на другом языке, чтобы не возбудить подозрения Капиадже. Она решила, что, продолжая говорить по-русски, через некоторое время вставит несколько коротких французских фраз, которые привлекут внимание Меранда и объяснят ему то, чего она хотела.

Надя не сразу ответила на вопрос Меранда и сделала вид, что обдумывает ответ. Капиадже ни о чем другом не могла, по-видимому, помышлять, кроме Меранда.

После короткого молчания Надя медленно и раздельно заговорила:

— Дайте мне сказать вам все, так как время дорого. Тимур уезжает сегодня ночью, после военного совета, и вернется не ранее, чем через два дня. Он дает вам эту отсрочку, чтобы вы могли зрело сообразить все, раньше, чем ответить на его предложения. Вот что он поручил нам сказать вам. Он знает, что вы спасли Капиадже. Он хочет, в свою очередь, спасти вас, вопреки ярости лам… Но, он требует вашей покорности… Покоритесь!

При этих словах, которые не могли не показаться Меранду возмутительными с её стороны — глаза её, сверкая, устремились на него, и с уст её слетело одно французское слово: «притворитесь».

Капиадже взглядом и всем выражением своего личика подтвердила слова Нади, и последнее словечко от неё ускользнуло.

Меранд, однако, хорошо его уловил. Он отвечало на его сокровенные помыслы, и он спрашивал себя, к чему она хочет придти. Уверенность её речи, смелость её совета, весь её решительная вид произвели на него глубокое впечатление. Он чувствовал, что не время теперь спорить, препираться, и лишь спросил:

— Покориться? Но на каких условиях? Изменить моей родине? Скажите, Надя… Объяснитесь!..

Надя поспешно ответила:

— Тимур хочет, чтобы вы служили ему, но я не думаю, чтобы он пожелал от вас немедленных доказательств вашей покорности. Он, пожалуй, будет у вас спрашивать совета, каких-нибудь сведений… Вы, все-таки, с виду останетесь пленниками, потому что они вас ненавидят, как ненавидят меня за то, что мы европейцы… Тимур сумеет быть признательным… И если бы вы захотели, Меранд…

Надя колебалась. Она знала, что Капиадже ждет только этой фразы, что ей неважно все остальное. Она не сомневалась в том, что Меранд будет изумлен, а бедная Капиадже — горько разочарована. И она не спешила закончить фразы, но нетерпеливая Капиадже не выдержала и пролепетала сама:

— Мой отец сказал, что если вы покоритесь ему — он меня выдаст за вас!

Весь Восток сказался в этом наивном и смелом порыве, который открыто и без лицемерия толкал ее в объятия того, кого она любила.

Меранд побледнел, услыша это неожиданное признание. И, как уж он ни привык к сюрпризам своего трагического положения, но он остановился в изумлении перед этим явлением: —отец предлагал своего ребенка, чтобы этим заплатить за измену человека своему отечеству!

Но он имел достаточно присутствия духа, чтобы сообразить, что даже самое непродолжительное колебание его будет принято как оскорбление Капиадже, которая не может даже допустить мысли, чтобы её чувство могло быть не разделено и, кроме того, оно может помешать планам Нади, скрывающимся за загадочным словом «притворитесь».

Для того, чтобы иметь хоть несколько времени, чтобы сообразиться, Меранд быстро подошел к молоденькой девушке, схватил её ручки и молча поднес их к своим губам.

Вдруг где-то раздалось несколько стуков, привлекших их внимание. Почти под их ногами— кто-то стучал в свод, над которым находилась комната Меранда. Ритм этих стуков имел странную последовательность: короткие и отрывистые удары чередовались с более долгими, и их разделяли неравномерные паузы. Меранд слушал с выражением беспокойного удивления на лице. Но Надя живо поняла все и прекратила недоумение Меранда одним словом:

— Морзе!

— Что вы сказали? — спросила Капиадже.

— Тсс… молчите! — поспешно сказала Надя, поняв, что Капиадже ничего не подозревает о значении стука: — быть может, это наши враги, ламы, что-нибудь делают в подземельи…

Стуки упорно продолжались, повторяясь в определенном порядке. Надя и Меранд переглянулись. Телеграфная азбука говорила им: «Полэн — Меранду».

— Полэн! — пробормотал Меранд, — Возможно ли это?

— Отвечайте ему! — сказала Надя по-французски.

— Что все это значит? — настойчиво спросила Капиадже, которая поняла, что Меранд и Надя чем-то удивлены.

— Сейчас я вам объясню!

И Меранд принялся выстукивать скамейкой по рогоже, покрывавшей пол:

— Полэну — Меранд!

Последовал быстрый ответ:

— Есть! Кто говорит?

— Твой капитан, Меранд!

— Ура!

За этими телеграфными стуками последовали другие, на этот раз уже без пауз, торопливые, похожие на удары кирки, но заглушенные, так что их звучность не выходила за пределы этой комнаты. Затем, паркет в одном углу приподнялся, одна доска задвигалась. Капиадже, более заинтригованная, чем испуганная, схватила Надю за руку. Наконец, доска поддалась усилию двух мускулистых рук, и, вслед за этими руками, показалась усатая голова, вся белая от штукатурки и пыли, но очень знакомая.

— Полэн! Это Полэн!


И Меранд бросился к нему как раз в то мгновение, когда одним легким скачком матрос встал на пол возле столь неожиданно для всех проделанного им трапа.

— Здравия желаю, господин капитан!

Но, не заботясь о пыли и известке, Меранд уже обнимал своего верного Полэна, из глаз которого лились слезы в три ручья.

— Ну, не ловко-ли я попал к вам!.. Вынырнул из-под самых ваших ног. Аркашонская Божия Матерь получит от нас здоровую свечку после нашего возвращения! — И молодец Полэн, заметив Надю, вежливо прибавил:

— Здравия желаю вам, сударыня!..

Затем, увидев Капиадже, которая успела уже закутаться в свое покрывало, и которую он принял за горничную, он закончил:

— И всей честной компании!..

В столь трогательный момент матрос вдруг сделался замечательно вежлив.

— Надеюсь, все благополучно! — продолжал он. — Ах, господин капитан, я вас чертовски разыскивал!

— Откуда ты взялся? И говори, пожалуйста, потише! — посоветовал Меранд.

— Оттуда снизу… И потом — сверху…

И Полэн ткнул пальцем в какое-то неопределенное место в небе.

— Снизу? — спросил Меранд, заглядывая в отверстие в полу.

— Ну, каюта не так-то удобна, но, по крайней мере, знаешь, что она есть, благодаря другу Ивану, который когда-то живал в этих местах!

На краю трапа показалась новая голова. Меранд и Надя узнали Ивана, денщика полковника Коврова. Он улыбался им во весь рот, показывая белые, блестящие зубы.

Капиадже спрятавшаяся позади Нади, ничего не понимала в происходящей перед ними сцене, чувствовала себя очень смущенной всем этим, но сдерживалась.

Меранд, несмотря на свою радость и удивление увидеть вновь Полэна, с обычной осторожностью обдумывал, что могло значить это неожиданное появление, нисколько не лишившись ни своей проницательности, ни решительности. За то время, что болтал Полэн, и появился Иван, он быстро соображал, что нужно делать. Присутствие Капиадже его тревожило. Он чувствовал, что Полэн, быть может, приносит им спасение, и Капиадже являлась сейчас препятствием. Необходимо было ее удалить вместе с Надей и ускорить развязку этой сцены.

— Я боюсь, как бы не услыхали происходящего здесь шума, — вдруг обратился он к Наде. — Мои друзья могут проснуться и войти сюда… Наконец, может войти стража… Ты, Полэн, убирайся обратно в твой погреб… Ты знаешь, ведь, дорогу сюда и сможешь потом вернуться… Будемте осторожны!

Затем он подошел совсем близко к Капиадже, по-прежнему молчаливой и неподвижной, и тихонько сказал ей:

— Дорогая Капиадже, не пугайтесь. Этот человек — мой матрос, который помог мне вас отходить, когда мы вас нашли тогда умирающей. Он потом куда-то исчез по дороге в Урумтси. Я думал, что его убили. Он, оказывается, цел и разыскивал меня, что совершенно естественно. Но я не хочу, чтобы он разделял нашу неволю; он, ведь, сейчас свободен… Имейте ко мне доверие…

Его голос сделался мягок и нежен.

— Сейчас вам лучше уйти отсюда обеим. Но вы придете завтра, не правда ли?

Из-под легкой ткани глаза Капиадже следили за выражением лица Меранда и, по мере того, как он говорил, сердце её успокаивалось. Она не могла и подозревать, что Меранд упорно помышляет о бегстве, и что Полэн может этому способствовать, и если это внезапное появление нового европейца взволновало и раздосадовало ее, так как помещало её разговору с Мерандом, то нотки мольбы и нежности в голосе того, кого она любила, вернули ей спокойствие и хорошее настроение.

Она озарила молодого офицера таинственным светом своих глубоких глаз, выразила улыбкой свое согласие и пошла к Наде, которая уже закутывалась в свое покрывало.

Меранд подошел к матросу, сжал его руку и тихим голосом отдал короткое приказание:

— Останься у прохода и выйди, как только я постучу!

Полэн исчез, трап закрылся.

Надя и Капиадже прислушивались у двери — не раздастся-ли там какой-нибудь шум. Потом Капиадже тихонько ее приоткрыла и заглянула в коридор. Пользуясь этим движением молодой девушки, Меранд поспешно шепнул Наде на ухо:

— Если вы действительно хотите спасти нас — спасение там!

Меранд указал на трап.

— Вы мне сказали, что Тимур должен сегодня ночью быть на важном военном совете. Я должен тоже на нем присутствовать. Можете меня туда проводить и спрятать? Я буду вас ждать всю ночь…

Капиадже обернулась и сделала Наде знак. Надя взглянула на Меранда и ясно, и энергично сказала ему:

— Да!

Когда дверь закрылась за двумя женщинами, Меранд несколько секунд стоял неподвижно. Все хладнокровие, все присутствие духа, обнаруженное им в эти короткие и трудные минуты, все напряжение нервов и воли — сказывалось теперь в нем, как самое настоящее страдание. Он был один и не грезил. Он закрыл глаза и крепко прижал к ним переплетенные пальцы, так как им овладело головокружение, и он даже должен был прислониться к стенке, потеряв на миг всякую способность думать и соображать. Кризис, однако, был недолог. Когда он вновь открыл глаза, обычная энергия главы отряда уже вернулась к нему. Он взглянул на свои часы — было половина одиннадцатого. В продолжение получаса в этой комнате перебывали Капиадже, Надя, Полэн, побуждаемые самыми различными и самыми противоположными чувствами, желаниями и надеждами; а наступающая ночь несла с собой возможность спасения… быть может, смерть!..

Спасение было возможно… Оно — здесь, под этими половицами, где Полэн ждет призыва своего капитана. Но, в общем, что мог Полэн?

Там, во дворце Тимура, его подстерегала смерть, но его неудержимо влекло туда смелое и безрассудное желание узнать, в чем заключаются планы и намерения завоевателя, даже если полученными сведениями и не будет случая воспользоваться. И в эту затею он вовлекал Надю! Он сам удивлялся как безумию своего желанию, так и решительному согласию помочь со стороны Нади. Возможно-ли это?

Если она собирается вернуться к нему, то она должна скоро придти, так как совет должен состояться непременно этой ночью и, быть может, уже начался.

Меранд решил начать с ближайшего: нужно было позвать Полэна и узнать от него — может ли он что-нибудь сделать для общего бегства и что именно.

Он дал телеграфический сигнал. Ответ последовал немедленно. Тогда Меранд выстукал:

— Можешь придти!

Трап медленно раскрылся, и появился Полэн.

— Не высовывайся совсем, — приказал Меранд, наклоняясь к нему. — Поосторожнее! Вокруг нас спят люди, а на террасе и во внутреннем дворе бодрствует стража. Надо переговорить скорее… Что с тобой случилось за это время? Что ты делал?

Полэн торопливо рассказал о своем похищении Иваном и еще несколькими монголами, оставшимися верными русским во время странной стычки в Урумтси, когда китайцы и другие монголы хотели его непременно схватить живьем и утащить неизвестно куда. В горах, куда не проникло нашествие, он встретил русского офицера, Бориса. Смелый русский отряд предпринял тщательную рекогносцировку о бок с полчищами нашествия, преодолевая тысячи трудностей, пренебрегая бесчисленными опасностями и перешел, в свою очередь, Памиры, затем вошел в Самарканд, переодевшись на самые разнообразные лады. Борис, однако, не остался в Самарканде, а поспешил навстречу кавказской армии. Но Он, Полэн, и Иван не последовали за ним. Они решили разузнать, что сталось с миссией, и не в Самарканде ли их начальник.

Переодетые татарами, они легко терялись в необъятной массе народа и в один прекрасный день набрели на огромные машины, в которых Полэн немедленно узнал аэронефы, почти точно такого же устройства, как те, с которыми некогда делал опыты его капитан, с его, Полэна, помощью. Он заметил также, что капитаном этой воздушной флотилии состоял некий англичанин. Они предложили ему себя в качестве прислуги, сознавшись, что они тоже европейцы. Недоверчивость англичанина прошла, когда он увидел, что Полэн, действительно, знает управление аэронефами. Ему, кстати, нужны были расторопные служащие. Он и взял к себе обоих друзей, одного как механика, другого — как чернорабочего. Полэн скоро узнал от англичанина, который, к счастью, оказался из болтливых, что в крепости есть несколько европейцев, что ламы их хотят убить, но что Тимур противиться этому. Тогда Иван сказал, что хорошо знает казематы, подвалы этой крепости, что туда можно проникнуть со стороны, выходящей в крепостной ров, через отдушины, заделанные решетками и пропускающие в подземелье воздух. Они несколько раз пробирались уже туда, но не могли сразу ориентироваться в подземном лабиринте.

— Но вот и мы! — закончил Полэн: —И теперь, ваше благородие, укладывайте ваш чемодан!

— Потише, мой друг, — сказал Меранд, который с вырастающим волнением слушал рассказ Полэна: — разве тот аэронеф, на котором ты состоишь механиком, находится в полном твоем распоряжении? И как же ты нас туда проведешь? Ведь нас четверо, мой милый, — доктор Боттерманс, Герман и я!

— Как? А мадам Надя? Разве вы ее бросите здесь? — воскликнул Полэн, вытаращив глаза.

— Мадам Надя?

Меранд колебался.

— Да! Ты совершенно прав — я забыл про нее, не знаю, право, что такое с моей головой. Нас пятеро. И мы уедем все вместе, или вовсе не уедем!

Полэн с минуту подумал.

— Пятеро! Это немножко много. Понадобится два аэронефа. Каждый может выдержать только четырех, а всех нас семеро!

Затем он энергично заявил:

— Ну, так что же! Мы их возьмем у англичанина два, вот и все!

— Но сколько же их у него есть?

— Двенадцать штук!

— Двенадцать? И все в исправности?

— Да, можно сказать, что все! Все они хорошего образца, немножко старые, но прекрасно устроенные. Все-таки они не стоят нашей «Летуньи» прошлого года. Ах, если бы она была у нас под рукой! — вздохнул Полэн.

— Но кто же ими управляет? Значит — есть тут и другие европейцы на службе, кроме вас?

— Да… Несколько проводников из англичан и американцев… Кроме того, служат еще и японцы. У каждого аэронефа свой экипаж. Джон-Бигль — адмирал, который командует всем!

— На каком же аэронефе работаешь ты?

— На адмиральском, чорт возьми! Это лучший. Можно думать, что его строили в Медоне. Мистер Джон не нашел никого, лучше меня. Я, Иван, один малаец и адмирал— составляем экипаж!

— Слушай, Полэн! Время не терпит, надо действовать быстро и решительно. Этой ночью я не могу еще бежать. Но следующей — мы необходимо должны попытаться. Можешь ты нас проводить. Можешь-ли ты захватить аэронефы?

— Это я беру на себя. Около полуночи англичанин уходит от нас. Малаец спит в будке. Соседний аэронеф оберегается тоже только одним японцем. Только бы туда дойти — ведь вы уже знаете, как быстро можно на них подняться вверх!

— Да, да! Приготовьте же все, мой верный Полэн! Все в руках Божьих! И, таким образом, мы рискуем не больше, чем сидя здесь и ожидая смерти. Ведь, ты и есть тот освободитель, которого мы призывали!

И Меранд, стиснув до боли грубую руку матроса, сказал ему:

— Ну, до скорого свиданья… До завтра!

Едва успел Полэн исчезнуть, а Меранд — оправиться от волнения, дверь, ведущая в его комнату, открылась, и вошла женщина, закутанная в белое, неся в руках белый же сверток. Меранде узнал Надю.

— Это вы! Все-таки, нам пришлось еще свидеться, дорогой товарищ!

— Тес!.. Тише! — прошептала та.

Она развернула принесенный с собою сверток и вынула оттуда плащ и несколько кусков белой ткани.

— Возьмите это и закутайтесь хорошенько. Со мной тут одна женщина, очень ко мне привязавшаяся, китаянка — она останется здесь, ляжет в вашу постель и подождет, пока вы вернетесь… Если Бог поможет! Так как вы ведь рискуете жизнью, вы это понимаете. Меранд! Я вас провожу в одно местечко, где вы увидите и услышите все, что происходит на совете. Но малейший шум, произведенный вами, даже случайная фантазия кого-нибудь из присутствующих отодвинуть занавес — и вы открыты!

— Знаю, — сказал Меранд: —и готов ко всему! Жизнь моя и без того на волоске, и этот риск ничего не прибавит и не убавит. Но, если Бог поможет нам убежать — тайны, которыми я могу там овладеть, могут иметь такое значение, что безусловно стоит из-за них рискнуть жизнью!

Надя с изумлением смотрела на него, а он поспешно надевал на себя женский костюм.

— Вы говорите о бегстве с такой уверенностью. Разве Полэн принес вам какую-нибудь отрадную весть?

— Да. Он управляет одним из аэронефов Тимура. Я знаком с этими сооружениями. Если завтра Полэн сможет проводить нас благополучно туда — мы спасены!

И, помолчав, Меранд спросил:

— Вы отправитесь с нами, Надя?

Она затрепетала.

— С вами?.. Я буду вам только помехой… Да и какая нужда спасаться мне, женщине!..

Рука Меранда с силой сжала её руку.

— Да хотя бы затем, чтобы вырваться от Тимура, слышите?..

— О!.. — простонала Надя, чувствуя себя подавленной и разбитой.

Но Меранд торопился.

— Поспешим теперь! — сказал он: —завтра, если я буду жив, вы последуете за мной!

Едва только Меранд и Надя вышли — в комнату проскользнула белая тень. Молчание ночи воцарилось в темнице.



VII. Совет

Дверь комнаты Меранда, также, как и комнаты его товарищей, выходила в узкий коридор, который загибался прямым углом в нескольких метрах от неё и вел во внутренний двор. Этот двор охранялся, и на террасе тоже была поставлена стража. Меранд спрашивал себя — каким образом — сначала Капиадже, а потом и Надя смогли пробраться к нему, избегнув быть замеченными часовыми, как бы мало бдительны они ни были. Но едва только они вышли в коридор, как Надя остановилась перед стенкой, ощупала ее, и вдруг под её руками раскрылась узкая дверца, за которой начиналась непроницаемая тьма.

— Идите за мной, — чуть слышно шепнула она: — держитесь за мою руку!

Они сделали несколько шагов вперед по небольшой покатости, затем, под рукой Нади раскрылась другая дверца, и в глаза Меранду глянула тихая, звездная ночь.

Надя вела его теперь по галерее в метр шириною, прикрытой чем-то вроде навеса, что ее закрывало от проходивших по верхним террасам, и обнесенной у наружного края высокой балюстрадой, весьма искусно сделанной из железа. Через эту решетку Меранду был виден Самарканд, уснувший в молочном сиянии луны, местами прорезываемом скопами электрического света. Но этот сон был только кажущимся и сопровождался подавленным гулом.

Надя шла быстро. Стесняемый своим женским одеянием, Меранд с трудом поспевал за нею и не имел времени смотреть по сторонам.

Пройдя около ста метров, Надя остановилась перед низеньким входом, открыла и эту дверцу, увлекая Меранда за собой.

Они прошли через комнату, которая, по-видимому, была передней и освещалась расписным фонарем, затем через высокую галерею, затянутую драпировками, и Меранду показалось, что он узнает в ней бывшую приемную русского губернатора. На одном из диванов тут дремал монгол. Появление двух женщин, казалось, его не обеспокоило, и он продолжал спать или притворяться спящим.

— Тише!.. — сделала предостерегающий жест Надя. В конце галереи — она приподняла одну из портьер и, прислушавшись в продолжение нескольких секунд, потянула за собой Меранда.

Портьера опустилась, и он очутился в абсолютной тьме. Таким образом они продолжали ощупью пробираться еще несколько секунд. Затем Надя сжала руку Меранда и едва уловимым шопотом сказала ему на ухо:

— Лягьте на пол и тихонько проползите в правую сторону еще четыре или пять шагов. Вы теперь как раз напротив залы совета в потайном углу, который скрыт за двойной драпировкой. Вы можете услышать все, приложив ухо к земле. Если же вы захотите что-нибудь увидеть — поищите с правой стороны в драпировке дырочку, которую я сама для вас проделала… Тимур уже здесь. Я приду за вами сейчас же, как только все здесь кончится, так как после совета Тимур несомненно зайдет ко мне… Мужайтесь, мой друг!

И после долгого рукопожатия Надя выпустила руку Меранда.

Меранд остался один. Сердце у него билось с такой силой, что чуть не разрывалось в груди. Вокруг него было совершенно темно. Ему казалось, что он слышит звуки отдаленных голосов, но в ушах его еще стоял шум от волнения. Он осторожно опустился на пол по указанию Нади и, растянувшись во всю длину некоторое время пролежал неподвижно, стараясь перевести дух. Он быстро пришел в себя и приложил ухо к паркету. Первым его впечатлением была неприятная шероховатость дерева, затем он различил звук голоса, поразившего его при входе в этот потайной уголок. Но он еще не мог разобрать слов.

Он пополз еще немного вперед, пока не коснулся головою драпировки и стал прислушиваться снова.

Его охватила радость. Он слышал все и узнал голос Тимура, властный и громкий. Но ему хотелось также и видеть. Он принялся искать дырку, сделанную Надей.

После нескольких бесплодных попыток он вдруг увидел полоску света, пронизывающую толстую драпировку. Он жадно проник глазом к отверстию. Сначала он ничего не увидел, кроме ослепительного освещения. Потом зрение его приспособилось, и, над массой неясно различаемых голов, он увидел и узнал величественный силуэт завоевателя. Тогда он весь сосредоточился на том, чтобы слушать.

Говорил Тимур. Совет, очевидно, близился к концу, так как он отдавал уже какие-то приказания, и никто не возражал.

Меранд услыхал следующее:

— Русские покинули всю Центральную Азию и Каспийские степи. Мы овладели Волгой. Сто тысяч русских легло у Казани под неотразимым натиском монгольской кавалерии. Кавказ обойден нами. Теперь мы должны направить свой путь на Константинополь. Мы покрыли собою уже всю Малую Азию. Пока наш миллион конницы сметает с лица земли русских— огромное количество наших сил обрушится на главные проходы, открывающие пути в Европу. Надо переправиться через море и взять Константинополь. Через проливы мы наведем мосты. Европейцы думают, что нашествие пойдет через Россию, вслед за нашей конницей. Ими овладело какое-то отупение. Они все еще не решаются поверить, что им грозит возмездие за долговременное порабощение Азии. Правительства все препираются между собою, но скоро они увидят дело в настоящем свете. Россия уже испытала на себе тяжесть нашего гнева. Мне известно, что она созвала конференцию держав в Вене. Европа живет в мире уже много лет. Её армии много потеряли в их воинской ценности. У них, положим, есть большой военный флот, есть аэронефы. Но они не любят больше воевать. Они по горло погрязли в гордости и богатстве. Когда я доведу моих пять миллионов азиатов, презирающих смерть, до Дуная — Европа будет у меня в кулаке. Меньше, чем через месяц, мы должны перейти Дарданеллы и Босфор. Монголы и китайская армия пойдут во главе, затем последует вся масса нерегулярных войск и, наконец, — выступит моя гвардия. В Малой Азии мы оставим двухмиллионный арьергард под твоим начальством, Юн-Лу. Ты будешь звеном между нами и Азией. Ахмед-хан, возвратись к твоему авангарду. Твои монголы теперь в Алеппо, Диарбекире и Трапезунде. Двинься до Мраморного моря и поведи с собой все население с повозками и орудиями. Займись постройкой гигантского плота, который послужит нам мостом. В твоем распоряжении тысячи торпед, чтобы заградить вход в проливы. Тебя будет сопровождать инженер Смит. Вместе с тобой после завтра отправится эскадра аэронефов и поможет тебе совершить переход. Китайцы последуют за тобою. Пин-Чан-Хан, ты их разделишь на десять колонн по триста тысяч каждая. Заберите по дороге все припасы — население будет тогда вынуждено или умереть, или присоединиться к вам. Обоз пусть идет в промежутках между колоннами. Не жалейте людей, пробивая дороги. Ничто не должно вас останавливать. Я выйду из Самарканда со своей гвардией через четыре дня. На завтра я назначаю смотр тем войскам, которые возле Самарканда. Итак, после завтра вы, товарищи мои по славе, должны отправиться на аэронефах к местам и встать во главе ваших армий!

Поднялся гомон. В крошечное отверстие Меранд видел татарские и китайские фигуры с энергическими лицами, столпившиеся вокруг Тимура и целующие его руки. Затем вошли служители, внося дымящиеся самовары, подносы, уставленные золотыми чашками, и блюда, наполненные вареньями и печеньями. Наместники Тимура столпились вокруг этого ночного угощения, а Тимур медленно и важно удалился, послав последний приветственный жест тем, жребий которых предопределил.

Меранд перестал слушать и смотреть. Он лежал неподвижно, словно спящий, в полном изнеможении. То, что он услышал, показалось ему верхом безумия. Хвастливая, напыщенная речь не могла заглушить в нем сознания той — очевидной для него— финал катастрофы, которая ждала эту лавину из миллионов людей.

Презрение Тимура к жизням тех, кого он увлек за собою, казалось ему сумасшествием, но он не мог не удивляться огромной вере завоевателя в свою миссию.

То, что он говорил о Европе, о падении воинского духа её армий свидетельствовало или о его самообмане, или о незнании правды. Но это могло быть также и хитростью, которая поможет ему привести в битву свои неисчислимые полчища с их начальниками вперед.

Но, как бы ни был плачевен предвидимый им исход этого неслыханного предприятия, этого штурма Европы Азией — положение Европы, привыкшей уже к долголетнему миру и, со времени последней всемирной войны, занятой лишь извлечением возможных и разумных экономических выгод из своих колоний — было от этого не легче.

Предвиделось огромное истребление людей, так как Тимура и азиатов одушевлял дикий фанатизм. Завоеватель не только увлекал за собою дикие толпы, но и умел их еще настроить соответственным образом, делая из них усилием своей гениальной воли орудия беспощадно страшной войны. Он обладал тем же вооружением, что и европейцы, железная дорога расстилалась позади него, обеспечивая снабжение провиантом по крайней мере отборных частей его армии, и голод, самый сильный враг крупных передвижений — не сумеет остановить непобедимого шествия азиатских полчищ.

И Меранд весь отдался мысли о бегстве, возможность которого мучила его с тем большей силой, чем казалось ему более близкой и осуществимой.

Его тело оцепенело, но ум напряженно работал. Лихорадочное возбуждение овладело им.

Шум в зале совета затих, и медленно проходившие минуты молчания казались ему самыми долгими и самыми трудными часами за все время его узничества. Несколько раз ему начинало мерещиться, что портьера раздвигается, и чьи-то грубые руки его схватывают.

Вдруг легкий свет проник в его тайник. Занавес приподнялся и чей-то голос окликнул:

— Меранд!

Ни один звук не вылетел из его стиснутого горла, онемевшие члены свинцом тянули его к земле.

Взволнованный колос повторил:

— Меранд!

— Я здесь! — наконец, с трудом ответил он.

Он тяжело поднялся.

— Пойдемте!

— Это вы, Надя?

— Да, поспешите!

Силы вернулись к Меранду. Его рука схватила руку Нади, он притянул к себе молодую женщину, прижал ее к себе в неудержимом порыве и прошептал:

— Благодарю!

Надя отшатнулась и поспешно потащила его за собой по прежней дороге.

На горизонте уже занималась бледная заря, но Самарканд еще тонул в ночном тумане.

В то время, когда Меранд и Надя уже собирались выйти из потайного хода, ведущего в коридор — легкий шум заставил их скользнуть обратно и захлопнуть за собой дверь.

Послышались шаги, которые затем стихли.

Надя осторожно приоткрыла дверь. Коридор был пуст. Торопливо почти добежали они до комнаты Меранда.

Очутившись там, они переглянулись. Оба они были смертельно бледны.

— Благодарю! — сказал он еще раз. — Будьте же готовы завтра следовать за нами!

— Увы! Как же я могу узнать в точности час бегства! Я могу выходить ночью, но вы не сумеете меня уведомить. Оставьте меня на милость Божью! А вы — ступайте, спасайтесь и спасите Европу!

— Нет, вы отправитесь вместе с нами! — твердо заявил Меранд. — Вы придете сюда к десяти часам. Тимур, ведь, уедет!

— А Капиадже?

Меранд мгновенье колебался и сейчас же решительно воскликнул:

— Приводите и ее. Она убежит с нами!

К Наде подошла служанка и дернула ее за рукав.

— Мне надо идти… Итак, до завтра… До свиданья!

И в том же порыве, который побудил Меранда поцелуем выразить ей то, что он по-прежнему считал ее другом и не сомневался в ней больше— она схватила обе руки молодого офицера и поднесла их к губам, затем стремительно убежала.



VIII. Галлюцинации Боттерманса

Шаги, которые Надя и Меранд слышали в коридоре, и которые задержали их за дверью потайного хода — принадлежали Боттермансу.

Боттерманс совершенно ничего не знал о новых надеждах, которые, благодаря открытию существования аэронефов, зародились в сердцах Меранда и доктора. Он даже не знал, что Меранд а призывал к себе Тимур. Но нечто вроде предчувствия вдруг почему-то зародилось в его душе. Он уловил взгляды, которыми обменивались Меранд и доктор, и почувствовал, что они что-то скрывают от них и обдумывают новые сведения, известные только им одним, а так как образ Нади преследовал его непрерывно, то он и ассоциировал этот образ с тайной, существование которой угадывал.

Едва только он улегся в постель, как с ним начались обычные кошмары. Взволнованный сновидением, которое разбудило его, он вдруг услыхал как бы звуки отдаленных голосов, стук дверей, глухие удары. Но глаза его вскоре смежились снова под тяжестью нездоровой дремоты, и он снова забылся.

Вскоре снова его одолели кошмары, и утомление этого полусна было так изнурительно, что Боттерманс предпочел встать совсем и подойти к окну. На востоке белела уже бледная полоска зари, но крепость еще была погружена в ночную тьму.

Он оделся и, чтобы прогнать нервное лихорадочное состояние от бессонницы, вздумал выйти из своей кельи и направиться на террасу, которая была предоставлена пленникам для ночных прогулок. Тогда-то и послышался Наде и Меранду испугавший их шум. Терраса была пуста.

Тимур предоставил Наде пройти свободно к пленникам для нужных ему переговоров с ними. Стража могла и спать, и не особенно прилежно их стеречь — настолько была очевидна невозможность бежать. Их лучшей стражей с обеих сторон были пропасть и эспланада, одинаково смертельные для пленников.

Сторож на террасе должен был, главным образом, мешать европейцам подходить близко к балюстраде со стороны эспланады, во избежание того, чтобы их не увидели люди, проходящие через сад во дворец, да и вообще остальное население Самарканда.

Но когда наступила ночь, никто уже не приходил во дворец, кроме домашних, которым был известен лозунг для входа в частные апартаменты. Сад тогда бывал пустынен. Решетка огромных входных ворот запиралась и, если еще сквозь эту решетку редкие ночные прохожие и могли видеть строение в конце сада, то на этом расстоянии невозможно было различить ни физиономий, ни одежды.

Боттерманс, облокотившись на край парапета, рассеянно вперил свой взор в темные группы деревьев и цветов, от которых в ночном воздухе волнами разливалось благоухание.

Молчание царило в саду такое же глубокое, как и во внутреннем дворе. Ни одно дуновение ветерка не шевелило листвы, и что показалось Боттермансу очень странным, — нигде не было видно часовых— ни в саду, ни на террасе. Обыкновенно же и там, и там стояло хоть по одному солдату из простой предосторожности.

Боттерманс нисколько не помышлял о бегстве. Но это непривычное безлюдье возбуждало еще более его и без того напряженные нервы. Утомленный бессонницей, он был просто склонен галлюцинировать. Ему стало казаться, что перед ним мелькают какие-то тени, и малейший шорох заставлял его вздрагивать от головы до ног. Что-то непонятное ему самому привлекало его внимание к фасаду дворца, выходящему в сад и, как он знал, смежному с той частью дворца, которую замыкал Тимур.

И вдруг то, что ему только мерещилось, стало действительностью. Напротив террасы, во внутреннем дворе, появилась белая тень, быстро скользя по направлению к воротам.

Боттерманс насторожился, не отрывая глаз от белой тени. Когда он подошел к решетке, он различил в неясном полусумраке женский плащ, окутывающий высокую, стройную фигуру.

И помимо его воли, у него вырвался внезапный крик:

— Надя!

Едва только это имя сорвалось с его уст, как его охватил ужас от этого звука его собственного голоса. Почему он закричал? Почему он позвал Надю? Не сходит ли он окончательно с ума? Какое безумие — предполагать, что Надя станет бродить по ночам в этих местах!

Но, услыхав этот крик, женщина мгновенно остановилась и обернулась. Затем она торопливо отскочила в тень, отбрасываемую зданием.

Услыхала ли она его? Была ли это Надя? Томительная дрожь пробежала по телу молодого человека. Он страшно побледнел и повторил свой оклик более сдержанным, но еще более взволнованным голосом:

— Надя, это вы?

Но женщина ничего не ответила на зов и поспешно снова направилась к решетке.

В том состоянии нервного возбуждения, в котором находился Боттерманс, не нужно было слишком многого, чтобы совсем потерять голову. Одна мысль овладела им всецело, не оставляя места ни для чего другого — узнать, была ли эта белая тень Надя, или просто одна из рабынь. Не дав себе даже труда хотя бы прикинуть на глазомер высоту балюстрады от земли, он вскочил на парапет и с закрытыми глазами ринулся вниз, в сад.

При шуме, который он произвел своим прыжком, женщина обернулась еще раз, посмотреть, в чем дело, но увидев неподалеку от себя силуэт неизвестного ей человека, подбежала к решетке, открыла маленькую калитку, устроенную сбоку, у больших ворот, проскользнула в нее и помчалась через эспланаду, забыв в своем испуге просто-на-просто толкнуть за собой дверцу калитки, чтобы ее механически захлопнуть.

Скачок Боттерманса был смягчен густой травою. Выйдя из-за деревьев, он увидел беглянку уже за оградой. Без колебания, он выбежал через открытую калитку и пустился за нею вдогонку.


На эспланаде, по-видимому, совершенно пустынной в этот момент, Боттермансу легко удалось догнать ту, кого он преследовал. Посреди безлюдной площади она вдруг упала от изнеможения, и Боттерманс, наклонившись к ней, нетерпеливо сорвал вуаль с её лица.

Это была не Надя.

Почувствовав, что ее схватили, она принялась пронзительно кричать.

Приведенный в ужас, молодой человек попробовал было ее успокоить, но она ничего не слушала и только начала кричать еще пронзительнее. Чтобы заглушить её вопли, он попробовал закрыть ей рот рукой, но она укусила его с такой яростью, что он принужден был ее оставить в покое, иначе пришлось бы ее задушить, чтобы заставить замолчать. Чуть только он ее выпустил, она быстро вскочила на ноги и бросилась снова бежать, продолжая кричать по-прежнему. На этот раз несчастный Боттерманс не пытался ее догнать. Поняв всю свою неосторожность слишком поздно и инстинктивно чувствуя, что эти вопли будут услышаны его врагами, которых он имел в каждом человеке, населяющем Самарканд и всю страну — он бросил вокруг себя быстрый взгляд.

Площадь начала оживать. Словно по волшебству, со всех сторон показались тени. Пустынная эспланада наполнилась толпой сначала редкой и разбросанной, но потом все более плотной, при чем часть людей бросилась вслед за крикуньей, а другая часть — к одиноко стоявшему посреди площади человеку.

Бежать теперь к крепости обратно было бы еще большей неосторожностью, чем оттуда выйти. И там тоже, наверное, была уже поднята тревога. Боттермансу показалось, что дорога еще свободна в ту часть города, которая была застроена домами на европейский лад и называлась Новым Самаркандом. Он и побежал туда.

И в самом деле — никто не попался ему по этой дороге. Во тьме, царившей на улицах той частя города, усаженных густыми деревьями, он мог надеяться ускользнуть от преследователей, гнавшихся за ним с эспланады. Но те уже были не более как в двухстах шагах от молодого человека, и их крики, оповещающие о тревоге, опережали его и будили жителей тех улиц, по которым он пробегал.

Беглец успел добежать до русской церкви и спрятался в тени её, стараясь держаться как можно ближе к её стене. Он надеялся, что, обогнув церковь, он сумеет скрыться из виду у преследователей и потом увидит, по какой улице или какому узенькому переулочку ему лучше всего пуститься снова в путь.

Но этой надежде не суждено было осуществиться.

По ту сторону церкви начиналась широкая аллея, и в нескольких метрах от церкви молодой человек увидел людей, которые собирались в кучки и бежали по направлению к крикам тревоги, которые принимали все более и более грозные размеры.

Тогда Боттерманс остановился, чувствуя себя затравленным зверем, и решил несколько оправиться, чтобы в надлежащем виде встать лицом к лицу со смертью. Инстинктивно он прислонился спиною к маленькой боковой дверке церкви, устроенной в довольно глубокой стенной нише. Когда он возился у двери — каблуки его несколько раз довольно громко стукнули о порог. Тогда изнутри церкви послышался голос.

— Я погиб! — воскликнул он тогда совершенно громко.

При этих словах дверь, к которой он прикасался плечами, подалась, и чья-то рука тронула его, причем он услыхал тихий голос, произносивший какие-то непонятные молодому человеку слова.

Обернувшись назад, он увидел пустую внутренность церкви и какого-то человека, одетого ламой. Этот последний, убедившись, что он открыл дверь иноземцу, сначала чрезвычайно изумился, затем поднял руку с угрожающим жестом. Боттерманс не колебался. Одним ударом ноги он закрыл церковь, бросился на ламу и обеими руками схватил его за горло.

В этот миг крики его преследователей, бегущих с эспланады, раздались совсем вблизи, и послышался топот многих ног. Толпа обогнула церковь и повалила в аллею, миновав маленькую дверь и не подозревая — какая драма совершается внутри церкви.

Эти страшные крики преследователей только еще больше возбудили Боттерманса и придали ему сил покончить со своей жертвой. Несмотря на то, что после отчаянного сопротивления, лама растянулся неподвижно — молодой человек, обезумев, все продолжал душить его за горло.

А там, снаружи, шум и крики сначала становились все отдаленнее и отдаленнее, затем возобновились еще с большей силой.

Преследователи, увидя, что в аллее никого нет, обежали кругом церкви и вернулись назад. Вторично человеческий ураган, кричащий, шумный, завывающий, пронесся мимо стен церкви и мало-помалу смолк, медленно удаляясь. Пробежали отставшие, и, наконец, все смолкло окончательно. Тогда-то только Боттерманс решился отнять свои окоченевшие пальцы, глубоко впившиеся в горло покойника.


Лама не шелохнулся. Он был мертв. Молодой человек поднялся с пола, на котором они оба валялись. В тихой и молчаливой церкви оставленного прежними жителями города ему нечего было бояться. Но что теперь делать?!

— Не попытаться ли проникнуть обратно в крепость… А то, быть может, не покинуть ли с рассветом Самарканд…

Но при этой мысли он взглянул на свой костюм. Даже ночью его платье могло обратить на себя внимание и обнаружить то, что он — европеец. Нечего, значит, было и думать появиться в таком виде на улицах днем. Охваченный беспокойством, он посмотрел на труп.

Лама был одет в обычную для буддийского священника одежду. Боттермансу оставалось переодеться ламой. Он поспешно скинул свой костюм и надел одежду, верхнюю накидку и меховую шапку ламы.

Сделав это, он подумал, что непременно нужно спрятать труп. Возле маленькой двери, которая помогла ему спастись, он увидел у стены большой ящик. Он не без усилия запихнул туда труп, свой костюм и прикрыл все несколькими рогожками, которые находились в ящике же. Затем он вытер свой лоб, покрытый крупными каплями пота.

— Все таки я еще далеко не в безопасности, — сказал он себе: — тем не менее, у меня хоть, по крайней мере, есть надежда, благодаря платью этого несчастного, который почивает в таком необычном гробу! И вот — теперь я убийца! Но нечего об этом бесплодно сожалеть. Надо попробовать вернуться к моим друзьям, то есть, если Бог поможет, попробую пройти, не обратив на себя внимания, по улицам Самарканда!

Подойдя к маленькой двери, которая хотя и была заперта изнутри, но ключ оставался в замке — он вдруг услыхал, что в эту дверь кто-то торопливо и настойчиво стучит. Рука его, уже схватившаяся было за ключ, замерла неподвижно.

Кто же это мог стучать?!



IX. Заговор

В окно церкви начал проникать рассвет. Боттерманс не шевелился. Вот и еще одна опасность свалилась на его голову. Что ему делать, если он очутится лицом к лицу с другим ламой, быть может с несколькими?

За дверью послышался топот.

Пока было еще темно, переодеванье могло ему, разумеется сослужить добрую службу. Но с наступлением рассвета он не мог себе льстить надеждой, что введет лам в заблуждение.

В дверь постучали снова, с еще большей настойчивостью. Послышался гул голосов, похожий на нетерпеливые оклики, и это показало Боттермансу, что за дверью находится несколько человек, которые, по-видимому, были уверены, что их тут ждут, и удивлялись, что им не отпирают.

Бедняга осмотрел церковь, ища другого выхода.

Середина церкви уже довольно сильно была освещена зарею.

Позолота на сводах и колоннах засияла нежными пятнами, но внизу, у стен, было еще настолько темно, что не было заметно ни дверей, ни каких-либо других выходов. Один только главный вход едва-едва был виден в полутьме.

Боттерманс уже направился было к нему, как вдруг внутри самого здания прозвучал голос, отдавшийся эхом в высоких куполах. В то же время— из тьмы мало-помалу выделялась какая-то неясная фигура и вышла на наиболее освещенное место.

Боттерманс взглядом искал убежища, но не увидел ничего, кроме того же ящика у стены. Оставалось спрятаться только там. Но там лежал труп убитого им ламы, и у него уже не было времени вытащить его оттуда обратно. Да и было гораздо осторожнее скрыть мертвое тело.

Спрятаться в ящик с трупом! Боттерманс содрогнулся от отвращения, но раздумывать было некогда, всякое промедление было смертельно.

Отчаянно стиснув руками крышку ящика, он приподнял ее. Одежда и рогожи прикрывали труп. С тяжелым сердцем он растянулся поверх всей этой кучи, чувствуя под собой коченеющее тело ламы.

И было время.

Крышка ящика опустилась, как раз в ту минуту, когда новопришедший вышел на средину церкви. К счастью, участившиеся удары в дверь церкви помешали ему расслышать легкий шум движений Боттерманса.

Лама — так как это был именно лама — подошел к двери и суровым, дребезжащим голосом предложил вопрос. Снаружи несколько голосов одновременно ответили. Лама повернул ключ, и дверь открылась.

Крышка ящика не могла закрыться вплотную. Она тяжело лежала на спине Боттерманса. Щель была не настолько велика, чтобы быть замеченной извне, но достаточна для того, чтобы позволить ему видеть все, что происходило в церкви.

Лама, появление которого помешало ему исследовать церковь, отыскивая выход, был старик. Те, что только что вошли в церковь, были тоже ламы.


Они обменялись со стариком условными знаками и после бегом бросились на средину церкви.

Боттерманс сначала насчитал их двадцать, потом тридцать, пятьдесят, восемьдесят, но потом бросил, так как народ все прибывал и прибывал. Все-таки, по приблизительному счету, всех лам собралось от двухсот до двухсот пятидесяти человек. Затем, когда прилив кончился — старик тщательно запер изнутри дверь церкви на ключ.

Обманутый вдруг наступившим молчанием, Боттерманс сначала подумал, что все эти люди только прошли через церковь. Он осторожно приподнял крышку и увидел, что вся средина церкви занята ламами, рассевшимися на полу, по восточному обычаю.

Только один лама был на ногах. Он сделал знак. Все ламы склонились до земли. Торжественный голос начал медленное пение религиозного характера.

— Это, должно быть, утренняя молитва, — соображал Боттерманс: — богослужение скоро кончится, и они разойдутся. Только бы они не заметили, что не хватает одного из них!

Кончив воззвания к Будде, толпа снова уселась на корточки, а лама, все время стоявший на ногах у алтаря и казавшийся самым главным среди них снова возвысил голос. Он уже не молился, а говорил речь и уже с самого начала его китайской речи — Боттерманс затрепетал с ног до головы. Лама говорил о европейцах, пленниках Тимура, находящихся в крепости.

— Вся Азия мстительно восстала, чтобы покончить с проклятыми западными расами, — говорил он: — воинство Господина бесчисленно и непобедимо. Авангард его, подобный урагану, смел с лица земли, словно дорожную пыль — солдат белого Султана. Белые получили еще только первый удар, их коснулась пока лишь пена первой волны грядущего наводнения. Ныне мы находимся в стране, некогда уже завоеванной предком Тимура, великим Тимур-Ленком. Но Господин не пожелает удовольствоваться пределами древнего монгольского царства. Он займет Россию и Турцию. Азия вторгнется в Европу и покроет собою все лицо её, бессмертная желтая раса истребит белых — всех, до последнего маленького ребенка. Никто не будет пощажен из этих вампиров — слишком долго пили они кровь сынов неба и сынов Будды. Все они должны погибнуть!

— Смерть западным чертям! Смерть белым! — воскликнули ламы негромкими голосами, как бы произнося молитвенный возглас.

— Да, смерть западным чертям! — подтвердил проповедник: —А так как все белые обречены на погибель, то почему Господин щадит пленных европейцев, запертых в крепости? Они принадлежат нам!

— Вот в чем дело! — мысленно сказал себе Боттерманс, — По-видимому, составляется какой-то заговор, поводом к которому служим мы. А я здесь один, беспомощный…

— Смерть европейцам! — повторил хор лам.

— Жизнь пленников принадлежит нам. Но тщетно мы ее требуем у Тимура. Тимур их щадит. Тимур им покровительствует. Тимур обойден их льстивыми речами. Тимур изменяет великому делу, сохраняя их в живых!

— Не поддался ли он уже чарам этой коварной женщины, благодаря которой царь царей и император Азии задержался в Самарканде дольше, чем следовало!

— Смерть европеянке!

— Да, смерть ей! Смерть пленникам! Это она, это они задержали действие гнева Господина и победу Азии. Тимур— жертва их колдовства. Они ослепили Тимура, и, если Тимур хочет продолжать их щадить, Азия должна в это вмешаться!

При этих последних словах собрание, возрастающая злоба которого обнаруживалась яростными восклицаниями и жестами, вскочило на ноги с криками:

— Да, Тимур слеп!.. Он нас губит!.. С этим нужно покончить!.. Мы и то слишком долго терпели!.. Поднимем народ… Бежим к дворцу… Схватим пленников и расправимся с ними сами…

— Погодите немного, — перебил их проповедник таким пронзительным голосом, что он заглушал весь гам: — слушайте, что я вам скажу! Да, только мы теперь и можем спасти Азию. Пора нам вмешаться. Но, чтобы наше вмешательство было своевременным и целесообразным — нужно еще немного подождать. Вам будет очень нетрудно захватить пленников, находящихся в крепости. Но мы не сможем проникнуть в самые покои Господина, где скрывается возлюбленная повелителя. Нам необходима помощь всех истинных азиатов, нужно, чтобы все соединились во имя этого. Но, чтобы это могло совершиться — нужно некоторое время. Сегодня, наконец, Тимур уезжает, чтобы сделать смотр войскам, расположившимся вокруг Самарканда, перед отправкой их в поход. В город он возвратится не ранее, как через два или три дня. Подождем до вечера, дадим ему уехать и потом соберемся в большом количестве. Пусть пройдет день. С наступлением ночи нам легко будет дойти незамеченными до дворца. И, когда сон овладеет городом — мы быстро захватим стражу, состоящую при пленниках, а также и ту, которая охраняет дворец. Когда шум, произведённый нами, дойдет до ушей городского населения и войск, находящихся в самом Самарканде — возлюбленная Тимура и пленники уже не будут более существовать, а мы успеем разойтись и рассеяться без следа. Найдут только трупы пораженных нами людей. Никаких криков, никаких сборищ, каждый, попавшийся нам навстречу, должен быть прикончен, кто нас увидит — должен погибнуть, даже, если это ребенок.

Эти кровожадные слова как нельзя более соответствовали настроению лам и поэтому были приветствованы криками неописуемого энтузиазма.

Тотчас же стали вырабатывать план резни. Заговорщики подходили маленькими кучками и получали точные инструкции, как собрать и завербовать для участия в этом деле побольше фанатиков. К полуночи все должны собраться и укрыться поблизости эспланады, чтобы по данному сигналу пойти немедленно приступом на крепость дворец Тимура. Ламы, живущие в самом дворце, знают обо всем и откроют входы.

Тогда, один за другим, ламы подходили к своему главе, который руководил заговором, склонялись перед ним до земли и мало-помалу расходились. Они уходили как через маленькую дверцу, в которую вошли, так и через главные двери, а кроме того еще и через третий выход, который Боттерманс только что заметил, и который был как раз напротив него.

Могло быть уже часов семь утра, когда удалились последние ламы. Старик, тщательно заперев все выходы, исчез в свою очередь, сделав предварительно обход церкви, как бы ища кого-то. Он прошел мимо ящика, в котором Боттерманс растянулся, как только мог, и ничего не заметил.

В обширном здании воцарилось полное молчание. Тогда Боттерманс решился выйти из своего тайника, где, несмотря на весь интерес, который возбудила в нем знаменательная сцена, имевшая к нему самое непосредственное отношение, он все время невыразимо страдал от соседства мертвеца. Члены его затекли и онемели от неудобного лежанья, и у него было такое ощущение, как будто это мертвец удерживает его в своем странном гробу. Он осторожно, на цыпочках, обошел кругом весь храм и удостоверился, что церковь в самом деле пуста, и что все двери основательно закрыты и заперты на ключ.

— Да этот раз я более в плену, чем когда-либо! — подумал он, — И надолго ли я тут заперт? И могу ли я вообще отсюда выйти? Если я попробую взломать дверь — могут услышать и придти. Нечего об этом и думать!

Вдруг он обратил внимание на узкие, остроконечные оконца, прорезанные на значительном расстоянии одно от другого. Они казались достаточно широкими, чтобы человек мог пролезть. Но окна были высоко, стена была гладкая, лишь увешанная иконами, как во всякой русской церкви. Надо было сделать из чего-нибудь возвышение, вроде подмостков. Он нашел несколько золоченных кресел, остатки былой роскоши храма, нагромоздил их в неустойчивую пирамиду, кой как взобрался до подоконника, ухватился за него и открыл задвижку.

Окно выходило в аллею, наполнившуюся в этот час прохожими. Боттерманс некоторое время смотрел на толпу. Затем, взглядом он измерил высоту прыжка, который был не невозможен вообще, но безумен в виду того, что мимо церкви непрерывно сновал народ.

— Ну, что же, нужно покориться обстоятельствам и подождать ночи, — подумал он, — если кто-нибудь явится — у меня есть ящик, чтобы спрятаться!

Церковь была разграблена. Боттерманс тщательно обыскал все уголки, алтарь, дарохранительницу, пробуя найти хоть каплю воды, чтобы утолить мучившую его жажду. Он только нашел в кармане надетого на нем платья горсть рису и несколько фиников. Он провел ужасный день.

Когда наступила ночь, он снова возвел свой помост, открыл окно и увидел, что аллея на этот раз пуста или, по крайней мере, кажется пустой. Не раздумывая больше, он повис сначала на внешней части подоконника, затем полетел вниз.



X. Неожиданная встреча

Шум прыжка Боттерманса разбудил двух человек, спавших возле одного дома. Но, так как они не видели прыжка, а костюм ламы не возбудил их внимания, то они снова спокойно улеглись на свое место.

Немного успокоенный, Боттерманс прошел мимо них, затем, свернув с аллеи в первую боковую улицу, первым делом, постарался отойти подальше от русской церкви.

Его толкал какой-то инстинкт прочь от этого здания, в котором он смог найти себе убежище, только убив человека, и которое в продолжение двадцати четырех часов было для него темницей.

Он шел с трудом. Ничего не ел целые сутки и очень истощенный усилиями и волнениями ужасного дня, он шатался, как пьяный.

Особенно его мучила страшная жажда. Однако, он не думал ни о питье, ни о еде — он думал об одном, как бы ему добраться до крепости, увидеть своих друзей и предупредить их об угрожающей им опасности, которая должна была разразиться едва через несколько часов.

Но как попасть к крепости? И как войти в нее? По всей вероятности, ему следует только вернуться ко дворцу и дать себя узнать страже, которая и водворит его на прежнее место. Попасть в руки солдат Тимура было еще сравнительно хорошо. Но он, все-таки, рисковал быть помещенным уже не вместе с товарищами. Нужно, ведь, было объяснить и свой уход, и свое возвращение, и одежду ламы, в которую он одет — тогда его могут запереть в какой-нибудь карцер в ожидании приказаний Тимура.

С тоскою размышляя обо всем этом, он пытался отыскать дорогу к эспланаде, но заблудился в улицах, спускающихся к старому городу, встречая запоздалых прохожих, натыкаясь на спящих и стараясь избегнуть освещенных кафе и оживленных перекрестков.

Неожиданный плеск воды на углу маленького переулочка привлек его внимание — фонтан!.. Вода!..

Он бегом бросился туда и подставил свои губы и все свое лицо под освежающую струю.


Он пил долго, жадно и чувствовал, что оживает.

Он не мог отойти от этого благодетельного источника, который утишил его лихорадку, но в переулочке послышались шаги, и в ушах его прозвучали голоса, поразившие его неописуемым изумлением. Говорили по-французски, и звук голосов показался ему знакомым. Из соседней улицы показалось два человека. Боттерманс смотрел на них и чувствовал, что готов упасть в обморок.

Один из этих людей бормотал:

— Смотри, вот еще один чёртов лама!

Но лама протянул к нему руки и замирающим голосом крикнул:

— Полэн, ко мне!..

При этом крике оба человека бросились к ложному ламе.

Полэн (потому что в самом деле это был наш матрос), при помощи своего друга Ивана, схватил этого ламу, называвшего его по имени, и, узнав Боттерманса, завопил:

— Господин Боттерманс! Тра-ла-ла! Что вы здесь делаете? Где капитан?

— Ох, друзья мои, как я рад, что вижу вас!.. Я чуть не пропал!

Полэн был так поражен, как никогда в жизни.

— Вы, значит, больше не пленник? Вы сумели удрать?

— Еще вчера я был в плену, но прошлой ночью я имел безумие покинуть крепость…

— Одни?

— Один!

— Каким образом? Почему?

— Я вам после расскажу. Но вы-то сами, как вы очутились здесь оба, живые и свободные?

— Мы служим во флоте императора Тимура! — заявил матрос.

— Во флоте Тимура? — изумился Боттерманс.

— Да, в воздушном… Во флоте аэронефов…

— Как? У Тимура есть аэронефы?

— О, и много еще других вещей! Мы поступили на службу, чтобы спасти вас всех!

— А! Я понимаю! Но как вы нас спасете, если сегодня ночью…

— Ну, сегодня ночью этого еще нельзя сделать… Но завтра мы сможем бежать все!

— Завтра уже будет поздно! Нужно действовать сейчас, сию минуту, немедленно!.. Слушай, Полэн, я только выхожу из русской церкви, где я прятался и где был невольным свидетелем заговора, который составили фанатики ламы, чтобы нас погубить. Они решили этой ночью напасть на крепость, воспользовавшись отсутствием Тимура, и изрубить в куски, как нас, так и… госпожу Ковалевскую!

Его голос задрожал, произнося это имя, так как он вспомнил о тех оскорблениях, которые расточались ламами по адресу Нади.

— В нашем распоряжении едва несколько часов, чтобы предупредить наших друзей!

— Ах, тогда другое дело, — воскликнул Полэн: — а я шел было известить капитана, что мы не сможем убраться отсюда раньше завтрашней ночи. Ничего не поделаешь — нужно удирать сегодня же… Кстати, мы воспользуемся сутолокой и сумятицей, во время нападения лам на крепость. Ну, братец Иван, нельзя терять ни минуты! Уже девять часов. Аэронефы отправятся в полночь. У нас времени достаточно!

— Но как вы доберетесь до Меранда?

— Не беспокойтесь, мы уже виделись. Вы не знаете, значит, нашей дороги? Пойдемте с нами. Мы сначала должны сбегать, приготовить те аэронефы, которые захватим!

По дороге Полэн объяснил Боттермансу, каким образом он видел своего капитана и как он сумел все устроить для того, чтобы бегство могло состояться завтра.

— Пока я буду приготовлять аэронефы, — добавил он, — вы спуститесь с Иваном в подземелье, проберетесь к капитану через мой потайной ход и, чуть только вы заслышите шум приближающегося нападения, то немедленно убежите все через подземелья!

— А госпожа Ковалевская?

— А мадам Надя? Гм! Я думаю, что и она уйдет вместе со всеми!

— А ты ее видел?

— Ну, да! Вместе с капитаном! Вы, таки, «немножко того» сегодня вечером, господин Боттерманс!

— Да, да, в самом деле… У меня лихорадка! Значит, самое главное теперь — позаботиться о своем спасении. Поболтаем уж потом…

И трое мужчин, переговариваясь вполголоса и шагая очень быстро, дошли, наконец, до крепости.

Минуты были дороги. Некогда было предаваться раздумью и меланхолии. Боттерманс не совсем ясно понимал, что произошло за это время без его ведома, но сознавал, что близок решительный момент — он, Надя, его друзья или погибнут этой ночью, или будут спасены. Страх и надежда чередовались в его душе, напрягая все его силы. Полэн исчез. Боттерманс и Иван пробрались до крепостного рва, над которым высилась зубчатая масса дворца.

Иван показал своему спутнику на стенку рва.

— Мы должны влезть туда! — сказал он.

Хотя скалистая стенка рва была совсем отвесна, но множество расселин и выступов образовали род головоломной лестницы, по которой они и начали подыматься. Иван поддерживал Боттерманса в этом рискованном путешествии, так как тот два раза останавливался, теряя всякое дыхание.

— Да, это трудненько, — сказал Иван, — но мы все-таки подымаемся!


Последнее усилие — и они у отверстия, заделанного решеткой.

— Благодаря тебе я смог сюда доползти, — заявил Боттерманс: — но никогда я не смогу спуститься обратно! Вы убежите без меня, я остаюсь!

— Ну, чтобы спуститься, у нас есть веревочная лестница, это уже будет гораздо легче!

— Все равно! — махнул рукою молодой человек: — Дело не во мне, главное — нужно спасти Меранда. Мне казалось, что я лезу целый век… Вероятно, с минуты на минуту произойдет нападение на крепость!

Оба человека проникли в подвал. Тогда Иван, взобравшись на большой сундук, постучал в сводчатый потолок, давая сигнал.

Едва только успел он стукнуть несколько раз, как над их головами послышался шорох, по-видимому, перетаскивали с места на место ковер. Иван уперся руками в доску, которая тяжело приподнялась. В слабо освещенном отверстии показалась голова.

— Это ты, Полэн?

Боттерманс узнал голос Ван-Корстена.

— Нет, господин доктор, — ответил Иван: — Полэн отправился к аэронефом. Это я пришел за вами. Со мною господин Боттерманс. Надо удирать сейчас же!

— Боттерманс? И вы тут?

— Да, дорогой доктор, и я здесь, — откликнулся тот, поднимаясь вслед за Иваном.

— Ах!.. Слава Богу, дорогой друг!.. Мы просто едва живы от тревоги… Мы были убеждены, что вас уже нет в живых!

Боттерманс, поддерживаемый мощными руками Ивана, ухватился за трап и, при помощи Ван-Корстена, быстро очутился рядом с ним.

После доктора, его приняли в свои объятия Германн и Меранд.

— После я вам расскажу все… Теперь нужно думать только об одном — о бегстве. Прошедшей ночью ламы решили воспользоваться отсутствием Тимура, который уехал делать смотр своим войскам, и решили напасть на крепость, чтобы покончить со всеми нами и с Надей…

— Что это? Восстание против Тимура?

— Нет, только маленькая собственноручная расправа… Но это только тем ужаснее. Их наберется несколько сот, может быть, даже несколько тысяч, и через самое короткое время, быть может, через несколько минут, они все явятся сюда через эспланаду и сделают приступ!

— Откуда это вам известно?

— Все равно, только это верные сведения. И крепость, я убежден, не выдержит натиска этих помешанных. Полэн, который понимает это также хорошо, как и я, взялся приготовить аэронефы, и мы бежим сейчас же, немедля!

— Мы готовы, так, как и были должны бежать сегодняшней же ночью! — спокойно заявил Меранд.

— Да, но Полэн шел к вам предупредить, что бегство должно быть отложено до завтра, когда я его, к счастью для нас всех, повстречал. Он недолго раздумывал, когда услыхал от меня суть дела. Он думает, что в сутолоке, когда стража дворца будет захвачена врасплох, бегство будет легче, чем когда-либо. Надо только спуститься на дно крепостного рва, и Иван нас проводит в парк, где находятся аэронефы!

— Доктор, Иван еще здесь? — спросил Меранд, оборачиваясь к Ван-Корстену, который, присев на корточки возле трапа, некоторое время тому назад обменялся с русским колоссом несколькими словами.

— Нет, он прикрепил веревочную лестницу и спускается теперь вниз, чтобы прикрепить её нижний конец для нашего спуска!

— А Надя?.. Где она? — спросил Боттерманс.

— Надя?

Захваченный этим вопросом врасплох, Меранд собирался уже было ответить молодому человеку, что он именно ждет сейчас Надю и Капиадже, что-бы покинуть крепость вместе с ними, как раздались ужасающие крики, и слова замерли у него в горле.

Вдали, действительно, крики все росли, усиливаясь и не оставляя сомнения в их возникновении.

— Это ламы уже нападают! — вскричал Боттерманс: — Боюсь, что уже поздно!



XI. Нападение лам

— Тише! — приказал Меранд с повелительным жестом: — Минута действовать наступила. От удачи нашего бегства, быть может, зависит спасение Европы. Сейчас я снова являюсь главой миссии. Будьте немы и исполняйте только мои приказания. Германн, спуститесь в подвал и посмотрите через отдушину, развернута ли уже веревочная лестница до конца. Вы, доктор, побудете у трапа и передадите мне ответ Германна!

Прошло несколько секунд, Ван-Корстен поднял голову от трапа и сказал:

— Иван еще только на полдороге. Лестница запуталась, он должен был привести ее в порядок и только сейчас заканчивает свой спуск!

— Прекрасно. Помолчим и подождем!

Хотя пленники находились друг от друга очень близко, но Меранд говорил все время довольно громким голосом, иначе его не было бы совсем слышно, так как крики атакующих дворец и звуки выстрелов доносились даже до их темницы.

Если судить по непрерывному треску выстрелов, фанатики, бросившиеся на приступ крепости, не захватили стражу врасплох, как рассчитывали, потому что атака, по-видимому, все еще продолжалась вне крепости.

В ту минуту, когда Ван-Корстен, склоненный над трапом, передавал новое сообщение от Германна— «Иван уже опустился на дно рва» — в коридоре, ведущем к комнатам пленников, раздался шум поспешных шагов.

— Подождем! — коротко вымолвил Меранд.

— Доктор, заприте трап! Скорее! И прикройте его ковром!

Едва Ван-Корстен успел исполнить приказание, в комнату вошел китайский офицер.


— Капитан, — сказал он Меранду, — на крепость напала шайка безумцев, которые хотят завладеть вами, европейцами, чтобы сжечь вас живыми на костре, который они возводят теперь посреди эспланады. Но мы были предупреждены своевременно об их замысле и успели принять необходимые меры, чтобы выдержать атаку. Кроме того — мы послали к Тимуру курьера, извещающего повелителя об этом возмущении. Очень скоро Господин возвратится и накажет виновных. Но, чтобы выиграть время, мы должны отказаться от защиты дворца. Прежде, чем его покинуть окончательно, мы должны удалить оттуда женщин и сейчас мы поставлены в необходимость поместить их, под защитой вашей европейской чести, в эти комнаты, где они будут в большей безопасности, чем в наружной части дворца, доступной обстреливанию и непосредственному нападению инсургентов. Вашими головами вы отвечаете за их жизнь!

Меранд, не отвечая, поклонился в знак согласия, и китайский офицер позвал из коридора другого офицера, который ввел в комнату Капиадже и Ковалевскую.

Затем китайцы тщательно заперли за собой дверь, и пленники услышали их быстро удаляющиеся шаги.

— Надя!.. — пролепетал Боттерманс, протягивая к ней руки.

— Замолчите, Боттерманс, — обратился к нему — Меранд, — думайте теперь только о вашем долге и о нашем общем спасении!

Потом, более мягким тоном, он прибавил:

— Отправляйтесь к Германну и спуститесь вниз первым. Вы останетесь на посту Ивана, а его самого пришлете сюда, к нам. Он сильнее вас и лучше вас сможет нам помочь спустить вниз женщин!

— Да. Я понимаю и слушаюсь. Рассчитывайте на меня, Меранд!

— Между тем снаружи суматоха и выстрелы усиливались и, видимо, приближались.

— Ну, теперь, доктор, за дело, — сказал капитан, когда Боттерманс исчез в трапе, — кликните Германна и скажите ему, чтобы он принял наших дам и помог им спуститься!

Капиадже обнаружила колебание и видимое желание заговорить.

— Тише! — властно остановил ее Меранд, и она должна была повиноваться.

— Затем он подошел к Наде.

— Я вас ждал, — сказал ей Меранд, — я не уехал бы без вас. Теперь мне понятно, почему вы опоздали. И вот, наступил час проявить высшее мужество!

— Надя и Капиадже быстро очутились в подвале, куда, вслед за ними, спустились доктор и Меранд. И, прежде чем сойти туда последним, капитан натянул на полуоткрытый трап ковер таким образом, что когда доска должна была опуститься — она оказывалась закрытой ковром и незаметной.

В отдушине показалась голова Ивана.

— Скорее! — крикнул он, — Уже несколько человек упало в ров. Дерутся на террасах!

Шум битвы казался им более заглушенным, тем не менее, звуки выстрелов отчетливо доносились до них.

— Пойдемте, Капиадже. Вы опуститесь первой. Этот человек ловок и силен. Он возьмет вас на руки. Держитесь только за его шею. Главное — ни одного звука, ни одного восклицания. Если вы оба упадете — мы все погибли!

Капиадже не отдавала себе ясного отчета в том, что происходит. Она чувствовала только, что ей угрожает страшная опасность, и полагала, что Меранд хочет укрыть ее в безопасном месте.

— Моя жизнь принадлежит вам, вы это знаете! — просто ответила ему молодая девушка, смело проскользнув между двух железных прутьев.

— Надя, вам поможет Германн. Он снесет вас на руках, как Иван — Капиадже!

— Мне его не нужно. Вы знаете, что я это так же хорошо могу сделать, как любой мужчина. Я спущусь сама!

— Нет, Германн будет впереди, чтобы вас поддерживать.

А я буду, на всякий случай, позади вас. Ступайте, Германн!

Молодой человек высунулся из отдушины, удостоверился в том, что Иван уже внизу, и только тогда стал на первую ступень.

Надя, не дрогнув, последовала за ним.

— Теперь вы! — сказал Ван-Корстен Меранду.

— Нет, я подожду, пока они спустятся в свою очередь на землю. Надя права — лестница может не выдержать тяжести трех человек!

— Пустяки! Иван с Капиадже весит больше, чем вы, Германн и Надя, вместе взятые. В конце концов, я не очень надеюсь на силы Нади. Она мужественна, но нервна. У неё может сделаться головокружение, и, падая, она может убить тех, кто внизу. Надо помочь Германну поддержать ее, если у неё сделается припадок слабости… Поспешите же…


Меранду показалось это основательным и, стараясь сохранить обычное спокойствие, он, без возражений, стал быстро спускаться вниз.

Доктор с облегчением вздохнул ему вслед.

Его глаза с тревогою следили, не отрываясь, за каждым движением веревок, зацепленных железными крючьями за железные перекладины отдушины.

Когда Германн, Меранд и Надя достигли земли— капитан подергал за лестницу, чтобы дать понять доктору, что он может уже спускаться. Но Ван-Корстен ограничился лишь тем, что со странной улыбкой приблизился к отдушине и просунул свою голову между перекладин. Его широкие плеча еще могли, хоть и не без труда, проникнуть через квадратное отверстие, образуемое перекрещивающимися прутьями и оказавшееся достаточным даже для Ивана, но его толстый живот ни в каком случае не мог пройти.

Уже в самом начале бегства он понял, что не пролезет и заботился только об одном, чтобы не возбудить в остальных сомнения насчет возможности своего спасения. Он понимал также, что, будучи таким тяжелым на подъем, он только будет их задерживать во время перехода через город.

Лестницу вновь задергали, как бы с особенной настойчивостью, призывая его поторопиться.

— Да, ведь, в самом деле, они не могут понять причины моего запоздания, — пробормотал он: — как же быть?

— Спускайтесь скорее! — прозвучал повелительный голос Меранда, рискуя выдать бегство пленников.

При этом отчаянном и опасном оклике, обличающем так красноречиво всю преданность и все беспокойство друзей, Ван-Корстен побледнел. Но битва яростно кипела в крепости, и доктор понял, что приказ Меранда затерялся в общем шуме.

Тогда ему пришла идея. Пользуясь тем, что капитан, дергавший лестницу, перестал ее натягивать, он снял железные крючья, которыми она была прикреплена к перекладинам решетки, и сбросил ее на дно рва, крикнув, в виде пояснения, всего два слова:

— Слишком толст!



XII. Бегство

Минута, когда Меранд почувствовал, что веревки лестницы слабеют под его руками, была полна глубокого трагизма. Железные крючья со звоном скользнули по каменной стене, предупреждая о том, что отцепленная лестница падает, и потерявший равновесие Меранд полуопрокинулся навзничь.

— Ван-Корстен! — вскричал он, — Боже мой, ведь, доктор сорвался!

Крик доктора, поясняющий, в чем дело, не был им расслышан. Надя и Капиадже подбежали к капитану, который поднимался с земли.

— Вы ранены? — спросила встревоженная Надя.

— Нет, но Ван-Корстен умер! Как я мог уступить ему и спуститься раньше его!

Но вдруг, словно с неба, раздался громовый голос:

— Поторопитесь! Они уже проникли в подвалы!

Это был доктор, который услыхал восклицание Меранда и понял его колебания.

В конце концов, колебаться уже было не время. Иван забыл на время о своей солдатской дисциплине и объяснил Меранду, что это сам доктор кричит им сверху.

— Веди нас! — сказал ему Меранд со смертью в душе.

И, не боясь уже быть услышанным, воскликнул:

— Прощайте, доктор!

— До свиданья! — ответил голос Ван-Корстена.

Шум атаки все усиливался. Самарканд просыпался. Во мраке рва бегали люди, на террасах зажигались огни. Резня происходила ужасающая, тела так и валились вниз, и беглецы рисковали быть раздавленными.

Схватив за руки обеих женщин, Меранд тащил их вперед. Германн и Боттерманс следовали за ними. Иван шествовал во главе, указывая дорогу.

Трое европейцев были переодеты в китайские блузы, обе женщины были закутаны в белое, так что их маленькая группа не могла показаться подозрительной и не могла привлечь ничьего враждебного внимания. Да и не до того было прохожим, спешившим к цитадели на выстрелы, чтобы в эти минуты зевать по сторонам.

Иван направился вдоль маленьких улиц, окаймленных садами. Крепость ясно вырисовывалась на прозрачном голубом фоне восточного неба. Верхушка её была освещена электричеством, и от неё исходил страшный гул и шум. И вдруг наступило зловещее молчание.

А пленники, тем временем, входили уже в старый город.

— Куда мы идем? — спросила, наконец, вся дрожавшая Капиадже: —Куда ведет нас этот человек?

— Доверьтесь мне, — сказал ей Меранд: —вы говорили сами, что принадлежите мне. Ваш отец отсутствует, а мы должны, во что бы то ни стало, выйти из Самарканда, чтобы не быть изрубленными в куски!

— Я следую за вами. Но мой отец, быть может, уже вернулся. Прислушайтесь, все уже смолкло. Ламы, должно быть, убежали!

Меранд испытывал жестокие опасения. Мгновенно наступившая среди боя тишина беспокоила его. Ему казалось ясным, что ламы были отбиты и рассеяны. Тогда, значит, в крепости ищут их, ищут женщин, вверенных его надзору. Пожалуй, Капиадже была права, и Тимур успел прибыть вовремя. В таком случае скоро нападут на их след. Надо было как можно скорее добраться до аэронефов.

— Долго ли нам еще идти? — спросил капитан у Ивана.

— Еще около четверти часа, — ответил солдат: — это за городом, возле сартского кладбища. Но мы придем до отлета аэронефов!

— Как — до их отлета? Да если бы они отправились уже, так что же тогда было бы с Полэном?

— Да ведь одна часть эскадры должна была отправиться сегодня же ночью с главными начальниками армий. Вот поэтому-то Полэн и хотел дождаться завтрашней ночи.

— Уже одиннадцать часов! Надо торопиться!

Крики вдали вдруг снова усилились. Меранд ускорил шаг. Он вел теперь одну Капиадже. Надя шла с Боттермансом, который не осмеливался заговаривать с ней и только нежно поддерживал ее.

Они прошли по широкой аллее, густо обсаженной деревьями. Она была пустынна, и беглецы двигались вперед под зеленым кровом, в глубокой тьме, которая скрывала их побег, но которая делала его трудным и медленным.

Позади их шум Самарканда казался похожим на рев надвигающейся бури. Им казалось, что на общем смутном фоне выделяются отдельные крики и возгласы. От времени до времени слышались выстрелы.

Вдруг аллея кончилась, и перед ними развернулась огромная площадь, на которой происходит торговля лошадьми— пустынная, окутанная легким ночным туманом. Направо возвышались руины мавзолея Биби-Ханум, которые выступали черным пятном на небесной синеве и казались огромными. В глубине — легкие куполы Шах Циндех блистали во тьме, озаренные звездным сиянием, поднимаясь над купами зелени, их окружающей. Но такое величие пейзажа не могло трогать в эту минуту души беглецов. Ярмарочная площадь была пустынна, но Иван, из осторожности, держался как можно ближе к развалинам Биби-Ханум. Шаги беглецов все более и более ускорялись. Сильные руки мужчин поддерживали женщин. Иван остановился.

— Еще немного. Мы подходим к месту! — В самом деле, уже можно было различить холм, на котором виднелись многоярусные гробницы сартов. Вместо того, чтобы идти прямо — Иван обогнул холм. Таким образом они шли две или три минуты вдоль изгороди из кактусов и алоэ. Иван тихонько засвистел. Ему ответили таким же свистом. Иван сказал Меранду:

— Останьтесь пока тут. Я пойду взглянуть, там ли Полэн и один ли он. Аэронефы не более как в ста шагах отсюда, внизу. Нужно только спуститься. Вы пойдете по этой дороге, как только я свистну три раза!

И его высокий силуэт пропал в темноте.

Сердце Меранда крепко стучало от тревоги. Он чувствовал, что обе женщины истомлены усталостью, страхами ужасной ночи и предстоящей неизвестностью. Герман и Боттерманс молчали. Отдаленные крики продолжались, но не становились ближе.

Меранд лег и приложил ухо к земле. Тотчас же он расслышал мерный топот многочисленной конницы. Откуда она взялась? Направлялась-ли она из степи в Самарканд, или из Самарканда сюда? Во всяком случае она приближалась.

Иван не возвращался, секунды казались часами.

Со стороны, где были аэронефы, послышались голоса, происходил как будто спор, но ничего не было видно.

Меранд приподнялся с земли, стараясь взором пронизать темноту. Что там могло происходить?

Вдруг раздалось три условленных свиста. Одновременно с этим стал явственно слышен лошадиный топот и громкие крики. Не могло быть никакого сомнения — скакали из Самарканда, и верховые были уже на Ярмарочной площади. Беглецов преследовали.

— Поспешим! За нами гонятся! — сказал он Германну и Боттермансу.

Боттерманс не колебался ни минуты. Он остановил Надю и с силой, которая была удвоена отчаянием, взвалил ее к себе на плечи.


Вдали уже виднелись аэронефы, казавшиеся во тьме огромными.

Перед задыхающимися беглецами появился Иван.

Крики преследующих разбудили стражу аэронефов. Люди спросонья не вполне понимали, в чем дело, и смотрели по сторонам подозрительно и растерянно.

— Сюда, — сказал Иван: —аэронеф готов!

— Это вы? — крикнул Полэн с верхушки башенки: —У нас только один аэронеф, но он выдержит нас всех. Тут шесть ступенек… Внимательнее! Можно всходить только по одному!

— Всходите первым, мой капитан. Вы должны стать за машину… Сюда бегут!

Меранд понимал, что Полэн прав, и только приказал Ивану:

— Я поднимаюсь. За мной отправь женщин. Потом пусть взойдут мужчины!

И, подхватив Капиадже и Надю, они побежали вперед.

Едва сотня метров отделяла их от аэронефов, но почва была изрыта, усеяна камнями и кустарником. Капиадже, вскрикнув, упала. Меранд поднял ее на руки и понес. Боттерманс помогал Наде, которую стеснял её костюм. Вдруг повалился на землю Германн и не смог встать.

— У меня сломана нога — оставьте меня и бегите!

Появилась шумная погоня, которая освещала себе путь факелами, что придавала картине особенно мрачный вид. Раздались крики.

— Держите европейцев! Держите их!

Меранд был уже на башенке и торопливо рассматривал механизм аэронефа при свете электрической лампы. Полэн встал возле него и заглянул вниз. Он с ужасом увидел всадников, несущихся во весь опор через конную площадь. Передовые были уже в трехстах метрах от них. Через минуту аэронефы будут окружены.

Иван хотел поднять Капиадже, но та вдруг оказала ему усиленное сопротивление. Молодая девушка совершенно не понимала, что теперь происходит. И, вся перепуганная, не зная, что могут значить эти крики, это преследование, упорно противилась дюжему парню, желавшему помочь ей взобраться наверх. Тем не менее, ему все-таки удалось удержать ее у входа в башенку. Надя, с помощью Боттерманса, поднималась вслед за ним. Германн, лежа на земле, смотрел на приближающуюся погоню.

Капиадже неожиданно вырвалась у Ивана и побежала к порогу. Одним взглядом она успела охватить и Надю, которая поднималась наверх, и всадника, который мчался во всю прыть, крича: «Надя! Капиадже!»


Это был сам Тимур.

Безумная ярость охватила молодую азиатку. В одно мгновение она поняла, наконец, что европейцы бегут, и что Надя бежит вместе с ними, покидая её отца, изменяя ему и, выхватив кинжал, с которым никогда не расставалась, она нанесла Наде удар. Та, слабо вздохнув, опрокинулась навзничь. Но и сама Капиадже, вследствие своего внезапного, порывистого движения, потеряла равновесие, да, и кроме того Надя, падая, инстинктивно схватилась за её платье, и обе женщины упали вместе.

В этот самый момент, словно гигантская птица, взвился кверху аэронеф и с оглушительным шумом скрылся в ночи.


Это Полэн, видя опасность и думая только об одном, о том, чтобы спасти своего командира, нажал педаль и повернул рукоятку машины на полный круг, что давало аэронефу скорость пятидесяти метров в секунду. На аэронефе, кроме Полэна и Меранда, находился еще только Иван. Меранд, оглушенный быстротою отлета, едва удержался на ногах и ничего не заметил.

Прискакал Тимур со своими всадниками. Он осадил свою дымящуюся лошадь как раз в тот момент, когда перед его взором с молниеносной быстротою взлетал аэронеф. Движение воздуха было так сильно, что лошадь его попятилась назад и осела на задние ноги. Несколько всадников свалились от этого вихря с лошадей и разбились.


Тимур приподнялся на стременах и громовым голосом вскричал:

— Огней!

Люди сбежались со всех сторон. Аэронефы направили свет своих электрических прожекторов в разные стороны и затем сконцентрировали его на группе всадников.

Возле того места, где помещался улетевший аэронеф, лежали Надя и Капиадже в своих белых покрывалах, а несколько подальше — Германн и Боттерманс, лишившиеся чувств от резкого сотрясения воздуха, произведенного аэронефом.

Тимур сразу увидел, что не достает Меранда, и понял, что аэронеф унес именно его. Раньше, чем почувствовать, что он— отец, завоеватель подумал о преследовании Меранда.

В это время прибежал начальник эскадры аэронефов, англичанин, весь взволнованный и задыхающийся.

— Отправляйся немедленно вслед за французом, который убежал, — вскричал Тимур: — догони его, верни его. Иначе ты поплатишься головой.

Англичанин не возразил ни слова и мгновенно исчез.

Тогда Тимур подошел к лежавшим женщинам и велел их подобрать, Капиадже очнулась. Она увидела над собой склонившего отца, и личико её исказилось выражением боли. Одежда Нади была вся покрыта кровью, и она не подавала никакого признака жизни.

— Надя! — глухо вымолвил завоеватель: —Раненая!.. Быть может, мертвая!

Обернувшись к Капиадже, он спросил ее суровым и взволнованным голосом:

— Каким образом ты здесь, дочь моя? И что это случилось с Надей?

Дрожащая Капиадже не отвечала. Сильная рука Тимура больно сдавила её плечо. Она застонала от боли. Кинжал, который она держала в руке, со звоном упал на землю. Тимур увидел это.

— У тебя кинжал? Это ты ее ударила, несчастная?!

И он занес руку над головой молоденькой девушки, но остановился, услыхав голос, произнесший:

— Нет, это сделал я!

Боттерманс, успевший придти в себя от оглушения, понял, что все потеряно для него, раз Надя мертва, и пожелал, в последнем порыве своего благородного сердца, спасти Капиадже от гнева отца и соединиться с той, которую любил. Тимур яростно повернулся к нему.

— Да, Надя хотела помешать нам убежать. Она удерживала Меранда, Капиадже угрожала нам своим кинжалом, тогда я поразил ту, которая нам уже раз изменила и теперь изменяла вторично…

Он не успел кончить. Тимур сделал знак, и тяжелая сабля одного из всадников раздробила голову мужественного европейца, который повалился на тело Нади, заливая ее своей кровью. Германн был также прикончен. Тимур вернулся в Самарканд, увозя с собою обеих бесчувственных женщин — так как Капиадже от волнения потеряла сознание. И во время этого печального возвращения завоеватель ехал, низко склонив свою гордую голову, которой впервые коснулось мрачное крыло враждебного ему рока.



ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Европа против Азии



I. Сенсационное возвращение

Неподалеку от дома инвалидов, в маленьком отеле на Авеню-де-Сегюр, фасад которого прячется за листвою больших каштанов, и позади которого находится «парк в миниатюре», явление столь редкое в современном Париже, так густо застроенном, мать и сестра капитана Меранда молчаливо сидели за работой. Они находились в маленькой зале с дверью, настежь раскрытою в сад, и наслаждались свежестью солнечного полудня в конце лета. Их работа казалось несколько странной для нежных женских рук. Они нарезывали длинные полосы полотна, сшивали их вместе и скатывали в плотный сверток. И в этой мирной обстановке внезапно вставал образ войны, вызываемый видом предметов, предназначенных для перевязки раненых.

Вся Европа готовилась уже теперь к буре, зародившейся в глубине Азии, отдаленные раскаты которой заставили, наконец, насторожиться недоверчивые и беспечные европейские правительства.

Мысли обеих женщин были далеко от их машинальной работы, или, вернее, их печальная работа постоянно наводила их на мысли о том, чье отсутствие, означающее, быть может, смерть, вот уже три месяца терзало их души. Они никогда об этом не разговаривали и с особенной тщательностью избегали всего, что могло бы выдать друг другу их ужасное томление. Они скрывали свои страхи, все увеличивавшиеся по мере того, как время шло, приближая к ним час нашествия, без сомнения, уже поглотившего на своем пути родного им человека. Они, напротив, делали вид, что непрестанно ждут его возвращения, которое становилось все менее и менее вероятным.

Чириканье воробья, нахально подлетевшего к самым коленям девушки, заставило ее поднять голову. Она заметила, что две крупные слезы медленно ползли по щекам её матери. Быстрым и живым движением молодая девушка вскочила, бросилась к ней, обняла её шею руками и прижалась к её лбу долгим поцелуем. Мать ответила на её ласку глухим рыданием. И с её уст, как бы против воли, сорвался вопрос.


— Что пишут в газетах?

— Увы! Всегда одно и тоже! Русские все отступают перед дикими полчищами. Кавказская армия и множество казаков истреблены у Казани. Но Европа, наконец, взялась за ум. Решено заключить всеобщий союз 175 против врага. У нас уже отданы соответственные приказания армии и флоту! — Грудь молодой девушки поднялась от сдержанного вздоха.

— Робер Дюбарраль предупредил меня, что через два-три дня он уезжает!

— А «оттуда» — ничего! — слабо пробормотала мать.

Раздался звонок. Обе женщины замолчали, и легкая улыбка появилась на устах Шарлотты. Она знала, кто мог звонить в этом часу. Друзья их семьи, уважая их горе, сделав все, что было возможно, чтобы успокоить их всяческими утешительными иллюзиями, мало-помалу, перестали тревожить своими вторжениями в их добровольное затворничество. Только адмирал Видо, друг покойного адмирала Меранда, и Робер Дюбарраль, жених Шарлотты, составляли исключение и знали, что им будут рады, когда бы они ни явились. Робер Дюбарраль был моряк, товарищ Поля Меранда. Он был помолвлен с Шарлоттой всего за несколько дней до отъезда Поля, и по обоюдному согласию свадьба была отложена до возвращения брата, миссия которого должна была продолжаться не более года. Кроме того, Робер Дюбарраль должен был, вскоре после отъезда Меранда, отправиться на Антильские острова и вернулся оттуда только лишь тогда, когда разнеслась весть о желтом нашествии и распространила такую тревогу, что сочли нужным отозвать домой все свои морские военные силы.

В самом непродолжительном времени он должен был уехать снова, так как морской министр обещал ему поручить командование одним из первых пароходов, предназначенных к перевозке войск в Палестину, где предполагалось сконцентрировать армию против одного из флангов нашествия. Он просил специального разрешения заняться высадкой самому, в возможной надежде открыть какие-либо следы «Западной международной миссии». Но он не питал на этот счет никаких иллюзий и если и поступал так, то единственно из желания поддержать огонек надежды в сердце той, которую любил.

Его частые посещения действовали ободряющим образом как на мать, так и на дочь. По крайней мере, он говорил с ними о вероятной удаче своих будущих поисков, и их утомленные души отдыхали на мечтаниях, которые изредка являлись на смену их отчаянию.

Сегодня Дюбарраль вошел в комнату с необычной поспешностью. Лицо его сияло оживлением, и, едва переступив через порог, он развернул газету. Обе женщины вскочили со своих мест и тревожно смотрели на него. Так как им показалось, что лицо его не выражает особенной радости, то ими овладел больше страх, чем надежда.

Робер не заставил их долго дожидаться объяснений — почему он так сильно взволнован.

— Успокойтесь, пожалуйста — никакой дурной новости! — воскликнул он, заметив в какое состояние пришли обе женщины от его вида: — Однако, произошло довольно странное событие. Вы ничего не знаете? Это случилось так близко от вас. Газетчики кричат об этом на всех перекрестках!

Госпожа Меранд и Шарлотта сделали отрицательный знак.

— Дело вот в чем. Около трех часов, на площадь Согласия, опустился аэронеф, который в продолжение нескольких последних дней появлялся над Парижем. Сначала думали, что это просто— опыты, производимые военным министерством, так как на аэронефе, о котором идет речь, развевались французские цвета. Но сейчас известно, что эти военные орудия пока заперты в специальных помещениях, ни одно из них еще не пускалось в ход, и тот аэронеф, который был виден парящим над Парижем — несколько иной формы. У нас уже начинали беспокоиться. Министерство и префектура спрашивали уже себя — не один ли он из неприятельских аэронефов, предшествующий желтому вторжению — как вдруг таинственный воздухоплавательный снаряд описал величественную кривую и опустился на землю среди бесчисленной толпы между обелиском и статуей Страсбурга. Пассажирами аэронефа оказались европейцы. Командир— француз, и, говорят, прибыл с востока. Можете себе представить — какое впечатление произвело его появление.

— Вы его видели? — вскричала Шарлотта.

— Нет пока… Я не присутствовал при этом спуске, о чем страшно сожалею. Я и узнал-то обо всем только из разговоров на улице, да из этого листка, который выпущен через несколько часов после события одной вечерней газетой. Я купил его по дороге сюда и едва успел просмотреть!

— Кто бы мог быть этот француз? — воскликнула госпожа Меранд, взволнованная еще более, чем её дочь: —Если он — с востока, то, быть может, мы от него узнаем что-нибудь!

Она не решалась выразиться яснее.

— Как бы я желал этого! Но, все-таки, лучше не надеяться.

Возможно, что это — частный собственник аэронефа, занимающийся исследованиями в области воздухоплавания!

— Где-же он сейчас?

— Этого я не знаю. В газете только сообщается, что этот человек, едва сойдя с аэронефа, постарался выбраться из толпы, которая в порыве любопытства готова его была просто растоптать, и немедленно направился в морское министерство.

— В морское министерство!

— Несколько полицейских агентов, замешавшихся в толпе, помогли ему пробраться сквозь неё, и, некоторое время спустя, он уже был в улице Рояль. В газете нет больше об этом ничего, так как, когда выходил этот добавочный листок, странный путешественник еще не успел выйти из министерства. Но мы, несомненно, вскоре опять будем иметь специальный листок, который осведомит нас насчет всего дальнейшего. Кроме того — я сам пойду туда за справками!

— Да! Да!.. Пойдите непременно!

— Я хотел, однако, сначала занести вам это добавление, чтобы вы могли…

Раздался продолжительный трезвон электрического колокольчика у решетки отеля и прервал фразу Робера. Мать и дочь нервно задрожали, и печальная бледность покрыла их лица. Жених Шарлотты тоже почувствовал себя взволнованным.

После короткой приостановки, трезвон снова возобновился, и, в ответ на этот усиленный зов, послышались торопливые шаги.

Кто мог звонить с такой необычайной настойчивостью?

Неужели адмирал Видо? Но почему?

Звон прекратился, раздались восклицания радости. Донеслись слова:

— Ах, сударь!.. Скорее, Клеманс!..

Ноги госпожи Меранд подкосились, и она упала в кресло, с которого недавно поднялась. Сердце её так билось, что она должна была схватиться за грудь обеими руками. Шарлотта вскрикнула:

— Боже мой!.. Этот голос…

И в эту же секунду дверь маленького салона стремительно распахнулась, и на пороге появился изящный силуэт Поля Меранда.

Только почувствовав поцелуй сына и его горячие объятия, госпожа Меранд пришла в себя.

Шарлотта смеялась и плакала одновременно. Робер Дюбарраль отошел в сторону, чтобы скрыть глубокое волнение, которое овладело и им.

— Да, мама, да, это я, живой, здоровый!.. Моя дорогая Шарлотта! Зачем же плакать в честь моего возвращения?.. Робер, дружище, значит, и ты считал меня погибшим?

Капитан обнял своего товарища и, увидя, что в маленький салон проникла любопытная и растроганная прислуга, впустившая его в дом, сердечно поблагодарил ее за радушную встречу и отпустил.

— А Полэн? — пролепетала старая кухарка, родственница пылкого бордосца, собираясь уйти восвояси.

— Полэн чувствует себя лучше, чем когда бы то ни было. Он приехал вместе со мной, и вы, Клеманс, скоро его увидите!

— И так — ты прямо с неба? — улыбнулся Дюбарраль.

— Вернее — из Небесной Империи, или, по крайней мере, приблизительно оттуда. Я вам подробно расскажу все это за обедом, так как мы, ведь, пообедаем все вместе. Неправда ли? И даже скоро, Шарлотта? Я голоден, как… аэронавт!..

— Но скажи же нам пока хоть что-нибудь! — воскликнула Шарлотта, продолжая бурно обнимать брата.

— Вы, наверное, знаете уже каким образом спустился я в три часа дня?

— Робер нам как раз рассказывал об этом, когда ты вошел… Он сказал, что спустился аэронеф, управляемый французом, но мы и не подозревали, что это был за француз.

— Я этого и сам не знал и, по понятным причинам, боялся сообщить госпоже Меранд, что прибывший на аэронефе — морской офицер… Я боялся возбуждать надежды, которые могли оказаться ошибочными!

— Бедная мамочка! Теперь я понимаю, почему вы были так взволнованы, когда я появился. Мой спуск на площади Согласия произвел такую сенсацию, что, направляясь домой, я так и предполагал застать вас уже предупрежденными. Теперь я на собственном опыте узнал, как бывает стеснительно любопытство. Если меня не задушили в толпе, то я этим обязан исключительно нескольким полицейским агентам, которые проложили мне дорогу и составляли мой экспорт вплоть до морского министерства. Там я заявил, кто я, и пожелал видеть министра. Но он оказался в отъезде из Парижа. Его секретарь принял меня с величайшим изумлением и решил, что ему следует уведомить телеграммой министра, который сейчас в Рамбулье, у президента республики. В пять часов я получил от министра ответ, он мне разрешил немедленно отправиться к вам и пригласил меня явиться в министерство вечером, после обеда. И вот, значит, я спешу пообедать, переодеться и отправляюсь к нему. Наверное, он меня задержит не слишком долго, и мы сможем закончить вечер вместе!

— Уже почти шесть часов! — воскликнула мать:

— Шарлотта, вели Клеманс накрывать как можно скорее. А пока все это будет готово — ты, Поль, успеешь переодеться. В твоих комнатах все в порядке, дитя мое, — прибавила она, нежно взглядывая на своего сына: — хотя мы и очень боялись, что никогда больше тебя не увидим, но, все-таки, не переставали ждать тебя каждый день, несмотря на все эти ужасные события…

Получасом позже Поль Меранд, в полной парадной форме, вышел в столовую и занял место против Дюбарраля, между матерью и сестрою.

Чтобы не слишком взволновать своих, а также и для того, чтобы не затягивать повествования, он был очень сдержан в описании атаки миссии и своего плена.

Он лишь очень смутно намекнул на роль Капиадже и на судьбу Нади, но распространялся гораздо больше о неожиданном появлении Полэна и о их драматическом бегстве.

Слушатели особенно заинтересовались рассказом о их воздушном путешествии. Они разговаривали еще долго после того, как кофе был уже окончен; наконец, Поль опомнился, что его ждут в министерстве, и поспешил туда.



II. В министерстве

Меранду не понадобилось даже назвать себя, его ввели немедленно. Его ждали, и весь низший персонал министерства высыпал в коридоры, нетерпеливо желая увидеть офицера, возвращающегося из этой таинственной Азии. Вход посторонним был запрещен.

Едва только успел Меранд войти в кабинет министра, как попал в объятия адмирала Видо.

— Ах, дорогое дитя, как я счастлив вас увидеть! А мы уже было считали вас погибшим. Воображаю, как счастливы ваша мать и сестра. Вы, ведь, сейчас из дому? Да, но ведь нужно же вам представить его, господа… Простите, г-н Министр, но этот молодой человек мне почти сын… Меранд, вот это г-н Мартэн-Надаль, президент совета, а это генерал Акиньи, военный министр. Они выразили непременное желание присутствовать при нашем свидании, чтобы первыми услышать новости из ваших уст. Меня не было в городе, когда вы в первый раз были здесь.

Меранд почтительно поклонился. Оба министра горячо пожали ему руку. Генерал Акиньи, кроме того, нежно обнял его, так как знал его и раньше и поддерживал с ним очень хорошие отношения.

— Сядемте, господа, — пригласил адмирал Видо: — и так, откуда вы прибыли, Поль? И где вы взяли этот аэронеф, о котором говорит сейчас весь Париж?

Меранд занял свое место и без всяких ораторских ухищрений, совершенно просто, набросал крупными штрихами ход событий, в которых он был замешан.

— Вам, конечно известно, — начал он: —что Западная Интернациональная Миссия была захвачена авангардом желтого нашествия и почти поголовно истреблена при озере Эби-Нор?

— Русское посольство в свое время сообщило нам об этом. Мы знали, что вы и еще несколько уцелевших членов миссии были взяты в плен, но так как с тех пор мы не имели больше о вас никаких известий, то очень и очень опасались, что все вы перебиты в свою очередь.

— Мы были спасены от немедленной расправы регулярными солдатами Тимура и препровождены к нему самому. Он почти всех нас знал лично, так как вам теперь несомненно известно — кто такой этот Тимур, ныне глава нашествия.

— Да, приблизительно известно, хотя и не очень подробно, — сказал министр, — он состоял на службе у России и последнее место, которое он занимал, было губернаторство в Кан-Су. По-видимому, это очень крупная личность.

— Несомненно, — сказал Меранд: —я сейчас вам о нем расскажу подробнее. Теперь же я продолжаю мой рассказ.

И он передал по порядку все события, а также и подслушанное им совещание Тимура с военачальниками. Говоря об этом, он сказал:

— Я мог услыхать только последние слова Тимура, но мне было их достаточно, чтобы понять его план. Вот этот-то план я вам и приношу. Сведения, которые я вам дам — укажут вам те изменения и поправки в общих мерах, которые, несомненно уже вами приняты. Первым долгом я считаю немедленно указать вам на ту роль, которая неизбежно должна выпасть на долю нашей эскадры аэронефов.

Меранд подошел к большому столу, на котором была разложена подробная карта Востока.

Министры подошли тоже.

— Расскажите все, что только вам известно. Не бойтесь, если это будет слишком длинно. Но нам нужно бы иметь вашу письменную заметку, которой мы могли бы руководствоваться на совете министров, вырабатывая новые распоряжения.

— Я уже набросил на нескольких листочках главнейшие данные, которыми следует воспользоваться. Остальное я дополню сейчас же устно.

И Меранд с величайшей подробностью изложил перед внимательными слушателями направление пути, принятое желтыми армиями, т. е., рассказал все то, что слыхал из уст самого верховного вождя их. Он вел по карте пальцем от Самарканда до Босфора, отмечая неотразимое приближение огромной массы людей, ринувшихся с остервенением на Запад. Он указал на север Черного моря, на степной край, по которому разлилась лавина конницы, не останавливаемой русскими пулями и несомненно собирающейся повернуть и на Балканский полуостров, чтобы помочь атаковать Константинополь.

— Все усилия Тимура направлены на Константинополь, как некогда усилия турок. Константинополь всегда производит одинаково сильное впечатление на людей востока. Тимур со своими полчищами мог бы следовать по дороге, проложенной уже его конницей через русские равнины. Перед ним расстилается свободная ширь. Однако нет, он занял Малую Азию и мечтает перебросить через Босфор колоссальный мост. Вероятно, он еще раз захочет короноваться в Константинополе, так как он любит помпу и парады. Это— властитель толпы. Он изобретателен и горд. Затем, он верит в судьбу и все его комбинации состоят в нанесение прямых и метких ударов. Он доверяет грубой силе, которою руководит и которой он считает себя господином. Он убежден, что пробил час, когда Азия должна победить и ничто его не остановит. Тем не менее— Константинополь должен стать преградой в его нашествии.

Меранд оживился и его горячая, убедительная речь произвела большое впечатление на трех слушавших его министров.

— Да, Константинополь должен его остановить, если мы этого захотим. Я не знаю еще какие выработаны проекты мер для противодействия вторжению. Я слышал сегодня вечером, что хотят высадить войска в Сирии, для того, чтобы перерезать путь одному из флотов нашествия, кроме того, — другие армии должны присоединиться к русским и занять Балканский полуостров. Я воздержусь от критики этих крупных планов, я только останавливаюсь на том, что Тимур не перейдет через Босфор и на том, что ни один азиат, которому бы удалось перебраться через него, не вернется обратно, если мы вовремя туда поспеем.

— Каким это образом? — спросил адмирал Видо: — нужно около пятнадцати дней, чтобы наши войска, соединившись с итальянскими, могли сконцентрироваться возле Бейрута и Алеппо и по крайней мере только же, чтобы передвинуть армии центральной Европы к стенам Софии. Не выгоднее ли, наоборот, предоставить одной части желтой армии проникнуть на Балканы, и разделиться таким образом на двое, причем каждую из этих частей станет несравненно легче атаковать и раздавить и ни одна из них не сможет придти на помощь другой.

— Я думал бы так же, как и вы, г. министр, сказал Меранд: —если бы в нашем распоряжении не было аэронефов с их могучими взрывчатыми веществами. Позволите ли вы мне развить подробнее мою идею?

— Пожалуйста! Мы слушаем с интересом, — заявили все.

— Да, да, говорите, — повторил еще раз морской министр: — я буду очень рад, если вы меня убедите, мой дорогой Меранд.

— Желтая армия не может дойти до Босфора ранее…

Погодите, господа… Сейчас у нас 20 сентября. Я оставил Самарканд 13-го. Авангарды нашествия находились тогда у Кониэ. Железная дорога была в их руках. Сообразно приказаниям Тимура, они должны были с возможною быстротою достигнуть Босфора и сконцентрировать там все средства, необходимые для перехода через него, «Надо покрыть Босфор гигантским мостом, говорил Тимур, и собрать все суда для переправы через Мраморное море, чтобы обеспечить непрерывный приток желтой армии». Я предполагаю, что эти работы начнутся не ранее, как через неделю и продолжатся не менее двух недель. Их будет охранять эскадра аэронефов, которая прольет на Константинополь и его защитников целый поток огня и смерти. Вы хорошо знаете, что защита Константинополя организована плохо. Это — город торговли и роскоши с тех пор, как он сделался нейтральным республиканским портом. Нашествию будет нетрудно стереть его с лица земли. Надо придти ему на помощь и помешать, чтобы его заняли желтые армии. Для этого у нас есть наша эскадра аэронефов. У Тимура их, кажется — двенадцать. Тот, на котором я прибыл сюда — один из лучших. Я предполагаю, однако, что у него есть еще несколько аэронефов в резерве. Допустим, значит, что, в общем, он располагает двадцатью. Большая часть его аэронефов — старой системы, они еще плохо управляемы и плохо оборудованы, хотя начальник эскадры, англичанин — ловкий и опытный малый. Против аэронефов Тимура следует пустить наши и истребить вражескую эскадру до тла. И тогда наступит наш черед пролить на желтую армию огненный дождь, который приостановит их поход и даст время нашим армиям дойти до Малой Азии и разгромить нашествие.

Три министра смотрели на Меранда и слушали его с большим вниманием. Наконец, морской министр сказал:

— Я понимаю ваш план. Мне он представляется правильным. Но — как вы думаете, сколько есть у нас аэронефов и, наконец, как можно знать заранее какая эскадра будет истреблена. А если наша?

— Позвольте ответить вам на вопрос вопросом. Сколькими аэронефами располагает Франция?

— Если не ошибаюсь — у нас их двадцать четыре, причём четыре — новейшей конструкции. Мы обильно снабжены взрывчатыми веществами, но, боюсь, что не можем с такой же уверенностью сказать, что располагаем достаточным количеством людей, умеющих управлять этими орудиями, которые никогда не извлекаются из складов в Шале. Европа живет в мире и люди, которые числятся в экипаже аэронефов, упражняются в обращении с ними лишь теоретически и очень изредка.

— Двадцать четыре, с моим, значит, будет двадцать пять, этого достаточно.

— Да и у других держав они есть тоже, — заметил президент совета: —У Италии — десять, у Германии — гораздо больше. Европейская коалиция может соединить свои воздушные эскадры для цели, указанной капитаном Мерандом, план которого я одобряю безусловно.

Меранд поклонился.

— Разумеется, мы должны потребовать помощи остальных европейских воздушных эскадр. Но наша должна отправиться прежде всех. Время не терпит. Пока мы будем дожидаться помощи, вырабатывать план совместных действий — мы упустим время и потеряем возможность выступить своевременно. Наши аэронефы могут достигнуть Босфора ранее, чем там будут закончены работы по переходу через него и, если, как я надеюсь, как я убежден даже, они одержат верх над неприятельской эскадрой — вот нашествие и остановлено. Тогда мы пустим в дело наши большие крейсера, наши подводные лодки и это докончит разрушение их транспортных работ, причем, наши аэронефы будут держать в постоянном страхе желтые полчища.

На министров произвели большое впечатление простота и ясность идеи Меранда и решающее значение предлагаемого им образа действий.

Меранда они знали и раньше с самой лучшей стороны. Они знали, что могут придавать серьезное значение — как его решениям, его личному мужеству и присутствию духа, так и его техническим знаниям. Морской министр выразил их общую мысль, сказав:

— Ваш проект мне представляется безусловно хорошим, но для того, чтобы быть выполненным, он нуждается в безгранично преданном делу, верном человеке, который был бы на высоте задачи… Хотите вы быть этим человеком?

— Да, примете ли вы командование французскими аэронефами для выполнения операций, которые вы нам так ясно изложили? — спросил в свою очередь президент совета.

— Безусловно! — ответил твердым голосом Меранд.

— Прекрасно! Завтра мы еще обсудим ваш план совместно с президентом республики. Явитесь в Елисейские Поля в девять часов утра и будьте в нашем распоряжении.

И министры разошлись, тепло простившись с ним и поблагодарив его. Адмирал Видо задержал его на несколько минут с глазу на глаз.

— Я делал вам возражения, — мое дорогое дитя, вовсе не для того, чтобы противоречить вам, а для того, чтобы заставить вас как можно точнее формулировать ваши мысли и этим убедить моих коллег. Я доверяю вашей сообразительности и считаю ваш план весьма выполнимым. Так же, как и вы, я не могу допустить, чтобы эти миллионы китайцев проникли за пределы Азии. Надо успокоить общественное мнение. Завтра мы дадим журналам необходимые сведения. Мы подготовим успешный финал. Не принимайте никаких интервьюеров. Завтра, после совета министров, мы с вами поедем в Шале и осмотрим аэронефы. А теперь— возвращайтесь домой, так как уже поздно и обнимите вашу мать и сестру за меня.

Переступив порог министерства, капитан взглянул на часы. Было одиннадцать. Чтобы поскорее очутиться со своими, которые, наверное, ждали его с таким нетерпением — он одну минуту хотел взять экипаж. Но погода была так хороша, авеню Сегюр — достаточно близка и он почувствовал желание пройтись, чтобы успокоить свое волнение.

Быстрыми шагами он направился через площадь Согласия по направлению к Палате депутатов. Ясное сияние луны заливало огромную площадь, соединяясь с светом газовых рожков. Вдруг он заметил направо вырисовывающийся на темной зелени Елисейских Полей огромный силуэт Тимурова аэронефа. окруженный еще очень значительной толпой любопытных, Он вспомнил тогда, что в продолжение семи часов ему вовсе не пришли в голову его товарищи по прошлым несчастиям и почувствовал страшное желание расхохотаться, так как их положение людей, предоставленных в жертву любопытству толпы, показалось ему достаточно комичным.

В сущности, их участь вовсе не была плачевной, так как у них было и помещение, и припасы, и Меранду не в чем было упрекать себя по отношению к ним. За исключением нескольких мгновений, отданных им своей семье, у него не было ни одной минуты свободной с момента их спуска на землю.

Ускорив шаги, он направился к аэронефу и не без труда протискался сквозь толпу. Полицейские агенты удерживали толпу приблизительно в тридцати метрах от аэронефа. Благодаря своему мундиру, капитан мог пройти внутрь заветного круга. Узнавший и окликнувший его Полэн внушил к нему окончательное почтение со стороны полицейских.

Он уже хотел взойти на аэронеф, как неожиданно к нему подошел полицейский офицер и, поклонившись, произнес:

— Я имею честь видеть капитана Меранда?

— Да, это я.

— Префектура поручила мне, капитан, принять необходимые меры для охраны вашего воздушного корабля и ваших спутников. Я ожидал вашего возвращения, чтобы получить от вас соответствующие указания. Располагайте мною.

— Благодарю вас. Ваша предупредительность избавляет меня от лишних хлопот. Завтра я рассчитываю этот аэронеф передвинуть в Шале, но сегодня на ночь я желал бы его оставить здесь, если он не слишком мешает уличному движению.

— На этот счет вы можете быть совершенно спокойны!

— В таком случае — единственное, что меня заботит сейчас — это экипаж. Я желал бы дать ему свободу и избавить его от охраны аэронефа.

— Мои люди сумеют прекрасно посторожить ваш воздушный корабль, но я боюсь, как бы он не поднялся тут в воздух без вас (Почтенный полицейский чин предпочитал называть аэронеф традиционным именем воздушного корабля).

— Мы можем устроить так, чтобы не произошло ничего подобного. Я пойду, распоряжусь, чтобы все необходимое для устранения подобной возможности было немедленно сделано и тогда только уведу своих спутников.

Сообразительный, как всегда, Полэн предвидел, что придется на ночь покинуть аэронеф на ответственность полицейской стражи. Он запер двери блиндированной башенки, снял педаль, которой приводился аэронеф в движение и, в избытке предосторожности, несмотря на то, что собственная тяжесть машины достаточно была для противодействия любопытным, которые пожелали бы передвинуть его с места, он привязал его четырьмя канатами к четырем кольям, солидно вбитым в землю.

— Вот как, мой славный Полэн! Я вижу, что ты и на этот раз сумел устроит все как следует, не дожидаясь наставлений… Молодец! И так как теперь все уже в порядке и охрану нашего «судна» взяла на себя полиция, то мы теперь вправе воспользоваться вполне заслуженным отдыхом. Я увожу вас обоих и у меня вы получите добрый ужин и две чистые постели, в которых вам, пожалуй, будет поудобнее растянуться, чем у нас, на аэронефе.

— Благодарю, господин капитан, с моей стороны не последует отказа!



III. Интимные излияния

Возвращение Меранда домой было приветствовано новыми восторгами. К излияниям в зале — присоединились излияния из кухни: дверь быстро открылась, и Клеманс втолкнула в ярко освещённую комнату нашего приятеля Полэна, которого г-жа Меранд сначала не узнала, так как смуглую весёлую физиономию его сильно изменили усы — Входи, входи, дружек! Матушка, Шарлотта — вот он, мой освободитель!

— Это Полэн! — вскричали одновременно обе женщины и, повинуясь одному и тому же побуждению, они подошли к нему. Г-жа Меранд, взяв в свои руки голову матроса, расцеловала его в обе щеки, а Шарлотта изо-всех сил сжала его грубую лапищу своими обеими маленькими ручками, Полэн, бормоча что-то бессвязное — плакал и смеялся вместе, а прислуга, стоящая у дверей, следовала его примеру. Клеманс вытирала передником свои мокрые щеки; Меранд и Дюбарраль не могли удержатся от смеха, смотря на эту трогательную и забавную картину. Г-жа Меранд благодарила Полэна тысячью милых слов, которые может найти только сердце матери. И добродушный парень ревел белугой, вертя в руках свою фуражку. Но вскоре его обычный нрав взял верх над волнением.

— Нечего, сударыня, баловать меня таким образом. Если капитан и возвратился, этим он обязан Аркамонской Божьей матери. Я же был просто собачьим сыном, когда в первый раз покинул его среди бешенной орды, которая нас атаковала. Вот, тогда-то я и должен был его спасти. И еще…

— Перестань, Полэн, — перебил его Меранд: — ты более, чем выполнил твой долг. А теперь— ступай отдохнуть. И постарайся развеселить бедную Клеманс. Однако, где же Иван? Иван!

Прислуга у двери расступилась и дала дорогу русскому гиганту, который приближался тяжелыми шагами, опустив от робости глаза.

— Это — Иван, помощник Полэна. Он тоже имеет право на вашу признательность. Ведь он-то и спас Полэна, следовательно, он-то и есть настоящий виновник нашего бегства!

Все окружили Ивана, который очень мало понимал по-французски, но все-таки достаточно — для того, чтобы понять, какие чувства ему выражали.

Когда Полэн и Иван удалились — Меранд с нежностью подошел к матери и сказал:

— Пора вам на отдых, дорогая мама, — уже так поздно.

— Да, да, я пойду, мой мальчик. Я вся разбита, но так бесконечно счастлива! Завтра я буду более в силах слушать тебя и смотреть на тебя. Увы! Я хорошо понимаю, что недолго мне придется полюбоваться на тебя… Тебя потребуют на помощь— так как ты возвращаешься оттуда!

— Спите спокойно, мамочка, и не думайте ни о чем. Я избег уже стольких опасностей, что надеюсь не подвергаться уже чему-нибудь более ужасному. Пойдемте, я сам провожу вас в вашу комнату.

Робер Дюбарраль и Шарлотта остались одни, они молча ждали возвращения Поля. Они обменялись сочувственным рукопожатием и сердца их были переполнены, вследствие волнений этого вечера.

Спустя несколько минут вошел Меранд.

— Мать отдыхает. Тоже самое следовало бы сделать и нам. Но если вы оба еще не хотите спать— поговорим еще немного.

Никакой шум извне не долетал к ним. И ночной Париж, Париж веселых бульваров, еще возбужденный памятным событием сегодняшнего дня, не мог побеспокоить этих людей в их уединенном, глухом уголке, людей, которых Провидение соединило после таких трагических перипетий. Они испытывали желание откровенно и сердечно побеседовать. Особенно Поль Меранд, после долгих месяцев узничества, после тоски и тревог, которые он за это время претерпел, после многочисленных и резких волнений, предшествующих бегству, — чувствовал особенное стремление распахнуть свою душу, чтобы дать оттуда вырваться другим тайнам, не тем, которые его профессиональный долг заставил его немедленно сообщить главарям государства и армии.

— Ну, расскажи нам поподробнее твои приключения, дорогой Поль! — вскричала Шарлотта: —Мы решительно ничего не знаем, кроме того, что ты был взять в плен у озера Эби-Нора и бежал из Самарканда при помощи Ивана и Полэна. Ты, наверное, так много видел, так много страдал.

— Ах, ты, любопытная сестренка! Да мне понадобились бы не одна, а несколько ночей, чтобы рассказать вам все, что произошло за эти шесть месяцев. А я еще оставил там мой дневник! Он, наверное, сейчас в руках Тимура… А то, быть может, его сожгли ламы, или спас наш друг, доктор Ван-Корстен. Впрочем, я даже не смею надеяться, что он жив, — прибавил он с грустью: — Тимура, несомненно, привело в ярость наше бегство. Я опасаюсь, что от нашей миссии только и осталось, что Полэн и я. Я видел, как упал Германн с сломанной ногой, не дойдя нескольких шагов до аэронефа. А доктор, из героического самоотвержения, совершенно в данном случае непонятного, отказался следовать за нами. Быстрота подъема нашего аэронефа была так велика, что только на высоте двух тысяч метров я заметил, что с нами нет ни Нади Ковалевской, ни…

Меранд остановился на мгновение.

— …Ни Боттерманса… Что с ними теперь! Надя еще могла кой-как оправдаться перед Тимуром, но Боттерманс и доктор. — Меранд совершенно не знал ничего о трагической развязке бегства Нади и Капиадже. Захваченный врасплох неожиданным подъемом аэронефов, подъемом, на который решился Полэн раньше срока, в виду угрожавшей его капитану опасности— Меранд не успел даже бросить последнего взгляда на то, что делалось кругом. Однако, он припоминал, что Капиадже взошла вслед за ним. Он еще видел в продолжение нескольких секунд её белый силуэт у входа в блиндированную башенку, затем этот силуэт внезапно исчез в самый момент подъема аэронефа. Тогда вероятно она упала на землю и разбилась. Эта мысль раздирала его сердце.

Он погрузился в молчание. Робер и Шарлотта слушали его, не слишком понимая его рассказ, хотя произносимые им фамилии были им и знакомы. Но они ясно почувствовали, что в душе Поля большое горе, тяжелое беспокойство за участь его товарищей и они ждали продолжения его рассказа. Между прочим, Шарлотта с истинно женской проницательностью заметила колебание брата и угадывала, что он гораздо более взволнован, чем показывает.

— Будем надеяться, милый брат, что этот варвар Тимур пощадит наших друзей, особенно Надю. Я не верю, чтобы ей пришлось так страшно поплатиться за героическое самопожертвование, которое она совершила ради вас всех. Если Тимур ее любит, как ты говоришь, он сохранит её жизнь.

— Вероятно. Но любит ли она его достаточно, чтобы захотеть жить после бегства, или смерти всех своих товарищей… Она столько раз была на волосок от смерти, что не побоится её… И, однако, сначала она не хотела бежать с нами!.. Во всяком случае — да хранит ее Бог! А теперь я должен выполнить свой долг! Я должен узнать— что с ними случилось и должен спасти их во чтобы то ни стало, если они еще живы!

— Ты хочешь уехать опять? Я этого опасалась. Ты был в министерстве… Бедная мама, она тоже предвидит твой близкий отъезд!

— Да, я скоро уеду. Министр доверил мне командование французской эскадрой аэронефов. Я знаю, где я могу напасть на аэронефы Тимура — у Босфора или у Константинополя — и надеюсь их разрушить вовремя, чтобы помешать дальнейшему движению желтой армии.

— Это — тяжелая задача, — сказал Робер Дюбарраль, который до сих пор хранил молчание: — но я хотел бы тоже принять в этом участие. Я пойду завтра к министру— проситься вместе с тобой. Ты меня поддержишь в моей просьбе. Я умею обращаться с аэронефами и будет только справедливо, чтобы мы, будущие братья, участвовали вместе в подобном предприятии. Неправда ли, вы моего мнения, Шарлотта?

— Увы! Я должна одобрить вас, со смертью в душе. Я даже счастлива, что вы пожелали быть вместе с Полем.

— Так, значит, решено… Да?..

И Дюбарраль протянул обе руки брату своей невесты.

— Как же ты считаешь возможным разрушить неприятельскую эскадру? — спросила Шарлотта: —я вся дрожу от ужаса, когда думаю об опасностях этих машин, висящих в воздухе на высоте сотен и сотен метров. Падение оттуда— верная смерть…

— Далеко не всегда, при современном устройстве аэронефов. Нужно, чтобы они были окончательно разбиты и разрушены, чтобы свалиться на землю всей своей тяжестью. Они образуют автоматическим образом подобие парашюта, раз не повреждена поверхность так называемого «воздушного змея». Опасность пребывания на аэронефе не больше опасности быть на наших гигантских крейсерах и подводных лодках.

— Но ответь на вопрос, Шарлотты, Поль. Каким образом думаешь ты вести воздушную войну с этими канальями китайцами?

— Это пока мой секрет, — ответил улыбаясь Меранд: — впрочем, ты скоро его узнаешь, если отправишься ею мной… И, в конце концов, все, ведь, зависит от обстоятельств.

— Однако, ты рискуешь снова попасть в руки Тимуровой армии! Почему лучше не подождать и не принять участия в великой войне, в которую вступит вся Европа с желтыми полчищами?

— Со своими аэронефами я могу быть более полезен… Ну, Робер, я приглашаю тебя убраться восвояси. Уже поздно. Подожди меня завтра у дверей Елисейского дворца, после совещания министров. Я попрошу адмирала Видо взять тебя с нами в Шале.

— Согласен! Ну, доброй ночи, Поль! Какой поразительный день! Я бесконечно счастлив за твою мать и за вас, друг мой, Шарлотта, вы это знаете. Боюсь только, что нашу свадьбу придется опять отложить, — закончил он меланхолически.

— Да, милый Робер! Придется переждать, пока буря пронесется. Но я верю в счастливый исход! — заявила Шарлотта, пожимая руку своего жениха.

Дюбарраль ушел. Поль приблизился к сестре и нежно ее обнял.

— Я не хотел говорить при Робере всего. Но ты должна это знать. Я хочу разыскать Надю, если она еще жива, но я также хочу найти и другую…

— Другую?

Шарлотта с удивлением смотрела на него.

— Да… Я тебе рассказал не все.

И Меранд вкратце сообщил сестре о Капиадже, о её трогательной привязанности к своему спасителю, о её заботливости о нем, о её бегстве с ними во время нападения лам.

— Я не знаю, что с ней теперь. Она вероятно упала на землю в момент поднятия аэронефа. И это была бы милость Божия, если бы она только была опрокинута. Но что вне сомнения, это — что обе они с Надей, живые или мертвые, очутились в руках преследовавшего нас Тимура. И душа моя стеснена тоской и опасениями.

— Поль, ты любишь Капиадже? — спросила Шарлотта.

Меранд вздрогнул. Затем, целуя сестру, сказал:

— Надеюсь, ты меня не ревнуешь. Не знаю, могу ли я сказать, что люблю этого ребенка. Она-то меня любит и не побоялась мне это так высказать, что бесконечно этим тронула меня. Но подумай только— ведь она азиатка, дочь Тимура! Единственное мое желание в данную минуту — спасти ее вторично, уберечь ее от урагана, который ее вертит, как оторванный от дерева листочек, или, если она мертва, поклониться её могиле… Этого заслуживает её беззаветная любовь.

— А если ты найдешь ее живою?

— Я привезу ее к тебе, и ты поможешь мне решить мою судьбу!



IV. В дороге к Бофору

На следующий день, около полудня, адмирал Видо, Меранд и Дюбарраль прибыли в Шале и были встречены директором и всем персоналом учреждения, которое хранило аэронефы.

После обычного представления новоприбывших проводили в депо, где эти военные орудия были укрыты от посторонних взоров. Идя по дивному парку, окаймленному стеною роскошных деревьев медонского леса, скрадывавшей шум внешней жизни, где в уединенном здании в продолжение полувека ученые вырабатывали и реализировали на деле идею управляемого воздушного корабля, адмирал вступил с Мерандом и директором в оживленный разговор.

— Возможно-ли привести наши аэронефы в надлежащий вид в несколько дней и будут-ли они в состоянии вступить в воздушную битву?

— Я полагаю— да! — сказал директор: —я всё время предполагал, что они могут понадобиться, с тех самых пор, как пошли толки о желтом вторжении, и мои служащие держат их в порядке непрерывно, так, как будто их могут в каждый данный момент потребовать в дело. Разве вот только экипаж, числящийся при них, не блещет практическим опытом, особенно в обращении с аппаратами более старой конструкции. Мы не делали общей мобилизации уже много лет. Но теоретические упражнения и маневры на месте никогда не прекращались.

— У нас шесть машин типа «Летуньи», неправда ли?

— Да, и еще четыре — последнего образца, усовершенствованного в прошлом году, которые были испробованы как-то ночью всего только один раз и которые удовлетворяли самым строгим требованиям.

— Да, это мне известно, — сказал адмирал: — но одного опыта — недостаточно. Вот, капитан Меранд осмотрит и испробует все. Я попрошу вас, дорогой полковник, оказать ему самое большое содействие. Речь идет о том, чтобы поразить нашествие неожиданным и решительным ударом. Мы не должны щадить ни времени, ни денег, если хотим рассчитывать на успех.

— Мы знаем уже друг друга, капитан Меранд и я. Вся моя опытность к его услугам.

Они пришли в склад аэронефов. Это была огромная крытая платформа в триста метров длины и пятьдесят ширины. Огромное здание казалось одним сплошным куском железа, местами прорезанным узкими окнами. Но, как перегородки, так и крыша состояли из подвижных рам листового железа раздвигающихся и закрывающихся системой механических затворов, управляемых электричеством. Движение воздуха страшной силы непрерывно циркулировало между этими железными листами, столь тонкими с виду, и делало их взлом невозможным. Малейшее прикосновение к ним обратило бы в прах смельчака, который рискнул бы попытаться проникнуть в тайну аэронефов. Это движение воздуха действовало, обыкновенно, по ночам и всему персоналу учреждения было строжайше воспрещено приближаться к аэронефам с момента общего прекращения работ до следующего утра. Днем же, когда происходили работы, около них дежурила стража.

В тот момент, когда министр подошел к складу, подвижные рамы стен раздвинулись и пред ним предстали аэронефы, по четыре в ряд.

Эти гигантские машины по первому взгляду производили самое странное впечатление — ведь они-то и перевернули вверх дном все доселе существовавшее военное искусство, сделав возможной новую войну, войну воздушную.

После долгих изысканий и интересных, но не плодотворных, опытов в сфере управления воздушными шарами — был окончательно установлен принцип: «тяжелее воздуха». Могущество электрических двигателей, изобретение легкого и неистощимого аккумулятора, поставляющего огромное количество энергии, допустили, наконец, разрешение проблемы воздухоплавания, которая столько времени занимала человеческие умы. И, как это всегда бывает при приложении сил природы к машине, составляющей эру в истории технического прогресса, дело свелось к совершенно простому принципу, так сказать к детской забаве — и создался аэронеф, практически вполне отвечающий своему назначению и почти совершенно безопасный.

Аэронефы эти являлись, в сущности, воздушными змеями. Идея воздушного змея была особенно тщательно проэксплуатирована в Америке в эпоху наибольшего интереса к вопросам воздухоплавания, в начале двадцатого века, но она натолкнулась на препятствие, которое вначале казалось непреодолимым.

Известно, что воздушный змей держится в воздухе, благодаря воздействию ветра на нижнюю сторону его поверхности, который толкает его и поднимает тем же способом, как он двигает парус. Хвост служит ему балластом. Дитя держит его за веревочку и тащит за собой, но только всегда против ветра. Когда же ветер прекращается, или переменяет направление — воздушный змей, покрутившись в воздухе, падает на землю. Чтобы преобразовать этот воздушный змей в машину, способную выдерживать огромную тяжесть, нужно было, кроме увеличения поверхности, доставлять ей необходимый ветер, который мог бы поддерживать ее в воздухе и затем изобрести двигатель, который мог бы направлять воздушный змей в нужную сторону.

Обе эти задачи были решены при помощи электричества.

В складе Талэ можно было проследить по различным типам аэронефов — эволюцию плана и выполнения машин, начиная с первого аэронефа 1910 года, тяжелого, неуклюжего, развивающего максимальную скорость подъема в пять метров в секунду и горизонтальную — в двадцать пять, достаточную, однако, чтобы свободно двигаться во время бури, до типа «Летуньи», изобретённой три года тому назад, которая достигала скорости 50 метров в секунду — в вышину и горизонтально.

Тут была вся быстролетная воздушная эскадра, в которую входило несколько более тяжеловесных единиц, но оборудованных с чрезвычайной целесообразностью. Подойдя поближе к аэронефам — министр, Меранд и остальные не могли не испытать чувства почтения перед этим результатом трудов многих поколений отважных и ученых исследователей. Они задумчиво ходили между этими орудиями разрушения, взволнованные тем, что хранилище, в котором мирно покоились они, должно распахнуть свои выходы настежь и выпустить их на новое необычное поле битвы, причем победа их решит участь старой Европы, мать всяческих открытий и всяческого прогресса. Директор Шале остановился перед одним из аэронефов.

— Вот «Летунья».

— Я узнаю ее! — воскликнул Меранд.

— Но, как я уже вам говорил, — мы обладаем уже типом более усовершенствованным, т. е. мы имеем несколько новых аэронефов последнего образца. Вот они.

Возле каждого аэронефа находился его экипаж во главе с начальником — капитаном или лейтенантом от аэростерии.

Полковник вызвал одного из начальников батальона и отрекомендовал его.

— Вот командующий группой новых аэронефов, капитан Барский, которому мы обязаны последними усовершенствованиями. Будьте любезны показать военному министру одну из этих машин.

Аэронеф покоился на металлической подставке. На башенку можно было подняться по нескольким подвижным ступенькам. Меранд осмотрел его, как знаток и выслушал объяснения командующего, которые относились, главным образом, к деталям электродвигателя и винта. «Воздушный змей» аэронефа поднимался на десятиметровой высоте. Под выгнутым остовом из алюминия блестели пружины из оксидиума, нового металла несравненной легкости и прочности, гибкого и неломкого в одно и то же время. Хвост, который имел форму плавника, поворачивающегося на оси, представлял из себя и руль, и балласт вместе, лежал на земле, а голова вытягивалась вкось и поднималась вверх, на подобие клюва птицы.

Стальные канаты, прикрепленные к бокам «воздушного змея», поддерживали электродвигатель и блиндированную башенку и из-за этих блестящих нитей виднелось огромное колесо из тонких, переплетающихся между собою спиц, которое производило движение воздуха, необходимое для подъема аэронефа и его парения на высоте.

Командующий батальоном подробно объяснял усовершенствования механизма.

— Электромотор двигает колесо и, в свою очередь, получает от него часть развиваемой им энергии. Лопасти колеса, с силой ударяя по воздуху производят воздушные волны, интенсивность которых регулируется посредством градаций скорости вращения. Поднимая, или просто удерживая в воздухе «воздушный змей», эти лопасти, посредством простого механизма, приводятся в соприкосновение с динамо-машиной и, таким образом, возвращают ей обратно почти всю, заимствованную у неё, энергию. Это возвращение энергии, почти равняющееся трате, делает огромную экономию на топливе. Мотор приводит в действие также передний и задний винты, которые позволяют двигаться горизонтально. Прибавочные боковые винты предназначены для восхождения и спуска, при чем, если сломано или повреждено колесо, они уменьшают стремительность падения. Затем, как вам конечно известно, «воздушный змей» всегда может послужить парашютом. Нужно, чтобы все было окончательно испорчено и разбито и тогда разве только аэронеф может упасть камнем вниз.

— Да, — сказал Меранд, — однако, с нашими взрывчатыми веществами это может случиться. Взрыв мины с электритом производит страшное сотрясение воздуха на сто метров в окружности и любой аэронеф может быть этим обращен в щепки.

— Не настолько уж, как вы полагаете; надо, ведь, принять во внимание солидность постройки всех составных частей аэронефа. Нужно, чтобы мина разорвалась почти под аэронефом, тогда разве только он будет «обращен в щепки».

— Сколько мин поднимает каждый аэронеф? — спросил министр.

— Двадцать. Десять впереди и десять сзади. Но мы располагаем несколькими аэронефами — магазинами, которые составляют как бы обоз при боевых аэронефах и те поднимают по двести мин.

— Производились ли у вас проверочные опыты с минами, начиненными электритом?

— Разумеется, — ответил полковник-директор: — Я могу, если вам угодно, немедленно продемонстрировать действие взрыва электритной мины на железный остов аэронефа, на блиндированную башенку и на обыкновенное здание.

— Взойдемте в башенку, — сказал министр Меранду и полковнику.

Комендант Барский посторонился, пропустил их и взошел вслед за ними, продолжая свои объяснения.

Многоугольная башенка, снаружи из оксидированной стали, внутри была покрыта тонкой деревянной облицовкой и имела довольно уютный вид. Между стальной стенкой и облицовкой промежуток в три сантиметра был заполнен плотно прессованной ватой, которая должна была скрадывать резкий шум, производимый электромотором и свистом воздуха, яростно разрезаемого колесом. С каждой стороны находился люк, сквозь толстое стекло которого можно было видеть часть горизонта. Второе стекло, вставляемое поверх первого— образовывало род телескопа и значительно увеличивало наблюдаемый предмет. На люки, в момент битвы, могли быть спущены железные шторы.

Призмы, помещенные вверху и внизу башенки, отражали на гладкой серебряной пластинке всю систему «воздушного змея», веретена с башенкой и колеса, что позволяло в каждый данный момент следить за воем происходящим на аэронефе. Кроме того, выступы, сделанные вдоль канатов и веретена, облегчали маневры для поправок и необходимых проверок.

Аппараты для приведения в движение и для управления, помещенные возле стенки, были соединены с мотором шестью проволочными нитями таким образом, что если бы даже какая-нибудь нить и была оборвана — движение от этого не страдало.

Башенка была в метр ширины, шесть метров в окружности и два метра десять сантиметров вышины. Поверхность помоста— пять метров шестьдесят пять в длину и ширину. По углам её стояли складные кресла, которые могли превращаться в кушетки, но спать на них можно было только сидя, чтобы быть на ногах по первому сигналу. Маленькая электрическая печка служила для продовольственных надобностей, а пища состояла из консервов, сухарей из хлеба с колой, горячего питья и т. д. И аптечные снадобья тоже не были забыты. В общем, башенка представляла для трех человек, которые должны были там жить, хотя и тесное, но комфортабельно обставленное помещение, где каждый, твердо зная свое место и свое дело, нисколько не мешал остальным.

Один мотор был помещен впереди башенки, другой — позади. Оба мотора могли функционировать одновременно, но задний мотор, более слабый, служил главным образом лишь помощью и подкреплением первому. Они действовали непосредственно на ось колеса передачей силы на приводную цепь, окружающую ступицу, но первичное вращательное движение происходило от быстрого электрического разряда вследствие прикосновения лопасти колеса к мотору. Можно было по желанию подыматься и опускаться, как очень медленно, так и с головокружительной быстротой, подобно тому, как падает орел на добычу.

Четыре собеседника спустились с башенки, исследуя теперь военное снаряжение — две трубы для выбрасывания мин — одна горизонтальная, другая вертикальная, обе могущие вращаться на оси под углом в тридцать градусов. Выбрасывание мин производится тоже при помощи электричества. Нужно только нажать кнопку, когда точно наведен прицел.

Мина могла лететь полторы тысячи метров, но что бы использовать целиком её разрушительные свойства, нужно, чтобы цель не находилась далее восьмисот метров.

Электритовая мина разрывалась при помощи часового механизма, который приводился в действие в минуту выхода мины из трубы. Взрыв происходил в момент, отмеченный на циферблате при помощи стрелки рукою выпускающего мину как раз в тот миг, когда мина должна была вылететь. В то самое мгновение, когда электрический удар должен был выбросить мину, нужно было одной рукой повернуть стрелку и поставить ее на нужную цифру, обозначающую расстояние и почти немедленно другой рукой нажать пуговку. Удобная система зрительных стекол и рукояток упрощали этот момент до крайности и опытные прицельщики умудрялись наводить прицел и выбрасывать мину в полсекунды.

Все, что видел и слышал Меранд, удовлетворяло его вполне. И когда адмирал Видо, после осмотра, спросил каково его мнение, тот ответил:

— Все зависит, по-моему, только от экипажа.

— Он весь в сборе. Вы можете его испытать.

Тогда, созвав офицеров и остальных служащих аэронефа, адмирал Видо заявил им:

— Господа, вот ваш начальник. Вы можете полагаться на него. Он поведет вас за собой на поле битвы, где вы пустите в ход всю разрушительную мощь этих сооружений. Это, разумеется, сопряжено с опасностями, но помните, что от вас зависит, быть может, остановить нашествие, которое осмеливается угрожать нашей Европе.

Но еще больше, чем слова министра, всех заразила энергия Меранда. Он только вечером покинул аэронефы, чтобы провести несколько часов с матерью и сестрой. Каждый аэронеф был им испробован, все детали проверены, все эволюции проделаны. И над земной листвой, которую осеннее солнце озаряло своим золотистым сиянием, в продолжение нескольких дней парили гигантские желтые птицы, то скользя над самыми деревьями, то поднимаясь до облаков, но не перелетая за пределы парка. Множество зевак приезжало туда из Парижа.

Газеты преподносили публике якобы достоверные отчеты о приготовлениях и предполагаемых планах воздушной эскадры. Но все это были чистейшие выдумки, так как ни один газетный сотрудник не был допущен в Шале. Обе дороги — Медонская и Кламарская — были заграждены стражей из солдат и полицейских агентов.

Масса публики собиралась на Медонской террасе, античный парапет которой целые дни был унизан многими рядами зрителей, любующихся на необычайный спектакль маневрирующих аэронефов над сенью густого леса предместья, и злобою дня все время служили Меранд, воздушная эскадра и планы предстоящей кампании.



V. Воздушная битва

Несмотря на старания и усердие персонала, Меранд спустя восемь дней после начала маневров, не чувствовал себя еще полным хозяином своего положения и охотно отложил бы отправление эскадры еще на несколько дней, но из Малой Азии и с Босфора донеслись серьезные и неутешительные известия. Константинополь был окружен. Жёлтые устроили на Босфоре и Мраморном море гигантский мост паром по приказанию Тимура. Переправа полчищ и блокада проливов началась. Монгольская кавалерия наводнила Балканский полуостров, но, внезапно изменив стратегический план — она отхлынула за Дунай и загородила за собой все дороги. От неё отделились, однако, смелые отряды, рассевшиеся по Трансильвании, Венгрии и Далмации. Эти отряды разоряли те страны, по которым рыскали и ждали взятия Константинополя, что уничтожило бы препятствие, задерживающее дальнейший ход вторжения, чтобы двинуться дальше авангардом на центральную Европу. Аэронефы изливали на Константинополь потоки огня. Однако, разгром и пожары, по-видимому, нисколько не склоняли город к сдаче. Его энергично отстаивали войска греко-болгарской федерации.

Меранд, внимательно следивший за бюллетенями, приносимыми беспроволочным телеграфом несколько раз в день, вывел заключение, что аэронефы Тимура страдают недостатком снабжения военными припасами и скупятся на мины. Быть может, впрочем, главные надежды возлагались на общий приступ фанатически настроенных полчищ.

Вскоре получилась печальная весть. Немецкие и итальянские аэронефы, которые неосторожно поторопились подойти к Константинополю, пожелав из самолюбия опередить уже объявленный отход французской эскадры, вдруг подверглись неожиданному нападению аэронефов Тимура, и почти все были совершенно истреблены. Та же участь постигла два больших броненосца и несколько крейсеров, прошедших через Дарданеллы, чтобы разузнать что-нибудь о работах, предпринятых неприятелем на Мраморном море.

Меранд не колебался более. Нужно было идти, не откладывая и истребить вражескую эскадру, чтобы освободить Константинополь и задержать волну вторжения. Аэронефы, ведь, были вполне готовы к отлету. За исключением нескольких человек из экипажа, недостаточно напрактикованных, эскадра безусловно могла пуститься в путь и совершить все нужные маневры, требуемые воздушной битвой. Особенно новейшие типы аэронефов давали блестящие результаты. Меранд считал, что располагает силами, значительно превосходящими силы эскадры Тимура. Он не пожелал обременять лишним грузом типы старого образца и дал им, в качестве поддержки и эскорта, аэронефы-магазины. Собственно — боевую эскадру он составил из четырнадцати аэронефов, развивающих среднюю скорость в 50 метров в секунду.

И в один прекрасный день произошла трогательная сцена, когда Меранд, в присутствии президента республики и министров, выстроил на плацу свой экипаж и, в ответ на президентскую речь, лишь просто произнес:

— Президент, мы готовы!

И весь этот день Медонский лес был окружен шумными толпами парижан. Два миллиона носов и вдвое столько же глаз были подняты к небу, в ожидании отхода аэронефов. На следующий день повторилось тоже самое, на последующий опять тоже.

В небе не было видно ничего особенного, но любопытство зевак не утомлялось. Вдруг пронеслась странная новость, что воздушная битва уже произошла, что аэронефы Меранда победили и что они разрушили и уничтожили неприятельскую эскадру вблизи Константинополя.

Аэронефы, значит, вышли так, что их никто не видел. Какое-же чудо могло скрыть их отход и создать столь скорую победу, если все это было только вздорной газетной уткой?

Эскадра аэронефов вышла в путь из Шале около полуночи, небольшой скоростью, почти без шума. Каждый аэронеф медленно поднимался под бдительным надзором Меранда и полковника. Ночь была мрачная, небо, покрытое тучами, благоприятствовало отходу, который желали держать в тайне.

Меранд дал каждому капитану точный маршрут и указал, где нужно соединиться на следующее утро всем вместе. Сам он вышел с последним аэронефом, носившим название «Победа» и бывшем самым быстрым из пяти аэронефов самого последнего типа. В продолжение часа вся эскадра успела скрыться из виду. И персонал, оставшийся в Шале, должен был никого не видеть и ни с кем не разговаривать еще два дня после отхода эскадры, отчего, по мнению Меранда, в значительной мере зависел успех его смелого предприятия.

И в то время, как на следующий день после этого отхода, огромная толпа с репортерами во главе теснилась за кордоном войск и полиции и продолжала смотреть в небеса поверх обширных медонских лесов, воздушная эскадра собралась над Средиземным морем к западу от Корсики, вдали от всяких любопытных взглядов.

Все аэронефы прибыли с точностью в условленный момент. Не доставало только двух старых, которые составляли обоз и которым Меранд предписал двигаться медленно и держаться над греческими водами, не слишком удаляясь от берегов Сардинии и Сицилии, для того, чтобы их, в случае надобности, можно было скоро найти, а также и для того, чтобы они могли опуститься на землю, если их машины начнут плохо работать, или если им по мешают слишком сильные ветры.

План Меранда был совершенно прост. Он располагал четырнадцатью быстролетными аэронефами, средняя скорость которых равнялась сто двадцати километрам в час, а то даже доходила и до четырех километров в минуту, если приналечь на мотор. Нужно было напасть на аэронефы Тимура с неимоверной, не дающей опомниться быстротою, схватиться с ними и уничтожить их всех за раз, или, по крайней мере, причинить им такие повреждения, которые сделают их негодными на несколько недель.

Меранду было известно по сообщениям, идущим через Архипелаг, что вся неприятельская эскадра аэронефов продолжает действовать у Константинополя, помогая осаде города и охраняя переправу. После победы над итальянскими и немецкими аэронефами, победы, которая несомненно сопровождалась значительными повреждениями эскадры победительницы, эта последняя должна была ограничиться только участием в осаде Константинополя. Следовательно, Меранд не без основания рассчитывал на свое превосходство, если не количественное даже, так качественное. Но, чтобы достигнуть желаемого им результата, нужно было не только встретиться с неприятелем и открыто сразиться с ним при почти равных шансах на удачу, а необходимо было застигнуть его врасплох, чтобы он даже не подозревал о приближении французской эскадры и не мог уклониться от битвы.

Все напрасные попытки, все предварительные стычки являлись бесплодной потерей времени, а Меранд желал, чтобы истребление воздушной эскадры Тимура послужило препятствием для дальнейшего движения нашествия. Став хозяином воздушного поля битвы, он будет парить над азиатскими ордами, рассеивая между ними смерть и ужас и открывая бреши, чрез которые устремятся европейские армии, доставленные на Балканы и в Малую Азию водными и железнодорожными путями.

Вот поэтому то Меранд и держал в тайне отход своей эскадры. Он даже не простился с матерью и сестрою в тот вечер, когда был назначен отход и поручил адмиралу Видо уведомить их на следующее утро. Как он, так и Робер Дюбарраль настолько хранили самообладание, что ни г-жа Меранд, ни Шарлотта, которые, однако, со дня на день ожидали их отъезда, ничего не заподозрили, прощаясь с ними в этот последний вечер. Мужчины сумели ничем не обнаружить мучительной тоски, которую они испытывали, покидая этот дом и дорогих им женщин для того, чтобы подвергнуться всем ужасным случайностям воздушных сражений.

Эскадра провела эту ночь над Францией, на достаточной высоте, чтобы ни один звук не мог обнаружить её присутствия. Она подвигалась с быстротою 120 километров в час и в шесть часов утра, с восходом солнца, перешла через Прованс, не видя его, так как она постоянно держалась над облаками, которые подвижной пеленою застилали Средиземное море. Около девяти часов аэронеф Меранда занял центральное положение среди остальных аэронефов и сигналам его, данным при помощи беспроволочного телеграфного прибора, эскадра повиновалась с молниеносной быстротой. Тогда «Победа» заняла головную позицию, а остальные аэронефы выстроились за нею по три в ряд. От времени до времени облака разрывались и меж них виднелись голубые воды Средиземного моря. Над эскадрой ярко светило солнце и легкий, прохладной ветер обвевал ее с северо-востока.

Вечером облака поднялись выше и поредели. Аэронефы на некоторое время поднялись вместе с ними, затем Меранд дал знак опуститься ниже к морю. Эскадра находилась теперь между Мальтою и Тунисом. Меранд велел взять направление на юго-восток.

Ночью эскадра шла вдоль триполийских берегов под звездным южным небом. Утром она повернула к северо-востоку. Меранд телеграфировал Дюбарралю, который шел в первом ряду аэронефов: «Отделись с двумя аэронефами „Летуньей“ и „Славой“. Необходимо, чтобы до ночи ты успел достигнуть Дарданелл. Но скрывайся как можно тщательнее за облаками. Надо с точностью узнать — где именно переправа и где желтая эскадра. Я присоединюсь к вам вечером…»

Тактика Меранда выяснялась. Он скрывал ход эскадры, то поднимаясь в заоблачную высь, то, когда облака рассеивались, спускаясь почти вплотную к поверхности моря. Он искренно желал, чтобы все то время, в продолжение которого ему придется продолжать свой воздушный переход, между аэронефами и морем расстилалась густая пелена туч; ясное небо и прозрачный воздух являлись для него препятствием и причиной замедлений, так как он желал подойти к неприятельской эскадре невидимый никем, даже судами, занятыми транспортировкой европейских войск.

Беспроволочный телеграф позволял ему поддерживать сообщение с аэронефами, находящимися на расстоянии в двести километров и это, между прочим, могло явиться одним из источников для возникновения опасности, так как сигналы французского телеграфа могли быть подхвачены также приемником телеграфа неприятельского аэронефа, если бы он оказался на соответствующем расстоянии. Меранд желал подождать на некоторой дистанции вестей от посланных им вперед разведчиков. Он знал, что в трех километрах от Санторина лежит маленький, пустынный, необитаемый островок, на который он может спуститься и дать роздых своим аэронефам, если в этом представляется надобность.

Ему удивительно повезло. Над морем повисли густые тучи и барометр показывал дожди на всем пространстве Средиземного моря.

На второй день после своего выступления в поход, вечером, Меранд подошел к Санторину и едва успел опуститься на островок, как телеграфный приемник начал подавать усиленные сигналы. Это оповещал о себе Дюбарраль. Через полчаса прибыл он и сам.

— Как дела? — спросил Меранд.

— Все благополучно, т. е. вернее — все неблагополучно у Константинополя… Мы отлично можем захватить врасплох неприятельскую эскадру, которая всецело поглощена поджогом города. Константинополь весь в огне. Выстрелы и взрывы слышатся непрерывно. Я мог приблизиться почти до самого Босфора, скрываясь за нижним слоем облаков. Приемник моего беспроволочного телеграфа перехватил несколько депеш, из которых одну, очень важную, я с китайского перевел. Там сказано, что аэронефы желтых должны собраться около трех, или четырех часов утра, возле интендантского склада, но где именно — я не мог узнать в точности.

— Это-то неважно! — воскликнул Меранд с подавленной радостью. — Мы их захватим безоружными. Ах, если бы небо послало нам завтра необходимую помощь облаков — и завтра утром они перестанут существовать. Но переправа… Где она?

— Все Мраморное море до Босфора и весь Босфор покрыты пароходами и понтонами, при посредстве которых происходит непрерывная переправа. Я не хотел рисковать, стараясь узнать подробности, так как небо с минуты на минуту могло проясниться.

Я считал, что благоразумнее будет поторопиться доставить тебе те сведения, которые успел собрать.

— Теперь всего только девять часов. У нас есть время.

Меранд уведомил командиров, что предстоит безотлагательная битва и что все шансы на успех в этой битве у французской эскадры. Экипаж эскадры встрепенулся и, когда был дан сигнал отхода в путь, энергичные лица сорока человек, которые, в соединении с их боевыми орудиями, равнялись целой армии, отражали одушевлявшую их уверенность в победе.

Теперь уже «Победа» служила разведчиком, Дюбарраль вел эскадру и держался с нею, за облаками, на скорости пятидесяти километров в час. Аэронефы двигались с математической точностью, без опасения столкновений или отклонений в сторону, непрерывно руководимые звонками электрических измерителей, механически отмечавших скорость, расстояние друг от друга и высоту нахождения всех воздушных судов эскадры. Никакие огни не были зажжены, но прожекторы были наготове, также, как и трубы для выбрасывания мин. Эскадра была разделена на две дивизии, дивизия более скороходных аэронефов во главе, на два километра позади за нею — другая дивизия. Эта последняя должна была развернуться полукругом, обеспечивая свободу действий первой эскадры и доканчивая разрушение тех неприятельских аэронефов, которые, потерпев аварию, пожелали бы спастись, ускользнув с поля битвы.


Меранд на «Победе» должен был отыскать неприятеля, и, по данному им знаку, вся эскадра должна была выстроиться в указанном порядке.

Около трех с половиною часов утра огни Константинополя и Босфора заблестели перед Мерандом. Крики и грохот взрывов долетали до него. Подойдя ближе, он увидел, что огромный город наполовину выгорел, но рев пушек, окруживших Константинополь кольцом непрерывного огня, доказывал, что Константинополь все еще защищается и что ожесточенная атака желтых продолжается даже по ночам.

Со стороны Скутари и Кади Коя виднелись мерцающие огоньки — это и было место переправы нашествия. Аэронефы должны были находиться там.

«Победа» парила в воздухе, касаясь облаков, на высоте тысячи метров. Вдруг зазвонил телеграфный сигнальный звонок, и в тот же момент сноп электрического света упал с «Победы» вниз и озарил морскую гладь.

Было около пяти часов утра. На востоке небо чуть заметно посветлело.

— Аэронефы там! — сказал Полэн Меранду: — посмотрите, вот они, стоят на земле!

Но едва успел он окончить эти слова, как один из них быстро поднялся в воздух и через несколько минут пронесся мимо самой «Победы», направив на нее ослепительную струю света.

— Мы открыты! — воскликнул Меранд. Одним нажатием педали он заставил свой аэронеф взлететь на несколько сот метров выше, в то же время оповещая установленным сигналом всю эскадру. Через десять секунд он получил ответ, что эскадра выстроилась по заранее указанному им порядку и что вторая дивизия образовала круг по радиусу в десять километров. Дивизия, командуемая Дюбарралем, подошла к «Победе».

— Опустимся вниз! — приказал Меранд. — Осветим и берег, и море!

В одну минуту шесть воздушных судов перешли зону облаков и, через несколько секунд, от них полились потоки света, залившего своими ослепительными волнами все пространство.

— Неприятельские аэронефы над нами!

Глаз Полэна не ошибался. В самом деле, как раз в то время, когда аэронефы Меранда прорезались сквозь облака — желтые аэронефы, закончив свое снабжение припасами, медленно шли по направлению к Константинополю.

Немедленно, по приказанию Меранда, французские аэронефы спустились по косой линии вниз и через пять минут парили в пятистах метрах над неприятельской эскадрой. Затем, раньше, чем та успела опомниться от неожиданности, на нее с ужасающим треском посыпался дождь мин. Сражение, происходившее вокруг Константинополя, мгновенно прекратилось. Но продолжительность воздушной битвы была незначительна. Разрушенные, разбитые аэронефы желтых закувыркались в воздухе и стремительно попадали вниз, на землю, уничтожая и давя все, что попадалось им по пути.

Суда Меранда казались вулканами, повернувшимися жерлом вниз, и все пространство между ними и морем было залито вспышками мин, словно потоками огня. Этот огненный ливень был озарен ровным, ослепительным сиянием прожекторов. Из желтых аэронефов спаслись только три и направились к югу. Меранд приказал преследовать их, чтобы заставить их попасть в круг, образуемый второй дивизией. Однако, вдруг раздалось два оглушительных взрыва в рядах его же собственной эскадры, и одно из воздушных судов, с перебитым колесом, медленно кувыркаясь в воздухе, полетело вниз. Из облаков показался неприятельский аэронеф, и его-то первые удары были так гибельны для французского аэронефа. Тогда Дюбарраль, не потерявшийся от неожиданности, взвился вверх, неистово приналегши на винт, и очутился в девятистах метрах над противником, который приближался к «Победе». Но две мины, пущенные с «Летуньи», были быстрее, чем он, и в лиловатом огне взрывов аэронеф разлетелся в куски. Это был разведочный аэронеф, увидевший эскадру в самом начале и поспешивший вернуться на место как можно скорее, как только услыхал грохот и взрывы битвы. По-видимому, им командовали не особенно сообразительные люди, так как, не упусти они момента, — французской эскадре угрожала бы серьезная опасность.

Во время короткого замешательства этой последней стычки, три неприятельских аэронефа успели ускользнуть и скрыться.

«Победа» и «Летунья» ринулись вперед, указывая второй дивизии дорогу беглецов. Ужасные вопли раздавались внизу. Пули свистели мимо аэронефов. Полчища, расположившиеся вдоль берегов и на плотах, в изумлении и ужасе заметили воздушную битву и смотрели на нее, не давая себе отчета в происшедшем разгроме. Из трех бежавших аэронефов — два были, в конце концов, настигнуты и сильно повреждены и их окончательное разрушение было делом «Летуньи».

Но третий — одним мощным порывом очутился за облаками и исчез из виду.

— Он хочет удрать! — крикнул Меранд.

И он, в свою очередь, бросился во мглу облаков. Электрический звон скоро уведомил его, что противник находится от него в определенном расстоянии и направлении и, уверенный в том, что настигнет его своевременно, Меранд испытывал бесконечное удовольствие, следя за игрою баротелеметра, который оповещал его о каждом движении неприятельского аэронефа.

— Ого! Однако, он ловко маневрирует. Несомненно, им управляет европеец, быть может, англичанин.

В самом деле, аэронеф нырял то вверх, то вниз, ничего не теряя в своей скорости ста километров в час. Меранд медленно его догонял и, хотя еще не мог его увидеть, но не решался подойти к нему слишком близко. Однако, он поставил себе целью во что-бы то ни стало уничтожить и этот аэронеф, который он считал последним. Полэн хотел выйти из туманной сферы облаков; иногда ему казалось, что неприятельский аэронеф уже виден, но туман вдруг сгущался и снова заволакивал перспективу. Вдруг баротелеметр отметил приостановку, затем быстрый подъем, и в минуту, как «Победа» собиралась проделать ту же эволюцию, что-то сверкнуло, словно молния, раздался оглушительный удар грома и облака словно загорелись. Ужасный толчок потряс «Победу», которая нырнула вниз более, чем на триста метров. Но мина, пущенная неприятелем, пролетела мимо, и «Победа» осталась невредимой. Баротелеметр показывал расстояние противника в полторы тысячи метров, желтый аэронеф сильно ушел вперед и мог и на этот раз, в самом деле, спастись, так как электрические указатели не могли давать сведений, если неприятель находился дальше двух тысяч метров.

Меранд немедленно увеличил скорость и по косой линии стал подниматься. Баротелеметр показал, что противник опускается.

«Он считает, что мы разбиты, раз спускается», подумал Меранд.

Послушная «Победа» продолжала подниматься по косому направлению и скоро очутилась над тем, кого преследовала.

Вдруг пелена облаков разорвалась, и Полэн увидел неприятеля в пятистах метрах внизу. Три секунды спустя, две мины были выброшены вниз, и раньше, чем произошел взрыв, облака снова сомкнулись.

Меранд стал быстро спускаться и, выйдя из облаков, заметил медленно кувыркающийся в воздухе аэронеф. Третьей миной, пущенной ему вслед, тот был прикончен.



VI. Европа против Азии

— Ура!.. — вскричали Полэн и Иван, глядя вслед останкам последнего аэронефа. «Победа» парила теперь над зеленеющей равниной. С высоты всего около тысячи метров можно было различить кучи людей, по-видимому, обезумевших от страха. Их крики долетали до аэронефа и… их пули тоже!

Меранд со своей «Победой» снова поднялся, успев бросить в этот людской кишащий муравейник несколько мин, которые произвели страшные опустошения и докончили ужасающую панику.

— Ура! — кричал Полэн. — Солоно им приходится, этим китайцам!

Однако, Меранд пожелал созвать свою эскадру, чтобы дать себе отчет в результатах сражения. Ура, провозглашаемые Полэном, находили радостный отзвук в его сердце, и он надеялся, что во время этого единственного, первого и последнего, боя ему удалось целиком разрушить эскадру желтого нашествия. Преследование аэронефа, который был только что им уничтожен, увлекло его довольно далеко от Босфора. Было около семи часов утра, солнце ярко светило и само небо как бы покровительствовало смелому воздухоплавателю, покрывшись облаками во время сражения и прояснившись после победы.

Торжество Меранда было даже полнее, чем он подозревал. Все неприятельские аэронефы были действительно разбиты первыми же ударами мин. Он вскоре мог уже в этом более не сомневаться.

Четверть часа спустя после падения последнего аэронефа желтых, показались воздушные суда Дюбарраля и приветствовали громкими «ура» их молодого начальника. Дюбарраль явился с новостями.

Он констатировал, что никакого неприятельского аэронефа не видно ни у того места, откуда они вышли сегодня утром, ни в воздухе. В лагерях нашествия по-видимому царил ужас, и он поспешил его еще увеличить, разбросав везде понемногу мин. Но больше всего он был занят розысками «Победы», внезапное исчезновение которой за облаками привело его в крайнее беспокойство.

— Каковы же наши потери? — спросил Меранд. — Я видел, что один из наших аэронефов падал вниз…

— Он мог удержаться в воздухе, — ответил Дюбарраль.

— Я поручил двум аэронефам второй дивизии эскортировать его и проводить до какого-нибудь небольшого ближайшего островка. У него разбито колесо, но винты действуют. Это наше единственное повреждение. — Благодарение Богу! — сказал Меранд. — А теперь — к Константинополю!

Меньше, чем через два часа, соединенная эскадра подошла к Босфору. В блеске дня, озарявшего чрезвычайно жарким сиянием земли Анатолии, занятые желтым нашествием, французские воздухоплаватели ясно различали все движения огромной массы людей, могли сосчитать все стоянки и колонны и с гордостью чувствовали, что все глаза этой бесчисленной толпы подняты к их аэронефам, парящим над ними и несущим с собою смерть и разрушение.

Меранд желал освободить Константинополь, разбив зараз и огненное кольцо, которым тот был окружен, и колоссальный мост, помогавший переправе нашествия.

Королева востока, столица греко-болгарской республики, расстилалась перед его глазами, окаймленная голубою гладью Босфора и золотисто-зеленым ковром балканской равнины. С высоты, на которой они находились, Меранд и его товарищи могли видеть Черное море, темною полосой сливавшееся с горизонтом, и серебристые извилины европейского и азиатского берегов. Далеко к северу виднелись бледно-голубые силуэты Балканских гор, ясно вырезающиеся на более темной голубизне неба. Но взгляды победителей французов неудержимо стремились к Мраморному морю. Там, у восточной бухты Босфора, от твердой земли, шириною в четыре километра, начинался гигантский плот, составленный из тысяч судов, сбитых вместо бревен — все это скрепленное цепями, опирающееся на подводные слегка выступающие над поверхностью моря скалы. По этому плоту азиаты двигались уже в продолжение нескольких дней. И до самых Дарданелл другие суда и миноносцы в неисчислимом количестве сторожили этот чудовищный мост. По ту сторону виднелся Архипелаг, и в зрительные стекла аэронефов можно было различить военные европейские суда, приведенные в бездействие плавучими минами и заграждениями, которые забаррикадировали Дарданеллы.

— Мы явились вовремя, — сказал Меранд Полэну. — Однако, этот Тимур умеет заставлять исполнить свою волю. Если бы нашим аэронефам не пришлось победить — вся Азия переправилась бы в Европу.

Эскадра спускалась теперь в Константинополь. Трёхцветные флаги развевались по бокам аэронефов. Из города, наполовину разрушенного, до освободителей донеслись неслыханные клики восторга, безумные вопли радости.

Приступ желтых оборвался, атака прекратилась. Желтые не осмеливались больше нападать, пораженные вмешательством этого неожиданного подкрепления городу, которое буквально «явилось с неба», как раз в тот момент, когда азиатский свирепый натиск должен был сломить героическое упорство осажденных.

Очутившись в городе, Меранд быстро сговорился с защитником города, русским генералом Дрогачевым.

— Из миллиона жителей — триста тысяч убито, остальные, охваченные непрестанным ужасом, живут в погребах и подвалах сгоревших домов. Из восьмидесяти тысяч солдат — греков, болгар, сербов и русских, — половина выбыла из строя. Вот уже восемь дней мы живем в огне, без передышки. Мы живем, окруженные трупами, которых топчут под ногами наступающие на нас враги. Мы были бы уже теперь разбиты окончательно, если бы не случилась сегодня утром воздушная битва. И то мы еще не знаем, следует ли нам с уверенностью надеяться на спасение, — заявил русский генерал.

— Теперь мы перейдем в наступленье, генерал! — ответил Меранд. — Остающимися у меня минами я ударю на линии, наиболее приближенные к городу. Сегодня вечером сюда подойдет мой обоз, а завтра я уничтожу мост, через который переправляется нашествие.

В продолжение часа аэронефы описывали над Константинополем концентрические круги и дождь мин насыпал новые кучи желтых трупов между городским валом и позициями неприятеля и уничтожил значительную часть пушек, бомбардировавших город.

На следующий день, возобновив запасы, аэронефы на рассвете взорвали мост.

Однако, несмотря на смятение и опустошение, произведенное аэронефами, фанатическое упорство желтых не казалось сломленным. Тимур находился на азиатском берегу. Истребление его воздухоплавательной эскадры привело его в неистовую ярость. Он понял, что уничтожено одно из самых сильных средств для достижения поставленной им себе цели. Константинополя ему не удалось взять, движение войск вперед — приостановлено. Он хорошо знал, что европейские армии приближаются — одни через Австрию и Сербию, другие — высаживаясь вдоль берегов Сирии и Каликии. До сих пор его не покидала уверенность в себе и своих силах. Он отправил уже на Балканский полуостров миллион солдат под прикрытием пятисоттысячной конницы, которая ураганом пронеслась по южной России и рассыпалась теперь по берегам Дуная, Моравы и Дриссы.

Против армий Средиземного моря он выставил два миллиона китайцев и тибетцев, которые уже подошли к Алеппо, Адану и Мараху. У него было пять миллионов человек в Анатолии, и за Тигром и Евфратом еще многие миллионы людей; бесформенная, бесчисленная масса, готовая на смерть.


Следя за убийственным полетом аэронефов Меранда, разрушающих мост, при помощи которого он рассчитывал вторгнуться в Европу, Тимур содрогнулся, но его неумолимая душа не желала считаться с неудачей.

Повинуясь велениям Господина, миллионы людей вновь принялись за работу под перемежающимися взрывами бомб и приступили к починке моста, через который стали вновь переправляться желтые полчища. Завоеватель приказал поставить жерлом к небу самые огромные из своих пушек и, несколько раз, хорошо направленные бомбы разрывались почти у самых аэронефов. Один из боевых аэронефов и один аэронеф-магазин были задеты и сильно повреждены.

Меранд увидел опасность. Он понял также, что разрушение моста должно быть продолжаемо несколькими воздушными судами.

Он должен был размерить свою деятельность, так, чтобы облегчить теперь движение вперед европейских армий. Он установил сношения с их главнокомандующими, с двумя генералиссимусами — одним французским, другим немецким, из которых первый состоял во главе средиземноморских армий, высаживающихся в Сирии, другой — во главе армии центральной Европы, которая шла долиною Дуная.

Тогда началась для аэронефов, царей воздуха, задача, требующая смелости и мощи необыкновенной.

Все суда остальных европейских воздухоплавательных эскадр соединились под начальством Меранда. В его распоряжении оказалось до сорока аэронефов. Оставив при себе лишь два самых быстрых боевых аэронефа и один аэронеф-магазин, он отправил остальную эскадру с Дуная на Евфрат. Они находились впереди авангарда армий, пролагая им дорогу огнем, сея смерть в рядах неприятельских колонн, но действуя, главным образом, по ночам, избегая попадать под прицел врага и держа в вечном страхе поражаемые ими полчища.

Со стороны Дуная, в Сербию вошла европейская конница, составляющая огромный трехсоттысячный корпус. Столкновение с конницей монгольской произошло по фронту в сто километров, на пресловутых равнинах Никополя, Плевны и Софии. Это столкновение было ужасно. Однако, автоматические митральезы, мины аэронефов помогли справиться с азиатами, истощенными длинным походом и отощалыми от не всегда аккуратной доставки припасов и фуража. Когда драгуны, уланы, гусары, кирасиры и казаки могли, наконец, проникнуть в Румелию, им не пришлось употребить слишком много времени, чтобы окончательно изгнать желтые орды. Китайские массы сильно порастаяли, и те, кто еще остался в живых, скучились у Марицы и толклись на одном месте, нерешительные и голодные.

И, однако, они составляли непреодолимую преграду для дальнейшего движения вперед победоносной кавалерии, которая разбилась на два крыла и предоставила поле сражения — германской армии.

Тогда на обоих берегах Марицы, от Филиппополя, Адрианополя до Родосто, в продолжение восьми дней — австрийские и немецкие солдаты, вместе с балканскими славянами, вступили с врагом в ожесточенный бой. Несколько раз сражение прекращалось, потому что люди уставали стрелять и колоть. Поле битвы было усеяно трупами.

Азиаты немедленно отступали, отодвигаясь каждый день понемножку назад. Потери европейцев были незначительны до берегов Мраморного моря. Но там, запертые европейцами, доведенные до отчаянья, две сотни тысяч оставшихся в живых китайцев ночью напали на европейские бивуаки. Хотя они и были поголовно изрублены в рукопашной схватке, но сто тысяч немцев и славян пали вместе с ними.

В то же самое время французская, испанская и итальянская армии высадились в Бейруте, Триполи, Латакии, Александрите, Мерсине, словом, везде, где только бесчисленные транспорты могли сбросить свой человеческий груз. Полтора миллиона человек густо покрывали эти знаменитые некогда берега, уже видевшие поражение древнего нашествия.

Несколько азиатских отрядов подошли было к ним, но, убедившись в превосходстве врага, отступили. Главная же армия желтых следовала по Каппадокийской и Анатолийской дорогам, по обе стороны эфратской железной дороги, которую Тимур соединил со своим железнодорожным путем. Это была, так сказать, артерия нашествия, неспособная, однако, достаточно питать его.

Все высадившиеся войска были распределены на десять больших колонн и направлены к северо-востоку, чтобы перерезать на две части желтые массы.

Русская армия, пополненная после первого разгрома и сконцентрированная на Кавказе, передвинулась к Диарбекиру. Часть итальянской армии, расположившаяся у Иерусалима, наблюдала за передвижениями турок и арабов в Сирии и Аравии, которые еще не решились примкнуть открыто к нашествию, но держались довольно подозрительно.

Тимур, покинув Балканы, поспешил вернуться в Кониэ. Его гений показал себя во всем блеске в продолжение этих двух недель ежедневных и непрерывных сражений. Он решил во что бы то ни стало уничтожить средиземноморскую армию. Он созвал бедуинов и афганцев, которых ослепляло его величие. Разбив итальянский корпус в Диарбекире, он бросился на русских и задержал их наступательное движение. Но французские войска не зевали. Снабженные военными блиндированными автомобилями, дальнобойными митральезами, подкрепляемые аэронефными минами — корпуса французской, испанской и итальянской армий методически отодвигали назад и разбивали желтое воинство.

Тимур, с яростью в сердце, должен был отступать. Но, как к последней стратегической уловке, он прибегнул к следующему: оставив два миллиона трупов в Малой Азии, он собрал оставшиеся в живых полки и, пройдя между Диарбекиром и Ваном, удалился на Тигр. Гвардия его осталась неприкосновенной, двести тысяч отборного войска, да еще миллион всякого сброда — голодного, истощенного, но фанатического. По Месопотамии и Персии брели длинные вереницы запоздавших участников нашествия. Тимур рассчитывал отступать именно туда. Он уже обсуждал в своем уме, всегда склонном к грандиозным планам, план набега на Индию. Но в Моссуле его ожидала ужасная новость.

Меранд, разделивший все аэронефы на три эскадры, оставил при себе два боевых аэронефа, под начальством Дюбарраля. Он задался целью не терять Тимура из виду. Он последовал за ним, поражая его непрерывными смертоносными ударами. Но он не забывал и того, что подсказывали ему его ум и его чувство — он никогда не расставался с надеждой освободить Надю, доктора Ван-Корстена и увидеть Капиадже, если все они еще живы. Он не без основания предполагал, что там, где находится Тимур, собирающийся с последними силами — там должны находиться и те, кого он искал.

Но Тимур все продолжал свое отступление. Меранд тщетно пытался его задержать после того, как тот направился к Тигру, обманув своей тактикой французского генералиссимуса. Он растратил все свои мины и вернулся назад — во-первых, за тем, чтобы возобновить свои запасы, во-вторых, чтобы оповестить армию о бегстве войск Тимура.

Потом соединил все малоазиатские аэронефы, с молниеносной быстротой обогнал Тимура и помчался прямо на Багдад, где находился пункт соединения эфратской железной дороги с линией, проведенной Тимуром из Китая. В продолжение двух дней он уничтожил рельсы и весь остальной материал, произведя отчаянье и панику среди полчищ, рассеянных по Месопотамии. Бедуинская конница бежала, а афганцы поспешили убраться в свои горы.

Тимур был окружен. Его сообщение с Китаем было прервано, его подкрепления перехвачены и истреблены. Его окончательный разгром стал вопросом нескольких дней.

Он остановился в Моссуле. Между ним и европейцами лежал Тигр. Главную квартиру он расположил в обширной долине Ниневии. Там и нашел его Меранд. Он решил спуститься на землю и проникнуть в лагерь. Он предупредил Дюбарраля о своем намерении и поручил ему продолжать оказывать помощь союзным армиям, которые приближались. Себе он оставил. «Победу» и Полэна.



VII. Неожиданная встреча

Ночь была темна, тяжелые тучи висели едва в шестистах метрах над землею. «Победа» медленно опускалась вниз, сквозь непроницаемый туман. Вскоре она уже повисла между землею и облачным небосводом.

— Ни черта не видно, — ворчал Полэн. — Далеко ли мы, близко ли от земли? Я хорошо различаю какую-то темную массу под нами, но Моссул ли то, или что иное — кто тут разберет!

— Смотри получше, а болтай поменьше… Ночью голос разносится далеко, ты знаешь. Взгляни-ка на эту извилистую черточку, которая в одном месте делает колено и затем продолжается в виде зигзагов…

— Да, я различаю нечто, напоминающее черную ленту на черном бархатном ковре. Это едва можно уловить глазом…

— Так вот — это Тигр. Если бы мы были не так высоко, ты, без сомнения, мог бы расслышать плеск воды.

— Ах, вот и огоньки видны там, внизу, капитан!

— Да, ты не ошибся, видны огоньки. Это, должно быть, лагерь Тимура, который одно время можно было различить при заходе солнца, благодаря разорвавшемся на минуту тучам. Мы, значит, находимся там, где нужно.

— Вы правы, капитан, — вздохнул Полэн: — вы всегда правы, и я всегда и всюду последую за вами, хотя нам и гораздо лучше здесь, в небесах, чем будет — там, на земле!.. Нам предстоит не шуточная история.

— Замолчи ты, трещотка, и оставайся, если боишься!

— Черта с два я с вами расстанусь! Уж видывали мы виды вместе. Вместе пустимся во все нелёгкие и теперь!

— Мы спустимся за городской стеной, на самом берегу Тигра, лесистые и ровные берега которого как нельзя более благоприятствуют высадке на землю в каком-нибудь уединенном местечке. Момент теперь подходящий, у нас еще остается два часа до рассвета. Не теряя ни минуты, мы должны превратиться в арабов.

В то время, пока Иван медленно направлял аэронеф в сторону, указанную Мерандом, и мало-помалу опускал его все ближе и ближе к земле, капитан и его верный Полэн, оставя свое европейское платье, торопились облачиться в бедуинскую одежду, приобретенную в Алеппо.

Получасом позже аэронеф тихо стал в тень прибрежных пальм, неподалеку от реки. Слышен был плеск воды по валунам. Полуразрушенные стены окружали ряд садов с фиговыми, вишневыми и лавровыми деревьями.

— Мы здесь хорошо спрятаны, — сказал Иван, — и можем без всякого опасения ждать, пока вы вернетесь.

— Нет. Все-таки лучше подняться и парить на небольшой высоте. Во-первых, мы можем быть вынуждены будем позвать аэронеф к нам. С нашим удобопереносным телеграфным аппаратом — мы все время можем поддерживать сообщение между нами, на земле, и с тобою, в облаках. Поэтому продолжай держаться в зоне облаков, над промежутком от реки до лагеря Тимура, поближе к развалинам Ниневии. Но, по мере возможности, старайся не показываться.

Полэн без особого труда упрятал под свой широкий бурнус ящик с телеграфным прибором.

Так же, как и у капитана, у него были заткнуты за его широкий шерстяной пояс электрический кастет и два револьвера.

Пока аэронеф поднимался, Меранд и Полэн держались в тени садов. Пройдя вдоль реки, они скоро достигли предместий Моссула, расположенного на левом берегу. Собаки залаяли было, но смолкли, понюхав их бурнусы. Никого не было видно, предместье казалось пустынным.

— Не пройдем ли мы через город и не спросим ли, куда нам идти? — предложил Полэн. — В этой проклятой стране не разберёшь дороги…

— Ну, нет! Лучше уж побережемся спрашивать, о чем бы то ни было. Просто пройдем по предместью, в направлении противоположном реке, и мы скоро выйдем на дорогу, которая ведет к востоку, т. е. к лагерю Тимура. Будем осторожны, но постараемся не иметь вида, что прячемся. Ведь мы же— бедуины.

Не без труда пробравшись через сады, тянувшиеся почти полторы тысячи метров, Меранд и Полэн различили на еще почти совершенно темном небе какую-то высокую, квадратную тень, выступающую под крышами низеньких зданий предместья.

— Постой, шепнул Меранд, удерживая своего спутника за руку. — Это, должно быть, городские ворота… Вот мы, значит, и нашли дорогу… Имей же в виду, что здесь, как и у каждых городских ворот Востока, могут быть спящие путники. Как бы мы не были хорошо переодеты, всякая встреча может быть опасна. И, кроме того, нам нужно ориентироваться окончательно. В самом деле, ведет ли эта дорога в лагерь Тимура? Я слышу отдаленный шум, что-то похожее на крики и рев верблюдов там, к северо-западу. Пойдем прямо по дороге, держась к стороне. С наступлением дня смешаемся с остальными прохожими.

В этот час окрестности возле ворот казались безлюдными. Моссул имел вид города или покинутого жителями, или погруженного в летаргию.

Из-за верхней части ворот Меранд и Полэн заметили край чуть-чуть покрасневшего неба.

— Вот и день! — сказал Полэн.

— Нет, это лагерные огни, — возразил Меранд.

Однако, нельзя было различить никаких источников этого света. Две недалеко отстоящие друг от друга возвышенности вырезывались на горизонте. К одной из них и направили свои шаги оба путника. Дорога шла между двумя рядами высоких кактусов. После получаса ходьбы они достигли вершины; дорога спускалась теперь в темную долину. С места, на котором они находились, они могли разглядеть несколько огненных точек, рассеянных по равнине, которая, по-видимому, продолжалась к западу.

— Вот и лагерь! — указал рукою Меранд.

— Да, да, и я так думаю…

Меранд быстро схватил его за руку.

— Тише! Мне кажется, что я слышу чьи-то шаги, там, внизу.

Два мнимые бедуина насторожились и затаили дыхание.

Прошло несколько минут. Оба явственно услыхали топот лошадей и характерное металлическое побрякивание.

Вдруг шум шагов прекратился. Всадники остановились. Вскоре шум опять возобновился, с тем, чтобы опять смолкнуть на некоторое время.

— Это несомненно ночной патруль, — прошептал Меранд.

Наконец, показались и силуэты двух верховых.

— Ага! Я так и знал, что мы попали на настоящую дорогу, — вскричал тот из них, который ехал впереди. — Мы переехали овраг и взобрались на последний холм. Перед нами— предместье. Но кругом темно, как в душе у Тимура!

Последние слова были произнесены по-французски и привели Меранда и Полэна, услыхавших эту фразу с полной отчетливостью, в самое неописуемое изумление, какое только возможно.

Они не шевелились, словно пригвожденные, но никакому сомнению вскоре не осталось ни малейшего места, так как они безошибочно узнали весьма им знакомый голос доктора Ван-Корстена, говорившего уже на этот раз по-китайски.

— Вероятно, ты не ошибаешься. Но мне вовсе не хочется сделать еще несколько лишних километров и свалиться в реку. Я останавливаюсь здесь. Ступай, осмотри сам дорогу и вернись сюда.

Провожатый повиновался без возражений и отъехал.

Взволнованные до последней степени, Меранд и Полэн смотрели, как всадник удалялся и вскоре совсем скрылся из виду в ночной тьме. А тот, в ком они столь неожиданно узнали Ван-Корстена, похлопывал по шее свою лошадь, которая, оставшись одна, нетерпеливо и с беспокойством пофыркивала.

В то же мгновение, как топот лошади проводника смолк вдали, Меранд легким прыжком вскочил на ноги и дрожащим, заглушенным голосом дал оклик, который жег ему губы, в продолжение этих томительных минут ожидания:

— Доктор Ван-Корстен!

— Эй, кто меня зовет!

Доктор подскочил в своем седле, а лошадь его стремительно попятилась назад, испуганная белой тенью, появившейся перед нею.

Ван-Корстен едва смог удержаться в стременах.

— Черт возьми, дружище, кто бы вы там ни были, вы могли бы поосторожнее обращаться с людьми!

Меранд одной рукой держал лошадь за уздечку, другую протягивал доктору.

— Это я, Меранд!

— Это мы, — прибавил Полэн, подойдя к своему капитану.

— Меранд! Полэн!

И доктор, ошеломленный, дрожащий, с трудом перевел дух, не зная спит ли он или нет.

— Да, это мы!.. Вы живы, слава тебе Господи!

Меранд схватил руку доктора и с силой ее потряс, желая возвратить его к сознанию действительности.

— Да откуда вы свалились, черт возьми!

— С неба!

— Это похоже на правду!

Ван-Корстен почти кувырком слетел с лошади, стиснул в своих объятиях Меранда и Полэна поочередно.

— Уф! Я совершенно задохся! Нет, подобные сюрпризы могут сбить с ног хоть кого. Но каким образом вы оба здесь? И еще в таком виде?

— Я это вам объясню, мой дорогой. Однако, в безопасности ли мы здесь? Кто такой ваш спутник, которого вы услали вперед?

— Гвардейский солдат Тимура.

— Значит, не следует, чтобы он нас увидел вместе, или по крайней мере пусть он сочтет нас за то, чем мы кажемся, за бедуинов. Но если он должен доехать до ворот, через которые мы прошли, то мы имеем в нашем распоряжении около получаса. Мы желаем поговорить. Полэн, встань на страже и предупреди нас, в случае чего.

Лошадь доктора принялась глодать придорожной кактус, и уже больше не обнаруживала никакого беспокойства. Доктор и Меранд присели на земле.

— Расскажите же мне, дорогой Ван-Корстен, как могло случиться, что я вижу вас на свободе, или почти на свободе, так как вы разъезжаете почти один. Я думал, что вы убиты, изрублены. В какое отчаянье пришли мы все, услыхав ваше «прощайте!» Что с Надей, с… Капиадже!..

Вопросы так и сыпались с уст Меранда.

— Эй, потише! Вы у меня спрашиваете о целой массе вещей, а я даже не знаю, каким образом вы очутились здесь, на этом холме, возле Ниневии как раз вовремя, чтобы встретиться со мною, хотя, без сомнения, вас никто не предупреждал, что я здесь проеду!

И Ван-Корстен рассмеялся.

— Вы спустились с неба, говорите вы. Это значит, что где-нибудь в сторонке припрятан добрый аэронеф, быть может даже тот же самый, который вы так ловко сцапали у мосье Тимура.

— Да, вы угадали, мой друг. Он спрятан там, в облаках и находится в вашем распоряжении, если нужно. Но я вовсе не намерен отстать от вас, раз уж мы встретились. Все-таки, несмотря на то, что я очень желал бы сейчас же вырвать вас из желтых рук — я должен воспользоваться вами и вашей помощью именно у желтых. Мне послало вас само Провидение. Вы живы, да! — теперь ответьте мне: живы ли Надя и Капиадже?

— Да, живы. Если бы их больше не существовало — я сказал бы вам об этом сейчас же.

— Ах, слава Богу!.. Значит я не явился слишком поздно! Мы их спасем!

— Ого! Какая уверенность! Они, ведь, в лагере и вы уже раз так ловко обработали Тимура, что теперь, вторично, уж он не попадет впросак так легко…

— Я рассчитываю на вас. А теперь — расскажите же мне— что делается в лагере, что об этом вам известно?

— Известно, что дело Тимура обстоит неважно! Я что-то смутно слышал о больших сражениях. Очень понятно, что Европа не дает себя съесть без сопротивления. Некоторое время мы были в Ангоре, затем в Копиэ, но вдруг снялись с лагерей, попятились назад и, вот уже несколько дней, как расположились у развалин Ниневии. И вообще от всего этого добром для Тимура не пахнет.

— О, да! И даже более, чем вы подозреваете! Неужели вы не слыхали о том, что произошло?

— Разумеется, не слыхал. Я оставляю лагерь лишь только, чтобы прогуляться на аэронефе, как вы. Я — личный врач Тимура и его интимного придворного кружка. Мы окружены его гвардией и до нас едва долетают звуки выстрелов.

— Вы видите Надю и Капиадже?

— Понятно! Не каждый день, а лишь только тогда, когда им нужны мои медицинские услуги. Но, признаться сказать, им этих услуг понадобилось не мало. Я не знаю, что там у вас вышло, когда вы убегали, но Надю принесли к нам обратно с добрым ударом кинжала в легкое.

— Надя была ранена?!

— Вы не знали?

— Абсолютно! Аэронеф был стремительно поднят вверх Полэном; нас догнал Тимур и мы могли быть схвачены. Я взошел первым. Полэн счел нужным спасти меня и покинул всех остальных.

— Молодец, узнаю его! Да, Надя получила удар кинжалом. Капиадже была доставлена в обмороке. Она чуть не умерла от воспаления мозга это-то и спасло меня самого. Но про свои делишки я расскажу вам потом. Словом, главное — я поставил на ноги обеих женщин и, хоть они еще и бледны до сих пор от пережитой встряски — но живы, хотя, признаться сказать, не похоже, что слишком этому радуются.

— Они живы и это самое главное. Теперь, доктор, вот что— вы должны проводить меня и Полэна в лагерь, чтобы я мог их обеих увидеть. Мы все равно туда направлялись, но не ожидали, что встретим такую заручку!

— Я могу ввести вас в лагерь, но ничего не в силах сделать другого. Надя и Капиадже никогда не покидают своих палаток. Самое большое это то, что они могут придти ко мне. Они часто присылают ко мне женщин гарема. Когда же меня призывают к ним — Тимур велит нас всех тщательно стеречь. Теперь он стал очень подозрителен.

— А где сейчас сам Тимур?

— Он около трех дней, как в отъезде.

— Капитан, я слышу, что проводник возвращается, — сказал Полэн, торопливо подбегая к двум друзьям. — Через две или три минуты он будет здесь.

— Оставайтесь, не надо вам удаляться, — сказал Ван-Корстен: —мне пришла одна идея. Я лечу одного из начальников войск Тимура. Из-за него, собственно, я и еду в Моссул — поискать, не найду ли одного, крайне необходимого мне для него «инструмента»: ванны.

Меранд не мог удержаться от смеха.

— Смейтесь, смейтесь, а, ведь, только благодаря этой ванне вы и сможете попасть в лагерь. Я надеюсь, что смогу-таки найти ее либо в прежнем здании английского консульства, либо в бывшем консульстве французском. Я ему скажу, что вы мне встретились по дороге и что я спросил вас — не едете ли вы в Моссул и договорил вас перенести ванну из города в лагерь. Уж извините, что приходится взвалить на вас эту обузу, но нужно пользоваться теми средствами, какие под рукой. Наш славный Полэн возьмет на себя самую тяжелую сторону ванны!

— Но я не знаю Моссула. Я не могу вас туда проводить.

— Тсс! Вот наш китаец. Не беспокойтесь о дороге в город. Я ее и сам хорошо знаю. Вы только сделаете вид, что ведете меня, а сами просто будете идти сбоку.



VIII. В палатке доктора

Первый день прошел, не доставив доктору случая увидеться, как он рассчитывал, с Надей или Капиадже. Ни одна из прислуживающих женщин не обратилась к нему в этот день за советом.

Меранд поставил его в известность о событиях, о которых он ничего еще не знал, и сообщил ему, что Тимур разбит повсюду, что он отодвинут, окружен и не в силах даже собрать остатки своих армий, чтобы вернуться в Китай.

— Если уж я мог очутиться здесь, то вы должны понять, Ван-Корстен, насколько близка развязка этой борьбы Европы с Азией. Я, конечно, исполнил свой долг — посодействовав, при помощи аэронефов, рассеянию нашествия. Сражения, которые дает теперь Тимур — последние судороги его ужасной агонии. Не больше, чем через восемь дней, быть может даже, через четыре, — этот лагерь, его последнее убежище, будет, в свою очередь, атакован европейскими войсками и, если ему удастся вырваться живым, он будет безнадежно отброшен в Аравийскую пустыню, где с ним прикончат бедуины.

— Ах, дьявол! В самом деле, я не предполагал, что развязка так близка!.. Ох, плохонько приходится мосье Тимуру… Но, пока что, вы, мой милый Меранд, все-таки рискуете здесь жизнью. Довольно опасно шутить с людьми, доведенными до отчаяния, они не позволят себя погубить без самого ужасного сопротивления.

— Вот потому-то я и хочу поскорее совсем этим покончить. Мой аэронеф парит над лагерем. Покрытое тучами небо благоприятствует нам. Если бы мне только удалось увидеть Надю и Капиадже, вырвать их отсюда и избавить их от неисчислимых опасностей, которые им угрожают в недалеком будущем, — этого было бы с меня, в данный момент, совершенно достаточно.

Доктор очень хорошо понимал душевное состояние обеих женщин. Он подозревал, что Надю поразила кинжалом Капиадже, но как одна, так и другая, сумели сохранить свою тайну; дружба их после этого трагического приключения, казалось, только увеличилась. Убедившись после этого, что обе побывали на краю могилы, они нежно обнялись и этим объятием выразили друг другу без слов и сожаления о неудавшемся бегстве, и грусть о разлуке с Мерандом, и горе о смерти Боттерманса и Германна. Капиадже была неутешна. Надя избегала Тимура, как могла, да он и редко бывал свободен, и она живо чувствовала его настроение человека, находившегося накануне верной гибели. Обе они безусловно предчувствовали близкую фатальную развязку. Ван-Корстен, такой же хороший психолог, как и физиолог, не обманывался на их счет и был уверен, что неожиданное и внезапное появление Меранда настолько обрадует обеих женщин, что они последуют за ним беспрекословно. На следующее утро Ван-Корстен и его товарищи услыхали большой шум. Это подошли новые войска.

— Это сам Тимур! — вскричал доктор, увидя желтые знамена. Но это только был один из военачальников, прибывший с юга со своим корпусом.

— Ага, здесь хотят собраться они все! — вскричал Полэн.

— Мы увидим ловкую штуку!

В палатку доктора вошел мандарин, — начальник стражи.

— Привезли раненых начальников войск! Вам приказано явиться!

— Это немного не вовремя, — с досадой проворчал доктор, — но… теперь придется и мне немного поработать ножом после того, как другие там работали иначе! Оба вы мне будете помогать! Ведь, меня могут, в конце концов, спросить, зачем я держу при себе двоих бедуинов. Ну, так вот я вас и возвышаю до ранга моих служащих!

Поздно вечером, когда трое мужчин, чрезвычайно уставших, вернулись в свою палатку, к ним вошла женщина, закутанная покрывалом и поддерживаемая каким-то татарским офицером. Это была одна из прислужниц Нади, армянка, руку которой укусил скорпион и у которой сделалась сильная лихорадка.

Этот укус, причинявший ей такую жестокую боль, что она громко кричала и во время делаемой перевязки чуть не упала в обморок на руки Меранда и Полэна, доставил доктору желанный предлог.

— Я дам этой девушке скляночку с лекарством и записку по-французски, за объяснением смысла которой велю ей обратиться к Наде.

— И вы напишите в этой записке, что мы здесь?

— Понятно!

— А если записка попадет не по адресу? А если ее кто-нибудь прочтет посторонний?

— Ну, тогда я это напишу медицинской латынью, в форме рецепта. Это будет как бы сигнатуркой при флаконе. Достаточно, ведь нескольких слов:

Amicus est hie. Salus. Venite presto.

— Латынь тяжеловата, но мысль удачна. Ну, в надежде на милость Божью…

Закончив перевязку, Ван-Корстен вошел в палатку, наспех написал короткое указание насчет нужного ухода за укушенной и вставил туда условные латинские фразы.

Двумя часами позже, тот же самый татарский офицер, что приводил к доктору вечером жертву скорпиона, явился в сопровождении трех женщин, тщательно закутанных в покрывала, но в одной из которых Меранд немедленно узнал Надю.

Другая была Капиадже, которую лучше скрывал её восточный наряд. Третьей — была сама больная, уже успевшая несколько оправиться.

Надя сказала татарскому офицеру, что ей необходимо узнать у доктора подробности ухода за больной и, главное, посоветоваться с ним также относительно собственного недомогания и нездоровья дочери Тимура. Офицер поклонился и отступил к выходу, за портьеру.

— В чем дело? — спросила она тогда у доктора.

— Говорите тише… Держитесь так, как будто в самом деле советуетесь со мной.

В глубине палатки Надя заметила двух арабов, которые стояли к ним спиной и, казалось, были заняты уборкой вещей доктора.

— Кто эти арабы?

— О, они немножко смыслят по медицине… и я их взял к себе в помощники…

Капиадже была неподвижна.

— Велите им уйти.

— Да, но раньше вы удалите служанку, она здесь лишняя.

По знаку, данному Капиадже и Надей, армянка и Полэн вышли из палатки и стали дожидаться дальнейших приказаний, в нескольких шагах от татарского офицера, который, по-видимому, не обращал на все происходящее ни малейшего внимания.

Другой араб, дойдя до портьеры, вместо того, чтобы удалиться, торопливо ее опустил, вернулся назад и откинул капюшон, закрывавший его голову. Надя в изумлении отступила. Капиадже глухо вскрикнула и, не сбрасывая своих покрывал, задыхаясь упала к ногам молодого офицера. Ван-Корстен со своим хладнокровием голландца поспешил к выходу, чтобы дать какой-нибудь ответ татарскому офицеру, если тот спросит о чем-нибудь и голосом, в котором слышалось волнение, посоветовал всем быть поспокойнее и поосторожнее. Меранд поднял Капиадже, Надя смотрела на него широкооткрытыми глазами, полными радости и тревоги.

— Меранд! Вы здесь?

— Тимур побежден! Я пришел вас спасти! — торопливо сказал тот.

Капиадже выпрямилась. Её покрывало наполовину распахнулось и показалось её бледное, прелестное личико с глазами, устремленными на Меранда и полными такого выражения, в смысле которого нельзя было сомневаться. Когда она услыхала слова: «Тимур побежден» — на черты её легла тень.

— Мой отец побежден?.. Он умер?..

— Нет, нет, — поспешил успокоить ее Меранд: — ему лишь угрожает серьезная опасность. Миллионы людей, которых он увлек за собою— растаяли, как снег на солнце. Он окружен со всех сторон. Я не могу допустить, чтобы вы разделили его участь. Надо последовать за мной… как в Самарканде… И уж на этот раз я вас спасу.

Меранд видел и чувствовал, как содрогается и трепещет Капиадже. Дочь Тимура не могла не страдать за своего отца. Будет ли её любовь к Меранду настолько сильна, чтобы заставить ее преодолеть дочернее горе? Меранд хотел ускорить решение этого вопроса и подумывал уже о том, не позвать ли ему, несмотря на опасность, аэронеф и ни приказать ли ему начать кружиться над палаткой доктора, устроив при помощи мин, вокруг неё непроницаемое огненное кольцо, которое произвело бы переполох и помогло бы ему бежать на аэронефе, захватив с собою обеих женщин и доктора. Но, несмотря на обуявшую его лихорадку нетерпения, он был слишком разумен, чтобы понимать насколько невозможна подобная затея, так как аэронефу прежде всего нужно было дать возможность ориентироваться и с точностью наметить себе пункт спуска.

Сумерки еще не вполне наступили. Было довольно темно, небо продолжало быть обложенным тучами, но прошло еще часа два, пока наступила настоящая ночь. Меранд ласково и нежно разговаривал с Капиадже, стараясь успокоить ее и развлечь.

Он сам был искренно взволнован близостью молодой девушки. Время от времени он обращался к Наде с несколькими словами, объяснявшими его намерения. Вдруг раздался в лагере новый шум.

— Тише! — сказал Ван-Корстен: —что-то случилось… Слышны не то пушечные выстрелы, не то гром…

Обе женщины вскочили. Меранд прислушался.

Вдали раздавался странный грохот, то усиливавшийся, то стихавший — и ему отвечала необыкновенная сутолока, поднявшаяся вдруг в лагере. Были слышны крики и дикие возгласы.

Меранд быстро отдал себе отчет в свойстве этих страшных звуков.

— Это — битва… Это — гул сражения.

Татарский офицер заглянул в палатку.

— Нужно идти! — оказал он.

Меранд отвернулся.

— Куда идти? — спросила Надя: — вернулся ли Тимур?

— Я слышу трубы, — сказал офицер: —это призыв к битве. Я должен вас проводить назад. Не бойтесь ничего. Могучий Тимур непобедим!

Вокруг палатки слышались шаги множества людей, лошадиный топот, бряцание оружия, команда, оклики и мрачные звуки гонга и цимбалов.

Вдруг татарский офицер повалился на землю, словно подкошенный. Какой-то араб перескочил через его труп и очутился в палатке Надя и Капиадже шарахнулись назад, ужасно испуганные. Но ложный араб скинул капюшон и крикнул:

— За оружие, капитан! Тимур возвратился!



IX. Конец драмы

В самом деле, сквозь шум свалки можно было расслышать крики: «Тимур!.. Тимур!.. Вернулся господин»… и звук труб. Приближался топот многочисленной конницы.

Ван-Корстен и Меранд втолкнули женщин поглубже в палатку, вплоть до походной койки доктора.

— Вот она, роковая минута, — шепнул доктор: — это будет нелегко!.. Знаете, господа, вам лучше остаться пока арабами…

Но Меранд предпочел распорядиться сам.

— Полэн, ступай, позови аэронеф! — приказал он. — Теперь все зависит от твоей смелости и своей ловкости.

— Слушаю, капитан!

Бравый матрос толкнул ногою труп татарина в угол, покрыл его ковром и вышел.

Едва только он опустил портьеру, как две лошади остановились перед палаткой и повелительный голос приказал ее открыть.

Палатка вся затряслась; портьера, наполовину разодранная, была отдернута.

Ван-Корстен узнал самого Тимура, который соскочил с покрытой пеною и кровью лошади.

Ван-Корстен постарался встретить его у самого входа. Лицо азиатского императора было бледно и измучено. Однако, оно по-прежнему выражало гордость и величие.

— Простите пожалуйста! — вскричал Ван-Корстен, который никогда не терял присутствия духа: — я и не подозревал, кто хочет войти сюда столь стремительно!

Тимур резко отодвинул его прочь и вошел в палатку. Сначала он ничего не мог различить, кроме смутных белых теней. Но затем он громко позвал:

— Надя! Капиадже! Вы здесь зачем?

— Да, да, это они, — поторопился заявить доктор: — они обе нездоровы, и я им понадобился для совета…

Тимур быстро подошел к женщинам.

— Вы должны немедленно сесть на лошадей и отправиться со мною.

— Это невозможно, — запротестовал доктор: —обе они еще слишком слабы!

— Это необходимо. В случае крайности их привяжут к седлам, — мрачно воскликнул Тимур: — все погибло! Вы, доктор, тоже последуете за мной!

— Однако, что случилось?

Доктор желал выиграть время.

— Мои армии разбиты. Проклятые европейцы преследуют нас. Но у меня осталась еще моя гвардия, которая умрет, сражаясь. Я имею еще возможность соединиться с войсками, задержанными в Месопотамии и Персии. Я еще не побежден. Китай доставит мне людей!

Все горделивое заблуждение Тимура сказалось в этих словах. Разгром не подавил его азиатской пылкости. Он решил увезти с собою свой единственный европейский трофей — Надю, затем— свою дочь.

— Едем! Лошади готовы.

Он подошел к оцепеневшим и изнемогающим от напряжения женщинам.

Вдруг между ним и ими появился бедуин, которого Тимур раньше не заметил.

— Кто этот человек?

Рука его схватилась за саблю.

Тогда Меранд в то время, как доктор подошел к входу и опустил клочья портьеры, не вызвав этим подозрения у свиты Тимура, — откинул свой капюшон и сказал:

— Поздно, Тимур. Твой час пробил.

Тимур отступил на шаг и, слегка наклонившись вперед, уставился на говорившего с ним так смело человека.

— Ах, Меранд! Я должен был предполагать, что натолкнусь-таки на вас в этот миг отчаяния! Это вы начальник эскадры аэронефов! Вы — главная причина моего поражения! Но какое безумие привело вас сюда и отдало в мой руки?! Да, я побежден, но, по крайней мере, отомщу моему страшному противнику!

При этих словах Тимур выхватил саблю и громовым голосом вскричал:

— Ко мне!..

Ван-Корстен быстро схватил завоевателя за руку, а Меранд, направив на Тимура дуло револьвера, холодно произнес:

— Еще один шаг, еще один крик, и я вас убью!

Надя и Капиадже до сих пор неподвижные, как-бы пригвожденные ужасом и волнением к месту, вдруг подбежали к Тимуру и бросившись перед ним на колена, обвив его руками.

— Мы находимся в центре вашего лагеря, — сказал Меранд; —вам повинуются еще тысячи людей. Между вами и ими — всего только эта жалкая перегородка из холста. Но вы перейдете через нее или согласившись на мои условия, или ляжете мертвым. Бесполезно рассчитывать на ваши силы— ваши войска в смятении и расстройстве… Кроме того — вот и помощь мне!

В самом деле, у входа в палатку появился Полэн, с револьвером в руке. Он мог войти потому, что догадался убить обоих стражей, стоящих у входа. Эскорт Тимура, перепуганный видом сражения, которое происходило уже в самом лагере, не обращал никакого внимания на палатку, в которой, однако, решалась участь их вождя.

— Капитан, аэронеф ответил. Он сейчас над лагерем. Вот, он сообщает о своем присутствии.

В самом деле послышались взрывы мин.

Меранд кивнул ему головой и продолжал спокойным, торжественным голосом:

— Вы видите, что я был прав и что вы в наших руках. Но я могу спасти вам жизнь. Я хочу этого, так как ваша дочь— спасла мою, так как мне жаль этого ребенка, который на краю гибели, вследствие ваших безумно горделивых замыслов. Кроме того — вы не убили меня, когда могли это сделать. Вы хотели меня переманить к себе. Это вам не удалось. Но я не могу забыть, что, все-таки, вы отнеслись ко мне так, как, в сущности, ни ламы, ни ваше положение этого не должны были допустить. Поэтому, если вы хотите — я спасу и вас, и обеих женщин. Сдайтесь. Ваша армия уже почти истреблена. Азия, которую вы залили огнем, теперь потушена реками крови. Но Европа вас простит.

Эту коротенькую речь Меранда то и дело прерывал страшный грохот битвы. Тимур слушал эти роковые звуки сражения в сознании полного собственного бессилия и его высокомерные черты исказились выражением гнева, отчаяния и ненависти. И все-таки, несмотря ни на что, в наружности его было нечто непередаваемо величавое и внушительное.

Меранд молчал. Капиадже держала своего отца за руку. Надя, на коленях, смотрела на этого человека, который роковым образом стал и её повелителем, так же, как и повелителем Азии и с которым она чувствовала себя соединённой странными узами в этот момент агонии его могущества. И в её отчаянном взгляде отражалось и страстное желание, чтобы жизнь его была спасена, и боязнь, что этот безжалостный завоеватель окажется выше слабости предпочесть жизнь и неволю — честной гибели воина. Несчастная оставалась безгласной. Она чувствовала над собою руку судьбы, которая готовит скорую развязку её томлениям.

Тимур не сводил глаз с говорившего с ним Меранда. Казалось, он не обращает никакого внимания на обеих женщин. Ван- Корстен выпустил его руку с саблей, едва только увидел вошедшего Полэна. Тимур так и остался с саблей в конвульсивно сжатой руке.

Поднялся дикий вой, слышались учащенные пушечные выстрелы и, время от времени, с адским треском раздирали воздух аэронефные мины.

Зазвонил телеграфный аппарат Полэна.

— Аэронеф над палаткой, — сказал Полэн.

— Пусть подождет!

Тимур не шевелился.

— Нам некогда терять времени! — вскричал с настойчивостью Меранд: —если вы не сдадитесь добровольно, я возьму вас силою! Вам от меня не уйти!

— Тимур, послушайся Меранда, — с мольбою простонала Надя: —я всюду последую за тобой!

Громовой удар раздался вслед за словами Нади. Страшные стоны, крики и яростное рычанье послышались уже возле самой палатки.

Тогда Тимур устремил сверкающий взгляд на ту, которую любил столько же, сколько и свое царственное могущество и у которой вырвался этот страстный крик любви.

— Ты обещала последовать за мной! — крикнул он. Словно молния, сверкнула сабля и голова Нади покатилась. Тело заколебалось, как надрезанный цветок и повалилось на Капиадже, которая в безумном ужасе отступила назад, споткнулась и опрокинулась навзничь.

Глухо щелкнул револьверный выстрел и Тимур, зашатавшись, упал возле Нади, коснувшись лбом её головы, как бы в последней ласке.

Ван-Корстен и Меранд не успели и шелохнуться во время этой короткой и трагической сцены. Восклицание Полэна вывело их из остолбенения.

— Ах, черт меня побери совсем! Я выстрелил слишком поздно, он успел убить мадам Надю!

Увидя, что сабля Тимура мелькнула в воздухе и что Надя падает, Полэн инстинктивным движением нажал курок, и пуля попала прямо в голову Тимуру, положив этим конец азиатской драме.

И, раньше, чем Меранд успел ему сказать хоть слово или подойти к лежащим на земле, палатка затряслась от бешеного галопа лошадей, воплей, криков «ура» и выстрелов.

— Открой палатку, — приказал Меранд Полэну.

В сумерках, окутавших лагерь, можно было смутно разглядеть приходящую к концу битву.

Меранд подошел к двери. На высоте ста метров виднелась «Победа» в ожидании приказа спуститься. Она являлась сейчас как бы символом торжества Европы.

Подъехали казаки, опьяненные резней. Увидя человека на пороге палатки, они с угрожающим видом бросились к нему с пиками на перевес.

— Я француз! — крикнул Меранд по-русски: — где ваш генерал?

Казачий офицер, узнав европейца, приказал солдатам отойти.

— Кто вы?

— Капитан Меранд.

В эту минуту показались два генерала, сияющие от радости, вследствие победы. Это были русский и французский главнокомандующие.

Вид аэронефа, а также и толпа, окружавшая палатку, привлекли их внимание. Они с изумлением узнали Меранда. По его приказанию казаки расширили вход в палатку. «Победа» бросила в нее луч своего прожектора.

Ван-Корстен оттащил в сторону Капиадже и труп Нади. Тимур остался один, с лицом, обращенным к небу.

— Вот он! — просто сказал Меранд.

— Мертвый! — вскричали оба генерала.

— Мертвый.

Оба генерала отдали честь покойнику. То же самое сделали собравшиеся вокруг палатки войска.

Тогда Меранд подал сигнал «Победе».

— Ван-Корстен, — сказал он: — поручаю вам предать тело Нади погребению в азиатской земле, которая ей стала родной. Вам, генерал, отдаю тело Тимура, о смерти которого должен поскорее узнать весь мир. С собой я увожу лишь эту женщину, дочь Тимура. В моем союзе с ней — примирится Азия с Европой!

«Победа» спустилась. Меранд сел в лодку, куда подали ему Капиадже и куда вскочил тотчас Полэн, и аэронеф плавно поднялся в воздух, словно в чистом небе желая найти отдых от крови и ужасов.



Биография


КЛОД АНТУАН ПРОСПЕР ФЕЛИКС ФЕЛИ-БРЮЖЬЕР


(1851–1925)

Действительный член Литературного общества истории Франции, общества библиофилов Франции, Исторических и археологическое обществ восьмого и семнадцатых округов Парижа. Автор книг: «Dans Le Rang, Notes D'un Dispens&#233;», «L'Asie en feu», «Le Maroc En Images» и др.


ЛУИС ГАСТИН


(1868–1935)

Журналист, сотрудничал с «Фигаро», «Монитор искусства» в «Часы», «Обзор ислама», и т. д. — прозаик, автор исторических книг, статей по авиации и «французской социальной эволюции». — Был одним из основателей Аэроклуба и Клуба путешествий. На русский переведён роман «L'Asie en feu»(Азия в огне) на английский Les Torpilleurs de l'air: Prodigieux exploits d'un aviateur fran&#231;ais (Война в космосе: Война воздушных судов между Францией и Германией) рассказ о будущей войне, происходящей в атмосфере Земли (не в космосе).



Библиография издания

Брюжьер и Гастин: Азия в огне. Издание П.П. Сойкина, 1910 г.


Перевод с французского — К. Михайленко.

Рисунки Н.Н. Каразина.


* * *

На обложке фрагмент картины Н.Н. Каразина «Вступление русских войск в Самарканд 8 июня 1868 года». 1888 г.



Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.com: https://royallib.com

Оставить отзыв о книге: https://royallib.com/comment/felibryuger_klod/aziya_v_ogne.html

Все книги автора: https://royallib.com/author/felibryuger_klod.html



notes

Примечания



1

Аппарат, о котором мы несколько раз уже упоминали, известен ныне под названием беспроволочного телеграфа. Мы говорим о нем, как об усовершенствованном уже, что, разумеется, вскоре будет достигнуто. Сейчас он действует при посредстве очень высоких стальных мачт, которые служат проводниками электрических колебаний, но и сейчас уже стараются устранить все обременительное из его конструкции и найти приемники, чувствительные к непосредственной передаче через воздух.



2

Тимур-Ленк (Тимур Хромоногий), который известен в истории под именем Тамерлана, был великий монгольский завоеватель, основавший в Центральной Азии великую империю в 1362 г. Она существовала до 1405 г.

