Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.com: http://royallib.com

Все книги автора: http://royallib.com/author/ushakov_aleksandr.html

Эта же книга в других форматах: http://royallib.com/book/ushakov_aleksandr/stalin_po_tu_storonu_dobra_i_zla.html

Приятного чтения!




Александр Геннадьевич Ушаков

Сталин. По ту сторону добра и зла

«Победа Сталина была предопределена. Тот результат, который зеваки и глупцы приписывают личной силе Сталина, по крайней мере, его необыкновенной хитрости, был заложен глубоко в динамику исторических сил. Сталин явился лишь полубессознательным выражением главы революции, ее похмелья».

    Лев Троцкий


«Нельзя допустить, чтобы ужасы прошлого были преданы забвению. Ведь наш страх вызван тем, что произошло: оно может повториться, может распространиться, охватить весь мир.

Мы должны хранить этот страх, который перейдет в активную борьбу с опасностью».

    Карл Ясперс



ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

«Весьма странное название!» — воскликнут многие читатели. Ну что касается добра, тут все более или менее ясно. Но при чем тут зло? Да и не Сталин ли является, по общепринятому мнению, одним из его самых ярких воплощений? Да, все так, и тем не менее автор решил назвать свою книгу именно так, как назвал. Только по той простой причине, что именно там, где нет ни добра, ни зла, начинается истинное постижение истории.

Сама по себе история не может быть ни злой, ни доброй и является таковой только в сознании людей. Особенно на самых своих крутых поворотах. И не случайно у китайцев есть проклятье: «Чтобы тебе жить в эпоху перемен!» Что же, все так, и именно в эту самую эпоху перемен история зачастую предстает не только злой, но и жестокой. Впрочем, и здесь зло творит по большому счету не история, а сами люди, которые, находясь в определенных исторических условиях, просто не могут действовать иначе во имя будущего прогресса.

И как тут не вспомнить Ивана Карамазова, который торжественно спрашивает своего брата Алешу, согласен ли он загубить во имя будущего счастья всего человечества хотя бы одного невинного ребенка? И Алеша со светлыми слезами на глазах не менее торжественно отвечает: «Нет, не согласен!» После чего братья расходятся, умиротворенные и довольные собой.

Все это красиво и трогательно, но... только для литературы. К великому сожалению, в жизни общества подобное невозможно. Ибо чаще всего история делается именно на крови, и если бы ее жертвами стало всего несколько невинных детей, человечество могло бы спать спокойно. Но, увы! За свой прогресс оно заплатило миллионами жизней, и далеко не случайно Энгельс считал историю самой жестокой из всех богинь, которая влекла свою триумфальную колесницу через горы трупов не только во время войны, но и в периоды «мирного» экономического строительства. Протащила эта жестокая богиня свою забрызганную кровью колесницу и через Европу с Россией, однако, в отличие от последней, брошенные на алтарь европейского прогресса жизни оказались не напрасными.

Что же касается России, то... увы, те страшные мучения, которые наш народ принял при построении социализма в отдельно взятой стране, достойной жизни ему так и не принесли. И как это ни печально, но даже в начале третьего тысячелетия, когда англичане и швейцарцы наслаждаются всеми благами цивилизации, перед большинством наших людей стоит извечный вопрос: как выжить?

И невольно возникают другие вопросы: не в нашем ли самом недавнем прошлом лежат те глубинные причины, по которым самая богатая страна в мире влачит столь бедственное существование? Почему все созданное Сталиным рухнуло всего через три с половиной десятка лет после его ухода с исторической сцены? И все ли дело было только в самом Сталине?

Вопросы непростые, но именно поэтому и хочется по возможности беспристрастно выяснить: что же представлял собою Сталин. Не в умах любивших или ненавидевших его людей, а в контексте той самой истории, которая сама по себе, как уже говорилось выше, не бывает ни доброй, ни злой. И именно поэтому автор и назвал свою книгу «Сталин. По ту сторону добра и зла». Ну а насколько ему удалось осуществить задуманное, судить уже читателю...




ЧАСТЬ I 

СОСО, КОБА, СТАЛИН...



ГЛАВА ПЕРВАЯ

Высмотрев на далекой земле добычу, ястреб на какие-то доли секунды завис в небе, затем камнем упал куда-то за лес. Виссарион Джугашвили досадливо поморщился. Ну что стоило птице сесть на крышу его дома и ознаменовать рождение великого человека? Или хотя бы пролететь над ней! Да, это только предание, но душу ему оно согрело бы.

Впрочем, она была согрета и без мифологии. И не только выпитой бутылкой вина. Кеке счастливо разрешилась от бремени, и сегодня в его доме большой праздник. По традиции в воду окунули шашку и выкупали в ней младенца, дабы он стал таким же сильным, как сталь. Потом маленького Иосифа трижды обнесли вокруг огня, отгоняя ангела смерти. Оно и понятно: двое сыновей Бесо и Кеке умерли, не прожив и года.

Ну а затем началась дзеоба — пир в честь новорожденного, и угостил Бесо всех, кто пришел к нему, на славу. Тост следовал за тостом, гости шумели и смеялись, но счастливая мать даже не слышала, о чем они говорили, и не сводила глаз с уже ставшего для нее дорогим личика. А когда Сосо, как ласково стала называть сына мать, уснул, она долго молилась перед потускневшей иконой, умоляя Господа смилостивиться над ней и не забирать к Себе Сосо, как Он уже забрал к Себе двух его братьев.

И Господь смилостивился! Ребенок рос здоровым и жизнерадостным. Широко открытыми глазами вглядывался он в окружавший его огромный мир. И ему было на что посмотреть: быстрые реки, буйная зелень, величественные горы, покрытые вечными снегами, — все это производило впечатление. Нравилась ему и таинственная крепость на холме, среди руин которой много лет назад сражались могучие дэвы. Злых великанов сменили люди, и внук легендарного Картлоса сложил в основание этой крепости кости тех, кто погиб за родную землю. Все это было очень интересно и... непонятно! И в самом деле, зачем сражались и умирали все эти люди? Ведь земля была такой большой, и места на ней хватало для всех...

Привлекал внимание любознательного ребенка и лежавший рядом с развалинами крепости огромный круглый камень. Согласно легенде, именно к нему был прикован кавказский Прометей, который в отличие от другого Прометея, наказанного богами за любовь к людям, был демоном разрушения. А чтобы Амиран, как звали кавказского Прометея, не покинул ставшие его тюрьмой горы, кузнецы в одну из ночей долго стучали молотами по наковальне.

Ни цепей, ни самого Амирана любопытному мальчику обнаружить так и не удалось, и он пытливо всматривался в окружавшие его окрестности: что же еще помимо этой крепости разрушил этот страшный демон. И ему даже не приходило в голову, что кроме стен можно разрушить человеческие души, да так, что на их исцеление не хватит нескольких поколений...

Впрочем, пока подобными вопросами Сосо не задавался, он целыми днями играл на улице, а вечерами отец рассказывал ему о его легендарном прадеде — Зазе Джугашвили. По словам отца, в которых звучала нескрываемая гордость, прадед малыша Сосо принимал участие в восстании крестьян и резал глотки русским. Его поймали, жестоко наказали и бросили в тюрьму. Он бежал, был опять пойман и снова бежал. Поведал он ему и о похождениях народного героя Арсена Одзелашвили, который грабил богатых и все отнятое у них раздавал бедным. Сосо не понимал, что значит «бедный» и «богатый». Куда больше его занимали приключения Арсена, и ему очень хотелось походить на благородного разбойника.

Да и откуда ему было знать, что такое бедность? Дела у отца шли прекрасно, он открыл в Гори небольшую сапожную мастерскую и нанял двух помощников. Конечно, с золотых подносов Джугашвили не ели, но и не нуждались. И если верить одному из его помощников, «среди людей их профессии» Бесо жил лучше всех в Гори и всегда имел масло к хлебу.

Виссарион Джугашвили был сыном зажиточного винодела Вано из села Диди-Лило. Его отец торговал вином, старший брат Георгий держал харчевню на дороге. Поначалу все шло прекрасно, но неожиданно умер отец, потом разбойники убили Георгия, а Виссарион отправился на поиски счастья в Тифлис. Он выучился сапожному мастерству и стал работать сапожником в Гори, где местный купец Барамов открыл мастерскую. Он вообще был интересной личностью, этот сапожник Бесо. Знал грузинскую грамоту, говорил на армянском, русском и одном из тюркских языков, помнил наизусть почти всего «Витязя в тигровой шкуре». Вероятно, это первая книга, которую увидел в своей жизни Сосо. В Грузии было принято дарить на свадьбу молодоженам именно ее, и до поры до времени она занимала в их доме почетное место под портретом великого поэта.

Под стать мужу была и мать. Она слыла не только прекрасной хозяйкой, но и умела читать, что в то время считалось большой редкостью. Она пользовалась в общине большим уважением и, по старинному обычаю, посвятила свою жизнь служению Богу, сыну и мужу. Многие, знавшие ее, вспоминали о ней как о весьма благочестивой и трудолюбивой женщине.

Да и внучка Светлана, по каким-то ведомым только ей критериям, считала бабушку женщиной с пуританской моралью, «строгой, решительной, твердой, упрямой и требовательной в первую очередь к самой себе». Ей вторил и близкий товарищ Сосо по уличным играм и учебе в горийском училище Иосиф Иремашвили, который вспоминал о матери своего товарища как о благочестивой и трудолюбивой женщине, сильно привязанной к сыну.

Необычайно набожная мать Сосо видела в нем особую милость Бога и поклялась сделать все возможное, а если потребуется, и невозможное, чтобы ее сын стал священником. А вот самому мальчику было пока не до Бога. Он находился в том счастливом возрасте, когда человек еще не сорвал с древа познания отравленное яблоко и воспринимал мир как единое целое. Он пользовался великими дарами детства. Окружавший его мир был для него миром добра, и он купался в нем, как купается распустившееся по весне дерево в ласковых лучах солнца.

Как ни печально, но полная тихих радостей сытая и спокойная жизнь длилась всего каких-то пять лет. Неожиданно для всех запил Бесо, скандалы и драки прочно вошли в жизнь его семьи, и Сосо увидел страшную изнанку жизни во всей ее неприглядности. Напившись, Бесо становился истинным зверем и в каком-то диком исступлении колотил мать. Изменилось его отношение и к сыну, и в один далеко не самый прекрасный для мальчика день потерявший человеческий облик отец избил ничего не понимавшего Сосо. Да и что он, только-только вступивший в жизнь, мог понимать в тех сложных и запутанных отношениях, какие порой существуют между мужчиной и женщиной.

И причины для этих сложных отношений, судя по всему, были. Как поговаривали злые языки, именно тогда до Бесо стали доходить слухи о неверности его супруги, и он принялся выражать свой протест через пьянство и скандалы. Со временем эти слухи послужили основой целого ряда легенд о происхождении Сталина. И чего тут только не было! И пребывание Александра II в доме наместника на Кавказе, после чего работавшая в нем молоденькая служанка была скоропостижно выдана за осетина-сапожника, и мифы о некоем влиятельном чиновнике из окружения наместника, и легенды о богатом князе, купце-еврее и... знаменитом исследователе Центральной Азии М.Н. Пржевальском. В 1878-1879 годах Пржевальский на самом деле жил в Гори, где, верный своей привычке, вел дневник. Сегодня уже никто не скажет, что же было на самом деле написано на его страницах, но достоверно известно, что в годы правления Сталина из архива знаменитого путешественника по какой-то странной случайности исчезли документы именно за этот период.

Понятно, что все эти небылицы появились уже после того, как никому неизвестный горийский мальчик превратился в великого Сталина и, как всякий известный человек, начал обрастать мифами и легендами. И ходили все эти легенды о чуть ли не царском происхождении Сталина при его жизни, когда за любое «не в той тональности» произнесенное о вожде слово человек мог исчезнуть навсегда.

Знал ли о них сам Сталин? Конечно, знал и, по всей видимости, только приветствовал. Вряд ли воспоминания об отравленном и загубленном детстве грели душу вождя, и он хотел хотя бы в легендах иметь в «отцах» куда более светлую личность. Ведь, согласно другой версии, его родитель изначально едва сводил концы с концами и стал пить отнюдь не из-за измен супруги, а из-за давившей на него страшной нищеты. Что же касается измен, то Кеке, согласно все той же версии, начала изменять Бесо уже после того, как была вынуждена наниматься работницей в богатые дома.

И то, что вождь виделся с матерью после своего возвышения всего несколько раз и не приехал на ее похороны, говорит о многом. Да и как иначе объяснить, что даже при посторонних людях он называл мать «старой проституткой», а если время от времени и посылал ей записки, то писал их по-русски, чтобы еще больше унизить ее, не знавшую ни одного русского слова.

Впрочем, и здесь все далеко не так однозначно, как хотелось бы видеть недоброжелателям Сталина. И причина здесь была совсем в другом. Приемный сын Сталина Артем Сергеев как-то рассказал весьма интересную историю. «Я помню, — говорил он, — как он (Сталин. — Прим. авт.) однажды сидел и синим карандашом писал ей (матери. — Прим. авт.) письмо. Одна из родственниц Надежды Сергеевны (Аллилуевой. — Прим. авт.) говорит: «Иосиф, вы грузин, вы пишете матери, конечно, по-грузински?» И он ответил: «Какой я теперь грузин, когда собственной матери два часа не могу написать письма. Каждое слово должен вспоминать, как пишется».

Да так оно, по всей видимости, и было на самом деле. Мать Сталина не умела ни говорить, ни читать по-русски, сам же Сталин разговорный язык помнил, а письмо начисто забыл.

С разладом в семье Сосо начал познавать и нужду, и уже очень скоро его семья переехала в куда более скромное жилище. Стол, четыре табуретки, кровать, небольшой буфет, настенное зеркало и сундук с вещами — вот и вся скромная обстановка в комнатенке, где теперь ютилась семья Сосо. Винтовая лестница вела в подвал, где Екатерина (Кеке) готовила пищу, а Бесо держал свои инструменты. С каждым днем его дела шли все хуже и хуже: никто не хотел иметь дела с вечно пьяным сапожником. Чтобы хоть как-то сводить концы с концами, матери пришлось подрабатывать в богатых домах стиркой белья.

И тем не менее Бесо продолжал разгульную и скандальную жизнь. Едва протрезвившись, он снова тянулся к бутылке и, как вспоминал все тот же Иремашвили, стоило только дяде Бесо появиться в доме, как Сосо убегал на улицу. Но тот находил его и обрушивал на мальчика град тяжелых ударов. Сосо закрывал лицо руками, но пощады никогда не просил. Да и зачем? Сильные не ведают жалости, и эту горькую истину он познал с младых ногтей.

Конечно, мать как могла защищала сына, но где ей было справиться со здоровым мужчиной, которому вино и злость придавали еще больше сил. Занятая с утра до вечера по хозяйству, она уже не могла уделять внимание Сосо, и он оказался предоставлен самому себе. А отец... продолжал лупить его по любому поводу, а чаще всего и без повода.

Впрочем, Сосо доставалось не только от отца. Зачастую давала волю рукам и сама мать, выведенная из себя его упрямством. Побои и страх перед родителями сыграли свою роль, и не случайно будущий вождь считал избиение одним из самых действенных способов воздействия на своих врагов. «Бить их некому, — писал он Ленину из сибирской ссылки о «ликвидаторах». — Неужели так и останутся они безнаказанными? Обрадуйте нас и сообщите, что в скором времени появится орган, где их будут хлестать по роже, да порядком, без устали!» А когда такой орган появился стараниями уже самого Сталина, он давал указания его работникам: «Бить, бить и бить!»

И все же к матери у Сосо отношение было иное. Восприимчивый, как и всякий ребенок, к любой несправедливости он прекрасно понимал, что отец избивал его из-за непонятной ему ненависти к нему, в то время как мать наказывала его чаще всего за дело. Вряд ли он воспринимал эти наказания как должное, но именно мать была для него в те трудные для них времена единственной опорой. От матери он черпал силы и уверенность. От нее он перенял решительность, твердость и требовательность, которая нередко граничила с жестокостью. Отразилась на его характере и ее непоколебимая уверенность в великом будущем своего сына.

А вот сыграла ли она такую уж решающую роль в формировании его личности, как это утверждал Фрейд, сказать трудно. Ведь, по словам автора знаменитого психоанализа, «мужчина, который был безусловным фаворитом своей матери, на всю жизнь сохранял чувство победителя и ту самую уверенность в успехе, которая часто и приносит настоящий успех».

Да, Сосо рано уверовал в свою исключительность, но этой верой он был обязан не только восторженному поклонению матери, но и своим способностям, которые оказались намного выше, чем у других детей. Что бы Сосо ни делал, он всегда был лучшим, и, глядя на него, соседи предсказывали ему большое будущее.

И они не ошиблись. Хотя, ради справедливости, нельзя все же не заметить, чтобы достичь того, чего достиг Сосо, мало иметь «чувство победителя» и «уверенность в успехе». Необходимо еще также счастливое стечение обстоятельств и исторических условий, которые и превращали маленького корсиканца Наполеона Бонапарта в могущественного императора Наполеона I, а никому неизвестного Сосо в великого Сталина.

Как и всякого мальчика, Сосо воспитывали не только родители, но и улица, нравы которой отнюдь не служили смягчению характера и давали не только силу и ловкость, но и определенную духовную закалку. И ничего удивительного в этом не было. Почти вся история Грузии была историей войн, и в любом мальчике по привычке видели прежде всего воина. Да и что могло еще лучше воспитать в нем силу тела и духа, нежели суровые уличные игры с военным уклоном. И чего в этом отношении стоил тот же «криви», как называли в Грузии некое подобие бокса, и такие забавы, как кулачные бои, в которых стенка на стенку сходились по праздникам взрослые.

Воспитанию сурового характера способствовала и суровая природа гор, и не случайно Максим Горький, который побывал во время странствий в этих краях, говорил об их «обособленности и дикой оригинальности». Но... воспитание воспитанием, а в пять лет Сосо едва было не отправился вслед за своими так рано ушедшими из жизни братьями. Он заболел тяжелой формой оспы, и только Богу и не отходившей от него ни на шаг матери было известно, как ему удалось выкарабкаться с того света. Однако его лицо навсегда осталось обезображенным болезнью, за что он и получил кличку Чопур, или Рябой. Именно под этой кличкой он будет проходить по жандармским протоколам и донесениям, а петербургские меньшевики станут называть его за глаза Иоськой Корявым.

В выздоровлении сына Кеке увидела еще одно знамение, и, когда Сосо исполнилось семь лет, она поведала мужу о желании отдать сына в духовное училище. Основательно подогретый вином Виссарион и слышать не хотел ни о какой школе, но мать стояла, что называется, насмерть. А когда потерявший терпение отец бросился на нее с кулаками, Сосо, отвлекая огонь на себя, заявил, что не имеет никакого желания становиться сапожником и будет ходить в школу. И дело было не только в том, что способный мальчик хотел учиться: по всей видимости, только одна мысль, что он будет целыми днями находиться рядом с отцом, убивала его.

По вполне понятным причинам Бесо посчитал позором непослушание Сосо, который, как и всякий уважающий отца сын, был обязан пойти по его стопам, и мальчику досталось в тот памятный для него вечер. Бесо скандалил и дрался на протяжении недели, и все эти дни Сосо упрямо, словно заклинание, повторял одни и те же слова: «Сапожником я не буду!» К его великому удивлению, отец в конце концов уступил, и, когда мать повела сына в школу, он только проводил их хмурым взглядом. Но затевать драку в тот день не стал. Он уже догадывался, что ругань и побои ни к чему не приведут и что кровь бунтаря Зазы каким-то загадочным способом просочилась в сына, который сызмальства откровенно демонстрировал ему свое превосходство.

Однако Сосо было уже не до отца с его руганью и побоями. Все его помыслы были связаны с учебой. А в Гори, надо заметить, было где учиться, и затерянный на окраинах огромной Российской империи захолустный городишко выгодно отличался от многих других уездных центров. И прежде всего тем, что лежал на перекрестке трех важных дорог, две из которых вели к Черному и Каспийскому морям, а третья — в Европу. Именно эти дороги превращали Гори в важный торговый и военный центр, и для его обороны на высоком холме была возведена крепость. Но самое удивительное то, что в этом и на самом деле небольшом городке, населенном армянами, грузинами, русскими, немцами, осетинами и тюрками, помимо семи армяно-григорианских храмов, шести православных церквей и римско-католического собора имелось шесть учебных заведений, два из которых были духовными. Так что выбор был...

Прежде чем сесть за парту, Сосо предстояло выучить русский язык, поскольку преподавание в училище велось только на этом языке. С помощью детей местного священника и своих прекрасных способностей он быстро научился говорить по-русски и 1 сентября 1888 года стал учеником Горийского духовного училища.

С первого же дня пребывания в училище Сосо показал себя в высшей степени самоуверенным, обладавшим чувством правоты во всем и сильной потребностью отличиться учеником. Очень скоро он стал лучшим чтецом и выступал на торжественных молебнах в церкви. Это служило особым знаком отличия: читать псалмы и другие молитвы детей допускали только после специальных тренировок.

Сосо оказался не по годам развитым, способным в учении и большим любителем всяческих забав. Как и всякому горцу, ему очень нравилась борьба, и он охотно мерился силами со своими сверстниками. И уже тогда не брезговал ничем для достижения победы. Однажды он одолел Иосифа Иремашвили на школьных соревнованиях настолько некрасиво, что никто даже и не подумал поздравить его с победой: Сосо уложил своего противника в то мгновение, когда тот стряхивал с себя пыль.

А это, что бы там ни говорили, показатель. Да, дети во все времена были жестоки, но в то же время они свято чтили неписаные уличные законы и никогда не били «лежачего». Стремление же победить любой ценой никогда не было свойственно аристократам духа и говорило скорее о низменности натуры, нежели о ее возвышенности. И как знать, не тогда ли маленький Иосиф начал презирать нравственные законы, раз и навсегда уверовав только в конечный результат...

Ко всему прочему, Сосо, как вспоминала его соседка Аника Надирадзе, любил стрелять из рогатки по живым существам. Особенно ему нравилось убивать птиц. За это его никогда не ругала мать, что не могло не казаться странным, учитывая ее удивительную набожность.

Конечно, можно смотреть на подобные увлечения как на шалости, и все же они не могут не наводить на определенные размышления. Кому как не ребенку любить и заботиться о животных, и в мальчике, который с наслаждением стрелял в птиц, а затем с интересом наблюдал за их мучительной смертью, есть, наверное, нечто такое, что заставляет взглянуть на него несколько иными глазами и невольно задаться вопросом: кто же из него может вырасти?

Однако мать больше внимания уделяла внешнему виду сына, чем его душе, и делала все возможное, чтобы ее ненаглядный Сосо был одет лучше всех. А сделать это было не так-то легко, ведь с Сосо учились дети из куда более зажиточных семей. И, несмотря на ее бедность, ей это удавалось. Она выбивалась из сил, работала по ночам, но никто и никогда не видел ее сына неопрятно или плохо одетым. Да и чего ей было волноваться из-за каких-то там убиенных ее сыном пташек? Сосо считался лучшим в классе, обладал приятным голосом и, к ее великой радости, с большим удовольствием пел в местном церковном хоре. Сын оправдывал ее надежды, и мать не могла нарадоваться на его успехи. Сосо был единственной ее отрадой в жизни.

Бесо по-прежнему пил, денег не хватало, и она утешала себя только тем, что ее сын станет большим человеком. Однако случившаяся с ним 6 января 1890 года трагедия чуть было не поставила крест на всех ее надеждах. Врезавшийся на бешеной скорости в собравшийся у церкви хор певчих фаэтон сбил Сосо и проехал по его ногам. Почти месяц мальчик пролежал в постели, но полностью так и не сумел оправиться. Мало того, что у него была вследствие «атрофии плечевого и локтевого суставов» искалечена рука, он заполучил не совсем здоровые ноги и весьма странную походку «бочком», за что его стали дразнить Кривоходящим. Но едва здоровье Сосо пошло на поправку, как его поджидала другая беда: отец насильно забрал его с собой в Тифлис с твердым намерением сделать из него сапожника. Мать бросилась вслед за ними. Будущее сына было для нее дороже собственной жизни. Она прожила с мужем несколько месяцев, и можно только догадываться о тех безобразных сценах, которые устраивал в семье все больше и больше терявший человеческий облик Бесо. Тем не менее упорная женщина не только выдержала все издевательства, но и сумела забрать сына в Гори. Не ожидавший такого упорства Бесо осыпал ее страшными проклятиями и... последовал за ней.

С этой минуты жизнь маленького Сосо превратилась в сущий ад. Подвергаясь жестоким побоям и видя издевательства, каким подвергалась мать, он возненавидел отца лютой ненавистью, и именно тогда в его характере появилась ранее не свойственная ему мстительность. Он испытывал истинную радость, когда мать, которая не отличалась особой покорностью, лупила пьяного отца. Казалось, еще немного, и он ринется с кулаками на ненавистного ему человека. И однажды он действительно бросился на него... с ножом. В течение нескольких дней Сосо пришлось скрываться у родственников.

Это был уже даже не протест, а настоящий вооруженный бунт против тирании, и, что бы там ни говорили о жестокости Бесо, Сосо первым перешел ту непреодолимую для большинства людей грань, за которой лежало уже не только желание, но и способность убить другого человека. Именно тогда он стал нетерпим не только к отцовскому, но и к любому другому произволу, а жестокие побои озлобили его против всех тех, кто имел над ним хоть какую-то власть. Он ненавидел всех этих людей и не имел никакого желания им подчиняться.

Известный грузинский писатель Григол Робакидзе в своем романе «Убиенная душа» так писал о влиянии Виссариона на характер будущего вождя: «Отец его был пьяница, грубый и язвительный человек. Отец бил мать, когда бывал пьяным. Бил он и своего единственного малолетнего сына.

В хибарке, где обитала семья, царили нужда, жестокость и слезы. В мире он видел лишь безобразное. Все это оставило неизгладимый след в душе мальчика. Для него не существовало любви, ничто не радовало его. Жизнь его была отравлена неистребимой ненавистью. Ему недоставало радости жизни. Сын возненавидел само творение.

Душа такого человека холодна, сурова. Он не выносит эмоциональности и в других, экстаз раздражает его. У него были явные симптомы тяжелого заболевания. Его, несомненно, раздражало органическое многообразие мира. Более того, он не выносил саму жизнь. Он, словно преступник, тянулся к разрушению, желая испытать и применить на деле свою сокрушающую волю.

У него в детстве не было детства, ибо он с малых лет был удручен и не любил играть. Он не обладал даром любви. Ту пустоту, эту черную безграничную меланхолию он скрывал за непроницаемой маской своей неутомимой деятельности.

Хладнокровие Сталина было видимостью. На самом деле его снедала болезненная лихорадка активности. Однажды он случайно наступил на цыпленка и сломал ему ногу. Цыпленок с писком пытался отползти. Сталин догнал и раздавил его.

Ненавистник жизни, он обладал выдержкой и иронией, чтобы уничтожать живое. Другие радости для него не существовали. Ненавистник отца, он должен был быть и против отчизны. Всей душой Сталин ненавидел Грузию».

Конечно, Сталин был далеко не ангелом, и все же, думается, Робакидзе сильно преувеличивал. Конечно, неурядицы в семье наложили отпечаток на характер Сосо, но не сломали. И, если верить хорошо знавшим его людям, по-настоящему замкнутым и подозрительным он стал только в семинарии. Тому имелись весьма веские основания.

Вряд ли Сталин ненавидел и Грузию с младых ногтей, а если и охладел к ней, то гораздо позже и скорее по политическим причинам. В детстве же он с большим интересом слушал рассказы о полной легенд и мифов истории своей родины. Ведь именно сюда, в Колхиду, много веков назад приплывали в поисках золотого руна аргонавты, и где-то в горах был прикован к скале вы-кравший у богов огонь Прометей. Другое дело, что Сосо мало чем напоминал собой Наполеона, который в пять лет был страстным патриотом и мечтал освободить Корсику от французов, или того же Ататюрка, уже в юные годы поклявшегося сделать счастливой любимую им Турцию.

Да, Сосо с интересом слушал рассказы о свободолюбивых горцах, хотя занимала его лишь романтика. Но и этому есть свое объяснение. В Грузии тех лет националистические настроения были развиты не очень сильно, и он не испытывал ни вражды, ни тем более ненависти к России.

Да, все мы родом из детства, и все же оно скорее определяющий, нежели решающий фактор. И мало ли примеров тому, когда «единственный свет в окошке» превращался для матери в источник ее бесконечных страданий. И те же Ленин и Троцкий со своим светлым детством, не дрогнув, подписывали бумаги с требованием наказать и расстрелять! А ведь их не лупил ни пьяный отец, ни потерявшая терпение мать! И тем не менее...

Поправившись, Сосо вернулся в школу и принялся быстро наверстывать упущенное и еще больше читать. В образовании он видел единственную дорогу, которая вела его в ту заповедную обитель, где царили обещанные матерью покой и свобода. Учился он прекрасно и никогда не просил ни у кого помощи. Его по-прежнему выделяли учителя, а преподаватель русского языка настолько проникся к нему доверием, что сделал его своим помощником и разрешал ему выдавать книги ученикам. Правда, дети прозвали этого преподавателя Жандармом, и кто на самом деле знает, что увидел этот человек в симпатичном ему одиннадцатилетнем мальчике.

«К урокам он был всегда готов — лишь бы его спросили, — вспоминал Иремашвили. — Он всегда показывал свою исключительную подготовленность и аккуратность в выполнении заданий. Не только в своем классе, но и во всем училище считался одним из лучших учеников. На уроках все его внимание было обращено на то, чтобы не пропустить ни одного слова, ни одного понятия. Он весь был обращен вслух — этот в обычное время крайне живой, подвижный и шустрый Сосо».

Сосо никогда не пропускал занятий и не опаздывал на уроки, но горе было тем, кто допускал подобные оплошности в те дни, когда он был дежурным.

С каким-то нескрываемым удовольствием он отмечал провинившихся и не поддавался ни на какие уговоры. Была в его отношениях с одноклассниками и еще одна особенность: он никогда не давал списывать задания. Возможно, это своеобразная месть своим однокашникам, которых он от всей души презирал. Откуда шло это презрение? По всей видимости, от того, что он уже в детстве отличался от других детей, и они, в свою очередь, относились к нему крайне настороженно. Да и как еще можно было относиться к угрюмому и неприветливому мальчику, в глазах которого светились презрение и осознание своего превосходства.

Если он и нисходил к общению со сверстниками, то говорил, как правило, мало и грубо. Поражала в нем и необычайная мстительность, причем мстить он предпочитал чаще всего чужими руками, для чего с дьявольской хитростью провоцировал всевозможные конфликты. Порою он ждал этой мести месяцы и даже годы, что говорило о его необыкновенной злопамятности.

Что из себя представлял в то время Сосо, хорошо известно из рассказов Иосифа Иремашвили, который так не вовремя надумал стряхивать пыль со своего платья посреди борцовского поединка. Ведь именно он был одно время наиболее близок к Сосо, квартира которого стала для него вторым домом. По его словам, Сосо был худым, но довольно крепким мальчиком с «упорным безбоязненным взглядом живых темных глаз на покрытом оспинами лице, с гордо откинутой головой и внушительным, дерзко вздернутым носом».

Он был «не такой по-ребячьи беззаботный, как большинство его товарищей по училищу, временами он словно встряхивался и целеустремленно, с упорством принимался или карабкаться по скалам, или же старался забросить как можно дальше камень». При этом Сосо «отличался полнейшим равнодушием к окружающим; его не трогали радости и печали товарищей по училищу, никто не видел его плачущим». «Для него, — утверждал Иремашвили, — высшая радость состояла в том, чтобы одержать победу и внушить страх... По-настоящему он любил только одного человека — свою мать... Как мальчик и юноша, он был хорошим другом для тех, кто подчинялся его властной воле...»

Ничего хорошего в этом, конечно, не было. Мало того, что покорность одних порождала желание властвовать над остальными, маленький тиран начинал испытывать отрицательные эмоции при любом неподчинении. Да и что ему еще оставалось делать? Везде и всегда стремившийся к лидерству, он то и дело ввязывался в драки и часто приходил домой в синяках. Там его встречал уже набравшийся с утра отец, и все начиналось сначала...

И вряд ли стоит удивляться тому, что, с обезображенным лицом и почти не сгибавшейся левой рукой, он становился все более замкнутым, перестал играть, а если с ним заговаривали, отделывался односложными ответами. Веселость постепенно исчезала, а в характере появлялись жестокость и мстительность по отношению к обидчикам. «Незаслуженные страшные побои, — вспоминал Иремашвили, — сделали мальчика столь же суровым и бессердечным, каким был его отец. Поскольку люди, наделенные властью над другими благодаря своей силе или старшинству, представлялись ему похожими на отца, в нем скоро развилось чувство мстительности ко всем, кто мог иметь какую-либо власть над ним. С юности осуществление мстительных замыслов стало для него целью, которой подчинялись все его усилия».

Конечно, подобные утверждения, от кого бы они ни исходили, нельзя вводить в абсолют, особенно если учесть, что сам Иремашвили в конце концов оказался в эмиграции, и ожидать от проигравшего и обиженного полной объективности всегда трудно. Слишком уж надо быть благородным, чтобы говорить о победившем приятеле приятные для него вещи...

Да и что они значили, все эти воспоминания и рассуждения. Даже если и шли от близких друзей. Чужая душа потемки, и чем на самом деле руководствуется человек, порой не может знать даже он сам. И если перенесенные в детстве страдания неизбежно приводят к патологии, то после своего прихода к власти Наполеон должен был вырезать половину Франции. Именно Франция представлялась ему в его юношеском воображении злейшим врагом, и, пребывая во французских военных учебных заведениях, он хлебнул в них полной мерой и унижений, и страданий. И тем не менее сделал все, чтобы Франция стала процветающей страной...

Да, вполне возможно, что отец сыграл свою отрицательную роль в становлении характера сына. И все же когда говорят о том, что в той жестокости, с которой Сталин правил страной, во многом виновато его тяжелое детство, это выглядит несколько наивно. И в куда большей степени она определялась не личными качествами всесильного диктатора, а теми историческими условиями, в которых жила и развивалась подвластная ему страна.

Каковы были отношения будущего священника с Богом? Вероятно, неважные, и особенно его вера пошатнулась после того, как на городской площади русские власти на виду у всего города повесили двух грузин. И, вполне возможно, что именно там, на площади, будущий диктатор впервые в жизни задался вопросом, почему все эти люди, которые носили кресты, ходили в церковь и проповедовали заповеди Христа, нарушали их на каждом шагу. Сказано же в Евангелии «не убий», и тем не менее они убивали, и Бог никого не наказывал за это! Все это означало для его смущенной души лишь одно: либо Бога нет, либо Его совершенно не волнует то, что происходит на Земле. И сразу же возникал другой вопрос: а зачем же тогда такой Бог?

Нет, он еще не разуверился полностью во всем том, чему его учили в духовной школе, но его отношения с Всевышним стали намного прохладнее, и он с нескрываемой насмешкой смотрел на продолжавшую творить молитвы и бить земные поклоны мать. Начав терять веру в Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа, он в то же время стал больше верить в себя. И странное дело: Бог и не подумал наказывать его за столь греховный поступок, и все шло так, как шло...

Один из школьных товарищей Сосо, некто Глурджидзе, вспоминал, как тринадцатилетний Иосиф как-то сказал ему: «Знаешь, нас обманывают, Бога не существует!» Затем он протянул ему какую-то книгу: «Прочти ее и сам поймешь, что все разговоры о Боге — пустая болтовня!» То была книга Дарвина.

Знакомство же с Дарвиным окончательно подорвало веру Сосо. И дело было даже не в каких-то там научных объяснениях. Он увидел рисунок руки обезьяны и... окончательно прозрел. Нет, люди не созданы Богом, иначе отец не лупил бы его почем зря. И сразу образовалась пустота, поскольку не было для него уже более ненужного, чем совершенно бесполезный Бог, которым ему продолжали забивать в училище голову.

Вызов молодого Сталина Богу много объясняет в его даже не столько характере, сколько мировоззрении, и в какой-то степени он становился похож на известного героя Достоевского, который после длительной внутренней борьбы в конце концов в каком-то гибельном восторге воскликнул: «Все позволено!»

Сосо оставалось учиться всего несколько недель, когда в Бесо снова взыграло ущемленное самолюбие и он потребовал, чтобы Сосо ехал с ним в Тифлис на обувную фабрику. «Ты хочешь, — брызгая слюной, кричал он на жену, — чтобы мой сын стал митрополитом? Ты никогда не доживешь до этого! Я — сапожник, и мой сын тоже должен стать сапожником, и он станет им!» Сосо по-прежнему не желал становиться сапожником, против была и мать, и тогда Бесо пошел на последнюю меру и отказался платить за обучение сына. Нужных двадцати пяти рублей у матери не было, и, к неописуемой радости отца, Сосо исключили из школы.

Но торжествовал он рано. Нашлись добрые люди, и Сосо не только был переведен во второй класс, но даже стал получать стипендию в размере трех рублей. Отец «отметил» это радостное для Сосо и матери событие диким скандалом и... объявил об уходе из семьи. На этот раз он ушел навсегда, и летом 1895 года Сосо писал в записке ректору Тифлисской православной духовной семинарии: «Отец мой уже три года не оказывает мне отцовского попечения в наказание того, что я не по его желанию продолжил образование...»

Как закончил свою жизнь этот человек, точно не известно. В 1909 году Сталин на вопросы жандармов отвечал, что его отец Виссарион Иванович ведет «бродячую жизнь». Но уже в 1912 году он говорил о том, что отец умер.

Иремашвили, как и многие соседи, был уверен, что Бесо погиб в пьяной драке в Тифлисе, и это известие оставило его приятеля совершенно равнодушным. Согласно другому горийскому преданию, Джугашвили-старший дожил до преклонных лет и почил в бозе в собственной постели. Для лучшей сохранности его завернули в шерсть и похоронили в Телави, где на его могиле было поставлено надгробие.

Однако существует и другая легенда. В ней рассказывается о том, что после очередной ссоры сын с отцом отправились в горы, и назад пришел один Сосо. Конечно, это была самая настоящая сказка, но, как и во всякой сказке, в ней имелась своя правда. И кто знает, чем бы закончилось совместное проживание с быстро растущим сыном вечно пьяного и скандального сапожника, останься он в Гори? Однажды Сосо уже бросался на него с ножом, и никто бы не помешал ему сделать это во второй раз. И вряд ли случайно ему так нравился роман с весьма многообещающим названием «Отцеубийца»...

Понятно, что все эти легенды появятся только тогда, когда Сосо превратится в «великого Сталина». А пока живой и невредимый Бесо, устроив на прощание безобразную сцену, уехал в Тифлис. С этой минуты вся тяжесть по содержанию семьи легла на мать. Она работала кухаркой, стирала белье в богатых домах и в конце концов стала подрабатывать шитьем. И, когда ее сын с головой уйдет в революционную деятельность, она будет проходить в жандармских документах как «портниха»...

Выпавшие на долю мальчика тяжкие испытания не могли не наложить отпечаток на его здоровье. Вскоре после ухода отца он заболел тяжелой формой воспаления легких, и... снова Кеке пришлось денно и нощно молить Бога о выздоровлении ребенка. Молитвы и хороший уход сделали свое дело. Сосо выкарабкался и, быстро наверстав упущенное, снова стал лучшим учеником. Ему повысили содержание и как особо способному и прилежному ученику стали выдавать раз в год одежду.

И все же куда большее значение для развития будущего революционера сыграло не увеличение стипендии, а знакомство с братьями Ладо и Вано Кецховели, которые сыграли определенную роль в его идейном становлении. Их родственники были яркими представителями народовольческого движения, и они не только жили их интересами, но и оказывали определенное влияние на своих сверстников.

Ладо Кецховели с восхищением рассказывал о событиях 1893 года в Тифлисской духовной семинарии, когда недовольные порядками воспитанники подняли бунт и потребовали от администрации прекратить постоянные обыски и повальную слежку за семинаристами. Да, тогда руководство исключило из семинарии 87 самых активных участников забастовки, в том числе и Ладо, но память об их дерзком поступке навсегда осталась жить в мрачных стенах семинарии.

Так Сосо познакомился с первым революционным движением в России и с интересом стал читать о первых русских революционерах. Знакомясь с народовольцами, он не мог не задаться вопросом: что же заставило всех этих сытых и культурных людей так остро почувствовать свою вину перед живущим в нищете и страданиях народом и пойти в него искупать свою вину?

В Гори Сосо видел и обеспеченных и культурных людей, и тот самый народ, который так любили и идеализировали народники. Вот только вместо сострадания по отношению к нему он чаще видел брезгливость и высокомерие. Непонятно ему было и то, как те самые крестьяне, вековой мечтой которых была собственность на землю, могут привести к какой-то новой и куда более достойной для всех жизни. И, к его несказанному удивлению, народники видели в деревенской жизни, несмотря на всю ее нищету и грязь, какую-то неведомую ему идиллию, а в хитрых и изворотливых крестьянах — богобоязненный и богоизбранный народ.

И он, наверное, очень бы удивился, если бы узнал, что так оно и было на самом деле. Экономика русского села уже тогда носила в себе черты примитивного социализма. Еще в XV веке русские крестьяне создали общину, социальной целью которой было равенство. Община владела лесами и лугами, решала, что сеять, и даже после реформы 1861 года полученная крестьянами земля делилась всем миром в зависимости от величины и работоспособности семьи. И всей душой ненавидевшие западный капитализм с его трущобами и эксплуатацией народники были убеждены в том, что у России, в отличие от стран Востока и Запада, есть свой собственный путь развития, и на этом пути она может миновать стадию капитализма и перейти к социализму через крестьянскую общину.

Да, Маркс и Энгельс уже написали в «Коммунистическом манифесте» об «идиотизме деревенской жизни» и со своей установкой на рабочего и завод видели в помещике естественного врага, а в крестьянине — с его извечной мечтой о земельной собственности — врага потенциального. И тем не менее народники верили в то, что Россия сможет миновать западный капитализм и предначертание русского народа — разрешить социальный вопрос лучше и быстрее чем на Западе. И опирались они прежде всего на то, что русскому народу было совершенно чуждо понятие римского права о собственности.

Все эти заумные рассуждения о пути России не произвели на Сосо особого впечатления, и куда больший интерес у него вызвала жизнь, наверное, самого яркого представителя народничества Нечаева. Да, что там говорить, это была личность! Просидеть десять лет в страшном Алексеевском равелине и подчинить себе свою стражу способны не многие. А чего стоил нечаевский «Катехизис революционера» с многообещающим названием «Топор, или Народная расправа»! По своей сути, это было наставление для духовной жизни каждого, кто решил посвятить себя революции, и являло предельную форму революционного аскетического отрешения от мира.

«Революционер, — часто повторял Сосо запавшие ему в душу строчки, — обреченный человек. Он не имеет личных интересов, дел, чувств, привязанностей, собственности, даже имени. Все в нем захвачено одним исключительным интересом, одной мыслью, одной страстью: революцией! Революционер порвал с гражданским порядком и цивилизованным миром, с моралью этого мира, он живет в этом мире, чтобы его уничтожить. Он не должен любить и науки этого мира. Он знает лишь одну науку — разрушение. Для революционера все морально, что служит революции. Революционер уничтожает всех, кто мешает ему достигнуть цели. Тот не революционер, кто еще дорожит чем-нибудь в этом мире. Революционер должен проникать даже в тайную полицию, всюду иметь своих агентов, нужно увеличить страдания и насилие, чтобы вызвать восстание масс. Нужно соединяться с разбойниками, которые настоящие революционеры. Нужно сосредоточить этот мир в одной силе всеразрушающей и непобедимой...»

Размышляя над этим, Сосо все чаще вспоминал рассказы отца о благородных разбойниках и все больше убеждался в том, что все они, по своей сути, были самыми настоящими революционерами. Но особенно близки ему были рассуждения знаменитого бунтаря о готовой на пытку таинственной душе революционера, в которой не было веры ни в помощь Божьей благодати, ни в вечную жизнь. Да, так оно и было на самом деле! Как видно, Бог и на самом деле был слишком занят «небом, не землей», и надеяться на ней можно было только на себя, на свои силы, знания и отвагу.

Сосо не очень удивился, узнав из рассказов Ладо о том, что в конце концов народники потерпели поражение. Те самые крестьяне, которых они боготворили, не понимали их и относились к ним враждебно. А вот то, что многие из народников, разочаровавшись в «народе-богоносце», встали на путь откровенного терроризма, порадовало его. Да, это были пока одиночки, но именно они держали в страхе всех этих генерал-губернаторов и царских чиновников, стреляя в них из револьверов и бросая в них бомбы.

Вряд ли Сосо думал об обреченности борцов за народное счастье. Они привлекали его прежде всего своей дерзостью и вызовом той тупой и страшной силе, которую представляло собой государство. И, уж конечно, ему и в голову не приходило, что все эти террористы по большому счету были самыми обыкновенными уголовными преступниками. По той простой причине, что именно они сумели соединить в своем революционном порыве преступление и поэзию, что и делало их особенно привлекательными.

Сосо очень хотелось походить на этих отчаянных людей, ходивших по лезвию бритвы и не ведавших, что такое страх. И в своем стремлении брать с них пример он был не одинок. Пока еще убежденный марксист Владимир Ульянов тоже многое взял от первых русских революционеров. Нет, он не собирался стрелять в губернаторов и великих князей и в Нечаеве его привлекала прежде всего идея покрыть всю Россию прекрасно организованной революционной партией с ее доведенной до абсолюта централизацией и дисциплиной. Ну и, конечно, его не мог не окрылять раз и навсегда избранный Нечаевым лозунг: революции дозволено все...

Сосо от души восхищался отчаянными семинаристами и железным Нечаевым, но следовать по их весьма сомнительному пути не собирался. И пределом его весьма, надо заметить, скромных детско-юношеских мечтаний был отнюдь не борец со всеобщим злом, а самый обыкновенный... писарь, который составляет жалобы и прошения. Как и многие люди, он считал, что все беды происходят только от незнания сильными мира сего истинного положения вещей и стоит им только узнать о нем, как все изменится, словно по мановению волшебной палочки. Правда, всего через год Сосо собирался стать волостным старшиной, чтобы «навести порядок хотя бы в своей волости». Как это ни странно, но самый способный ученик духовного училища даже и не помышлял о служении Богу.

А вот мать думала. Сосо оставалось учиться совсем немного, и надо было продолжить его дальнейшее образование. Учитель пения предложил устроить мальчика в Горийскую учительскую семинарию, однако Кеке отказалась. На что она рассчитывала, отказываясь от столь выгодного предложения, сказать трудно. Ведь в тифлисскую семинарию, куда она собиралась определить Сосо, принимали в первую очередь выходцев из духовного сословия, и за обучение в ней надо было платить. Денег она не имела. Но надежды она не теряла. И, как выяснилось, не зря. За Сосо обещал похлопотать один из учителей Горийского училища, чей хороший знакомый Федор Жордания преподавал в семинарии церковные грузинские предметы. Большие надежды она возлагала и на своего брата, который жил в доме эконома семинарии Георгия Чагунавы.

Что думал об этом сам Сосо? Трудно сказать! Да и что ему думать? Пока еще в их маленькой семье все решала мать. И когда он, окончив с отличием Горийское духовное училище, был рекомендован к поступлению в духовную семинарию, юноша воспринял подобный поворот в своей судьбе как должное...



ГЛАВА ВТОРАЯ

Сосо приехал в Тифлис вместе с матерью 22 августа 1894 года и подал заявление о допуске к вступительным экзаменам. Его допустили, и он блестяще их сдал. А вот дальше начались проблемы.

Для обучения в семинарии, которая по праву считалась одним из лучших учебных богословских заведений России, требовалось почти полторы сотни рублей в год — сумма по тем временам значительная и совершенно неподъемная для матери. Что же касается казенного содержания, то Кеке оставалось надеяться только на чудо.

И чудо произошло! Ректор вошел в положение способного ученика, и 3 сентября Сосо стал полупансионером, что означало бесплатное проживание в семинарском общежитии и пользование столовой. В тот же день Сосо вошел в огромный четырехэтажный дом, в котором разместилось семинарское общежитие, и ему в нос ударил затхлый запах воска и мышей.

Так началась его семинарская жизнь. Довольно, надо заметить, однообразная. Подъем в семь часов, утренние молитвы, чай, затем занятия в классе... Уроки продолжались до двух часов, в три следовал обед, в пять начиналась перекличка, после которой выходить на улицу запрещалось. Затем следовала вечерняя молитва, в восемь часов чай, после которого ученики расходились по своим комнатам готовиться к завтрашнему дню. В десять часов был отбой, а на следующий день все повторялось сначала. Наличные нужды у ребят оставалось всего каких-то полтора часа в день, ну и, конечно, воскресенье.

«Жизнь в духовной семинарии, — вспоминал однокашник Сосо по семинарии Доментий Гогохия, — протекала однообразно и монотонно. Вставали мы в семь часов утра. Сначала нас заставляли молиться, потом мы пили чай, после звонка шли в класс. Дежурный ученик читал молитву «Царю Небесному», и занятия продолжались с перерывами до двух часов дня. В три часа — обед. В пять часов вечера — перекличка, после которой выходить на улицу запрещалось. Мы чувствовали себя как в каменном мешке. Нас снова водили на вечернюю молитву, в восемь часов пили чай, затем расходились по классам готовить уроки, а в десять часов — по койкам, спать».

Как и повсюду, семинаристы объединялись в своеобразные общины по месту жительства и национальности, и вместе с другими горийцами Сосо сблизился с телавцами. Сосо никогда не жил в большом городе, чувствовал себя в нем не в своей тарелке, и не случайно один из приятелей вспоминал, что поначалу это был «тихий, предупредительный, стыдливый и застенчивый юноша». Что казалось странным. Ведь именно теперь, когда вечно пьяный отец, скандалы и драки канули в небытие, мальчик снова мог стать тем же веселым и общительным, каким он был когда-то в Гори. Однако ничего этого не произошло, Сосо отличался еще большей сдержанностью, избегал всяческих разговоров, и, когда его звали принять участие в играх, он лишь хмуро качал головой.

Причину его задумчивости и замкнутости многие усматривали в боязни проявить неловкость и лишний раз показать свое увечье. Ведь после несчастного случая с фаэтоном он неохотно раздевался даже перед врачами. И все же, вероятно, дело в другом — в его неприятии семинарии, которую он, похоже, невзлюбил с первых же дней пребывания в ней.

Да и за что ему было любить семинарию? Да, его не били, но свободным он себя не чувствовал, потому что царивший в семинарии режим походил на тюремный. Опасаясь новых восстаний, начальство делало все возможное, чтобы держать воспитанников под постоянным контролем. Система доносов, слежки и постоянная угроза монахов заключить любого вольнодумца в сырой карцер висела над Сосо дамокловым мечом. Как и в Гори, воспитанники были обязаны говорить только по-русски, им запрещалось читать грузинскую литературу и газеты, посещение театра считалось страшным грехом.

И понять чувства Сосо можно. Он мечтал о светлом храме науки, а угодил в настоящую тюрьму. И эта самая тюрьма в какой-то мере была для него страшнее побоев. В отличие от отца, который никогда не посягал на его внутренний мир, преподаватели семинарии пытались заставить его думать так, как это надо было в первую очередь им. Ну а до того, что он думал и чувствовал сам, им не было никакого дела!

И все же главным, очевидно, было не это. Сосо все мог выдержать, если бы обладал тем великим религиозным чувством, каким отличалась его мать. Но, увы, никакой веры у молодого человека не было и в помине, а бесконечные молитвы и, по сути дела, насильственное духовное обучение могли вызвать у него, никогда не верившего ни в Бога, ни в Сына, ни в Духа, только обратный результат, выразившийся в цинизме и крайнем скептицизме ко всему небесному и возвышенному, а значит, и в куда более трезвом и приниженном взгляде на окружавшую его жизнь. Царившие в семинарии порядки сделали все, чтобы Сосо вплотную познакомился с лицемерием, ханжеством, двуличием, которыми отличалась значительная часть духовенства, верившая только в земные блага. И не было ничего удивительного в том, что из своего семинарского опыта он вынес только несколько идей и ни единого чувства и лишний раз убедился в том, что люди нетерпимы, грубы, лживы и порочны...

Конечно, Сосо был далеко не единственным учеником, кому не нравились тюремные порядки в семинарии. И если говорить по большому счету, то именно эти тюремные порядки и превратили тифлисскую семинарию в своеобразный рассадник вольнодумства в Закавказье. За несколько лет до появления в ее стенах Иосифа Джугашвили будущий основатель «Третьей силы» Сильвестр Джибладзе ударил ректора за то, что тот назвал грузинский «языком для собак», а спустя год один из бывших семинаристов лишил его жизни.

И ничего удивительного не было в том, что очень многие выпускники семинарии шли в революционное движение. Да и сам Сталин в интервью известному литератору Эмилю Людвигу в ответ на вопрос, как он пришел в революцию, ответил, что на оппозиционность его толкнул прежде всего протест против «издевательского режима и иезуитских методов, которые имелись в семинарии». «Я, — говорил он, — готов был стать и действительно стал революционером, сторонником марксизма как действительно революционного учения».

Кроме объективных причин имелись и личные. Конечно, после окончания семинарии Сосо мог стать священником. Но такая карьера его уже не устраивала. Не было в нем веры, да и разве мог он, сын сапожника, пробиться в обществе, где все расписано раз и навсегда? Да еще будучи инородцем, которому вообще был заказан вход в высокие и светлые кабинеты? Конечно, нет! Он прекрасно видел это по той же семинарии, в которой царило пренебрежительное отношение к бедным студентам. И именно он, со своим обостренным чувством справедливости, стал предводителем «униженных и оскорбленных», за что ему чаще других доставалось от презиравших «кухаркиных детей» преподавателей.

Вместе с тем это была пусть и жестокая, но в высшей степени полезная школа. Каждый шаг делался на глазах монахов, и, чтобы выдержать этот режим в течение нескольких лет, требовались необычайные способности к скрытности. Необходимо было контролировать каждый свой жест, каждое слово, и постепенно все семинаристы становились крайне осторожными даже в общении между собой. И эта суровая школа очень пригодится Сталину: и когда он будет бегать от охранки, и когда начнет заседать в Политбюро, и когда будет плести тайные интриги.

Нельзя не сказать и о том, что как бы ни порицали семинарию и ее порядки, но духовное образование во все времена считалось хорошим образованием. Да, семинаристы не изучали политэкономию и естествознание, зато она давала прекрасное знание истории. Ну а глубокое изучение на протяжении нескольких лет Библии вооружало человека способностью анализировать прочитанное и соотносить его с реальной жизнью. Не говоря уже о том, насколько изучение Священного Писания развивало память. Да, Библия в какой-то степени могла закрепостить ум, но дело здесь уже не в ней, а в уме. Да и какая в принципе разница, какой бог наденет на глаза того или иного человека шоры?

Примером подобного служит ненавидевший религию Ленин. Поставив на место Иисуса Христа Маркса, а на место Священного Писания его «Капитал», он так и не смог свободным философским взглядом смотреть на окружавший его мир. И чтобы заставить Ленина что-то пересмотреть во вросших в него марксистских догмах, нужны были тяжелейшие потрясения вроде Гражданской войны или Кронштадтского восстания. Таким же тяжелым и неповоротливым мышлением отличались многие старые большевики, которые совершенно не понимали того, что все в мире течет и все меняется, и с упрямой тупостью продолжали верить в мировую революцию.

Конечно, очень многое зависело от семинарских преподавателей, и будь среди них пусть и искренне верившие в Непорочное Зачатие, но в то же время вдумчивые и сами по себе интересные люди, то и от в общем-то традиционного изучения Библии можно было бы получать удовольствие. Но, увы... таковых в семинарии не было, и удивляться тому, что Сосо не любил своих учителей, как не любил пытавшегося давить на него отца, не приходится. Нет, эти люди не били его и не ругали последними словами, но именно они стояли между ним и той самой жизнью, которая шла за толстыми стенами его училища. Именно они увольняли тех, кто пробовал выступить против и попытался внести в затхлый воздух семинарии хоть какую-то струю свежего воздуха. Они запрещали многое, и именно поэтому Сосо хотелось нарушать их запреты. И он нарушал их, читая произведения грузинской литературы на родном языке. Первой книгой, которая произвела на него впечатление, стала сентиментальная повесть Даниэля Чонкадзе «Сумарская крепость», напоминавшая знаменитую «Хижину дяди Тома» Бичер Стоу. Затем последовали книги Ильи Чавчавадзе, Акакия Церетели, Рафаэла Эристави и, конечно же, великого Шота Руставели с его «Витязем в тигровой шкуре». Под его влиянием Сосо сам стал писать стихи на грузинском языке, и пять из них были напечатаны в газете самого Ильи Чавчавадзе «Иверия».

И все же наибольшее впечатление на Сосо произвел кумир грузинской молодежи того времени Александр Казбеги. Великий грузинский патриот, он воспевал свободу и борьбу горских племен с русскими войсками. Это были по большей части выдуманные истории, напоминавшие романы Фенимора Купера о борьбе несчастных индейцев Северной Америки с белыми. Но благодаря искрометному таланту автора они действовали безотказно, поскольку среди национальных меньшинств всегда жило ничем неистребимое желание освободиться от всех своих «покровителей», в роли которых выступали то Османская империя, то Иран и Россия.

И неудивительно, что настольной книгой Сосо стал знаменитый по тем временам роман Казбеги «Отцеубийца», один из немногих, в котором вымысел был замешан на исторических событиях времен Шамиля. Перечитав роман бесчисленное количество раз, Сосо буквально бредил его главным героем Кобой, который на какое-то время стал его вторым «я». Не было уже никакого Сосо (да и что это за имя, особенно в его русском звучании), а был только Коба, сильный, смелый и великодушный. Впрочем, Коба отличался не только отвагой и силой, но и хитростью. «Время теперь такое, — говорил он, — что одной силой не возьмешь... Иной раз не мешает прибегнуть и к хитрости, и нисколько не стыдно...»

Привлекал в отважном разбойнике и тот вызов, который он бросил Богу, тому самому Богу, заявившему: «Мне отмщение, Аз воздам», и тот... смирился! И теперь уже не Бог, а он сам воздавал по заслугам, Коба сделал возмездие делом высшей чести. Его любимым лозунгом стало грузинское выражение: «Я заставлю рыдать их матерей!», что в переводе на русский означало: «Я буду мстить!»

Сосо мало волновало то, что при всей своей внешней привлекательности образу Кобы была присуща прямо-таки убийственная одномерность. Да и учил этот образ далеко не тому, чему надо было учить восприимчивого подростка. И, читая и перечитывая «Отцеубийцу», Сосо все больше убеждался в том, что в мире господствует только насилие. Оно окружало его со всех сторон, принимало разные обличья, но сути при этом не теряло. Насилие порождало ответное насилие, и Сосо был целиком согласен с Кобой, который говорил: «Убить врага — не грех! Убивать необходимо, так верней и легче. Враг будет уничтожен сразу!»

Наряду с героикой в романе присутствовала и очень важная социальная тема. Через всю книгу Казбеги проходила мысль о том, что современное общество порочно и истинно героические личности могут стоять только по ту сторону написанного властями закона.

Так в приключенческом романе Сосо увидел тот самый мир, в котором он не только жил, но и который был, в чем он теперь не сомневался, перевернут с ног на голову. Выходило так, что закон писали сами преступники, а нарушали его честные и порядочные люди, которые заслуживали куда более счастливой жизни. Прочитав «Отцеубийцу», Сосо изменился даже внешне, он стал еще меньше говорить и ничем не выражал ни своей радости, ни своего горя. В бесстрашном и немногословном разбойнике Сосо нашел свой идеал, и именно он стал его богом, а отнюдь не проповедовавший непротивление злу насилием Христос.

Читал Сосо русских и западных авторов. «93-й год» Виктора Гюго привлек его внимание к Великой Французской революции, и он всерьез увлекся исторической и политической литературой. Конечно, все эти книги не являлись прямым призывом к революции, но не наводить на определенные мысли молодых людей с таким плебейским происхождением, как у Сосо, они не могли. И наводили...

Интересовался Сосо и духовной литературой. Изучая ее, он пытался постичь идею единого Бога как носителя абсолютной благости, абсолютного могущества и абсолютного знания. Но уже очень скоро все эти Ветхие и Новые заветы наскучили ему, и не только из-за своей догматичности. В силу своего непокорного характера он, даже при всем желании, не мог постичь основы христианского учения с его непротивлением злу, любовью ко всем и всеобщему прощению. Да и как он мог простить отравлявшего ему в течение стольких лет жизнь отца и еще молиться за него?! А монахи семинарии со своей грубостью и ничем не прикрытым ханжеством? За них, следивших за каждым его шагом, он тоже должен был молиться? Ну уж нет. Все, что угодно, только не это! И куда ближе ему было ветхозаветное «око за око, зуб за зуб»...

Особое внимание Сосо привлекла история инквизиции и, конечно, ее духовный отец Торквемада, который первым придал инквизиционному трибуналу политический характер. Он пытал, рвал на куски и сжигал на кострах всех, кого подозревал в инакомыслии, и Бог бесстрастно взирал с небес на его деяния. Вывод? Вывод один: истребление инакомыслящих угодно Господу...

Ну а знакомство с историей России и русским царем Иваном Грозным еще больше укрепило Сосо в этой мысли. Правда, уже первая строчка в пухлой «Истории России» заставила его поморщиться. «Земля наша велика и обильна, — с явным недоумением читал он причитания не умевших править своей страной русских людей, — но порядка на ней нет. Приходите править и владеть нами». Но больше всего его поразило то, что у тех, кто одобрял печатание таких книг, не хватило мудрости или гордости раз и навсегда вычеркнуть эти постыдные строки.

Впрочем, эти строчки не только заставляли его морщиться, но и наводили на вполне определенные мысли. Никакие варяги не смогли и не смогут навести порядка на русской земле. Для этого нужны совсем другие люди. Какие? Да такие, как самый страшный царь русской истории Иван Васильевич Грозный, какие же еще! Он начал создавать единую и могучую Россию и познал величайший секрет правления: только жестокость способна творить историю. И примененная с умом и хитростью, она была способна творить чудеса.

Необыкновенный интерес вызвала у Сосо и знаменитая тайная полиция Грозного или та же самая инквизиция, которая выведывала измену и железной метлой выметала сор из российской избы. И далеко не случайно седла опричников были украшены железными эмблемами в виде собачьей головы и метлы.

Грозный пошел куда дальше монголов, которые наказывали только за непослушание, и чтобы это самое послушание вошло в кровь его подданных независимо от их места под солнцем, он изобрел террор. По малейшему подозрению людей избивали кнутами, рвали их тела на части клещами, сжигали на кострах и топили в прорубях. И в конце концов он добился своего: люди боялись только одного его имени и сами клали головы на плахи, как это имело место в Новгороде! И как же надо было бояться (или уважать?) своего отца, чтобы, получив от него смертельный удар по голове железным посохом, произнести: «Я умираю твоим верным сыном и самым покорным из твоих подданных».

Конечно, тогда Сосо читал о великих инквизиторах скорее из-за интереса, но никто не может сказать точно, не вспоминал ли Сталин об инквизиции, когда подчинял себе НКВД и ГПУ? Если да, то он не зря читал эти книги и его умению расправляться с инакомыслящими позавидовал бы сам Торквемада...

Вывод? Да он был простым, как выеденное яйцо! Там, где сильный царь и могучая инквизиция, инакомыслящих меньше, а значит, меньше и угроз власти. Да и государство здоровее...

Но... мысли мыслями, а до открытого бунта было еще далеко, и первый курс Сосо окончил одним из лучших. На каникулы он отправился в Гори, где познакомился со студентами медицинского факультета Московского университета Иосифом Барамовым и Петром Дондаровым — активными членами студенческого кружка. Сосо с интересом слушал рассказы будущих медиков об их университетской жизни, разительно отличавшейся от его тусклого существования в семинарии. Эту серость он особенно ощутил по возвращении в Тифлис. На этот раз семинария со своей убогой жизнью и постоянной слежкой за семинаристами показалась ему не храмом науки, а самой обыкновенной тюрьмой, в которой неизвестно для чего томились полные сил и жизни молодые люди.

Сосо стал раздражителен и нетерпим к замечаниям, которые сыпались на любого воспитанника словно из рога изобилия. Это сразу же сказалось на его до сей поры прекрасных отношениях с преподавателями. И больше всех его доставал некий Илуридзе, который при первом же удобном случае старался поставить возомнившего о себе сына сапожника на место: постоянно придирался к его ответам, даже если они были правильными. Тот отвечал грубостью, и тогда на его голову сыпались угрозы и оскорбления. И только один Сосо знал, чего ему стоило удерживать себя, чтобы не наброситься на ненавистного иезуита в засаленной сутане. Он ненавидел его так, как только может ненавидеть один человек другого, и когда один из учеников перетащил через горную речку Илуридзе на себе, Сосо презрительно взглянул на него. «Ты что, — не скрывая брезгливости, спросил он, — ишак, что ли? Да я не только что какому-то там надзирателю, самому Господу Богу не подставил бы спину!»

Конечно, можно еще много говорить о том, каким был в те годы Сосо, но... лучше не скажешь! Не подставил бы спину самому Господу Богу! Да, эти слова дорого стоили для понимания характера и амбиций Сосо.

Другое дело, что удовлетворить свои амбиции Сосо мог только в совершенно других условиях, которые по тем временам ему мог предложить только марксизм со своей куда как заманчивой для всех неимущих теорией замены старых отношений. Борьба и равные возможности не могли не пьянить молодого человека, который то и дело входил в конфликты с руководством семинарии. И не мудрено, что именно это руководство олицетворяло для него всю власть в огромной империи.

Сосо стал завсегдатаем «Дешевой библиотеки», которую открыла Ольга Берви-Флеровская для самообразования рабочих. Как и многие его однокашники, Сосо доставал запрещенные книги и читал их при первой же возможности. Чаще всего по ночам, при свете свечи. «Тайно, на занятиях, на молитве и на богослужении, — вспоминал Иремашвили, — мы читали «свои» книги. Библия лежала на столе, а на коленях мы держали Дарвина, Маркса, Плеханова и Ленина». Ну а первый том «Капитала» Сосо, по словам Иремашвили, вообще умудрился прочитать в рукописной копии, которая была сделана с единственного имевшегося в тифлисской библиотеке экземпляра. Во что, конечно же, верится с трудом. В Тифлисе работ Маркса не было, и Сосо мог слышать о нем только от старших товарищей. Более того, в 1899 году он даже начал учить немецкий язык, чтобы читать Маркса и Энгельса в подлиннике.

Да и с Лениным не все сходится, поскольку свою первую работу «Что делать?», которая могла по-настоящему заинтересовать Сталина, он написал только в 1902 году, когда Сосо уже не было в семинарии. Что же касается трудов Дарвина и Плеханова, то, вполне возможно, что они и на самом деле лежали на коленях у семинаристов. Но как бы там ни было, вскоре Сосо стал одним из самых активных членов нелегального кружка, который возглавлял старшеклассник Сеид Девдориани. «Нас, — вспоминал Сеид, — некоторых учеников, ввиду слабого здоровья перевели из общежития на отдельную квартиру. Там вместе очутились Сосо и я. Сразу же после знакомства я предложил ему вступить в кружок. Он обрадовался и согласился...»

Сосо ударился в революционную деятельность со всей страстью наконец-то обретшего свое призвание человека и... вступил в конфликт с Девдориани, потребовав от него заниматься прежде всего социальными и политическими предметами, а не общеобразовательными, как того хотел сам Сеид. И уже тогда многие увидели, возможно, истинное лицо «тихого и застенчивого юноши». Он был самоуверен, властен и нетерпим к чужому мнению.

И мало кто удивился тому, что именно Сосо сменил окончившего семинарию Сеида на посту руководителя кружка. Теперь ему уже ничто не мешало придать своей работе еще большую политическую направленность.

Впрочем, он не только занимался со своими однокашниками, но и посещал рабочие собрания, а в один прекрасный вечер Сосо тайком покинул семинарию и отправился на встречу с беглым социал-демократом. В черной рубашке с красным галстуком, с горящими глазами, он производил впечатление. Как производили впечатление и его рассказы о царском произволе, о тяжкой жизни российских рабочих и о несгибаемых политических ссыльных, которые и в далекой и холодной Сибири продолжали свою борьбу.

После этой встречи жизнь в семинарии показалась Сосо еще более жалкой. Заживо погребенный в сером каземате, он все чаще и чаще посматривал в окно, за которым была совершенно другая жизнь, наполненная событиями и не похожая на монотонные семинарские будни.

Чтобы хоть как-то разнообразить свое жалкое существование, он при первой же возможности отправлялся бродить по Тифлису, по его узеньким улочкам и шумным базарам, где во всю торговали грузины, русские, персы, армяне и евреи. Гуляя в поисках приключений по Тифлису, он рано или поздно обязательно должен найти их. Так оно и случилось, и на какое-то время Сосо сошелся с ворами.

Пройдут годы, и ненавидевший лютой ненавистью Сталина Троцкий назовет его стоящим у власти «кинто». Хотя понятие «кинто» означало не только принадлежность к уголовному миру, но и героев улицы, бойких говорунов, хулиганов и даже певцов. С «кинто» — весело, у них всегда водились деньги, и все-таки они обладали одним, но весьма существенным недостатком. Самое большое, на что они были способны, это ограбить прохожего или «взять богатую квартиру», а потом неделями гулять на вырученные деньги. И, конечно, стоявшему по своему развитию на несколько голов выше всех этих веселых ребят Сосо этого было уже мало...

Его тянуло совсем к другим людям, слухи о которых доходили до него. Но он уже знал, что этих людей не устраивала их беспросветная жизнь и они боролись за ее изменение. Он никогда еще их не видел и не говорил с ними, но в его воображении они походили и на благородного разбойника Арсена, о котором ему когда-то рассказывал отец, и, конечно же, на покорившего его душу Кобу. И ему очень хотелось увидеть этих людей, услышать их и понять, каким же образом они желали изменить истинное положение вещей.

И такие люди в Грузии действительно уже были. Еще в 1892 году в ней появилась Лига свободы Грузии во главе с выпускником Тифлисской духовной семинарии Ноем Жорданией и «Месаме даси» («Третья сила»), И именно эта «Третья сила» попыталась взять под свой контроль все ученические кружки в городе и наладить доставку в Закавказье нелегальной литературы.

Однако ничего путного у этой организации не вышло, она распалась, и в 1895 году редактор газеты «Квали» Г.Е. Церетели объединил вокруг своей газеты многих тифлисских революционеров. Приблизительно в это же время в Тифлисе появился первый грузинский рабочий кружок.

Имелись в Тифлисе и кружки из русских рабочих. Особую роль в их становлении сыграл Федор Ермолаевич Афанасьев. Бывший народник превратил свою квартиру в настоящий политический салон, в котором рабочие получали свои первые политические и экономические знания. В конце 1893 года Афанасьев основал кружок для изучения марксизма. И хотя через три года кружок распался, движение уже нельзя было остановить. Марксистские кружки, в которые наряду с русскими стали входить и кавказцы, росли как грибы.

Все внимание центра было направлено на расширение аудитории и организацию новых рабочих кружков. Обратили молодые социал-революционеры свое пристальное внимание и на учащуюся молодежь как светских, так и духовных высших учебных заведений. Ставка была сделана правильно. Беспросветная жизнь в семинарии как нельзя лучше способствовала подъему революционного настроения. Так что можно смело утверждать, что к концу века в Тифлисе появились люди, не только хорошо знакомые с новым учением, но и обладавшие крепкими связями в Центральной России, откуда они получали сведения о всероссийском рабочем движении и нелегальную литературу.

Редакция «Квали» стала руководящим центром нарождавшейся в Тифлисе социал-демократической организации, а Ной Жордания — ее общепризнанным лидером. К нему-то и отправился жаждавший проявить себя Сосо. Оказавшись в высоком и светлом кабинете редактора «Квали», он заявил, что хочет бросить семинарию и работать с рабочими. Жордания проговорил с ним целый час и... посоветовал как следует заняться самообразованием и окончить семинарию.

Сосо разочарованно вздохнул. Он полагал, что его встретят с распростертыми объятиями и с великой радостью примут его жертву. А тут... Но грустил он не долго. Да и зачем ему теперь был нужен этот «легальный марксист» Жордания, чья газета способна лишь развращать рабочие массы, если его посетил вернувшийся в 1897 году в Тифлис Ладо Кецховели. Изгнанный за беспорядки из Тифлисской духовной семинарии еще в 1893 году, он поступил в киевскую семинарию. Но и там, что называется, засветился перед полицией, после того как у него на квартире была найдена целая кипа нелегальной литературы. И от каторги его в самый последний момент спасла амнистия в связи с коронацией Николая II. Но как бы то ни было, Ладо шел прямым путем профессионального революционера.

Ладо устроился корректором в типографию, чтобы приобрести опыт. Его волновало уже не столько чтение нелегальной литературы, сколько ее выпуск. А это был уже прямой вызов властям со всеми вытекавшими отсюда последствиями. И надо отдать ему должное, он не только быстро создал нелегальную типографию, но и обучил едва ли не всех своих товарищей технике печатания.

С помощью Сосо Ладо быстро установил контакт с семинарским кружком и взял на себя роль его наставника. Знакомый с учением Маркса, он мыслил теперь уже иными категориями и говорил не о просвещении, а о политической борьбе. Очень скоро Ладо ввел Сосо в свой кружок, и тот был на седьмом небе от радости. Это были уже не какие-то там «кинто», эти люди мыслили куда более широкими масштабами и намеревались украсть власть. А это было куда притягательнее и интереснее.

Так Сосо сблизился с социал-демократами. На рвавшегося в бой молодого человека обратили внимание видные политики. Один из них, Калистрат Гогуа, предложил ему возглавить кружок молодых железнодорожников. Сосо стал пропагандистом, что, в свою очередь, приносило огромную пользу ему самому. Обучая других, он учился сам. А если учесть, что большинство рабочих были русскими, то можно себе представить, какие нагрузки испытывал Сосо на каждой своей лекции.

Что же касается Ладо Кецховели, то Сосо искренне восхищался им, и далеко не случайно он один из немногих удостоился чести быть упомянутым в «Краткой биографии» Сталина. Правда, в качестве его верного помощника. Конечно, теперь уже никто не может сказать, как бы поступил Сталин с Ладо, если бы тот не был застрелен в 1902 году охранником тюрьмы. Но, зная как Сталин расправлялся со своими соратниками и друзьями, можно не сомневаться в том, что все шансы быть расстрелянным его бывшим учеником у Ладо были...

Возглавив кружок, Сосо стал еще больше читать. Запрещенные книги он получал от владельца книжного магазина и бывшего народника Захария Чичинадзе, на чьих книгах, по образному выражению одного из революционеров, выросло первое поколение грузинских социал-демократов. Сосо часто заставали за чтением запрещенной литературы, и каждый раз он подвергался длительному заточению в карцере. Но ничто не могло сломить молодого революционера, и он продолжал свое образование.

Надо полагать, свою лепту внес в становление личности Сосо и Иосиф Барамов, приезжавший на каникулы в Гори. Это был уже не просто интересовавшийся политикой студент, а человек, находившийся под наблюдением полиции. И именно он был одним из инициаторов организации студенческой демонстрации протеста против Ходынской трагедии.

А вот заниматься в самой семинарии с каждым днем становилось все труднее. Монахи следили за семинаристами с большим знанием дела. Сосо предложил ребятам снять комнату недалеко от семинарии, и они стали собираться в ней для обсуждения прочитанного. Ну а в августе 1898 года в его жизни произошло знаменательное событие: он вступил в Тифлисскую организацию РСДРП.

Увлечение общественными науками и работа в кружках почти не оставляли времени для изучения наук божественных, и четвертый курс Сосо окончил только с одной «четверкой» (все остальные отметки были «тройками») и получил переэкзаменовку на осень, чего раньше нельзя было даже себе представить. Как и то, что у будущего священника красовалась жирная «двойка» по ... Священному Писанию.

Не отличался Сосо и примерным поведением. На каждое замечание преподавателей он отвечал грубостью и постоянно дерзил. А когда ненавидевший его инспектор Абашидзе отобрал у него запрещенную книгу, разъяренный Сосо вырвал ее у него из рук. «Ты что, — воскликнул изумленный такой наглостью преподаватель, — не видишь с кем имеешь дело?» Сосо протер глаза и, не скрывая презрения, ответил: «Вижу перед собой только черное пятно, и больше ничего!»

Инспектор потребовал исключить Джугашвили из семинарии. Ректор же оставил его требование без внимания, очевидно, очень надеясь на то, что его самый строптивый и способный ученик все же опомнится.

Однако Сосо и не подумал оправдать возложенные на него надежды, и к пятому курсу некогда примерный ученик стал самым недисциплинированным и неуспевающим. Впрочем, иначе и быть не могло. Он не только потерял интерес к церковным предметам и веру в Бога, но и был, что называется, по горло занят на своем новом поприще. Помимо пропагандистской работы в его обязанности входило привлечение новых членов. Его старания не пропали даром, рабочие выступили с забастовкой в железнодорожных мастерских, и Сосо был на седьмом небе от радости. Вместе с другими социал-демократами он тоже был одним из ее идейных вдохновителей.

Конечно, в семинарии с ее доносами и тотальной слежкой не могли не знать, чем занимается один из ее самых видных учеников, и Сосо несколько раз обыскивали прямо в семинарии. А 29 мая 1899 года он был исключен из нее «за неявку на экзамены по неизвестной причине», что выглядит весьма странно. Ни один ректор по тем временам не мог исключить своего воспитанника, не зная истинных причин его неявки на экзамены. И надо полагать, что подобное объяснение скрывало какую-то другую, гораздо более важную причину, которая и по сей день покрыта тайной.

Как-никак, а духовником Сосо был сам настоятель Новоафонского монастыря, который находился под особым покровительством царствующего дома (в память об Александре II, его строителе). Что также не могло не вызывать законного удивления. Духовником семинаристов, как правило, назначался настоятель тифлисского храма, и у очень многих невольно возникал вопрос: чем же так прославился сын простого сапожника Сосо Джугашвили, которому вдруг была оказана такая честь? «Не потому ли, — задается вопросом Н.Н. Яковлев, известный исследователь жизни Сталина, — что он собирался принять постриг и вступить в этот монастырь? Или его незримые покровители готовили его к какому-то иному, невиданному послушанию?»

По сей день остается неизвестным и характер отношений между Сосо и его духовником в последний год его пребывания в семинарии: вряд ли тот с его знанием людей мог не заметить, что с подопечным творится нечто странное, а если заметил, то почему не попытался бороться за свою начинавшую заблуждаться овцу? И не означает ли «невиданное послушание», к которому, по мысли Яковлева, якобы готовили Сосо, только то, что и сам духовник был связан с революционерами? На этот вопрос уже никто не ответит, и нам остается только догадываться о странных и таинственных отношениях между Сосо и его духовным отцом.

Но как бы там ни было на самом деле, 7 апреля 1899 года в кондуитном журнале семинарии в последний раз появилась фамилия Джугашвили, который был наказан за то, что не поздоровался с преподавателем А.П. Альбовым. Затем занятий в семинарии по случаю пасхальных каникул не было, а 25 апреля начались те самые экзамены, на которые Джугашвили якобы не явился. Если эта неявка была связана с рабочим движением, то ответ здесь мог быть только один: Сосо принимал участие в состоявшейся в Тифлисе 19 апреля маевке. Но если это было на самом деле так, то почему Сталин никогда не рассказывал о таком отрадном для всякого революционера факте в написанной им же самим биографии? Ведь подобными вещами можно было только гордиться.

В 1932 году Сталин так сформулировал причину своего изгнания из семинарии: «Вышиблен из православной семинарии за пропаганду марксизма». Вполне возможно, что так оно и было на самом деле и, по словам Вано, брата Ладо Кецховели: «...в конце концов семинарские ищейки напали на след тайных кружков и начали репрессии против нас». Но если это было так, то каким образом семинария выдала Джугашвили справку об окончании четырех классов, в которой стояла «пятерка» по поведению? Да и как могли руководители семинарии поставить высшую отметку человеку, который не вылезал из карцера и организовал во вверенном им царем учебном заведении тайный кружок?

Рассказ еще одного однокашника Сосо о том, что его хотели арестовать перед самым исключением из гимназии, но по какой-то причине не арестовали, только еще больше усложняло всю эту и без того запутанную историю. Особенно если учесть, что мать Сосо уверяла всех, что сама забрала сына из семинарии по причине заболевания им туберкулезом. Но если это было так, то непонятно, почему такая серьезная болезнь Сосо осталась неизвестной руководству семинарии и оно исключило его за «неявку на экзамены».

Впрочем, существовала и еще одна версия, согласно которой Сосо был отчислен из семинарии за участие в драке, которая закончилась поножовщиной. Но как бы там ни было, Сосо остался не у дел и по большому счету ему не на кого было обижаться: он сам сделал свой выбор и теперь пожинал плоды...

В мгновение ока оказавшись на улице, Сосо на какое-то время растерялся. Оно и понятно, слишком уж неожиданным был переход из вчерашних студентов в лицо без определенных занятий и места жительства. Что ему оставалось? Да только одно: вернуться в Гори, что он и сделал. Однако к якобы «забравшей» его из семинарии матери он почему-то не спешил и несколько дней прятался в садах, куда ему носила пищу одна из соседок. Почему? Боялся огорчить мать известием о своем исключении? Вряд ли! Вечно в саду он жить не мог, и рано или поздно ему все равно пришлось бы идти к матери и рассказать ей все. Да и не проще ли было спрятаться у родственников, которых у него в Гори хватало?

Вся эта весьма странная конспирация могла означать только одно: Сосо опасался отнюдь не матери, а кого-то другого. И именно поэтому он не пошел сдавать экзамены, а потом уехал и из Гори (где его обязательно нашли бы) с Михой Давиташвили в Цроми, где и провел почти все лето. И, как вспоминал брат Михи Петр, Сосо не только усиленно занимался все это время самообразованием, но и начал вместе с Михой «свою конспиративную жизнь».

Очевидно, полиция на самом деле усиленно интересовалась Сосо и даже устроила обыск в доме Давиташвили. Однако ему и на этот раз удалось избежать нежелательной встречи, так как хозяин дома был своевременно предупрежден о предстоящем визите. В конце концов, Сосо вернулся в Гори, где имел обстоятельную беседу с Ладо Кецховели, по всей видимости, об организации забастовки рабочих тифлисской конки. А дальше последовали весьма интересные и не менее странные события.

Едва возобновились занятия в семинарии, как Миха Давиташвили подал заявление об уходе, а еще около двадцати воспитанников (все они были членами различных кружков) были исключены из семинарии по никому неведомым причинам. И сразу же поползли слухи о том, что это Сосо выдал всех этих ребят. Сидевший вместе с ним в тюрьме известный эсер Верещак рассказывал, будто бы сам слышал эту историю от Сталина, и тот на самом деле вручил директору семинарии список всех своих товарищей по революционному кружку. Более того, он не только не думал оправдываться, но ставил себе этот поступок в заслугу. «Да, церковь потеряла, — заявил он, — нескольких посредственных священников, зато революция приобрела хороших революционеров». Да и какое это было предательство, ведь речь шла о благе революции. А раз так, то... все дозволено...

Но как бы там ни было на самом деле, в октябре 1899 года Сосо, как ни в чем не бывало, появился в Тифлисе и получил «Свидетельство об окончании четырех классов», имея «двойку» по Священному Писанию и «тройку» по поведению. А в документе значилось, что он «показал успехи». Оставалось только уточнить, в чем же эти «успехи» заключались. Если в пропаганде марксизма, то руководство семинарии не очень погрешило против истины.

И все же куда интереснее другое. Почему скрывавшийся то в садах Гори, то в Цроми Сосо вдруг совершенно безбоязненно появился в том самом Тифлисе, где его собирались арестовать? И вывод здесь может быть только один: к этому времени Сосо уладил все недоразумения с теми самыми людьми, которых он так опасался. Что это были за люди? Об этом можно только догадываться...

В выданном Сосо свидетельстве имелась весьма интересная приписка, которая ставила Сосо перед выбором: либо... работать по духовному ведомству, либо... уплатить правлению семинарии за обучение 680 рублей.

Что опять же не может не вызывать недоумения. Да и как можно было направлять на работу по «духовной линии» или учителем человека, который подозревался в организации забастовок и распространении марксизма? И если полиция на самом деле с некоторых пор стала интересоваться Иосифом Джугашвили, то допустить подобное она могла только для того, чтобы держать его «под колпаком» и через него выходить на интересовавшие ее связи.

Впрочем, все могло быть намного проще, и руководители семинарии просто-напросто не пожелали выметать сор из своей семинарской избы и поднимать очередной шум. После событий 1893 года подобное упущение могли бы и не простить. А так... не явился на экзамены и выпущен со свидетельством. Да и кого по большому счету тогда могла интересовать судьба какого-то там сына сапожника и прачки?

Если это было так, то Сосо надежд своих бывших руководителей не оправдал. Он не пошел ни по духовной части, ни в учителя, и, если верить его признаниям кутаисской полиции, средства к пропитанию он добывал «службой в учреждениях, в конторе Абесадзе, в обсерватории и частными уроками». Но что это были за учреждения, кто был этот таинственный Абесадзе и кому именно он давал уроки, так и осталось неизвестным.

А вот в обсерватории Сосо на самом деле работал и даже жил, правда, после того, как со скандалом покинул квартиру Д.Е. Каландарашвили, который был одно время его близким товарищем. Случилось это после того, как Ладо Кецховели выступил с призывом к более активным действиям, однако большинство Тифлисской организации РСДРП не поддержало его, мотивируя свой отказ малочисленностью организации и возможностью ее быстрого разгрома. Сосо выступил на стороне Ладо и, вспомнив тот холодный прием, который ему оказал не так давно Ной Жордания, не только подверг его резкой критике, но и потребовал вынести вопрос на обсуждение рабочих. Ну а поскольку сам Каландарашвили поддерживал Жорданию, то Сосо посчитал невозможным свое пребывание под его крышей.

В конце 1899 года он стал сотрудником Тифлисской физической обсерватории, которая не имела никакого отношения к астрономии и являлась самой обыкновенной метеорологической станцией. Однако молодого революционера мало волновали перепады температур и розы ветров — в Тифлисе надвигались серьезные события, и 1 января нового века стало знаменательной датой в истории социал-демократического движения в Закавказье. Именно в этот день остановилась тифлисская конка, а когда ее администрация вызвала полицию и та потребовала прекратить забастовку, рабочие отказались подчиниться, что явилось для полиции полнейшей неожиданностью. Да, время от времени рабочие бастовали, но если раньше было достаточно только одного появления людей в форме, чтобы навести порядок, то на этот раз все было иначе.

Озаботило полицию и появление в городе листовок с требованиями рабочих. Не на шутку встревоженная, она арестовала наиболее активных рабочих и установила главного организатора забастовки. Однако уже хорошо ей известному Ладо Кецховели удалось уехать в Баку.

Догадывалась ли полиция об участии в организации забастовки близкого к Ладо Сосо? Трудно сказать, поскольку он был арестован по какой-то совершенно надуманной причине «недоимок», которые его отец якобы остался должен Диди-Лиловскому сельскому правлению. Он заявил, что готов уплатить «долг», и, после того как товарищи собрали требуемую сумму, его выпустили.

Возможно, так оно и было на самом деле, и все же надуманность предъявленного Сосо обвинения не может не вызвать недоумения. Его отец не жил в Диди-Лило более 30 лет, землей там не пользовался, а значит, и не имел никакого отношения к поземельным платежам. Да и почему за отца, если он действительно был виноват, должен отвечать его сын? И даже если бы Сосо являлся правопреемником Бесо, то арестовать его могли бы только после того, как он отказался бы заплатить «по счету»! И тем не менее...

Так за что же был арестован Сосо? Думается, все же за участие в забастовке. И, по всей видимости, арестовав его под совершенно надуманным предлогом, полиция попыталась уже тогда проверить молодого социал-демократа «на слабость» и склонить его к сотрудничеству. Из этого у нее, судя по всему, ничего не вышло. Пройдут годы, и Сталина обвинят в сотрудничестве с охранкой. Появятся даже документы и свидетели, но никаких неопровержимых доказательств так никто никогда и не представит.

Да и как мог Сталин, если он дал согласие на работу, отказаться от дальнейшего сотрудничества с жандармами в 1912 году? Его приглашали не на обед, просто так расстаться с охранкой невозможно. И дело даже не в том, что его могли просто-напросто убрать. Этого и не требовалось. Достаточно было обнародовать подписанный им документ, а такую бумагу он подписал бы непременно, и на его карьере, а возможно, и на самой жизни был бы поставлен крест. К провокаторам относились однозначно: при каждой партийной ячейке имелись люди, которые приводили вынесенные им смертные приговоры в исполнение. И не случайно злейший враг Сталина Л. Троцкий писал о том, что «если бы даже Сосо оказался способен на такой шаг... совершенно невозможно допустить, чтобы партия потерпела его после этого в своих рядах».

Да и какой был смысл ссылать Сталина, если он работал на охранку, с каждым разом все дальше и дальше за Полярный круг? Куда больше пользы он принес бы работая на местах. Ну а то, что ему так часто удавалось уходить от полиции, во многом объяснялось не только его ловкостью и хитростью, но в первую очередь вопиющей несогласованностью в отношениях между жандармами и полицией.

Но как бы там ни было, мнимые долги были уплачены, и Сосо вернулся на работу в обсерваторию, куда к нему приехала мать. Несмотря на явное внимание полиции к его персоне, он принял самое активное участие в организации маевки, в которой приняли участие более 500 человек.

Несмотря на некоторые успехи забастовщиков, борьба внутри Тифлисской социал-демократической организации между сторонниками и противниками революционных действий продолжалась. И после маевки, по словам С.Я. Аллилуева, «борьба между «стариками» и «молодыми» еще более обострилась». Большую роль в ней, как утверждал Аллилуев, сыграли ссыльные, и в первую очередь Мирон Демьянович Савченко, который возглавил кружок в железнодорожных мастерских.

Летом в Тифлисе появился высланный из Петербурга член Союза за освобождение рабочего класса М.И. Калинин, который стал работать токарем на Закавказской железной дороге. Его приезд совпал с целой волной забастовок. Бастовали наборщики типографий, рабочие табачных фабрик и обувной фабрики Адельханова. Затем начались волнения в железнодорожных мастерских, которые подхватили рабочие вагонного цеха, а к 1 августа забастовки охватили все мастерские.

Такого размаха забастовочной борьбы в Тифлисе еще не видели. Не на шутку напуганные власти вызвали войска, и по всему городу шли аресты и обыски. Однако репрессии вызвали еще большее сопротивление рабочих, и совсем еще недавно спокойный город напоминал собой растревоженный муравейник. И, надо полагать, Сосо сыграл определенную роль во всех этих забастовках.

Вместе с такими известными социал-демократами, как П.А. Джапаридзе и А.Г. Цулукидзе, он много сделал для создания подпольной типографии, и уже 1 августа партийный комитет выпустил свою первую листовку с экономическими требованиями рабочих.

В сентябре забастовки закончились, многих рабочих уволили, и они отправились в Баку и Батум, где пополнили армию революционно настроенного пролетариата. Многих активных членов подпольного движения арестовали. К дознанию за участие в железнодорожной стачке были привлечены 112 человек, в том числе будущие тесть Сталина С.Я. Аллилуев и '«всесоюзный староста» М.И. Калинин. Однако организация не только не была разгромлена, чего так опасались противники активных выступлений, но стала еще более массовой. И теперь, когда все видели, что правильно организованные на борьбу рабочие представляют собой грозную силу, уже никто не думал оспаривать допустимость активных действий с их стороны.

Сосо не был ни арестован, ни привлечен к дознанию. Более того, в те дни он познакомился с ближайшим соратником Ленина и сотрудником газеты «Искра» В.К. Курнатовским, который приехал в Тифлис, чтобы ознакомиться с деятельностью местной социал-демократической организации.

Рассказы Курнатовского о Ленине и его титанической работе произвели на Сосо настолько сильное впечатление, что он несколько раз восклицал: «Я во что бы то ни стало должен увидеть его!» Огромное воодушевление вызвало у него и сообщение о том, что уже в ближайшее время будет выходить ленинская «Искра», которой надлежало стать центром разрозненных социал-демократических групп в России и сыграть решающую роль в объединении их в партию.

Наряду с Курнатовским в Тифлисе в то время работали и такие видные социал-демократы, как И.Я. Франчески, будущий командир боевых дружин на Красной Пресне З.Я. Литвиа и бывший народник, а теперь правоверный марксист Андро Лежава. И не случайно, что в конце 1900 года деятельность Тифлисской организации РСДРП, к великой радости Сосо, стала принимать все большую политическую направленность. В преддверии больших свершений Сосо находился в приподнятом настроении. Оно и понятно: пришло время разбрасывать камни...

В ожидании «больших свершений» активизировала свою работу и охранка. В жандармском управлении Тифлиса хорошо знали наиболее активных членов наблюдаемого ими кружка, среди которых числился и Сосо. «Иосиф Джугашвили, — говорилось в заведенном на него досье, — наблюдатель в Физической обсерватории, где и квартирует. По агентурным сведениям, Джугашвили — социал-демократ и ведет сношения с рабочими. Наблюдение показало, что он держит себя весьма осторожно, на ходу постоянно оглядывается; из числа его знакомых выяснены: Василий Цабадзе и Севериан Джугели; кроме того, нужно думать, что и Сильвестр Джиблаидзе заходил в обсерваторию именно к Джугашвили».

Опасаясь слежки царской охранки и проникновения в их ряды провокаторов, революционеры были вынуждены пойти на организационное перестроение партии и создание изолированных друг от друга «десяток» и «сотен», ввели пароли, клички и конспиративные квартиры. И надо ли говорить, что Сосо превратился в Кобу, и именно под этим псевдонимом стал известен в партийной среде. Так будут его называть особо приближенные к нему люди и много позже, да и сам он вплоть до 1930-х годов будет подписываться «К. Сталин»...

Первый номер центрального органа партии «Искры» вышел 11 декабря 1900 года, и спустя несколько недель газета была доставлена в Закавказье. Коба был в восторге. Все свое будущее он связывал с Лениным, в котором давно уже видел именно такого человека, какого он и хотел видеть во главе российских марксистов: убежденного в своей правоте, твердого и решительного. И он принял как должное призыв будущего вождя мирового пролетариата готовить по примеру других городов России празднование 1 мая.

Между тем тифлисские жандармы не дремали и решили нанести удар первыми. Уже в марте были арестованы несколько человек, но Кобу взять не удалось. Он вовремя заметил жандармов и вернулся домой только после того, как они ушли.

Однако и тут не все ясно, так как, согласно рапорту ротмистра Тифлисского ГЖУ (Главное жандармское управление. — Прим. ред.) А. Цысса, Джугашвили задержали на пути в Муштаид. Во время обыска у него нашли книгу «Рабочее движение на Западе», на которой отсутствовала отметка о цензуре, в связи с чем было решено допросить Сосо о степени политической благонадежности лиц, которые входили в социал-демократический кружок интеллигентов в городе Тифлисе.

Но... ничего из этого не получилось, так как уже очень скоро выяснилось, что найденная при обыске книга издана в Петербурге на законных основаниях и не имела на титуле указания о прохождении цензуры по не зависящим от Джугашвили причинам. И ротмистру Руничу не осталось ничего другого, как только отказаться от выдвинутого против него обвинения или же просить Министерство внутренних дел разрешить продолжение его дела в административном порядке. Что решили жандармские начальники неизвестно, но Сосо во избежание всяческих провокаций перешел на нелегальное положение. Так началась его долгая и полная опасностей и лишений жизнь профессионального революционера...



ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Несмотря на постоянную опасность ареста и активную деятельность жандармской агентуры, Коба не только продолжил занятия в рабочих кружках, но и принял самое активное участие в подготовке первомайской демонстрации. И для этой активности у него были все основания.

Да, его уже знали многие видные революционеры, включая и эмиссара Ленина Курнатовского, и третьи роли совсем не устраивали честолюбивого Кобу. Конечно, ему очень хотелось привлечь внимание вождя. Вряд ли даже при всем своем самомнении он тогда мечтал о том, чтобы занять место рядом с ним, но выдвинуться, несомненно, хотел.

Что бы там ни говорили, но Закавказье оставалось окраиной, а Коба нисколько не сомневался в том, что главные революционные события развернутся в центре. Ну а раз так, то ему необходимо сделать все возможное и невозможное, чтобы как можно ближе быть к этому самому центру...

Полиции стало известно о демонстрации, и уже с середины апреля город постоянно патрулировали казаки и войска. Стоило только собраться троим горожанам, как им предлагали немедленно разойтись. И все же тифлисские социал-демократы решились на демонстрацию, и рабочие с красным знаменем двинулись от железнодорожных мастерских к центру. Не успели они пройти и несколько сотен метров, как из переулков и подворотен на них набросились городовые и солдаты. Завязалась схватка, и уже очень скоро все было кончено. Демонстрантов разогнали, а самых активных арестовали. Революционеры не успокоились, и в городе появились листовки, которые впервые призывали к освобождению от тирании и прославляли свободу.

Снова начались аресты, и Коба поспешил уехать в Гори. В Тифлис он вернулся в конце мая и сразу же приступил к восстановлению разгромленной типографии. Продолжил он занятия и в рабочих кружках. В эти дни он особенно близко сошелся со своим земляком Симоном Аршаковичем Тер-Петросяном, который очень скоро станет знаменитым Камо. Трудно сказать, думал ли уже тогда Тер-Петросян о терактах и экспроприациях, но к поступлению в высшее военное учебное заведение готовился. Интересно и то, что именоваться Камо он стал с подачи Сталина, который прозвал его так за то, что будущий террорист не мог выговорить по-русски «кому» и все время произносил «камо».

Осенью 1901 года Коба уже играл в организации весьма заметную роль, поскольку одни из руководителей РСДРП были арестованы, а другие находились под таким плотным наблюдением полиции, что об активной деятельности нельзя было и думать. Понимая, что охранка не оставит его в покое, Коба стал еще осторожней и постоянно менял квартиры.

Тем не менее работа продолжалась, и на состоявшейся в октябре 1901 года общегородской конференции был избран Центральный рабочий комитет в составе четырех членов и четырех кандидатов из четырех интеллигентов и четырех рабочих. Одним из «интеллигентов» был Коба, о чем ротмистр В.Н. Львов и доложил своему начальству.

Впрочем, Коба не долго пребывал в руководстве Тифлисской организации РСДРП, и, как докладывал жандармский агент, во втором заседании уже участвовали три интеллигента, четвертый же, Сосо, по неизвестной причине не явился. Не присутствовал он и на следующем заседании комитета, состоявшемся на квартире рабочего Николая Ерикова. Вряд ли причиной тому был какой-то конфликт Сосо с другими членами партийного руководства; вернее всего, он был направлен Тифлисским комитетом, опасавшимся его ареста, в Батум. Да и в самом Батуме надо было налаживать работу. Вошедший в состав России после Русско-турецкой войны 1877—1878 гг., этот город был связан с Баку железной дорогой и очень быстро превратился в важный промышленный центр со своим рабочим движением и социал-демократическим кружком.

Коба с энтузиазмом принялся за работу, и всего за несколько недель ему удалось значительно расширить местную социал-демократическую организацию, о чем красноречиво повествует найденный у начальника ГЖУ Кутаиси документ, из которого следовало, что именно И.В. Джугашвили сумел организовать местных социал-демократов. Но он шел дальше социал-демократических лозунгов и, по сути дела, проповедовал куда более радикальные взгляды. И именно он явился одним из организаторов забастовки на заводе Ротшильда, где рабочие требовали отмены работы в воскресные дни, что и без того было запрещено российскими законами. Своего они добились, а сам Коба принялся за создание подпольной типографии и доставку из Тифлиса нелегальной литературы. В те дни он познакомился с сыном редактора армянского журнала «Нор дар» С.А. Спандаряна Суреном, который обещал снабдить батумскую типографию всем необходимым для печатания.

Работа типографии привела к еще большей активизации рабочих, и в самом начале 1902 года они потребовали от администрации введения воскресного отдыха, запрещения ночных смен, повышения заработной платы. Жандармы прекрасно понимали, откуда дует ветер, и попытались арестовать Кобу, но он вовремя уехал в Тифлис. Задержался он там ненадолго, поскольку именно в эти дни жандармы арестовали многих видных членов тифлисского центра.

За домом, в котором жил Коба, было установлено наблюдение, но он снова избежал ареста, уехав в Батум. Однако полиция выследила его и в один прекрасный вечер, когда собрание с участием Кобы было в разгаре, явилась за ним. Каким-то непостижимым образом хозяин дома отвлек внимание жандармов, и Коба сумел уйти. Он снова сменил квартиру, а затем уехал в Тифлис.

Вместе с другими революционерами Коба многое сделал для разгорания нового конфликта на заводе Ротшильда в конце февраля. 9 марта рабочие пошли на штурм тюрьмы, где содержались их товарищи. На этот раз полиция действовала очень жестко — тринадцать рабочих были убиты.

Коба отреагировал на это преступление должным образом и выпустил две листовки, в которых была дана оценка всему случившемуся. Однако дальше дело не пошло, поскольку полиции удалось выйти на след типографии. Но и здесь рабочим повезло, и после того как к Ивлидиану Шапатаве, у которого хранились типографские принадлежности, явился пристав, жена Шапатавы встретила его... с дубиной в руках: «Ты можешь разбудить детей и испугать их!» Пристав рассмеялся и ушел, что, конечно, выглядит весьма странным. Можно подумать, что полицейский прибыл не исполнять свои обязанности, а попить чайку и, получив от ворот поворот, без особого неудовольствия покинул негостеприимный дом. Но как бы там ни было, женщина спасла и типографию, и Кобу, который находился в тот момент в доме.

Коба перевез типографию в часовню Быкова, а сам отправился в Кобулети, где организовал социал-демократический кружок. Вернувшись в Батум, он выступил на большом совещании рабочих, после которого его арестовали. Но ему повезло и на этот раз: по какой-то необъяснимой случайности жандармы не заметили его чемодана, набитого нелегальной литературой, всевозможными партийными документами и листовками.

Коба отверг свое участие в забастовке и событиях 9 марта, которые стали известны по всей России как батумская демонстрация. Тем не менее жандармы завели на него особую папку, где должна была храниться вся касавшаяся его документация, сфотографировали в профиль и анфас и сняли отпечатки пальцев. В тот же день в ГЖУ Тифлиса направили запрос: не был ли «названный Джугашвили замечен в чем-либо предосудительном в политическом отношении». Предлагалось на всякий случай допросить мать Сосо и его дядю. Но тифлисские жандармы могли сообщить лишь о своих подозрениях и догадках, которые, как известно, к делу не подошьешь, и Сосо наверняка был бы освобожден. Но из-за трагической случайности он сам раскрыл карты. В посланной из тюрьмы записке он просил передать матери, чтобы она настаивала на том, что он прожил всю зиму в Гори. Записка была перехвачена, и подозрения жандармов усилились. Тем более что появились новые сведения о его руководящей роли в батумских событиях.

В присланном из Тифлиса письме генерал Дебиль сообщил, что И.В. Джугашвили «фигурирует в агентурных материалах как член Тифлисского комитета РСДРП», и попросил для установления личности последнего выслать ему фотографию. Правда, по какой-то известной только ему причине Дебиль умолчал о привлечении Сосо в 1901 году к переписке по делу о «Социал-демократическом кружке интеллигентов».

Пока жандармы переписывались, ГЖУ Кутаиси потребовало продлить содержание Джугашвили и арестованного вместе с ним Канделаки под стражей до окончания следствия. Разрешение было получено, и полиция приступила к дознанию обвиненных в призыве к возбуждению и неповиновению верховной власти. Однако обвинение оказалось несостоятельным, и «характер деятельности Иосифа Джугашвили за время пребывания его в Батуме» отныне подлежало «считать невыясненным».

Тем не менее Коба, который сумел попасть в тюремную больницу, остался, в отличие от выпущенного на волю товарища, под стражей. Он обратился к главному управляющему гражданской частью на Кавказе Г.С. Голицыну с просьбой об освобождении. Ответа не последовало. Коба написал второе прошение, в котором просил освободить его под надзор полиции по состоянию здоровья и беспомощного положения состарившейся матери. Затем к Голицыну обратилась и сама «состарившаяся» мать.

Однако начальник Тифлисского розыскного отделения ротмистр Лавров имел на этот счет иное мнение и в докладе департаменту полиции писал: «Через перечисленных лиц, между прочим, выяснилось, что в Батуме во главе организации находится состоящий под особым надзором полиции Иосиф Джугашвили. Деспотизм Джугашвили многих, наконец, возмутил, и в организации произошел раскол, в виду чего в текущем месяце в Батум ездил состоящий под особым надзором полиции Джибладзе, коему удалось примирить враждующих и уладить все недоразумения».

И Лавров был недалек от истины. В Батуме у Кобы действительно обострились отношения с членами местного партийного комитета, и многие были очень недовольны его манерой поведения, в которой часто сквозили превосходство и пренебрежение.

Да и в Тифлисе все шло далеко не так гладко, как того хотелось Кобе. Поговаривали, что переезд в Батум был связан с его исключением из тифлисской организации партийным судом за интриги и клевету на Сильвестра Джибладзе. И разногласия у них начались с того, что Коба высказался против привлечения в Тифлисский комитет простых рабочих из-за их неграмотности и неумения конспирироваться. А после того как комитет не поддержал его, Коба выехал в Батум, где сразу же по приезде выступил с резкой критикой Тифлисского комитета.

В середине апреля Кобу перевели в кутаисскую тюрьму. Сидевший там в тот момент Григорий Уратадзе писал о Кобе: «На вид он был невзрачный, оспой изрытое лицо делало его вид не особенно приятным. Походка вкрадчивая, маленькими шагами. Он никогда не смеялся полным ртом, а улыбался только. И размер улыбки зависел от размера эмоции, вызванной в нем тем или иным происшествием, но его улыбка никогда не превращалась в открытый смех полным ртом. Был совершенно невозмутим. Мы прожили вместе в кутаисской тюрьме более чем пол года, и я ни разу не видел, чтобы он возмущался, выходил из себя, проявлял себя в ином аспекте, чем в совершенном спокойствии. И голос его в точности соответствовал его «ледяному характеру», каким его считали близко его знавшие».

Вполне возможно, что именно таким Коба и казался окружавшим его людям. Но то, что он никогда не смеялся над шутками и не шутил сам, было истинной правдой, что весьма странно не только для грузина, но и для всякого нормального человека. Вряд ли его можно было упрекнуть в том, что он не понимал шуток, и, вполне возможно, это был признак какой-то постоянной грусти. Однако эта самая грусть, если она действительно присутствовала, не помешала ему установить с первых же дней пребывания в камере строгий распорядок: утром — гимнастика, затем — изучение иностранного языка и чтение, чтение, чтение... Приблизительно в это время он прочитал знаменитую работу Ленина «Что делать?», в которой нашел полное созвучие своим собственным размышлениям о партии — «строжайшая конспирация, строжайший выбор членов, подготовка профессиональных революционеров»...

Ленин произвел на бывшего семинариста неизгладимое впечатление, и, когда он читал его труд, у него создавалось такое впечатление, словно тот писал лично ему. Для того чтобы лучше понять, чем мог привлечь его Ленин, надо вспомнить, что из себя к тому времени представлял будущий вождь мирового пролетариата. В 1893 году это был уже убежденный марксист, поражавший своей теоретической подготовкой даже таких корифеев марксизма, как А. Потресов, Г. Кржижановский и П. Струве. Но уже тогда он шел против общего течения и утверждал, что главное — это цель, и для ее достижения хороши все методы, включая и террор. С необычайным энтузиазмом он подхватил мысль Энгельса о том, что «горстка решительных людей в России могла бы произвести революцию», и развил ее в своем первом большом труде «Что такое друзья народа и как они воюют против социал-демократов». Ход его мысли был совершенно свободен от сантиментов и не омрачен никакими сомнениями, что, конечно же, действовало.

Таким образом, Ленин оставил свою первую зарубку на истории русского революционного движения. Усидчивый и начитанный, он умел веско и язвительно спорить, был уверенным бойцом, придавая преобладающее значение политическому методу. Помимо всего прочего, он уже тогда отличался прямо-таки патологической нетерпимостью даже к самой умеренной оппозиции, которая так восхищала Сталина.

Конечно, в силу молодости и необразованности Сталину даже и не приходила в голову та простая мысль, что именно тот раскол, который Ленин сначала предсказал, а потом и осуществил в русском революционном движении, в конечном счете и сгубил Россию. И единое движение могло бы даровать российским народам куда более достойное существование... Но тогда ему было не до подобных тонкостей, и вслед за Марксом, Энгельсом и Лениным он повторял ставшие для него чем-то вроде Священного Писания слова из «Манифеста коммунистической партии»: «Коммунисты... открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь путем насильственного ниспровержения всего существующего строя. Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией...»

Ну и, конечно, Сталину очень импонировала теория борьбы классов с ее определяющим положением о том, что «буржуазия неспособна оставаться долее господствующим классом». В отличие от «потомственного дворянина» Ленина, а именно так он подписывал свои прошения, который не заработал в своей жизни ни одной копейки, Сталину слишком хорошо было известно, что представляют собой эти классы. А раз и навсегда вбитая в голову отцом ненависть к любой власти, усугубленная лицемерными монахами семинарии, только подогревала его стремление покончить с тем самым классом, который оставлял за ним право на жалкое существование.

Сыграли в выборе «новой религии» свою роль и особенности мышления Сосо. Как человек, который живет в обществе и не может быть свободен от этого общества, так и его интеллект не может формироваться сам по себе, а неизбежно зависит от бытия его носителя. 10 лет зубрения Священного Писания наложили трагический отпечаток на уже ставшее катехизисным мышление Сосо, и таким образом он заполучил «организованный» ум, которому, как это ни печально, чужды поиски и сомнения. А посему Сосо было свойственно не только систематизировать любые знания, но и раскладывать все по полочкам.

Ну и, конечно, самым печальным стало то, что само мышление было заменено верой, пусть и новой. И так как маленький Сосо верил в Непорочное Зачатие и Воскресение Христа, так, повзрослев, он стал верить в вечность классовой борьбы со всеми вытекавшими отсюда последствиями. Ну а все то, что не укладывалось в ставшие уже священными догматы марксизма, казалось ему еретическим, точно так же, как любые сомнения в истинности Нового Завета считались среди духовенства богоотступничеством, а значит, и преступлением.

Пришлась по вкусу Сосо также идея Ленина о создании подпольной партийной организации. Оно и понятно: ведь «руководить всеми сторонами местного движения и заведовать всеми местными учреждениями, силами и средствами партии» должны были местные партийные комитеты, состоящие из профессиональных революционеров, одним из которых он и собирался стать в ближайшем будущем. И, конечно, он не мог пройти мимо ленинского положения о том, что необходимо было возвысить пролетариат до осознания его истинных классовых интересов.

Сосо был готов подписаться под каждым из этих слов и был полностью согласен с тем, что основное значение Ленин придавал созданию небольшой, объединенной на основе общих взглядов партии, имевшей центральное руководство и действующей во имя пролетариата, как передовой отряд революции. Ну и, конечно, не могло ему не понравиться и положение о том, что «для избавления от негодного члена организация настоящих революционеров не остановится ни перед какими средствами».

Привлекала Сосо в Ленине и его работа. Он тоже вел нелегальную деятельность, составлял тексты листовок для подпольных кружков и обучал мастеровых азам марксизма. И, читая Ленина, Сосо мог бы повторить некогда произнесенные Н.К. Крупской слова: «Чувствовался во всем подходе именно живой марксизм, берущий явления в их конкретной обстановке. Хотелось поближе познакомиться с этим приезжим, узнать поближе его взгляды».

Как и природа, душа не терпит пустоты, и, разуверившись в одном боге, Коба довольно скоро нашел другого. Впрочем, вера в него тоже будет продолжаться недолго, всего каких-то 20 лет. А потом... он сам встанет на его место... Но даже в тюрьме Коба не собирался заниматься только гимнастикой и самообразованием. Быстро освоившись в своем мрачном узилище, он устроил бунт заключенных и потребовал от тюремной администрации сделать в камере нары (заключенные спали прямо на цементном полу), организовать два банных дня в месяц, прекратить издевательства стражи и отделить политических заключенных от уголовников.

Впрочем, если верить Хрущеву, сам Коба отнюдь не страдал от общения с уголовниками. «Сталин, — вспоминал Никита Сергеевич, — частенько говаривал: «Во время моей первой ссылки я встретил среди уголовников несколько неплохих парней. Я главным образом только с ними и общался. Помню, как мы частенько ходили в городские трактиры. Смотрели, у кого есть рубль-другой, подавали в окно, что-нибудь заказывали и пропивали все до копейки. В один день платил я. На другой день кто-то еще — и так по очереди. Эти уголовные были отличными ребятами — настоящая соль земли. Зато среди политических были подлинные крысы. Однажды они устроили товарищеский суд, на котором осудили меня за пьянку с уголовными элементами. Они расценили это как вызов с моей стороны».

Конечно, нельзя принимать на веру откровения человека, который частенько играл при дворе своего хозяина роль шута. Любой раб всегда мажет мертвого льва грязью. Но вместе с тем ничего уж особенно невероятного в этой истории не было, и Сталин мог устраивать подобные вечеринки только для того, чтобы лишний раз подчеркнуть свое презрение к некоторым политическим заключенным, до общения с которыми он и не думал опускаться.

Однако как бы там ни было на самом деле, после того как петиция была написана, арестованные принялись изо всех сил колотить в железные двери, чем всполошили весь город. Вместе с прокурором и высшими полицейскими чинами в тюрьму в сопровождении целого полка солдат приехал встревоженный губернатор. Он обещал удовлетворить требования и приказал перевести всех политических в самые худшие камеры.

Не желая иметь у себя такого строптивого арестанта, начальство баиловской тюрьмы перевело Кобу в Батум, где он снова устроил бунт, и чуть ли не все в общем-то справедливые требования арестованных были удовлетворены. Но самого его все эти улучшения уже мало волновали. По той простой причине, что «на основании высочайшего повеления Иосиф Виссарионович Джугашвили за государственные преступления подлежал высылке в Восточную Сибирь под гласный надзор полиции сроком на три года».

Ни один мускул не дрогнул на лице Сосо, когда он выслушал приговор. Через неделю окруженный солдатами этап двинулся к пристани, откуда заключенных отправляли на пароходе в Новороссийск. С непроницаемым лицом стоял он на палубе парохода и вглядывался в раскинувшееся перед ним море. Что ждало его в новой жизни? Разочарования, радости, успех? Он пока не знал. Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что обратного пути у него уже нет...



ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Село Новая Уда Балачанского уезда Иркутской губернии затерялось в глухой тайге в нескольких километрах от знаменитого Жигаловского тракта, по которому шли этапы. И чтобы добраться до него, этапу приходилось пробиваться сквозь тайгу, болота и безымянные реки.

Кобу поселили у одной из самых бедных жительниц села Марфы Ивановны Литвинцевой, чей покосившийся домик стоял на самом краю огромного болота. Вместе с ним в ноябре 1903 года в Новой Уде ссылку отбывали еще трое политических, и каждый был обязан регулярно являться в волостное правление для отметки. Конечно, они обрадовались встрече с человеком, который прибыл с «большой земли» и мог рассказать им много интересного. Но... не тут-то было! Коба повел себя так, словно эти впервые увидевшие его люди были ему что-то должны и не собирался поддерживать с ними никаких отношений. Да и зачем они ему со своими глупыми расспросами и восторгами? У него были свои интересы, и уже на следующий день после прибытия в Новую Уду он стал думать... о побеге. Ему совсем не улыбалось провести три года в этой дыре, слушая жужжанье комаров и вдыхая пропитанный лихорадкой воздух.

Имелась еще одна, но весьма веская причина для побега. Три года — срок огромный, нарастание революционной борьбы было заметно уже невооруженным глазом, и он очень боялся остаться со своими амбициями не у дел. И все же первая попытка не увенчалась успехом. 120 верст, которые отделяли Новую Уду от ближайшей железнодорожной станции, оказались непреодолимой преградой для не привыкшего к лютым морозам южанина. Абрам Гусинский так описывал свою встречу с чуть было не замерзшим в тайге Кобой. «Ночью, зимой 1903 года в трескучий мороз, больше 30 градусов по Реомюру... стук в дверь. «Кто?»... к моему удивлению, я услышал в ответ хорошо знакомый голос: «Отопри, Абрам, это я, Сосо». Вошел озябший, обледенелый Сосо. Для сибирской зимы он был одет весьма легкомысленно: бурка, легкая папаха и щеголеватый кавказский башлык. Особенно бросалось в глаза несоответствие с суровым холодом его легкой кавказской шапки на сафьяновой подкладке и белого башлыка...»

Однако неудача не сломила Кобу, и уже 6 января 1904 года исправник Балачанского уезда сообщил в Иркутск, что «административный Иосиф Джугашвили 5 января бежал...» Прибыв в Тифлис, Коба отправился к своему близкому приятелю Михе Бочаидзе. За эти месяцы в городе произошли большие изменения. Многие подпольщики были арестованы и сосланы в Сибирь. Оставшиеся на свободе, спасаясь от преследования охранки, переехали в другие города.

В Тифлисе царил мертвый сезон, и Коба решил уехать в Батум. На него в любой момент могла выйти охранка, и снова отправляться в Сибирь у него не было ни малейшего желания. Пока рабочие собирали ему нужную сумму на дорогу, Коба познакомился с двумя людьми, в жизни которых ему было суждено сыграть роковую роль. Одним из них был его будущий тесть Сергей Яковлевич Аллилуев, другим — Лев Борисович Розенфельд, будущий соратник Сталина, а затем «враг народа» Лев Каменев.

Получив деньги, Коба отправился в Батум. Он остановился у хорошо ему знакомой Натальи Киртавы-Сихарулидзе и через нее сообщил партийному комитету о желании побыстрее включиться в работу. Но... не тут-то было! Председатель Батумского комитета РСДРП Н. Рамишвили встретил появление Кобы без особого энтузиазма. К великому изумлению Натальи, он был не только против подключения испытанного партийца к работе, но и потребовал от нее... отказать ему от дома! «В противном случае, — в запальчивости добавил он, — мы исключим тебя из наших рядов!»

С непроницаемым лицом выслушал Коба сбивчивый рассказ Натальи и, кивнув ей на прощание, ушел. Сменив несколько квартир, он остановился у Димитрия Джибути, однако Н. Рамишвили «достал» его и там и опять потребовал его изгнания.

Коба еще раз сменил квартиру и задумался. Если объявленный ему бойкот будет продолжаться, то рано или поздно он будет арестован и отправлен в ссылку. Но в то же время ему совсем не хотелось сидеть сложа руки и ждать у моря погоды. Стоило ради этого принимать такие муки и бежать за несколько тысяч километров? Конечно, он догадывался, почему его на пушечный выстрел не подпускали к партийной работе. И он не ошибался. Рамишвили на самом деле считал его агентом охранки, и, чтобы еще больше изолировать свалившегося ему как снег на голову Кобу и не допустить его к работе, он стал распространять слухи о провокаторстве Кобы.

Да и как мог этот, с позволения сказать, партиец, у которого не было денег на билет из Тифлиса до Батума, без особых проблем проделать путь из Сибири в Закавказье, который, по самым скромным подсчетам, тянул на сто с лишним рублей? А это жандармское удостоверение, о котором рассказывал Коба товарищам и которое служило ему охранной грамотой на протяжении всего пути? Именно эта история с удостоверением и вызвала самые большие подозрения.

Конечно, по-своему батумские подпольщики были правы. О том, как работает охранка, они знали не понаслышке, и подпускать к себе человека, рассказ которого вызывал у них сомнения, было очень опасно. При этом они упускали одну небольшую, но очень важную деталь. Как умудрился Коба добраться из Сибири в Тифлис без денег, и по сей день остается загадкой. Но если даже предположить, что его побег был устроен охранкой, то, надо полагать, хорошо знавшие свое дело жандармы нашли бы для своего агента несколько рублей на дорогу до Батума, а не заставили бы его побираться и тем самым возбуждать подозрения. Да и легенду о самом побеге можно было бы придумать поинтересней.

Существовала и другая причина, по которой Рамишвили опасался Кобы. Наслышанный о его неуживчивости и упрямстве Рамишвили не без оснований опасался конкуренции со стороны Кобы. К тому же он не мог не понимать, что Коба с его напористостью и грубостью мог оказать на комитет самое нежелательное влияние.

Так и не получив вотума доверия, Коба был вынужден уехать из негостеприимного Батума в Тифлис. Как и на что он жил все это время, и по сей день остается загадкой, но, судя по тому, что он просил Наталью Сихарулидзе приехать к нему, не бедствовал. По всей вероятности, он видел в этой красивой и сильной духом женщине не только товарища по общей борьбе, но она отказалась принять его предложение. Возможно, Коба ей не нравился. Да и не могла она покинуть Батум после состоявшейся в нем 1 марта 1904 года крупной демонстрации. Почти весь прежний комитет был арестован, и она посчитала себя обязанной помогать Г.С. Сохорошвили, ближайшему другу убитого в тюрьме Ладо Кецховели, создавать новую организацию.

И тогда Коба приехал в Батум сам. Он все рассчитал правильно: Рамишвили был арестован, а новый руководитель комитета был настроен к Кобе куда лояльнее. Коба принял участие в нескольких заседаниях, и, когда во время одного из них к нему подошла улыбающаяся Наталья, он с неожиданной для всех злобой крикнул: «Отойди от меня!»

Это восклицание объясняет многое. Конечно, Коба видел в этой неординарной женщине не только товарища и, получив от нее отказ, воспылал к ней ненавистью. Что, безусловно, не делало ему чести. Злоба и мстительность хороши по отношению к врагам, а с даже отвергнувшей его женщиной надо было искать другой язык. Но вся беда была как раз в том, что другого языка у него не было... Не радовал Кобу и новый руководитель комитета. Да, тот разрешал ему посещать собрания, но до активной работы не допускал, а он жаждал борьбы, подвига. Ему же предлагали обсуждать второстепенные вопросы. Помимо всего прочего, ему уже начинали надоедать косые взгляды товарищей, и на празднике 1 мая 1904 года, который члены Батумского комитета решили отметить на море, он сорвался. Разгоряченный вином Коба вспылил, завязалась драка, и он был довольно сильно избит.

Не входя в объяснения, Коба обратился к работавшему кондуктором И. Мшвидабадзе, и тот отвез его в Гори. В Тифлисе его никто не ждал, да и не мог он после всего случившегося показываться на глаза своим товарищам. Ему обязательно пришлось бы давать объяснения, а делать этого ему, по всей видимости, не хотелось. Ведь виноват всегда тот, кто оправдывается. И он решил на какое-то время исчезнуть, а когда все забудется, как ни в чем не бывало вновь появиться в какой-нибудь наиболее подходящей для этого точке. Ведь жизнь не стояла на месте, и никто из подпольщиков не знал, как сложится его судьба уже завтра.

Конечно, настроение у него было неважное. После побега прошло уже несколько месяцев, а он вместо настоящего дела успел прославиться как агент охранки и скандалист. В довершение ко всему Коба сильно заболел и несколько недель не выходил из дома. Все это время он напряженно думал над тем, как с наименьшими потерями выйти из того неожиданного тупика, в котором он очутился. И он нашел блестящий, как ему казалось, выход, решив перейти от обороны к наступлению и... вынести свое дело на партийный суд. А вернее, на суд руководящего партийной организацией Союзного комитета, который был образован на I съезде социал-демократических организаций Кавказа, где и было принято решение об их объединении в Кавказский союз РСДРП в 1903 году.

Коба вышел на находившегося в глубоком подполье М.Г. Цхакаю, и тот попросил его ознакомиться с материалами II съезда партии и высказать свое мнение о ее расколе на большевиков и меньшевиков. Коба с большим интересом принялся за изучение той ожесточенной борьбы, в которой проходил II съезд и которая, в конце концов, привела к расколу в партии и весьма серьезным последствиям для всей будущей истории России.

На съезде впервые в программу партии было введено положение о диктатуре пролетариата, которая определялась как «завоевание пролетариатом... политической власти». И с этим никто не спорил. Дискуссии начались с обсуждения первого пункта устава партии. Ленин стоял за небольшую партию из организованных и дисциплинированных профессиональных революционеров. Формулировка Мартова открывала дверь в партию практически всем, оказывающим ей «личное содействие под руководством одной из организаций». И после ухода со съезда делегатов Бунда и Мартынова, и Акимова он разделился на большевиков и меньшевиков.

Оказавшийся в большинстве Ленин сразу же показал твердость своих намерений по изгнанию меньшевиков из партии, и когда Г.В. Плеханов начал настаивать на примирении с его идейными противниками, он вышел из коллегии «Искры». Газета стала органом меньшевиков, и Ленину, который насмерть стоял за чистоту своей партии, пришлось организовывать свою независимую фракцию. Надо ли говорить, сколько стрел было направлено в человека, который осмелился бросить вызов признанному российскому марксисту Плеханову. Его обвиняли в «сектантском духе исключительности», в бонапартизме и в том, что он «смешивает диктатуру пролетариата с диктатурой над пролетариатом». Вера Засулич откровенно писала, что у Ленина было такое же представление о партии, как у Людовика XVI о государстве. Иными словами: «Партия — это я!»

Близкий к «Искре» Л. Троцкий опубликовал обличавший Ленина памфлет «Наши политические задачи» и, написав на брошюре «Дорогому учителю Павлу Борисовичу Аксельроду», подарил его одному из лидеров меньшевиков. Пройдут годы, и эта надпись будет стоить ему очень дорого... Но что самое интересное, так это то, что уже тогда Троцкий предсказал ту ситуацию, при которой «партийная организация замещает собой партию, ЦК замещает партийную организацию, и, наконец, диктатор замещает собою ЦК». Все так и случилось, только уже при том самом человеке, который в это время томился в баиловской тюрьме.

И по сей день очень многие непосвященные весьма наивно полагают, что расхождение между большевиками и меньшевиками заключалось только в каком-то там параграфе о членстве в партии. Но, конечно же, было далеко не так, а намного сложнее.

Главная причина раскола — разные взгляды на развитие революции в России и соответственно этому пути самой России. Обе противоборствующие стороны цеплялись за марксизм, который представлял собою одновременно изложение законов общественного и экономического развития и руководство по применению как насильственных, так и ненасильственных методов борьбы за проведение этих законов в жизнь. И оба этих аспекта были объединены одной предпосылкой о том, что вся человеческая деятельность подчинена процессу непрерывной эволюции, которая в то же время не обходится без отдельных прерывающих ее революций. По сути дела, это было теоретическое обоснование, поскольку и Маркс, и Энгельс писали свои труды отнюдь не как руководство к действию. Но в России к этому обоснованию подошли иначе.

О чем говорили Маркс и Энгельс? Только о том, что социалистическая революция может произойти в развитой капиталистической стране, где уже давно все построено и осталось только насильственным или ненасильственным путем заменить собственность буржуазии на общественную собственность пролетариата. Иными словами, между буржуазной революцией и революцией пролетарской должно пройти значительное время, необходимое для политического созревания «могильщика буржуазии». Сначала должна была произойти буржуазно-демократическая революция, так как капитализм мог достигнуть своего полного развития в России только в результате буржуазной революции. Без этого развития русский пролетариат не мог достаточно окрепнуть для осуществления социалистической революции.

Однако большевики ждать не хотели, а намеревались перешагнуть через обозначенные классиками ступени и, презрев эволюцию, с помощью конспиративных методов организовать пролетарскую революцию, для которой еще не сложились объективные причины. За это их и критиковали меньшевики — сторонники эволюционного развития истории. В свою очередь, большевики обвиняли меньшевиков в том, что они рассматривали революцию как «процесс исторического развития», а не как «сознательно организованный по заранее разработанному плану акт». Меньшевики были уверены, что сознательные действия не могут изменить или ускорить ход истории, и выступали прежде всего как теоретики, или, согласно большевистскому определению, были «архивными заседателями» и «партийной интеллигенцией». Что же касается их противников, то они как люди действия намеревались готовить революцию как легальными, так и нелегальными методами. Главного большевика — Ленина — интересовало не эволюционное развитие общества, а революционная практика, направленная на захват власти. И он собирался не «истолковывать» мир, а изменять его сам.

Конечно же, меньшевизм не был чисто русским явлением. Его сторонники выступали за те самые принципы, за которые уже шла борьба среди западноевропейских социалистов: за легальную оппозицию, достижение прогресса путем реформ, а не революции, компромисс и сотрудничество с другими парламентскими партиями, экономическую агитацию через профсоюзы.

И далеко не случайно своих сторонников меньшевики вербовали прежде всего среди наиболее высококвалифицированных и организованных рабочих — печатников, железнодорожников и рабочих сталелитейной промышленности в передовых промышленных центрах юга страны. Да и в большинстве профсоюзов преобладали меньшевики. Что же касается большевиков, то к ним тянулись рабочие низкой квалификации, занятые на крупных предприятиях в отсталой тяжелой промышленности района Петербурга и на текстильных фабриках Москвы и Петербурга.

Оба течения имели свои сильные и слабые стороны, но планы и тех и других характеризовались одним, но весьма существенным недостатком. План меньшевиков, по которому буржуазную свободу должна была обеспечить русская буржуазия, в своей основе точно такой же утопический, как и намерение большевиков установить эту самую свободу с помощью революционной диктатуры пролетариата и крестьянства. И, забегая вперед, подчеркнем, что дилемма русской революции, которую не было дано разрешить ни большевикам, ни меньшевикам, явилась следствием ошибочного прогноза самой марксистской концепции. Маркс искренне верил в то, что буржуазный капитализм, раз установившись, повсюду достигнет своего полного развития, а когда в силу присущих ему внутренних противоречий начнется его разложение, тогда, и только тогда, он будет свергнут социалистической революцией.

На самом же деле этого не произошло, и там, где капитализм достигал своего наиболее полного развития, на его основе создавалась обширная система закрепленных законом имущественных прав, охватившая широкий слой рабочего класса, занятого в промышленности. И, когда стал очевиден процесс загнивания, капитализм смог без особого труда сдерживать революционные силы, в то время как капитализм незрелый и слабый, каковым он был в России, легко поддался первому же натиску революции.

В результате молодое революционное и весьма (как это было в России) не профессиональное правительство, не имея возможности опереться на развитую промышленность и классных специалистов, было вынуждено создавать и всячески укреплять свой социализм, получая упреки в том, что он стал режимом скудости, а отнюдь не того самого изобилия, о котором так охотно говорили апологеты большевизма до своего прихода к власти. И никому так и не удалось увидеть те самые унитазы из золота, о которых в свое время с такой уверенностью писал Ленин.

Была и еще одна причина, по которой большевики так мало обращали внимания на историческое развитие. Далекого от жестокой реальной жизни Ленина мало волновало, с чем ему придется столкнуться после завоевания власти. Его главным лозунгом было знаменитое выражение Наполеона: «Надо ввязаться в драку, а там будь что будет!» Коба тоже желал драться, поэтому вопрос — с кем быть? — перед ним, профессиональным революционером, не стоял. Только с Лениным! Раз и навсегда! Иначе и быть не могло. Он был человеком действия и одним из тех профессиональных революционеров, на которых ставил в своей борьбе за власть Ленин.

Да, Коба умел спорить и побеждать в дискуссиях, но все это, по большому счету, не его. Ему претили бесконечные разговоры, на первое место он ставил живое дело. Возможно, у него имелось еще одно очень важное соображение. Тот путь, который предлагали меньшевики, был слишком долгим, да и неизвестно еще, способна ли буржуазия на революцию. И даже если это было так, то он опять же оказывался лишним. Ну и, конечно, он не видел для себя достойного места в конституционном развитии России, тогда как революция сулила многое. И как здесь не вспомнить Наполеона, который весьма откровенно высказался по поводу своего участия в революции. «Если бы я имел генеральский чин, — заявил он в беседе с одним из видных роялистов, — я бы сражался вместе с вами против всех этих Робеспьеров и дантонов!»

Кобу и сейчас не очень-то пускали в буржуазные дома, и при победе буржуазии он стал бы в лучшем случае мальчиком на побегушках, в то время как путь, предложенный Лениным, открывал перед ним совершенно другие перспективы. А за это можно было и пострадать...

И пока М. Цхакая проверял слухи, ставившие под сомнение лояльность Джугашвили, он добросовестно выполнил порученное ему задание и выступил на страницах «Борьбы пролетариата» со статьей по национальному вопросу. И все же осторожный Цхакая не спешил привлекать Кобу к работе в Тифлисе и отправил его в Имеретино-Мингрельский комитет в Кутаиси, куда тот и прибыл в конце лета 1904 года. Значительно обновив состав комитета, Коба принялся за организацию типографии, и во многом благодаря его усилиям во второй половине 1904 года заметно усилилась революционная работа в селах, и уже очень скоро почти вся Кутаисская губерния покрылась нелегальными революционными организациями. Куда важнее, однако, для Кобы было то, что почти все члены Кавказского союзного комитета находились под арестом. Это позволило М. Цхакае принять Кобу на работу в центральный орган партии. Вместе с ним в состав комитета вошел и сосланный на Кавказ уже знакомый ему JI. Каменев.

Так Коба стал одним из лидеров социал-демократического движения на Кавказе. Правда, в его быту мало что изменилось. Как и прежде, он то и дело сменял квартиры, и лишь своевременное предупреждение соседей несколько раз спасало его от ареста.

В начале сентября 1904 года Коба принял участие в заседании обновленного комитета в Баку, затем отправился в Кутаиси и продолжил работу по созданию местных партийных организаций в губернии. В Кобулети, где перед самым его приездом произошло убийство и вся полиция была поднята на ноги, он снова едва не угодил в руки жандармов.

Собрание пришлось отменить, и Коба вместе со знакомым подпольщиком отправился к морю. Неожиданно они нарвались на пограничный патруль. С большим трудом им удалось убедить пограничников в том, что они приехали на рыбалку. И, когда те после долгих мытарств все же отпустили «рыбаков», Коба поспешил в Тифлис, где разворачивались решающие события для судеб многих революционеров.

После раскола РСДРП между большевиками и меньшевиками началась ожесточенная борьба за сферы влияния. Особенно напряженной была обстановка вокруг созыва нового съезда, на котором настаивали большевики во главе с Лениным. В эту ожесточенную борьбу был втянут и Кавказский союз РСДРП. В Тифлис приехал представитель меньшевиков И.Ф. Дубровский. Он пустил в ход все свое красноречие и уговорил-таки Совет Кавказского союза, Тифлисский и Имеретино-Мингрельский комитеты поддержать июльское заявление ЦК о несвоевременности нового съезда.

Вслед за Дубровским на Кавказ прибыли эмиссары большевиков Р.С. Землячка и Ц.С. Зеликсон, которым в ходе горячих дискуссий удалось убедить многих местных социал-демократов в ошибочности их решения. Первыми изменили свое решение Имеретино-Мингрельский комитет, находившийся под сильным влиянием Кобы, который сумел доказать необходимость съезда, и колебавшийся Кутаисский комитет, о чем Коба написал проживавшему в Лейпциге М. Давиташвили, а заодно покритиковал и Плеханова.

Отправляя свое послание Давиташвили, Коба знал, что делал. С его помощью он не только установил связь с эмиграцией, но и стал известен Ленину. Позже Сталин сдвинет этот эпизод почти на год, рассказав о том, как он написал Ленину прямо из ссылки и получил от него ответ. Этого не могло быть по той простой причине, что ответ на посланное им за границу письмо мог прийти только через несколько месяцев, когда самого Сталина в месте ссылки уже не было. Да и что мог ответить Ленин совершенно неизвестному ему рядовому революционеру? Но как бы там ни было на самом деле, заочное знакомство двух людей, оказавших решающее влияние на становление и развитие советского государства, состоялось.

В конце ноября в Тифлисе произошло весьма знаменательное для всех партийцев событие. В столярной мастерской М. Чодришвили состоялась партийная конференция Кавказского союза РСДРП, на которой обсуждались такие важные для будущей борьбы вопросы, как отношение к партийным центрам, которых теперь было два — меньшевистский и большевистский, к съезду и бюро, а также многое другое, что входило в партийную жизнь. Но главными были вопросы о созыве III съезда РСДРП и так называемой земской кампании. Положительно решив первый вопрос, конференция создала специальное Кавказское бюро, которому и поручила подготовку закавказских социал-демократов к съезду. Одним из его членов стал Коба. В эти дни к нему часто приходил бежавший из батумской тюрьмы Камо, и они подолгу о чем-то беседовали.

5 декабря Коба прибыл в Баку, где намечалась забастовка нефтепромышленных предприятий. Бакинский комитет РСДРП считал ее преждевременной. Для обсуждения этого вопроса был созван митинг, но не успел он начаться, как полиция арестовала многих его участников.

Коба благополучно избежал новой встречи с жандармами и на этот раз. Через несколько дней собрание все же состоялось. Оно решило поддержать забастовку, которая, несмотря на новые аресты, закончилась подписанием первого в России коллективного договора между рабочими и предпринимателями.

Принимал ли участие в забастовке Коба? На этот счет существует две версии. По первой версии он во время забастовки находился в Баку и руководил ею, по второй — бывал в Баку наездами.

В конце ноября в Тифлисе проходило заседание Кавказского бюро по подготовке к созыву III съезда РСДРП. Бюро выразило недоверие заграничным центрам и призвало местные организации взять подготовку съезда в свои руки. Но уже через несколько дней оно опомнилось и, к великой радости Кобы, отменило свое решение и, таким образом, не пошло против ленинской линии.

Тифлис привлекал Кобу в те дни и еще по одной причине. С назначением министром внутренних дел князя П.Д. Святополка-Мирского наступила «либеральная весна». Оппозиция требовала реформ, и 20 ноября в Петербурге в доме Павловой состоялся банкет, на котором была принята петиция, положившая начало «банкетной», или, как ее еще называли, петиционной кампании. Она охватила почти 30 городов России, где за считанные недели прошло более 120 собраний. Не могла она обойти стороной и такой крупный центр социал-демократического движения, как Тифлис. 30 декабря в городе открылся многочисленный митинг, а в последний день старого года в Артистическом собрании состоялся банкет, на который собрались более 700 человек. Пришли на него и большевики. Рабочие явились поодиночке и делали вид, что незнакомы друг с другом. Гостям была роздана заранее подготовленная резолюция с либерально-оппозиционными требованиями, и председатель собрания призвал всех присутствующих принять ее.

Естественно, это вызвало удивление Кобы и его товарищей. Ведь подобное требование никак не вязалось с «либеральной весной», и возмущенные большевики передали председателю собственную петицию. Тот отказался довести ее до всеобщего сведения, и тогда Коба огласил свою резолюцию, которая завершалась призывом покончить с самодержавием. Лозунг Кобы подхватили рабочие, кто-то запел «Варшавянку», и часть испуганных такой решительностью либералов бросилась к выходу. Другие стали теснить окруживших Кобу рабочих, появилась полиция. Большевики быстро и организованно покинули зал. За Кобой сразу же устремилось несколько подозрительных людей, но ему удалось уйти. Как и все другие революционеры, Коба не мог не чувствовать нараставшего по всей стране напряжения после позорного поражения России в Русско-японской войне. «Русская революция, — писал он всего за день до событий в столице в своем обращении к рабочим Кавказа, — неизбежна. Она так же неизбежна, как неизбежен восход солнца! Пора разрушить царское правительство! И мы разрушим его!»

Конечно, воззвание содержало много патетики. Откровенно говоря, вряд ли Коба и его товарищи могли предполагать, что стоят на пороге великих событий, начало которым положило Кровавое воскресенье 9 января 1905 года. В тот ясный январский день несколько тысяч петербургских рабочих с иконами и портретами царя под предводительством православного священника Георгия Гапона двинулись под пение гимна к Зимнему дворцу. Однако царь не пожелал беседовать со своими подданными и встретил мирную демонстрацию огнем винтовок.

Возмущение расстрелом мирной демонстрации прокатилось по всей стране. Докатилось оно и до Тифлиса, где губернатор решил опередить события и приказал арестовать видных социал-демократов. Несмотря на тщательную подготовку операции, жандармам удалось арестовать всего 13 человек. Сосо в этом печальном списке не значился.

Но ничто уже не могло спасти ситуацию. Возмущенные расстрелом своих собратьев рабочие в начале двадцатых чисел января устроили массовую демонстрацию на Головинском проспекте. С красными знаменами многочисленная процессия дошла до центра города и распевала там в течение нескольких часов революционные песни. Разъяренный губернатор бросил на разгон демонстрации городовых и казаков. Те не церемонились, и многие рабочие подверглись жестокому избиению. Относительный порядок был все же восстановлен, но в то же время властям стало окончательно ясно, что рабочие представляют собой грозную силу и с ней нельзя не считаться.

Что же касается арестов, то они сыграли, возможно, решающую роль в развитии социал-демократического движения в Грузии, и на заседании Тифлисского комитета РСДРП 17 января вдруг выяснилось, что власть в нем перешла к меньшевикам. В Тифлисе появился Н. Жордания, и видные большевики Н.С. Чхеидзе и Н. Рамишвили мгновенно сменили политическую окраску. Оставшимся в меньшинстве большевикам удалось лишь увести у новых хозяев комитета партийную кассу и библиотеку, а также сделать все возможное, чтобы сохранить за собой типографию.

Тем временем напряжение нарастало, все крупные города России были охвачены забастовками, пламя восстания разгоралось все ярче. Казаки и полиция разгоняли многочисленные демонстрации шашками и ружейным огнем. Похороны жертв превращались в многотысячные манифестации и, как правило, заканчивались кровавыми побоищами.

Чтобы хоть как-то разрядить обстановку, режим в какой уже раз прибегнул к испытанному средству отвлечения народа от политики с помощью межнациональной розни. По Украине, Бессарабии, Белоруссии и Польше прокатились многочисленные еврейские погромы. Не стало исключением и Закавказье, где проживали люди самых разных конфессий.

Поводом к национальной резне в начале февраля в Баку послужило убийство армянином татарина, единоверцы которого отомстили за него, убив нескольких ни в чем не повинных прохожих армянского происхождения.

«Вечером 6 февраля в Баку происходило нечто небывалое, — писал один из очевидцев. — Почти повсюду на улицах, особенно удаленных от центра, то и дело слышны были ружейные и револьверные выстрелы. Убитые и раненые насчитываются за ночь десятками. Весь город объят ужасом».

11 мая 1905 года армянский националист убил губернатора Баку, и снова началась резня между армянами и мусульманами. Межнациональная резня приняла такой размах, что для ее остановки пришлось вызывать войска.

Все это время Коба находился в Баку и пытался хоть как-то противодействовать резне, которую, как многие считали, спровоцировали известные в Закавказье нефтепромышленники Дадаевы и Тагиевы. Он выступал на многотысячных митингах, призывая не допустить подобного случившемуся в Баку и ни под каким видом не поддаваться на провокации.

Как это было ни печально для сторонников Ленина, влияние меньшевиков в Закавказье продолжало расти. Коба, как мог, противостоял им, но все его выступления привели только к тому, что Н. Рамишвили затянул старую песню и снова обозвал его провокатором. «Похоже, — презрительно усмехнулся тот, — у вас все провокаторы, кто бежал из Сибири!» И обычно красноречивый Рамишвили даже не нашел, что ответить.

В середине апреля 1905 года в Тифлисе была созвана Общекавказская конференция. Выразив недоверие Союзному комитету, она избрала свое собственное бюро РСДРП. Так поднятая в Лондоне Лениным волна докатилась до Закавказья, и теперь в нем образовалось два Общекавказских руководящих центра социал-демократического движения, между которыми сразу же развернулась жестокая борьба за сферы влияния.

Как одному из самых видных большевиков, Кобе пришлось поднять брошенную меньшевиками перчатку и возглавить борьбу против их влияния. Вот что сообщал он о своей работе в те дни в письме, адресованном в большевистский центр за границей: «Я опоздал с письмом, товарищи. Не было ни времени, ни охоты писать. Пришлось все время разъезжать по Кавказу, выступать на дискуссиях, ободрять товарищей и т.д. Поход был повсеместный со стороны меньшевиков, и надо было дать отпор. Людей у нас почти не было (и теперь очень мало, в два-три раза меньше, чем у меньшевиков), и приходилось работать за троих... Положение дел у нас таково. Тифлис почти целиком в руках меньшевиков. Половина Баку и Батума тоже у меньшевиков. Другая половина Баку, часть Тифлиса, весь Елисаветполь, весь Кутаисский район с Чи-атурами (марганцево-промышленный район, 9—10 тысяч рабочих) и половина Батума у большевиков. Гурия в руках примиренцев, которые решили перейти к меньшевикам. Курс меньшевиков все еще поднимается».

В конце концов, Коба оказался в Чиатуре, где еще можно было спасти положение. По дороге он заехал в Гори, где его едва не арестовали на собрании местной социал-демократической организации. Но он вовремя успел спуститься в подвал, и полиция лишь чудом не заглянула туда.

Свою работу он начал с создания нелегальной типографии. Покончив с ее организацией, он объездил всю Кутаисскую губернию, где продолжал свои выступления. 12 июня он снова вернулся в Кутаиси, где хоронили А.Г. Цулукидзе. Его похороны, в которых приняли участие почти 50 тысяч человек, превратились в мощную демонстрацию. И власти не решились на ее разгон. Несмотря на опасность ареста, Коба прошел за гробом весь путь от Кутаиси до Хониа.

Через несколько дней в Кутаиси приехал с III съезда РСДРП М.Г. Цхакая. Коба с большой радостью ознакомился с решениями съезда. Он состоялся летом 1905 года в Лондоне и вошел в историю как большевистский. Примерно в это же время меньшевики собрались в Женеве. Открыто призывая к полному расколу между двумя фракциями, Ленин даже не слушал доносившиеся до него из России требования единства перед лицом растущего политического кризиса.

На III съезде РСДРП впервые появились три делегата, которым предстояло сыграть важную роль в истории партии. Это были Л.П. Каменев, М.М. Литвинов и Л.Б. Красин. И именно Красин был единственным партийцем, способным занять независимую от Ленина позицию. И, как отмечал А.В. Луначарский, который на время разойдется с Лениным три года спустя, основным достижением съезда явилось «полное слияние большевиков левого ленинского крыла с большевистским флангом Красина».

Верный себе, Ленин даже теперь отводил всем своим помощникам второстепенную роль. Ну и, само собой понятно, резолюции двух съездов еще раз подчеркнули полнейшее расхождение между двумя фракциями партии. Лондонский съезд признал насущную необходимость «организовать пролетариат для непосредственной борьбы с самодержавием путем вооруженного восстания», в то время как в Женеве продолжали говорить о том, что «партия не должна ставить себе целью захватить или разделить власть во Временном правительстве, а должна оставаться партией крайней революционной оппозиции».

Коба был в восторге: наконец-то он услышал от своего вождя призыв к вооруженному восстанию. И, следуя его указаниям, на заседании Имеретино-Мингрельского комитета призвал начать подготовку к всеобщей политической стачке и вооруженному восстанию. «По инициативе Сосо, — вспоминал позже В. Киасашвили, — мы приступили к организации чиатурского большевистского отряда».

Подготовка к вооруженному восстанию и участившиеся схватки с казаками требовали вооружения революционеров, и Коба принял решение «позаимствовать» в кутаисском цейхгаузе 2000 винтовок с патронами. Для успешного проведения операции был начат подкоп, но из-за каменистой почвы от этой идеи пришлось отказаться. Коба еще более непримиримо стал относиться к меньшевикам, хотя как практик не мог не понимать, что подобная политика только ослабляет борьбу против общего врага. И уже очень скоро ему пришлось пойти на компромисс и договориться с их руководителями о временном перемирии.

Все лето Коба разъезжал по Восточной Грузии, а в августе принял участие в собрании тифлисской общественности по обсуждению утвержденного Николаем II Положения о Булыгинской думе. Социал-демократы пришли на собрание с рабочими, которых сразу же попытались вывести из зала. Началось настоящее побоище, в ходе которого погибли около 100 человек, и уже на следующий день Коба написал листовку, в которой призвал рабочих к забастовке протеста.

В то время он жил в доме, который снимала семья Сванидзе. Она состояла из трех сестер — Александры, Като и Машо, их брата Александра и мужа Александры Михаила Монселидзе, с которым Коба был знаком еще по семинарии. Сестры имели свою собственную швейную мастерскую и пользовались в городе большой популярностью. К ним приходили жены местной знати, крупных чиновников и офицеров. Многих на примерки сопровождали мужья, что обеспечивало дому Сванидзе безопасность. Да и кому взбрело бы в голову обыскивать жилище, где чуть ли не каждый день можно было встретить первых лиц города?

Коба быстро сориентировался и превратил свою квартиру в место встреч. Его часто посещали такие известные революционеры, как Камо, М. Цхакая, С. Шаумян и многие другие. Они целыми часами обсуждали сложившуюся ситуацию в партии и в стране.

Как это всегда бывает, спор непримиримых противников внутри партии не оказал никакого влияния на развитие событий в России, и революция, приведенная в действие событиями Кровавого воскресенья, набирала силу и достигла высшей точки в октябре, когда вся страна оказалась охвачена забастовками.

Во многих городах появились первые Советы рабочих депутатов, и самым большим из них стал Московский совет. Он просуществовал 50 дней, и именно тогда на всю страну прозвучало имя Льва Троцкого, который встал на место арестованного председателя Совета Хрусталева-Носаря. Ну а поскольку именно Троцкий на долгие годы станет злейшим врагом Сталина, то необходимо познакомиться с ним поближе.

Лейба Давидович Бронштейн родился 25 октября 1879 года в семье богатого еврейского помещика в Херсонской губернии. В отличие от Сталина детство у него было светлым: с нянями, музыкой и стихами. Но были и темные пятна. Мальчик оказался болен какой-то так точно и не установленной болезнью, напоминавшей эпилепсию. Этот тяжелый недуг будет преследовать его всю жизнь и провоцироваться любыми стрессами.

В основанном немцами Одесском реальном училище св. Павла Лейба приобщился к немецкой культуре, что не мешало ему изучать Тору и Талмуд и брать частные уроки по Библии. И уже тогда Лейба заговорил о непроходимой культурной пропасти между «отсталой Россией» и «передовым Западом», который он и в глаза не видел.

Да и какая могла быть культура в стране, которая дала миру лишь такие варварские понятия, как «царь», «погром», «кнут», при полном отсутствии политических взглядов. Может быть, именно поэтому молодой Бронштейн вставал в оппозицию к любым властям в «отсталой России» и в нем зрел тот самый революционный дух, который так ярко проявится во времена русских революций.

Впрочем, было и еще одно, что заставляло Лейбу ненавидеть все русское. Это прекрасно объяснил израильский биограф Троцкого Й. Недава. «Троцкий, — писал он, — сформировался под непосредственным влиянием черты оседлости. Возможно, поэтому его никогда не оставляла жгучая ненависть к царскому самодержавию, вообще ко всему, что исходило от русского имперского режима. Отношение к погромам было как бы частью существа Троцкого: он думал о них всегда, они раздражали его чувствительную нервную систему, постоянно подталкивали его к революционной деятельности... Даже и самое принятие Троцким принципов марксистской революции кажется порою в известной степени невольной маской (в этом он не сознавался, вероятно, даже самому себе), личиной подлинного его восстания против ужасающих нищеты и бесправия, царивших в тысячекилометровом гетто, в пресловутой черте, где жили российские евреи».

Переломным в его судьбе стал, по словам самого Троцкого, 1896 год. Именно тогда он начал посещать сад Франца Швиговского, где проходили бурные дискуссии между народниками и марксистами, среди которых выделялась Александра Соколовская.

Александра ему понравилась, а вот марксизм он невзлюбил. И, похоже, навсегда. «Марксизм, — любил повторять он, — узок и сух, как пыль, и оскорбляет человека, которого изображает пленником экономических и социальных обстоятельств».

Однако ради прекрасных глаз своей возлюбленной он на праздновании 1897 года объявил о своем переходе в марксизм. А затем, к изумлению всех присутствующих, проклял его и всех тех, кто хотел внести сухость и жесткость в житейские отношения. Оскорбленная в лучших чувствах, Соколовская покинула вечер и поклялась никогда больше не подавать руки своему «идейно не выдержанному возлюбленному. Руку она, конечно, подала, и уже очень скоро вместе с Лейбой они возглавили Южно-русский рабочий союз. И Троцкий сразу же показал кто есть кто. «Быть всюду и всегда первым, — писал о нем хорошо знавший его А. Зив, — это всегда составляло сущность личности Бронштейна; остальные стороны его психики были только служебными надстройками и пристройками».

Чуть ли не с первого дня своего существования Союз оказался под колпаком полиции, и зимой 1898 года Бронштейн очутился в одесской тюрьме. Неожиданно для всех он вдруг увлекся масонством.

Интерес к одному из самых таинственных явлений вряд ли можно назвать случайным. Бронштейн искал свой путь. Народничество потерпело поражение, а марксизм навсегда остался ему чуждым. Да и куда ему, так и не прочитавшему ни одной марксистской книги, было состязаться с такими корифеями, как Г.В. Плеханов, А.Н. Потресов, Ф.И. Дан и, конечно, В.И. Ленин, в то время как масонство с его тайной властью над миром могло помочь Троцкому в осуществлении его амбиций.

Начитавшись о масонских таинствах, он стал сторонником тщательно законспирированной революционной организации, какой стала со временем РСДРП. Есть сведения о том, что Троцкий стал членом масонской организации в 1916 году во время пребывания в США и постоянно поддерживал связи с масонским движением.

Под влиянием масонства, в основе которого лежало перевоспитание человека, Лейба изменился в лучшую сторону, и его товарищи поражались его добрым к ним отношением. Однако после выхода из тюрьмы он снова стал таким же надменным и язвительным. «В душе Троцкого, — вспоминал А. Зив, — просто нет ни жестокости, ни человечности, вместо них — пустота. Душевное тепло к людям, не связанное с удовлетворением личных нужд, отсутствует в нем. Люди для него — просто особи, сотни, тысячи, сотни тысяч особей, способных питать его властолюбие. Троцкий нравственно слеп. Это врожденный физиологический недостаток, который англичане называют моральным помешательством. Душевный орган симпатии атрофировался у Троцкого в материнском чреве».

Бронштейна приговорили к четырем годам ссылки. По дороге в Сибирь он вместе с Соколовской оказался в Бутырках, где их обручил раввин. Затем молодая семья отправилась в село Усть-Кут Иркутской губернии.

Жизнь в этом забытом богом и людьми уголке была тяжелой, однако Лейба не пал духом и даже не запил. Он много занимался самообразованием, писал в иркутской газете «Восточное обозрение» и кое-как осилил первый том «Капитала». Он установил связь с иркутской группой Сибирского союза, объявившей себя комитетом РСДРП, и написал реферат, в котором доказывал необходимость создания централизованной партии. При этом он почему-то считал, что первым внес эту идею в среду российских марксистов. И можно себе представить его жестокое разочарование, когда он прочитал работу Ленина «Что делать?» и узнал о том, что за границей стала выходить газета «Искра».

Теперь его занимала другая мысль: как выдвинуться в ряды революционных лидеров. В Сибири это сделать было невозможно, и ему оставалось только одно: бежать.

Соколовская все поняла как надо, и 21 августа 1902 года Лев оставил правоверную супругу с двумя дочерями на руках. На одной из сибирских станций он вписал в фальшивый паспорт фамилию Троцкого, что многим показалось странным. Ведь именно такую фамилию носил надзиратель одесской тюрьмы, которого побаивались не только заключенные, но даже само тюремное начальство. Таким образом Лев Бронштейн стал первым революционером в мире, который выбрал себе фамилию того, кто олицетворял суровый тюремный режим.

А вот дальше начинаются и по сей день необъяснимые загадки. И за какие такие заслуги руководивший в Самаре Бюро русской организации «Искры» Г.М. Кржижановский послал беспартийного Троцкого с инспекцией в партийные организации Харькова, Полтавы и Киева, теперь уже не скажет никто!

Да и как мог опытный Кржижановский доверить столь ответственное дело никому неизвестному человеку, да еще не состоявшему в партии? Как он вообще мог так легко пойти на контакт с ним? По тем временам из Сибири бежали сотни ссыльных, и не каждый так запросто мог явиться к одному из лидеров российской социал-демократии. И, как знать, не помогли ли ему те самые «вольные каменщики», которых было предостаточно среди деятелей РСДРП и с которыми ему каким-то таинственным образом удалось снестись?

Но то, что произошло дальше, выглядит еще более загадочным. После провальной поездки по Украине Троцкий получил вызов в редакцию «Искры» от самого Ленина, который «торопил его с отъездом»! И это был тот самый Ленин, который и слыхом не слыхивал ни о каком Троцком!

Каким-то совершенно непонятным образом навестив таких корифеев европейской социал-демократии, как лидеры социал-демократической партии Австрии Виктор Адлер и Павел Аксельрод, он ранним октябрьским утром 1902 года появился в лондонской квартире Ленина. И срочно вызвавший Троцкого в Лондон Ильич... не знал, чем занять своего странного гостя! И это человека, в поездке которого принимали столь деятельное участие такие известные и заслуженные люди, как Кржижановский, Аксельрод и Адлер.

С подачи Ленина Троцкий стал пописывать в «Искру», и Владимиру Ильичу пришлось редактировать его статьи, чтобы хоть как-то сгладить недовольство Плеханова, невзлюбившего Троцкого.

Вскоре Троцкий отправился в путешествие по европейским весям, где выступал перед революционными эмигрантами с лекциями в защиту... того самого марксизма, который вызывал у него такое отвращение! Именно тогда он проявил свои блестящие ораторские способности, услышать его хотели многие. В Париже он познакомился со своей будущей второй женой Натальей Ивановной Седовой, которая была в неимоверном восторге от его будоражащих душу речей. Следил за его успехами и Ленин, который все больше убеждался в том, что ему просто необходимо иметь на II съезде партии столь способного человека.

И пончалу все так и было: Троцкий готов был порвать за Ленина любого, кто только осмеливался бросить вызов вождю. За что и получил от Д.Б. Рязанова кличку «ленинская дубинка».

И был не прав! К великому изумлению Рязанова и Ленина на II съезде эта самая «дубинка» обрушилась и на Плеханова, и на самого Ленина! Как только на съезде возникли организационные и идейные разногласия, Лев Давидович принял сторону Мартова. И напрасно Ильич пытался образумить «блудного сына», тот и слышать не хотел ни о каком примирении!

Сам Троцкий объяснил свои расхождения с Лениным «организационной областью». Хотя были в этой области и личностные мотивы. Как и всякий не любивший подчиняться человек, Троцкий не терпел диктата, а потому и писал: «Его (Ленина) поведение казалось мне тогда недопустимым, ужасным, возмутительным... Мой разрыв с Лениным произошел, таким образом, как бы на «моральной» и даже личной почве». Троцкий принял самое активное участие в начавшейся после раскола партии и направленной против Ленина кампании. И именно он обвинил Владимира Ильича в жажде власти и желании «превратить Совет партии во всесильный Комитет общественной безопасности», как называлось одно из самых страшных учреждений времен Робеспьера. Но это еще что! В своих обвинениях Троцкий дошел до того, что стал упрекать Ленина в непонимании и искажении марксистской теории! Самого Ленина он называл «генералиссимусом», армия которого тает на глазах, а его работы «длинными и скучными», по поводу чего с нескрываемой иронией сокрушался: «Бедный Ленин!»

Никогда не отличавшийся вежливостью «бедный Ленин» не остался в долгу, и бывшие соратники принялись с превеликим знанием дела поливать друг друга грязью.

Как того и следовало ожидать, не умевший и не желавший подчиняться и уж тем более идти у кого бы то ни было на поводу Троцкий сражался не только с Лениным, но и с меньшевиками, среди которых он очутился. И после особенно крупного скандала с Мартовым и Даном Троцкий уже в сентябре 1904 года заявил о «выходе из меньшинства». К большевикам он, конечно, не примкнул и отправился в Мюнхен к уже хорошо известному в социал-демократических и финансовых кругах Израилю Лазаревичу Гельфанду (Парвусу), у которого и поселился с супругой. Что не может не показаться странным. Да и как можно было ехать на постой к человеку (да еще с женой), которого никогда не видел в глаза? И тем не менее...

Впрочем, странным эта связь выглядела только на первый взгляд. И строить кое-какие догадки и предположения было можно. Особенно зная, кем был этот самый Парвус, который после окончания университета с весьма посредственными оценками умудрился попасть под опеку... самого Карла Каутского и Клары Цеткин.

Чем была вызвана такая щедрость со стороны ведущих социал-демократов Европы? Думается, только одним: близостью сына богатейшего одесского зернопромышленника к самым могущественным финансистам. И не только Европы. А Одесса по тем временам значила многое! «Основным занятием одесских евреев, — писал Солженицын, — в этот период была торговля зерном. Многие из них были мелкими торговцами и посредниками между помещиками и экспортерами и агентами крупных иностранных компаний.

И к 1910 году в их руках находилась большая часть экспорта зерна, они владели уже 89,2% всего экспорта зерна».

Понятно, что со временем крупные одесские торговцы стали оказывать заметное влияние на российское общество. А если вспомнить, что экспорт дешевого хлеба из России был истинным раем для международных финансистов, то нетрудно догадаться, им очень нужны были люди, которые знали бы всю подноготную зернового рынка и его конъюнктуру так, как их знал тот же Гельфанд.

Финансистам было крайне важно знать и то, что затевалось европейскими и российскими социал-демократами. В конце XIX века международная социал-демократия представляла собой силу, с которой уже нельзя было не считаться. Хотела знать обо всем происходящем в социал-демократических кругах и крупная буржуазия, для которой любые революционные потрясения означали процветание на мировом продовольственном рынке. И, чтобы такой информацией владеть, надо было иметь среди ниспровергателей существующего порядка «своих» людей.

Просматривается здесь и обратная связь. Ведь именно с помощью зерно-торговцев революционеры могли устраивать продовольственные кризисы и тем самым поднимать людей на борьбу против властей. Как это блестяще и было сделано масонами во время Февральской революции 1917 года в России

и тем же Зиновьевым в Кронштадте, когда надо было убрать с престола Николая II, а затем удалить со съезда партии мешавшего Ленину Троцкого. И не было никакой агитации. Просто в обоих случаях «забыли» вовремя привезти хлеб...



ГЛАВА ПЯТАЯ

И деятельность того же Парвуса показывает, как, затесавшись в ряды социал-демократов, он использовал свое положение не только для сбора важнейшей информации, но и с целью повлиять на политическую жизнь некоторых стран в интересах мировой зерноторговли. И то самое создание Соединенных Штатов Европы, о чем мечтали многие видные большевики и чего добивался Парвус, отвечало в первую очередь интересам крупных зерноторговцев, желавших устранения многочисленных таможенных барьеров.

Думается, именно поэтому Парвус ударился в политику, стал активно участвовать в съездах СДПГ и призывать германскую социал-демократию к началу революционных действий. «Дайте нам полгода насилия со стороны правительства, — заявлял он, — и капиталистическое общество станет достоянием истории».

Ленин высоко оценил дарование Парвуса. Более того, на его квартире была устроена подпольная типография и отпечатано восемь номеров «Искры». И, кто знает, не из этой ли самой квартиры тянулись невидимые миру нити в далекую Сибирь, где томился неизвестный Ленину и другим вождям социал-демократии Троцкий, ставший в то же время каким-то непостижимым образом столь близким самому Парвусу? Все остальное было уже делом техники: к человеку, который играл видную роль в связях между германскими и российскими социал-демократами, не могло не прислушиваться руководство РСДРП.

Судя по всему, Парвус не ограничивался только идейной близостью и с ведома своих могущественных покровителей подкармливал постоянно нуждавшегося в деньгах Ленина и других европейских социал-демократов. А если вспомнить еще и то, что сам Ленин представлял на II съезде РСДРП одесских социал-демократов, то... определенные выводы напрашиваются сами собой...

Почему Парвус так заинтересовался Троцким? По той простой причине, что после посещения в 1899 году России он увидел, что страна находится на грани сокрушительного революционного взрыва. А это дорогого стоило, поскольку, по уверениям самого Парвуса, именно Россия и США должны были лишить Западную Европу мировой экономической гегемонии с последующим ростом цен на зерно. И, по всей видимости, Парвус и стоявшие за ним люди очень нуждались в «своем» человеке среди российских социал-демократов. А обладавший блестящими способностями Троцкий обещал стать далеко не рядовым деятелем грядущей революции в России (кем он, в конечном счете, и стал). И если это было так и на самом деле, то фигура Троцкого получает совершенно иную, куда более зловещую окраску, чем даже та, в которую его со временем окрасит Сталин...

Прежде чем сделать из Троцкого вождя, его надо было подготовить теоретически. И Парвус сделал из него ярого сторонника той самой теории перманентной революции, создателем которой он являлся вместе с Бернштейном. При этом его мало смущало то, что впервые эта идея была выдвинута уже в «Манифесте коммунистической партии» и выражалась его авторами в постоянном, или перманентном, углублении общественных преобразований после начала революции.

Маркс и Энгельс призывали «сделать революцию непрерывной до тех пор, пока все более или менее имущие классы не будут отстранены от господства, пока пролетариат не завоюет государственной власти». Они считали, что начавшаяся в одной стране пролетарская революция постепенно охватит и все другие страны.

Однако Парвус «обогатил» эту теорию своими собственными идеями и считал, что «по мере развития капитализма национальные государства отжили свой век» и «судьбы континентов стали взаимосвязаны».

Да, это было так. И все же Парвуса, как и всякого торгаша, вряд ли волновали все эти сказки о светлом социалистическом будущем. Он был озабочен лишь тем, в какой степени войны и революции могут влиять на ликвидацию государственных границ и... таможенных барьеров. Поскольку именно последние были, по его мнению, «препятствием для исторического процесса культурного объединения народов...» и, добавили бы мы, сверхвыгодной торговли.

Было и еще одно весьма существенное отличие между Парвусом и авторами «Манифеста». В отличие от них, видевших пролетарскую революцию в развитой стране, сам Парвус был убежден, что толчком к «перманентной революции» должна послужить революция в России. И именно это было причиной его неусыпного внимания к развитию политической ситуации в России. Ну и, конечно, он очень нуждался в помощи хотя бы одного из лидеров российской социал-демократии и будущего вождя всероссийского революционного восстания, на роль которого и стал готовиться Троцкий.

Лев Давидович как губка впитывал в себя идеи Парвуса. Как и его учитель, он считал, что русская революция может создать такие условия, при которых власть может перейти в руки пролетариата, «прежде чем политики буржуазного либерализма получат возможность в полном виде развернуть государственный гений». За что и получил полной мерой от Ленина, который увидел в идеях Троцкого недооценку крестьянства и стремление «перепрыгнуть» через этап буржуазно-демократической революции сразу же к пролетарской».

Однако высказанные Троцким идеи вовсе не означали, что он видел в российском пролетариате мощную силу. Наоборот, он всячески принижал его возможности. «Без прямой государственной поддержки европейского пролетариата, — со всей категоричностью заявлял он, — рабочий класс России не сможет удержаться у власти и превратить свое временное государство в длительную социалистическую диктатуру». А посему ему не оставалось ничего другого, «как связать судьбу всей российской революции с судьбой социалистической революции в Европе».

Что это означало на деле? Только то, чтобы использовать полной мерой «соцдиктатуру» в России в интересах социал-демократических партий в Европе для поддержания в первую очередь западноевропейской буржуазии, с которой так тесно был связан Парвус.

Чего же добивался он сам? Только того, чтобы приход к власти социал-демократов не привел к краху капиталистической системы. Что же касается национальной буржуазии, то рано или поздно (лучше, конечно, раньше) она должна была попасть под полный контроль международных монополий и надгосударственных структур интегрированной Европы, что в конце концов и произошло уже в наше время. Приход к власти социал-демократов не только не покончил с социализмом, а, наоборот, еще больше укрепил его. И уже в конце прошлого века власть над миром заполучили могущественные транснациональные корпорации. Ну а вместе с границами в «старушке Европе» исчезли и столь ненавистные торгашескому сердцу таможенные барьеры.

Так готовился Троцкий. И вполне понятно, что, как только в России запахло жареным, он вкупе с Парвусом поспешил в феврале 1905 года в Россию. Благодаря своему пламенному ораторскому дару и блестящим литературным способностям Троцкий оказался в самом центре событий. При его участии начал выходить орган Московского совета газета «Известия». 52 дня он будет возглавлять Совет рабочих столицы, и все это время будет находиться в самой гуще событий. В декабре 1905 года он был арестован, однако потрясшее всех выступление на суде Троцкого подняло его авторитет на небывалую высоту. И именно с этого момента в жизни будущего «демона революции» началась еще одна судебная, тюремная и ссыльная одиссея протяженностью в 15 месяцев.

Таков был жизненный и идейный путь человека, на долгие годы ставшего злейшим врагом Кобы. Слышал ли о Троцком осенью 1905 года Сталин? Возможно, слышал. А может быть, ему было не до Москвы. Поднятая в центре России мощная революционная волна докатилась до Закавказья, и все его мысли были заняты подготовкой тифлисского общегородского собрания партийного актива, на которое собрались меньшевики и большевики для выработки общей линии.

И ничего удивительного в этом не было. Раскол, отчетливо проявившийся в Женеве и Лондоне, еще не достиг рядовых членов партии. Простые исполнители, они несли на себе всю тяжесть повседневной работы и хорошо знали, к чему ведут ссоры. И перед лицом революции приняли единственно правильное решение: идти на баррикады вместе...

Однако баррикад не понадобилось. 17 октября 1905 года Николай II в своем знаменитом «Манифесте» обещал созвать Государственную думу и предоставить ей законодательные права и провозгласил свободу совести, слова, собраний, союзов и неприкосновенность личности. Опьяненные дарованными царем свободами тифлисские рабочие уже на следующий день попытались освободить арестованных. Повсюду шли демонстрации и лилась кровь. Принимал в этих стычках участие и Коба, который приступил к созданию отрядов самообороны или, как их еще называли, «красных партизан».

Большую роль в развитии движения социал-демократов сыграла легализация партийной печати, и с подачи Кобы и Степана Шаумяна издававшийся либералами «Кавказский листок» превратился в «Кавказский рабочий листок». Приблизительно в то же самое время конференция Кавказского союза РСДРП приняла решение о прекращении фракционной борьбы и избрала делегатов на Всероссийскую партийную конференцию в Таммерфорсе. Среди них был и Коба...

Наконец-то сбылась мечта Кобы! Он увидел Ленина и... был разочарован. «Я надеялся, — рассказывал он, — увидеть горного орла нашей партии, великого человека, великого не только политически, но, если угодно, и физически, ибо Ленин рисовался в моем воображении в виде великана, статного и представительного. Каково же было мое разочарование, когда я увидел самого обыкновенного человека, ниже среднего роста, ничем, буквально ничем не отличающегося от обыкновенных смертных...

Принято, что «великий человек» обычно должен запаздывать на собрания с тем, чтобы члены собрания с замиранием сердца ждали его появления, причем перед появлением «великого человека» члены собрания предупреждают: «Тс-с... тише... он идет». Эта обрядность казалась мне не лишней, ибо она импонирует, внушает уважение».

Сказалась юношеская романтика, и всякий герой в глазах Кобы должен был обладать героической внешностью. Но, увы, ничего этого не было: ни «горного орла», ни «обрядности», ни «великана». И когда Коба увидел поднимающегося на трибуну невысокого рыжего человека с большим лбом, он был разочарован.

Стоило, однако, Ленину заговорить, как разочарование Кобы исчезло, словно по мановению волшебной палочки. «Это были вдохновенные речи, — говорил он позже, — приведшие в бурный восторг всю конференцию. Необычная сила убеждения, простота и ясность аргументов, короткие и всем понятные фразы, отсутствие рисовки, отсутствие головокружительных жестов и эффектных фраз, бьющих на впечатление, — все это выгодно отличало речи Ленина от речей обычных «парламентских» ораторов.

Но меня пленила тогда не эта сторона речей Ленина. Меня пленила та непреодолимая сила логики в речах Ленина, которая несколько сухо, но зато основательно овладевает аудиторией, постепенно электризует ее и потом берет в плен, как говорят, без остатка. Я помню, как говорили тогда многие из делегатов: «Логика в речах Ленина — это какие-то всесильные щупальца, которые охватывают тебя со всех сторон клещами и из объятий которых нет мочи вырваться: либо сдавайся, либо решайся на полный провал...»

На конференции Коба выступил с докладом о положении дел на Кавказе, чем и обратил на себя внимание своего кумира, который предложил принять резолюцию «По поводу событий на Кавказе» и дал высокую оценку работе Кавказского союза РСДРП. На конференции было принято решение создать новый Объединенный ЦК РСДРП и начать подготовку очередного съезда партии, который должен был стать «объединительным».

Почему ненавидевший всей душой меньшевиков Ленин пошел на союз с ними? Да только потому, что «былые споры эпохи дореволюционной сменились солидарностью по практическим вопросам».

Вернувшись в Тифлис, Коба опять обосновался на квартире Сванидзе. Ему было чем заниматься. Тифлисская организация РСДРП вынесла смертный приговор начальнику штаба Кавказского военного округа генерал-майору Ф.Ф. Грязнову, который принимал самое активное участие в разгроме тифлисских баррикад в декабре 1905 года. Коба принялся за организацию покушения. Все было сделано в лучшем виде, и 16 января 1906 года Гряз-нов был убит.

В городе начались облавы. Уходя от очередного преследования, Коба попытался на ходу вскочить на конку, но не рассчитал прыжка, упал и сильно разбил лицо. С огромным трудом, истекая кровью, он добрался до Давидовой горы, где жил его приятель Александр Микаберидзе. Почти две недели Коба не выходил из дома и все это время готовил... план вооруженного взятия Тифлиса. И ничего удивительного в этом не было. Тифлисская организация на самом деле готовила вооруженное выступление, и Кобу назначили начальником созданного для его подготовки штаба.

Но до битвы за грузинскую столицу так и не дошло, и в апреле 1906 года Коба отправился на партийный форум в Стокгольм. В шведской столице он снова встретился с теми, с кем успел познакомиться в Финляндии, и впервые увидел Плеханова, Аксельрода, Бубнова, Ворошилова, Воровского, Ганецкого, Дзержинского, Луначарского, Рыкова, Фрунзе и многих других революционеров, с которыми его еще сведет судьба. У многих из них она окажется трагической. Но если бы кто-нибудь даже в шутку вдруг сказал всем этим образованным и в большинстве своем умным людям, что пройдет всего два десятилетия и их жизнь будет зависеть от одного только слова этого провинциального грузина с изрытым оспой лицом, они вряд ли бы даже улыбнулись.

По иронии судьбы, во время съезда Коба жил в одном номере с тем самым Климом Ворошиловым, который только благодаря ему превратится в легендарного героя Гражданской войны и прославленного маршала, о котором будут слагаться песни и легенды. Вместе с ними в номере проживал еще один социал-демократ. Он так описал Кобу: «Это был коренастый, невысокого роста человек... со смуглым лицом, на котором едва заметно выступали рябинки — следы, должно быть, перенесенной в детстве оспы. У него были удивительно лучистые глаза, и весь он был сгусток энергии, веселый и жизнерадостный. Из разговоров с ним я убедился в его обширных познаниях марксисткой литературы и художественных произведений, он мог на память цитировать полюбившиеся ему отрывки политического текста, художественной прозы, знал много стихов и песен, любил шутку. Мы подружились...»

Объединительный съезд проходил в довольно оптимистической обстановке, и этот оптимизм был вызван октябрьским «Манифестом» и созывом I Думы. Да, говоря откровенно, Ленину было не до драк, поскольку большинство делегатов составляли меньшевики. Что же касается Троцкого, который впервые с 1903 года появился на съезде, то он сразу же поспешил заявить, что стоит «вне фракций». Похоже, сам Ленин не испытывал никакой эйфории и потерпел на съезде, который проходил под диктовку меньшевиков, поражение.

Что же касается Кобы, который теперь стал Ивановичем, то он выступал на съезде трижды. И один раз против... Ленина, когда обсуждался аграрный вопрос. И в то время, когда большевики выступали за национализацию конфискованных помещичьих земель, а меньшевики за их муниципализацию, Коба занял совершенно особую позицию и предложил, к изумлению многих делегатов, разделить землю и... отдать ее крестьянам в частную собственность! «Крестьяне спят и видят, как бы им получить помещичью землю в свою собственность!» — заявил он, и в зале установилась напряженная тишина. И в самом деле, какой-то никому неизвестный провинциал осмеливался критиковать уже повидавших революционные виды товарищей. Единство с меньшевиками и без того было хрупким, а тут...

Все взоры устремились на внимательно слушавшего Кобу Ленина, и тот, окинув оратора пронзительным взглядом прищуренных глаз, заговорил об... узколобом реализме некоторых товарищей.

Коба мог быть доволен. Он не только познакомился с Лениным, но и обратил на себя его внимание. А это дорогого стоило. Судя по всему, для того он и затеял это препирательство. И кто знает, не было ли это уже тогда неосознанным вызовом с его стороны, и ему хотелось испытать на себе всю силу ленинских аргументов. А может быть, он вспомнил старинный грузинский обычай, согласно которому впервые входивший в дом князь хлопал находившегося там ребенка по лицу, чтобы тот никогда не забывал этот день...

Но могла быть и другая причина. В отличие от всех этих теоретиков, Коба был плотью от плоти этих самых крестьян и, если не понимал, то интуитивно догадывался, что ничем хорошим социалистические эксперименты с крестьянством не кончатся. А потому и высказал то, что считал единственно верным.

Да, его не поняли. И, надо полагать, куда больше Кобу поразила тогда не грубость Ленина (эка невидаль!), а то, что даже такой человек мог ошибаться. И ничего удивительного в этом не было. Общение большинства руководителей социал-демократического движения с рабочей средой сводилось лишь к их отношениям с рабочей элитой, приобщившейся к социализму. Выходцы из «хороших» семей, они лишь по книгам были знакомы с теми в большинстве своем инертными, отсталыми и полными подозрительности массами, из которых и состоял тот самый «богоизбранный народ», в который так верили народники.

Что же касается «будущего вождя всех народов», то он, по мнению Исаака Дойчера, автора биографии Сталина: «...обладал исключительным, почти интуитивным проникновением в психологию отсталого элемента российской действительности... С недоверием и подозрительностью относился он не только к угнетателям — помещикам, капиталистам, священникам и жандармам, но также и к угнетаемым — тем самым рабочим и крестьянам, на защиту которых он встал».

По той же причине ненависть Сталина к господствующему классу тоже имела совсем другую природу. «Классовая ненависть, — писал И. Дейчер, — проповедуемая революционерами из высших сословий, была для них не определяющим чувством, а производным от их теоретических взглядов. Классовая ненависть Сталина была у него не вторичным, а именно основным чувством. Учение социализма тем его и привлекало, что, казалось бы, предоставляло моральное право для самовыражения. В его взглядах не было ни грана сентиментальности. Его социализм был холоден, трезв и жесток».

Конечно, он испытывал некий комплекс неполноценности в присутствии таких, по сути дела, бар, какими были для него (и не только по внешнему виду) Луначарский или Плеханов. И тем не менее он имел перед всеми этими «писателями» одно неоспоримое преимущество. В отличие от всех этих кабинетных вождей, он был настоящим практиком и лидером российской глубинки, чем мало кто мог похвастаться из окружавших Ленина людей. И именно поэтому Ленин отметил его своим проницательным взглядом. Уж кто-кто, а Ленин прекрасно понимал: судьба революции будет решаться не в философских спорах, а в жестокой драке, где все будут решать такие вот кобы!

Тогда же Ленин только снисходительно улыбнулся симпатичному ему грузину, но даже он своим умом не мог и предположить, что пройдет не так много лет и этот «узколобый реалист» превратится в одного из самых видных членов партии...

Заграница подействовала на Кобу самым удивительным образом, и по возвращении в родные пенаты многие не узнали его. Одетый в хорошо пошитый костюм, в мягкой фетровой шляпе и с трубкой в зубах, он являл собой человека из другого мира.

Каким-то таинственным образом Коба достал деньги на издание в Тифлисе легальной газеты «Новая жизнь», в которой опубликовал много своих статей по самым насущным вопросам текущего момента. Он много выступал перед рабочими, но особой любовью у своих соратников не пользовался. И ничего удивительного и странного в прохладном их отношении к одному из самых видных большевиков Закавказья не было. Коба постарался сам. Он никому не верил, не забывал насмешек и не прощал обид. Он часто бывал неоправданно груб, нетерпим к чужому мнению, капризен и упрям, и многие видели в нем не только хорошего организатора, способного справиться с любым порученным ему делом, но и амбициозного интригана, которому ради собственной выгоды ничего не стоило стравить своих товарищей между собой.

Коба всегда оставался одиночкой и стал таковым не от хорошей жизни. Охранка работала прекрасно, и любая откровенность даже с самыми проверенными товарищами могла стоить не только свободы, но и жизни. И далеко не случайно Шарль де Голль, увидевший Сталина во время войны, писал: «Он был приучен жизнью, полной заговоров, скрывать подлинное выражение своего лица и свои душевные порывы, не поддаваться иллюзиям, жалости, искренности и видеть в каждом человеке препятствие или опасность...»

Помимо всего прочего, он не любил евреев и на одном из своих выступлений заявил буквально следующее: «Ленин возмущен, что Бог послал ему таких друзей, как меньшевики! Да вы поглядите, кто они такие! Жиды обрезанные: Мартов, Дан и Аксельрод! Да еще эта старуха Вера Засулич! Разве можно с ними работать? С ними ни в бой, ни на пир. Трусы да лавочники!» Конечно же, это не могло нравиться и без того взиравшим на него без особых симпатий меньшевиком, большинство из которых были сынами Израиля.

Коба не отличался особой оригинальностью и тонкостью мышления, и тем не менее победить его в споре было практически невозможно. Феноменальная память и изобретательный ум позволяли ему очень быстро находить такие доказательства собственной правоты, что опровергнуть их было просто невозможно. При этом он постоянно пускал в ход грубость и язвительность, что затрудняло саму возможность ведения какой-либо дискуссии с ним. И постепенно у него сложилась репутация человека, с которым не только очень трудно работать, но и ладить. В чем ничего удивительного и не было. Любой талантливый человек тяжел в общении по той простой причине, что ему видно то, о чем простые смертные не могут даже и догадываться. Отсюда и все трения... И когда веселая и открытая девушка, какой была Като Сванидзе, вышла за него замуж, для многих это оказалось совершеннейшей неожиданностью. Впрочем, их истинные отношения до лета 1906 года и по сей день покрыты тайной, и был ли Коба на самом деле безумно влюблен в Като, как об этом писал Иремашвили, неизвестно.

По всей видимости, события развивались сами собой. Проживая в одном доме с молодой и красивой девушкой и постоянно общаясь с ней, Коба увлекся, и уже очень скоро молодая пара переступила ту саму черту, которая отделяет друзей от любовников. Результатом этих отношений явилась беременность Като, и Кобе не оставалось ничего другого, как только оформить с ней свои отношения. Но если вспомнить то, как он переживал безвременную кончину жены, то можно предположить и страстную, насколько это, конечно, применимо к Сталину, любовь...

А вот вступить в брак Кобе было далеко не так просто: он находился на нелегальном положении, и ни один священник не соглашался венчать в церкви человека, который жил по паспорту какого-то Галишвили. На помощь пришел случай. Коба встретил на улице Кита Тхинвалели, с которым учился в семинарии и который стал священником в церкви Святого Давида. Он рассказал о своих проблемах, и Кит решился освятить их брак, но попросил прийти в церковь после полуночи, чтобы о его проступке не стало известно первому священнику.

Коба согласился, и в ночь с 15 на 16 июля Като и Иосиф стали мужем и женой. В тут же ночь состоялась свадьба, на которой присутствовали всего десять человек. По понятным причинам, молодая жена оставила за собой свою девичью фамилию и не стала делать отметки в паспорте.

Понятно, что в ту ночь Коба заботился не только о себе, но, конечно, ему не очень хотелось, чтобы бросившего семинарию революционера видели в церкви. Правда, Троцкий и здесь сумеет бросить в его огород увесистый булыжник, когда напишет, что «по взглядам он был марксистом, по чувствам и духовным потребностям — сыном осетина Бесо из Диди-Лило. Он не требовал от жены больше того, что его отец нашел в безропотной Кеке...»

И, говоря откровенно, с чувствами и духовными потребностями Лев Давидович явно перехватил. Были у Кобы и духовные потребности, и чувства.

Что же касается «безропотной Кеке», то Коба прекрасно понимал, во что превратилась бы его семейная жизнь, женись он, подобно всем другим «революционным интеллигентам», на себе подобной. Эмансипация эмансипацией, но он был восточным человеком со всеми вытекающими отсюда последствиями. К тому же он уже тогда видел, что Като была для него идеальной женой, так как «чудом воплощала все качества, которыми молва награждает восточных женщин».

Да, она не изучала Маркса, но отнюдь не была той «малокультурной грузинкой», какой предстает из рассказа Троцкого. Хотя бы только потому, что до 14 лет у нее были свои домашние учителя, а ее брат учился в Берлине. Она была красива и обладала природным аристократизмом черт лица, фигуры и поведения. Их брак потому и оказался счастливым, что Екатерина смотрела на него как на полубога. И ничего удивительного в этом почитании не было: она была грузинкой и с молоком матери впитала в себя священную традицию служить своему дому. Ее мало волновало счастье всего человечества, и она, как могла, боролась за свое собственное, проводя бессонные ночи в молитвах за благополучие своего отчаянного Кобы. Но еще больше она молилась о том, чтобы ее любимый муж опомнился и вернулся к мирной жизни. Конечно, ей не нравились его постоянные уходы из дома, но ни единого слова упрека от жены Коба не слышал на протяжении всей своей оказавшейся такой короткой семейной жизни.

Никакого медового месяца у молодых, понятно, не было. Едва ли не на следующий день после свадьбы Коба уехал в Баку, а его молодой жене пришлось испытать на себе, что значило быть спутницей революционера. В один далеко не прекрасный осенний вечер на квартиру А.С. Монаселидзе, где проживала Като, явились жандармы и «спросили Екатерину Сванидзе и ее мужа Сосо». Като заявила, что у нее нет никакого мужа и в доказательство предъявила свой девичий паспорт. Тем не менее она была арестована вместе с двоюродным братом Спиридоном, который проживал по другому адресу, где и хранил оружие.

«Я, — вспоминала Александра Монаселидзе, — отправилась к жене жандармского полковника Речицкого (которой шила платье) с просьбой, чтобы казнь через повешение, присужденная Спиридону, была заменена каторгой, а Като освободили, как невинно арестованную... Попросила я помощи и других влиятельных дам. Вследствие этого Спиридону вместо повешения присудили четыре года каторги... А Като после двухмесячного ареста освободили».

Да и эти два месяца она провела на квартире... жены пристава, где ее навещал Коба под видом приехавшего к ней из деревни брата! И нетрудно было догадаться о том, как никогда не интересовавшаяся политикой Като вместе с матерью своего любимого Сосо молилась о том, чтобы он оставил свое опасное занятие.

18 марта 1907 года в семье Като и Кобы родился сын, которого назвали Яковом. Ну а поскольку их брак все еще оставался тайным, крестили его много позже. Всем известно, как Сталин относился к своим детям и к тому же Якову, которого пренебрежительно называл «мой дурак». Но так было не всегда, и, как вспоминала Монаселидзе, «Сосо целовал его, играл с ним и щелкал по носику. Лаская ребенка, он называл его «пацаном». Другое дело, когда ребенок начинал плакать. Сосо нервничал и жаловался, что ребенок мешает ему работать.

Да и не до ребенка ему с его капризами, говоря откровенно, было в те дни. Он много писал в газетах и собирался на V съезд РСДРП в Копенгаген, куда и отправился в середине апреля.

По дороге в столицу Дании Коба заехал в Берлин, где встретился с Лениным. Встречались они с глазу на глаз не случайно, поскольку речь шла об экспроприациях. Большевикам очень нужны были деньги, и они пускались во все тяжкие, дабы как можно больше их достать.

«Революция, как и война, — писал Г. Беседовский, — имеет свой нерв — деньги. Без этого нерва лучшие революционеры превращаются в смешных романтиков. Революция должна иметь в своих руках оружие, революция должна иметь за собой могущественную, дорогостоящую организацию». И, чтобы иметь ее, Ленин женил молодых большевиков на богатых невестах, Красин пытался наладить производство фальшивых банкнот, но денег все равно не хватало. И вот тогда-то Ленин благословил создание тех самых боевых дружин, которые и должны были обеспечить захват денежных средств. Правда, слово «грабеж» при этом заменялось на куда более безобидное «экспроприация».

По понятным причинам сам Ленин стоял в стороне от «эксов», предпочитая оставаться за кулисами. Но Крупская, которая много знала о «тайных операциях», откровенно писала: «...большевики считали допустимым захват царской казны...» А чего же не допускать-то, если все дозволено!

Ленин и партия нуждались в деньгах, а Коба хорошо знал, где их взять. На Кавказе и в Закавказье жили сотни богачей-армян, державших в руках многомиллионные состояния. Казначейство русского правительства ежедневно перевозило по региону сотни тысяч и миллионов рублей. Не задумывался он и над тем, как их забрать. Вся его психология кавказского жителя, юношеское прошлое и детские игры в разбойников подсказывали ему единственный возможный выход — грабеж. Имелась у него и готовая на все команда, в которую входили решительные и смелые кавказцы, вроде Камо.

Не было только одного: благословения вождя на «ратные» подвиги. И можно себе представить его радость, когда это благословение было получено. Собирался ли принимать во всех этих, по своей сути, уголовных акциях участие сам Сталин? Документов на этот счет нет, да, наверное, и не могло быть. Но если верить М. Алданову, то именно «он был верховным вождем так называемых боевиков Закавказья». «Я не знаю, — писал он, — и, кажется, никто, кроме самого Сталина, не знает точно, сколько именно «эксов» было организовано по его предначертаниям...»

Из Берлина Коба отправился в Англию, поскольку под давлением русского правительства датчане запретили проводить съезд. На туманный Альбион добирались на пароходе. Пассажиры на нем были в высшей степени респектабельные, и залатанные ботинки, и несвежие сорочки многих депутатов вызывали весьма законное опасение богатых путешественников: дурно одетый человек всегда подозрителен. А вот делегаты с Кавказа, многие из которых путешествовали в бурках и папахах, вызывали у европейцев неподдельный интерес.

Коба не обращал на многочисленных зрителей ни малейшего внимания. Все его мысли были уже на съезде, и он даже не сомневался в том, что не привыкший проигрывать Ленин отыграется в Лондоне за поражение на предыдущем съезде.

Вождь был несказанно зол на меньшевиков, которые устроили над ним партийный суд после его обвинений Дана и других меньшевистских лидеров в сделке с кадетами на выборах во II Государственную думу, обвинив его самого в клевете.

И Коба не ошибся. V съезд, состоявшийся в апреле—мае 1907 года в Лондоне, проходил под аккомпанемент большевиков (меньшевиков на нем было меньше) и тем не менее, к величайшему негодованию вождя, признал необходимым в условиях спада революционного движения распустить боевые дружины и свернуть партизанское движение.

Конечно, Коба был озадачен, однако Ленин успокоил его. «Когда я вижу социал-демократов, — не скрывая недовольства роспуском боевых дружин, именуемых в уголовных кодексах всего мира «бандами», сказал он в частной беседе Сталину, — горделиво и самодовольно заявляющих: мы не анархисты, не воры, не грабители, мы выше этого, мы отвергаем партизанскую войну, тогда я спрашиваю себя: понимают ли эти люди, что они говорят?»

Многие социал-демократы, возможно, и не понимали, а вот Коба понял своего кумира прекрасно. Да и как не понимать? Сколько раз, представляя себя на месте легендарного разбойника, грабил он богатых, и раздавал их имущество бедным, и не испытывал при этом ничего, кроме радости. И могли он теперь, когда его вождь говорил ему «иди и отними!», подвергать его слова сомнениям и заводить волынку о какой-то там морали! Да нет, конечно, цель, как было уже сказано, оправдывала средства, а цель у них была святая. И, конечно, они договорились...

В Лондоне Коба впервые увидел одного из главных ораторов партии — Троцкого, и он очень не понравился ему. Троцкий уже тогда отличался непомерным высокомерием и нежеланием опускаться до общения с рядовыми членами партии, да еще с совещательными голосами, с какими Коба присутствовал на съезде. И когда после одного из заседаний Ленин остановил проходившего мимо Троцкого и представил ему «товарища с Кавказа», Троцкий поморщился так, словно у него заболели зубы. Удостоив «товарища» презрительным взглядом, он быстро пошел прочь. Позднее он скажет, что узнал о присутствии на V съезде Сталина только из его написанной французским автором Б. Сувориным биографии.

А вот сам Сталин навсегда запомнит эту встречу. Брезгливый взгляд Троцкому он никогда не простит. Впрочем, была у него и еще одна причина (и куда более веская), по какой он невзлюбил Троцкого. Объявив себя выше «всех фракций», Лев Давидович, по его мнению, превратился в «красивую ненужность». И в то время, когда он вел полную приключений и невзгод подпольную жизнь, находились люди, которые говорили ради того, чтобы говорить...

Даже при всей своей неприязни к Троцкому Коба не мог не признать, что Лев Давидович на самом деле был великолепным оратором, но уже тогда почувствовал и его слабость. Да, Троцкий много и красиво говорил, а высказавшись, неожиданно для всех исчезал. В своих выступлениях он напоминал собой не участника, а слетевшего с небес небожителя, который, выполнив свое дело и наставив простых смертных на путь истинный, мгновенно возвращался на небо. Ангелы, насколько это было известно Кобе, никогда не оставались среди людей и не интересовались такими простыми вещами - есть ли у них хлеб.

Вся сила таких людей исходила от их проникновенных и действительно способных своими речами зажигать на какое-то время слушателей. Ну и, конечно, вся эта теоретическая риторика вряд ли могла произвести яркое впечатление на практика Кобу. Уже тогда он слабо верил в долговременные истерики и собирался строить свое будущее на куда более прочной основе. Что в конце концов в отличие от блестящего Льва Давидовича он и сделал. И пока тот произносил речи, Сталин завоевывал союзников. Не мог он не отметить и то, что большинство их противников составляли евреи.

Конечно, это не добавляло им любви Кобы. И, вернувшись после лондонского съезда в Тифлис, он весьма едко отозвался о них. «По этому поводу, — усмехнулся он, рассказывая о съездовских встречах, — кто-то из большевиков (кажется, тов. Алексинский) заметил, шутя, что меньшевики — еврейская фракция, большевики — истинно русская, стало быть, не мешало бы нам, большевикам, устроить в партии погром». Коба явно шутил, но глаза его говорили совсем о другом, и ни у кого из присутствующих не возникло сомнений: прими большевики такое решение, и Коба с большим удовольствием осуществил бы свою пока еще шуточную угрозу.

Что же касается самого лондонского съезда, то Коба видел его значение прежде всего в «фактическом объединении передовых рабочих всей России в единую всероссийскую партию под знаменем революционной социал-демократии». В Лондоне он еще больше убедился в силе большевизма, и в своем определении его он был предельно лаконичен. «Большевизм, — заявил он, — это тактика пролетариев».

Сразу же после съезда в Лондоне состоялось заседание большевистской фракции, на которой было решено укрепить Бакинскую организацию. Оно и понятно: отношения с закавказскими меньшевиками, среди которых было достаточно сынов Израиля, обострялись с каждым днем, и для борьбы с ними нужен был твердый и закаленный партиец...

Не прошло после лондонского съезда и двух недель, как в стране резко обострилась политическая ситуация. Уставшее от демократии правительство поставило точку на конституционных играх и разогнало II Думу. Начался период «столыпинской реакции» и твердой власти. Столыпин шутить не собирался и думал не о «великих потрясениях», а о «великой России». Охранка свирепствовала, и многие видные революционеры оказались в тюрьмах.

Однако Коба и не подумал уходить в тень. От своих людей он узнал, что тифлисская контора Государственного банка получила из Санкт-Петербурга 375 тысяч рублей пятисотрублевыми ассигнациями и 13 июля будет их перевозить.

Случай был удобный, и Коба имел прекрасную возможность порадовать Ленина, хотя сам и не собирался принимать участие в возможной перестрелке. Да и зачем, если у него был Камо со своими подручными. Они обговорили все детали, и на следующий день Тер-Петросян с пятидесятью боевиками появился на Эриванской площади в форме офицера. Около одиннадцати часов показались два экипажа, в одном из которых находился кассир с деньгами, в другом — четыре вооруженных солдата. Экипажи сопровождали пятьдесят казаков.

Камо отдал команду, и в казаков полетели бомбы. Взрывом кассира выбросило из фаэтона, испуганные лошади понесли, однако не растерявшийся Камо бросил им под ноги еще одну бомбу. Фаэтон опрокинулся. Камо схватил деньги и мгновенно исчез. Понятно, что предпринятые полицией меры не дали никакого результата, и деньги, которые в это время хранились под диваном директора Тифлисской обсерватории, так и не были найдены. Камо отвез их в Финляндию, где и передал Красину. Ленин мог быть доволен и, по всей видимости, произнес не одно доброе слово, вспоминая так вовремя подвернувшегося ему под руку грузина.

Но радовался он рано. Деньги были в крупных купюрах, и их номера были сообщены не только российским, но и заграничным банкам. И хотя небольшую сумму Литвинову с помощью французских коллег удалось обменять, большую их часть Ленин приказал сжечь. Ну а непосредственного руководителя ограбления арестовали в Германии по доносу провокатора...

И этот по-своему весьма интересный человек стоит того, чтобы о нем рассказать подробнее. Симон Тер-Петросян тоже родился в Гори и с ранних лет смотрел на своего приятеля Сосо снизу вверх, чем несказанно бесил своего отца. «Что вы нашли в этом голодранце Сосо? — возмущался он. — Разве в Гори нет достойных людей? Не доведет он вас до добра». «Однако все было тщетно, — рассказывала сестра Камо. — Сосо притягивал нас к себе как магнит. Что же касается брата, он был им словно околдован».

Симону исполнилось всего шестнадцать лет, когда его выгнали из училища за богохульство. Учиться он не имел никакого желания и потому отправился в Тифлис, где встретил Сталина и с радостью стал работать с ним. Со своей смелостью, склонностью к авантюризму и мгновенной реакцией он был создан для самых опасных дел.

Не знавший жалости, он стал палачом партии и расправлялся с выявленными провокаторами, затем доставлял в Россию купленное за границей оружие. После ограбления Тифлисского банка Камо оказался в Германии, где и был арестован. Четыре года он симулировал сумасшествие и в конце концов был передан российским врачам. Военный суд направил его на новую экспертизу в больницу, однако он бежал.

В сентябре 1912 года Камо попытался ограбить почту на Коджарском шоссе. Его арестовали и приговорили к смертной казни. Однако его спасла амнистия в честь 300-летия дома Романовых, и он получил всего двадцать лет каторги. Осенью 1919 года он «работал» в независимой по тем временам Грузии, где убирал нежелательных большевикам политиков. После очередных арестов и побегов Камо прибыл в Москву. Ленин предложил ему поступить в Академию Генерального штаба, но Камо лишь усмехнулся в ответ. И тогда Ленин отправил его в распоряжение заместителя Троцкого Э.М. Склянского, рекомендовав «как человека совершенно исключительной отваги, насчет взрывов и смелых налетов особенно». Иными словами, как диверсанта и террориста.

Камо быстро создал диверсионный отряд, в состав которого входили даже смертники, готовые отдать жизнь за идею. И прежде чем взять в свой отряд женщину, он всегда интересовался, сможет ли она пройти в штаб белых с гранатой и взорвать себя вместе с врагами советской власти. Однако Гражданская война вскоре кончилась, и Камо оказался не у дел. Он предложил свои услуги внешней разведке, обещав убить за границей любого, но ему вежливо отказали.

Прирожденный убийца, он так и не смог найти себя в мирной жизни, и теперь оставалось только вспоминать былое. И как знать, не за эти ли самые воспоминания он и поплатился жизнью. Сталину не очень-то нравилось, когда его имя связывали с убийствами и экспроприациями. И в один далеко не прекрасный для него вечер Камо умудрился попасть на велосипеде под машину. Что было, конечно, куда как странно! В Тифлисе тогда насчитывалось всего несколько автомобилей, и по ночам они, как правило, не ездили. Однако правды о гибели Камо никто так никогда и не узнал. Но если мемуары в памяти, что в те самые дни на столе у него уже лежали начатые им воспоминания, то как тут не всплывет невеселое пророчество его отца: знакомство с Сосо до добра не доведет...

Тифлисская экспроприация подняла небывалый шум в партийных кругах. Особенно усердствовали не получившие ни копейки из украденных денег меньшевики, и именно они потребовали исключения тифлисских экспроприаторов из партии.

Принимал ли в этом нападении участие сам Коба? На этот вопрос теперь не ответит уже никто. И все же большинство тех, кто был посвящен во все происходившее на Эриванской площади, были убеждены, что принимал. Не мог не принимать! Правда, в отличие от боевиков, Камо он бросил свою бомбу с крыши дома князя Сумбатова. «Он не должен был этого делать, — писал известный дипломат и историк Г. Беседовский, — но не стояло его сердце, потомка аланов, любителя разбойничьих игр и смелых похождений. Он не хотел быть только руководителем, посылающим других на грабеж. Он лично принял участие в организованном им деле...»

И по сей день многие симпатизирующие Сталину историки стыдливо закрывают глаза на его участие в этих самых экспроприациях. А зря! Хотя бы по той простой причине, что ничего постыдного в этом не было, поскольку шло на благо революции. Ну а что касается самого Кобы, то, как показывают некоторые свидетельства, помимо деятельности, открытой для всех, он занимался делами, о которых можно лишь догадываться.

Но для этого надо напомнить, откуда партия брала средства на нужды революции. Многие непосвященные и по сей день уверены, что политикой можно заниматься, питаясь одними идеями. А это было далеко не так. Ведь на газеты, типографии, оружие, подкуп чиновников, содержание партийных деятелей всех рангов требовались огромные суммы. И ни о каких идеях и «чистых» деньгах не могло быть и речи. Да и откуда им взяться, этим чистым деньгам, если только один ЦК партии эсеров тратил в год 400 тысяч рублей!

И нравится это или нет всем тем, кто всегда верил в партийную чистоту, но деньги партия добывала всеми возможными способами, не очень-то заботясь о происхождении полученных ею средств. Денежные поступления на нужды партии поступали на ее счет как из самой России, так и из-за границы. Из-за рубежа деньги шли от частных лиц, различных организаций и... спецслужб. Что же касается самой России, то партийные деньги поступали от членских взносов, экспроприаций, которые получили особый размах после первой русской революции и дали партийной казне несколько миллионов рублей, от рэкета и частных пожертвований.

Одной из первых революционных партий вымогательством денег путем угроз и насилия стали заниматься боевики из «Дашнакцутюн». И ничего нового они, надо заметить, не изобрели. Боровшиеся за независимую Армению их собратья без зазрения совести собирали денежный оброк со своих состоявших на службе султана богатых соотечественников.

И уже в 1886 году, как писал начальник Бакинского ГЖУ полковник Глоба: «...армянами постановлено взыскивать со всех коммерческих предприятий по 0,5% в армянский фонд. Из сбора этого у армян образовался капитал в несколько миллионов рублей, капитал этот находится в банках Лондона и Парижа. Проценты с этого капитала идут на пропаганду на Кавказе, а также в Персии и Турции. Из процентов этого капитала выдаются пособия революционным кружкам в империи и в особенности на Кавказе».

В начале 1905 года рэкет стал одной из основных доходных статей бакинских социал-демократов. Да, официально Бакинский комитет был против, но на деле... И по сей день сохранились «окладные» списки Горийского комитета РСДРП за 1906 год с фамилиями всех «налогоплательщиков» и размерами причитавшихся с них сумм. Не все и не сразу шли на такое «сотрудничество» с социал-демократами, но после того как «неожиданно» загоралась нефть и начинались забастовки, все недоразумения устранялись сами собой.

В свою очередь, предприниматели сами устраивали (опять же за деньги) забастовки, когда в них возникала нужда. А это случалось весьма часто, поскольку они отчаянно конкурировали между собой и таким образом значительно пополняли партийную казну.

Помимо нефтяных магнатов партия получала очень приличные деньги и от королей марганцевого бизнеса, который после перехода к мартеновскому способу плавки стал играть важную роль в промышленности и процветал в районе тех самых Чиатур, где Коба так отчаянно сражался с меньшевиками.

Мог ли Коба не знать об этом? Да, конечно же, нет!

Пройдет полтора десятка лет, и, редактируя свою «Краткую биографию», Сталин будет всячески препятствовать любым попыткам осветить его славное дореволюционное прошлое. А когда Михаил Булгаков отправится в Закавказье собирать материалы для пьесы о молодом Сталине, его снимут с поезда уже в Туле.

Как видно, было в молодости вождя нечто такое, что следовало всячески скрывать, и неразгаданных тайн осталось предостаточно. Да, Н. Жордания отказался от услуг семинариста Сосо в 1898 году по причине его марксистской неграмотности. Но уже в 1901 году он стал членом РСДРП. И возникает вопрос: неужели за эти два года Сосо, занимаясь, по сути дела, самообразованием, настолько вырос в глазах руководителей партии?

Вряд ли, скорее всего, его приняли только потому, что Тифлисская организация из разрозненных кружков начинала превращаться в боевое политическое формирование со всеми вытекавшими отсюда последствиями. И тот же Жордания теперь очень нуждался не в преподавателях азов марксизма, а в людях, способных устраивать типографии, добывать для нужд партии деньги и работать с той же охранкой.

В чем заключалась эта работа? В организации партийной разведки и контрразведки. Такие органы были созданы, что и отмечал ротмистр В.Н. Лавров, который сообщал в департамент полиции о существовании у наблюдаемых своего розыска и слежки.

Этот же самый ротмистр Лавров и стал первой жертвой партийных боевиков, которые после арестов 1901 года устроили на него покушение. К счастью для ротмистра, оно кончилось без серьезных для него последствий. А вот управляющему Закавказской железной дорогой инженеру Веденееву не повезло. Он был тяжело ранен и через три дня скончался.

Имел ли отношение ко всем этим событиям Сосо? Сейчас на этот вопрос не ответит уже никто. Те, кто знал, были им убиты, сам же он никогда не вспоминал о своем славном боевом прошлом.

Более того, совсем недавно удалось выяснить, что в начале века в Тифлисе существовало целых два комитета. И если в состав первого вместе с инородцами входили грузины, то второй состоял только из грузин. И именно они, в большинстве своем «месамедисты» и «квалисты», диктовали свою волю официальному партийному комитету. По той простой причине, что все деньги находились у «теневого» комитета. Конечно, Сталин не мог не знать о втором комитете, но какова была в нем роль его самого и по сей день окутано плотной завесой тайны.

Зато известно другое. В самом начале пути Сталин был, по сути дела, чуть ли ни единственным профессиональным революционером в Тифлисской организации, и именно на него возлагались самые деликатные поручения партийных лидеров, которые были просто не под силу другим партийцам. А значит, он знал о многом из того, о чем предпочитали молчать руководители газеты «Квали» Н. Жордания, Ф. Махарадзе, Н. Элиава и другие партийные заправилы.

Особенно, если учесть, что именно он принимал самое активное участие в создании первой нелегальной газеты на грузинском языке «Брдхола» и находился в тесных отношениях с М. Гурешидзе, который отвечал за работу партийной разведки. И представляется весьма маловероятным, что, общаясь со столь значимой фигурой, он оставался в неведении относительно очень многих вопросов. И как знать, не эти ли его тайные знания и способствовали его выбору в Тифлисский комитет РСДРП? Они же во многом, по всей вероятности, способствовали и той легкости, с какой Сталин находил средства на революционную работу в Батуме. На жалкие пожертвования рабочих невозможно было устроить подпольную типографию, вести работу с власть имущими и содержать самих профессиональных революционеров, которых становилось с его помощью все больше.

Откуда брались деньги? От тех состоятельных людей, которые так или иначе вовлекались в революционную работу. А ведь среди них были такие «сочувствующие» делу революции, как директор завода Ротшильда француз Ф. Гьюн. Он не только знал о готовившихся выступлениях, но и помогал деньгами в организации беспорядков. И уж, конечно, вряд ли он не ведал, что в его доме сначала скрывался Сталин, а затем была оборудована подпольная типография.

Все это неизбежно наводит на мысль о том, что в революционном движении в Закавказье были замешаны не только «нефтяные» и «марганцевые», но и «иностранные» деньги. Да что там мысль, если сами жандармы неоднократно докладывали начальству о той «денежной помощи», которая шла из-за границы на политические цели. И стоит ли после этого удивляться слухам о том, что Сталин был замечен в налаживании отношений с представителями турецких и английских спецслужб, которых в то время в Закавказье хватало.

Вне всякого сомнения, Сталин приложил руку к созданию и поддержанию тех самых боевых отрядов, которые были запрещены в 1907 году на съезде партии, поскольку устраивать демонстрации, нападать и защищаться от тех же «кичи» без хорошо вооруженных боевиков было делом бессмысленным. И особенно преуспела в организации таких отрядов та самая Имеретино-Мингрельская партийная организация, в состав которой Сталин был введен в 1904 году по возвращении из сибирской ссылки. Другое дело, что в отличие от многих своих собратьев по ремеслу он не присвоил себе ни копейки. «О личном существовании он меньше всего заботился, — писал о нем Иремашвили. — Он не предъявлял никаких требований к жизни и считал такие требования несовместимыми с социалистическими принципами. Он был достаточно честен, чтобы приносить своей идее личные жертвы».

Видимо, именно с его помощью в Кавказском союзе было основано специальное «бюро вооружения», а в начале следующего года боевые отряды появились во многих других городах Кавказа. Ну а организацией и координацией их действий занимался специально сформированный в Баку с помощью гначкистов организационный комитет. И далеко не случайно Сталин был введен в Кавказский союзный комитет РСДРП и стал его разъездным агентом в Закавказье. И именно он стоял за созданием типографии в Чиатурах, за проведением декабрьской бакинской стачки, за вооружением рабочих в Баку во время армяно-татарской резни, за организацией красных сотен в Чиатурах, за попыткой захватить кутаисский цейхгауз, за изданием большевистских газет, за формированием боевых отрядов в Тифлисе, за подготовкой покушения на генерала Грязнова и даже за отправкой добровольцев в Персию. В связи с чем возникает очередная неразрешенная и по сей день тайна.

Судя по всему, Сталин нелегально побывал в Иране в 1906 или в 1907 году. «Я хочу начать с Садарханской революции, — вспоминала Мир Башир Касумова, — назову несколько фамилий: Мешади, Аскер, Мюджай и другие. Тогда товарищ Сталин был в Персии. Его отправили туда, и он помогал в этой революции до приезда шаха Мамеда Али. Если мне память не изменяет, товарищ Сталин сам был в Реште».

Что ж, вполне возможно. Ведь в начале века только в одном Баку работали более 7 тысяч так называемых иранских отходников, с которыми русские революционеры вели работу. После возвращения на родину эти отходники несли с собой новые идеи, порой весьма радикальные, что и приводило к спорадическим голодным бунтам и народным демонстрациям. Ну а когда закончились эти бунты, шах был вынужден капитулировать и 5 августа 1906 года опубликовал указ о введении в стране конституционного режима и о созыве меджлиса.

И если Сталин на самом деле побывал в Иране, то это было для него прекрасной школой борьбы, причем борьбы уже самой непосредственной.

Опыт пригодился, и, по всей видимости, в 1909—1910 годах Сталин возглавлял разведку и контрразведку в Бакинском комитете РСДРП, секретарем которого он стал после ареста П.А. Джапаридзе. И далеко не случайно секретный сотрудник тифлисской охранки сообщал начальству: «На Тифлисской общегородской конференции присутствовал приехавший в Тифлис из Баку «Коба» (Сосо) — Иосиф Джугашвили, благодаря стараниям которого конференция решила принять меры к тому, чтобы партийные члены находились на службе в разных правительственных учреждениях и собирали бы нужные для партии сведения».

Конечно, работал Сталин и с самой охранкой, и, как свидетельствовал Г. Варшамян, один из жандармов передал ему список лиц, которых охранка намеревалась арестовать в ближайшее время. А Р.А. Медведев упоминает в своей книге случай, когда один из старых большевиков застал на конспиративной квартире Сталина хорошо известного ему жандарма. Конечно, он спросил Сталина, как у него мог оказаться этот «кровопийца», на что Сталин совершенно спокойно ответил, что этот человек давно и успешно работает на их комитет.

И, как показали дальнейшие исследования, этим «кровопийцей» был помощник начальника жандармского управления ротмистр Ф.В. Зайцев. По какому-то странному стечению обстоятельств он объявился на Кавказе в конце сентября 1912 года, где его ожидал верный Камо. К тому времени он уже бежал из Метехского замка, побывал по заданию Ленина на Балканах, откуда пытался переправлять оружие в Россию. Прибыв на пароходе с оружием, он отправился в Петербург, где Красин благословил его на новый подвиг и дал необходимые для его организации деньги. Очевидно, к этому подвигу приложил руку и сам Сталин. Да и вряд ли Камо пошел бы на «дело» без его ведома. Правда, на этот раз это «дело» сорвалось.

Принимал Сталин и самое действенное участие в возвращении так называемого наследства Шмидта, которое находилось на хранении в кассе Социал-демократической партии Германии. Да и в 1913 году он, по всей видимости, тоже был озабочен добыванием денег для пополнения партийной кассы. И если верить Г. Уратадзе, то именно он в то время был «главным финансистом российского большевистского центра».

Находясь в силу своего положения больше в тени, Сталин редко выступал на митингах и собраниях. Тем не менее он и подобные ему люди обладали куда большим партийным влиянием, поскольку именно в их руках сходились практически все те невидимые нити, благодаря которым и шла вся революционная работа. Именно они доставали деньги и держали их в своих руках, вербовали жандармов и государственных чиновников, занимались разведкой и контрразведкой.

Но в то же самое время Сталин обладал многими личными качествами, которые позволили ему стать в партии в 1917 году тем, кем он стал. И к началу революции в большевистской партии числилось всего несколько человек с таким партийным стажем, как у Сталина. «Ленин, — писал Троцкий, — ценил в Сталине характер: твердость, выдержку, настойчивость, отчасти и хитрость как необходимые качества в борьбе». Красин отмечал его «дьявольскую смекалку и хитрость, помноженную на осторожность».

«Коба, — вторил ему Н. Жордания, — был всегда спокоен, замкнут, даже голоса не повышал, на оскорбления сразу не реагировал, но не забывал и ждал удобного момента, чтобы отплатить сторицей».

«От других большевиков, — вспоминал Р. Арсенидзе, — Коба отличался, безусловно, большой энергией, неустанной работоспособностью, непреодолимой страстью к властвованию, а главное, своими огромными и своеобразными организаторскими способностями».

Конечно, очень многое из того, чем занимался до революции и с кем'был связан Сталин и по сей день остается тайной за семью печатями. Тем не менее можно без особого преувеличения предположить, что все сказанное выше является лишь видимой частью айсберга, и Сталину очень многое приходилось скрывать, в чем нет ничего удивительного. И было бы куда более странным, если бы человек, добывавший для партии деньги и возглавлявший партийную разведку и контрразведку, вдруг поведал бы всему миру всю подноготную своей так и оставшейся для многих тайной деятельности.

Как нет ничего странного и в том, что он с такой легкостью переиграет такие блестящие умы, какими считались в партии Каменев, Бухарин и Троцкий. Да, они умели говорить и писать, но куда им было тягаться в умении вести тайную борьбу с человеком, который целых восемнадцать лет ходил по краю пропасти, из которой веяло могильным холодом. И без всякого преувеличения можно говорить о том, что все эти «писатели», как их с известной долей иронии и презрения называл сам Сталин, были в сравнении с ним маленькими детьми...



ГЛАВА ШЕСТАЯ

Да, все это догадки и предположения, но ничего невероятного в них нет. Как нет ничего унизительного для самого Сталина, который добывал для партии деньги... Созданная для расследования дела об экспроприации комиссия выявила ее участников, и все они были исключены из партии. Коба оказался в сложном положении: на него косились меньшевики и в любой момент могли арестовать власти.

Нависла опасность и над Сергеем Яковлевичем Аллилуевым, который в те дни много помогал Кобе в его противоборстве с меньшевиками. Однако в конце концов ему пришлось срочно уехать в Петербург. «В конце июня, — вспоминал он, — по совету товарищей я направился к Кобе. Коба с женой жил в небольшом одноэтажном домике. Я застал его за книгой. Он оторвался от книги, встал со стула и приветливо сказал: «Пожалуйста, заходи». Я сказал Кобе о своем решении выехать в Питер и об обстоятельствах, вынуждающих меня предпринять этот шаг. — Да, надо ехать, — произнес Коба. — Житья тебе Шубинский (бакинский градоначальник. — Прим. авт.) не даст. Внезапно Коба вышел в другую комнату. Через минуту-две он вернулся и протянул мне деньги. Видя мою растерянность, улыбнулся: — Бери, бери, — произнес он, — попадешь в новый город, знакомых почти нет. Пригодятся... Да и семья у тебя большая.

Потом, пожимая мне руку, Коба добавил: — Счастливого пути, Сергей!»

Они расстались друзьями, и никто из них даже не мог предположить, что пройдет еще совсем немного времени, они породнятся, а потом Сталин расправится со всей «большой семьей» Сергея.

После отъезда Аллилуева положение подпольщиков стало еще более опасным, и Коба перебрался в Тифлис. И прибыл он туда в самое время. Позже он решил переехать в Баку. Официально считалось, что он ехал туда в целях укрепления организации местных большевиков, поскольку Бакинский комитет РСДРП все еще находился в руках меньшевиков. Като не очень хотелось покидать насиженное место с маленьким Яшей на руках, но, верная традиции грузинской женщины служить семье, она безропотно последовала за своим неугомонным мужем.

Однако в Баку ее ждала новая напасть: через несколько дней после приезда Коба исчез. Шли дни, ее тревога росла (Кобу могли убить «кичи», как называли телохранителей промышленников. - Прим. авт.), но в конце концов ее успокоили какие-то неизвестные ей люди.

Ну а сам пропавший, судя по всему, находился в это время в Берлине, где проходил Штутгартский конгресс II Интернационала. А вот кто его туда послал и что он там делал, и по сей день остается тайной. Известно только, что вместе с 200 немецкими коммунистами Коба должен был побывать на международной конференции. И эта поездка запомнилась прежде всего весьма курьезным случаем, о котором потом со смехом рассказывали русские революционеры.

По каким-то причинам к поезду не явился контролер, который должен был забрать у пассажиров билеты. Тем не менее ни один из немецких товарищей не сошел с платформы, и все они в течение двух часов послушно ждали контролера. Из-за чего и опоздали на ту самую конференцию, на которую столько времени добирались из разных городов.

Спутники Кобы от души потешались над такой в общем-то тупой дисциплинированностью, а вот самому Кобе, в глубокой задумчивости смотревшему на толпившихся на платформе немцев, было не до смеха. И кто знает, не в тот ли час будущий диктатор лишний раз убедился в том, что русские люди никогда не стали бы ждать контролера. Со всеми вытекающими отсюда последствиями...

К несказанной радости жены, Коба уже в августе появился в Баку и сразу же включился в бурную кампанию по переизбранию Бакинского комитета. 24 августа была создана Организационная комиссия по созыву городской конференции, на которой должно было многое решиться. И надо ли говорить, что одним из ее самых активных членов стал Коба.

Вопреки решению V съезда РСДРП он выступил с инициативой возродить распущенный меньшевиками боевой отряд, но лишь под руководством большевиков. Его поддержали не только собратья по партии, но и будущий генеральный прокурор СССР А.Я. Вышинский, который числился тогда в меньшевиках и предложил «позаимствовать» оружие у полиции и жандармерии. Впрочем, ничего удивительного нет. Он прекрасно знал об отношении Ленина к роспуску боевых отрядов и всегда мог надеяться на индульгенцию. Да и не только в Ленине было дело. Местные промышленные тузы запугивали выделявшихся рабочих с помощью «кичи», и надо было реагировать на это соответствующим образом...

Так начался, а вернее, продолжился «бакинский период» в жизни Кобы, который сам он считал рещаюшим в своей революционной биографии. «Два года революционной работы среди рабочих нефтяной промышленности закалили меня как практического борца и одного из практических руководителей... — так оценил позже Сталин свою работу в Баку. — Там, в Баку, я получил... второе свое боевое революционное крещение. Здесь я стал подмастерьем от революции...»

Наверное, нет смысла рассматривать так называемый бакинский период жизни Кобы по дням и месяцам. Он будет периодически покидать Баку и возвращаться в него вплоть до апреля 1912 года и проведет в нем в общей сложности более двух лет. Гораздо важнее выяснить, в чем заключалось его «второе боевое революционное крещение».

«Задача состояла в том, — скажет Сталин в статье, посвященной 50-летию со дня рождения Ленина, — чтобы отделить овец от козлищ, отмежеваться от чужаков, организовать кадры опытных революционеров на местах, дать им ясную программу и твердую тактику, наконец собрать эти кадры в единую боевую организацию профессиональных революционеров, достаточно конспиративную для того, чтобы устоять против жандармских набегов, но вместе с тем достаточно связанную с массами для того, чтобы повести их в нужную минуту на борьбу».

Именно в Баку Коба пересмотрел многое из уже полученного им опыта и, познав жизнь рабочих и их истинные интересы, попытался свести их воедино в виде уже совершенно определенной программы. Иными словами, ему предстояло связать свои до поры до времени абстрактные теоретические схемы с реальной жизнью. И теперь ему надлежало не только исполнять чужую волю, но и самому принимать весьма ответственные решения.

Как это было в сентябре 1907 года в Биби-Эйбатском районе, где «кичи» убили рабочего Ханлара Сафаралиева. Его похороны Коба превратил в самую настоящую демонстрацию, и под рев заводских гудков (полиция запретила похоронную музыку) за фобом погибшего товарища сопровождали 20 тысяч человек. На кладбище выступил сам Коба. Он начал свою речь с обращения к отцу Ханлара. «Не плачь, старик, — сказал он, — ты — отец благородного сына...»

Демонстрация сыграла свою роль. 25 октября состоялась городская конференция, большевики снова стали хозяевами в Бакинском комитете, и Коба был одним из его самых активных членов. И не было практически ни одного мероприятия, в организации которого не принял бы участие Коба.

Бакинский период в жизни Кобы интересен еще и тем, что именно тогда Коба выступил... против Ленина. Да, многие биографы Сталина будут говорить о его чуть ли не слепом преклонении перед Лениным, который в течение многих лет был его духовным наставником. При этом чаще всего ссылаются на воспоминания грузинского меньшевика Р. Арсенидзе, который хорошо знал Сталина и утверждал, что тот копировал своего кумира до такой степени, что его стали называть «левой ногой Ленина».

Что ж, доля истины в таком утверждении есть: Сталин действительно одно время преклонялся перед Лениным, но никогда не раболепствовал перед ним. О чем лучше всего свидетельствует занятая им позиция летом 1909 года. Именно тогда он бросил вызов партийному руководству в статье «Партийный кризис и наши задачи», в которой не просто говорил о переживаемых партией трудных временах, но и предлагал целую программу изменений в деятельности партии.

Более того, всю вину за уход многих членов из партии он возлагал на ее высшие органы, в частности на самого Ленина. Назвав ЦК РСДРП «фиктивным» центром, он писал: «Задача руководства партийной работой... составляет обязанность Центрального комитета. Но она плохо исполняется... результатом чего является почти полная разобщенность местных организаций».

В чем была главная причина такой плохой работы ЦК? Да только в том, что он сам и его печатные органы находились за границей. «Странно было бы думать, — писал Сталин, — что заграничные органы, стоящие вдали от русской действительности, смогут связать воедино работу партии, давно прошедшую стадию кружковщины».

Именно нахождением главных партийцев за границей Сталин объяснял оторванность партии от масс и со всей категоричностью заявлял, что руководство из женев и лондонов не сможет спаять партию в единое целое и связать ее с массой. Ну и, конечно, многие беды партии шли от того, что ее лидеры были весьма далеки от насущных проблем рабочих и, вместо того чтобы повернуться к практическим вопросам, которые волновали рабочих, занимались бесконечными выяснениями отношений.

Почему это происходило? Да только по той простой причине, что все вожди РСДРП не имели к рабочим никакого отношения и были весьма сомнительного для пролетарской революции происхождения. Поэтому в партийном руководстве на всех уровнях необходимо было произвести существенные перемены и выдвинуть на руководящие посты рабочих. Ну и, конечно, для связи всех местных организаций была нужна общерусская, но ни в коем случае не заграничная газета. И именно она должна была связать руководство партии с рабочими. «Не надо забывать, — убеждал Коба, — что Бебели не падают с неба, они вырабатываются лишь в ходе работы, в практике, а наше движение теперь более чем когда-либо нуждается в русских Бебелях, в опытных и выдержанных вождях их рабочих».

По сути дела, Сталин предлагал своеобразную пролетарскую революцию в рамках РСДРП, вожди которой, по его мнению, мало что понимали в истинной жизни тех самых рабочих, от имени которых они вели свою борьбу с самодержавием.

Понятное дело, что подобная позиция не являлась только сталинской, и подобных взглядов придерживался практически весь Бакинский комитет РСДРП. И его члены имели на это право: в то время как практически все партийные организации в России переживали тяжелейший кризис, Бакинский комитет добился больших успехов в своей борьбе.

Не поддержал Сталин и позицию Ленина, которую тот занял в связи с разногласиями в редакции центральной большевистской газеты «Пролетарий». Со свойственным ему упрямством вождь чуть ли не приказал изгнать из редакции несогласное с ним меньшинство. Да, Сталин стоял за ленинскую политику, но в то же время настаивал на сохранении единства в большевистской фракции и был против всяческих «изверганий из нашей среды».

В резолюции Бакинского комитета от 22 января 1910 года Сталин поставил поднятые им вопросы в еще более резкой форме. Он прямо заявил, что «неспособность партии противопоставить что-либо серьезное систематической травле со стороны «либералов»... роняет... партию в глазах рабочих», что «такое положение вещей» наносит «ущерб интересам социал-демократии», что, по сути дела, речь идет о «жизни и смерти партии».

Что надо было делать? Прежде всего переместить партийный центр в Россию, организовать общерусскую газету и местные органы печати в самых важных центрах рабочего движения, что шло вразрез с ленинской установкой издавать центральный орган партии только за рубежом. Ну и, конечно, созвать для решения всех насущных вопросов партийной жизни не большевистскую, а общепартийную конференцию.

В результате всей этой сложной и трудоемкой работы Бакинский комитет возглавил движение внутри партии, целью которого был разрыв с «гостями партии» из интеллигенции, перенесение центра партии из-за границы в Россию и решительный поворот ее лидеров от бессмысленных дискуссий к истинным нуждам российского пролетариата.

Осознавали ли сам Сталин и его сторонники из Бакинского комитета, что подобный вызов Ленину может привести к обратному результату и вместо сплочения партии к еще большему ее расколу? Наверное, осознавали, но в то же время прекрасно понимали и то, что партия погибнет еще быстрее, если будет продолжать столь порочную практику руководства рабочим движением. «Главное, — писал Сталин, — организация работы в России... По-моему, для нас очередной задачей, не терпящей отлагательства, является организация центральной (русской) группы, объединяющей нелегальную, полулегальную и легальную работу на первых порах в главных центрах... Назовите ее как хотите — русской частью ЦК или вспомогательной группой при ЦК — это безразлично. Но такая группа нужна как воздух, как хлеб...»

И возникает справедливый вопрос: а почему же Ленин, которого на протяжении многих десятков лет считали гением, не мог додуматься до такой простой вещи, что успешно руководить любым движением можно, только находясь внутри этого самого движения? Что в противном случае он будет узнавать о русской революции из английских газет, и, чтобы вещать от имени рабочих, надо среди них жить или хотя бы время от времени видеться с ними.

Думается, что мог. Но... не хотел. В женевах было как-то спокойнее. Да и охранка опять же... Ну а то, что он совершенно не понимал российской жизни, вождя мало волновало — он слепо верил в догмы священного для него марксистского писания.

И тем не менее то упорство, с каким практики из Бакинского комитета во главе со Сталиным добивались принятия правильной партийной политики, заставило женевских мудрецов начать что-то делать. В 1911 году они создадут Российскую организационную комиссию (РОК) по созыву VI Общепартийной конференции, которая будет играть роль нового общепартийного центра. На Пражской конференции будет решено создать Русское бюро ЦК РСДРП в составе 10 человек, куда вошли Калинин, Петровский, Бадаев, Малиновский и Белостоцкий.

Как реагировал на действия Бакинского комитета сам Ленин? Неожиданно для него мягко, ограничившись слабыми увещеваниями «пролетарской фронды» (а именно так он назвал бунт бакинцев) через газету. Хотя вряд ли ему нравилось подобное вольнодумство, но по-настоящему одернуть Сталина и подвластный ему Бакинский комитет он не мог. Слишком уж плачевное существование влачила вся партия, слишком многие члены покидали ее, чтобы вступить в конфронтацию с самой сильной партийной организацией на тот момент в России.

Надо полагать, вождь был не настолько упрям, чтобы не понять всей справедливости брошенных в его адрес упреков. Хотя и мог бы, наверное, объяснить, что лично ему, теоретику и тактику будущей революции, сейчас в России делать было нечего. Теперь никто уже не скажет, что думал сам Ленин по этому поводу, но, надо полагать, догадывался, что он нужен для куда более важных дел, нежели для организации стачек или выпуска листовок.

Да, все это сыграло свою роль, и все же главным были не газеты и листовки, а сам ход российской истории, который с давно уже предрешенной определенностью шел навстречу революции. Тем не менее навстречу «бакинской фронде» Ленин пошел. С 1910 года он начал вести постоянную переписку с членами Бакинского комитета, в том же году назначил Сталина «уполномоченным ЦК РСДРП», а на следующий год Орджоникидзе отправился в ленинскую школу в Лонжюмо.

Что же касается Кобы, то он продолжал высказывать свои собственные взгляды и в 1909 году в противовес Ленину выступил за бойкот III Государственной думы. На его весьма просвещенный взгляд практика: «Ильич немного переоценивал значение таких (легальных. — Прим. авт.) организаций».

Не мог он согласиться и с ленинской политикой постоянного нагнетания напряжения в отношениях с меньшевиками. Ленин спорил в кафе, и вся радость победы в таких спорах могла принести разве что моральное удовлетворение. Коба же каждый день общался с ними на заводах и фабриках, и любое ухудшение отношений между ними мгновенно отражалось на отношениях с рабочими. Потому и говорил о борьбе Ленина за возрождение партийной организации как о «буре в стакане воды». Каковой она по большому счету и являлась. Сколько бы ни спорил Ленин с меньшевиками и эсерами, получив власть, он попросту обратил против них оружие — самый действенный аргумент в любых спорах.

Не был так однозначен Коба и в своем отношении к ликвидаторам и даже после Пражской конференции требовал им известных уступок. Опять же из-за знания реальной жизни в России. В отличие от Ленина и других «писателей», он слишком хорошо знал, что на деле означает разъединение, и требовал на страницах «Правды» единства социал-демократов во что бы то ни стало, без всяческого различия фракций. Ну а когда вышел знаменитый «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина, он не смог скрыть некоторого разочарования. «По-моему, — писал он в одном из писем, — некоторые отдельные промахи Ильича очень метко и правильно отмечены. Правильно также указание на то, что материализм Ильича во многом отличается от такового Плеханова, что вопреки логике (в угоду дипломатии?) Ильич старается затушевать...»

В другом своем письме к М.Г. Цхакае он откровенно высказывался о том, что эмпириокритицизм имел и хорошие стороны, что говорило не только о его понимании философии, но и о собственном взгляде на ее проблемы... Впрочем, Ленину не было, по всей видимости, никакого дела до мнения мало кому известного грузина. Да и что ему какой-то там Коба, если в своей борьбе за идеи он сходился лицом к лицу с такими корифеями, как Плеханов, Аксельрод и «умница» Мартов?

И в связи с этим возникает еще одна загадка. Некоторые исследователи биографии Сталина уверенно говорят о том, что Ленин прекрасно знал и ценил Кобу уже в 1913 году. Но как же тогда объяснить следующую фразу из его письма Зиновьеву в конце 1915 года: «Не помните ли вы фамилию Кобы?» Да и в своем послании В.А. Карпинскому Ленин просит: «Большая просьба: узнайте (от Степко или Михи и т.п.) фамилию «Кобы» (Иосиф Дж...? мы забыли). Очень важно!»

Странно... С одной стороны, «чудесный грузин» и приватные беседы об «эксах», с другой — «уточните фамилию». Трудно себе представить, чтобы Ленин забыл, как зовут Плеханова или Мартова, а тут... Хотя чего удивительного! Если Ленин и ценил тогда Кобу, то, по всей видимости, точно так, как ценит генеральный конструктор ракет хорошего токаря, и он всегда оставался для Ленина человеком из второго, если даже не из третьего ряда.

Тем не менее в 1912 году Сталин вошел в состав ЦК РСДРП и стал одним из трех членов Русского бюро. Что именно вменялось ему в обязанности, неизвестно и по сей день, но то, что именно он вместе с Серго Орджоникидзе создал Финансовую комиссию ЦК, проливает кое-какой свет на его деятельность. Несомненно и то, что он играл уже довольно заметную роль, поскольку после ареста Стасовой именно ему была доверена святая святых партии — партийная касса.

Но все это будет уже потом, а пока Коба переживал личную трагедию. 22 ноября 1907 года на руках своего мужа умерла заболевшая тифом Като. К всеобщему удивлению, жену революционера отпевали по православному обряду, и вот тут-то все увидели совершенно другого Кобу, растерянного и поникшего. С каменным лицом стоял он у гроба и даже не старался скрыть своего горя. «Когда небольшая процессия достигла кладбища, — рассказывал Иремашвили, — Коба крепко пожал мою руку, показал на гроб и сказал: «Сосо, это существо смягчало мое каменное сердце; она умерла, и вместе с ней последние теплые чувства к людям. Он положил правую руку на грудь: «Здесь внутри все так опустошено, так непередаваемо пусто».

Хорошо знавший железный характер своего приятеля Иремашвили с нескрываемым изумлением смотрел на него. Видно, так оно и было на самом деле, и в том бедном маленьком домике, где умерла Като, Сталин потерял свою первую и единственную любовь. Чуть ли не на следующий после похорон день он отправил сына Якова к тетке.

Смерть жены еще больше ожесточила его, и, как вспоминал все тот же Иремашвили, именно «после смерти жены Коба стал ревностным организатором убийств князей, священников, буржуа».

В начале 1908 года Коба снова исчез из поля зрения всех своих биографов и историков. Трудно сказать, так ли это было на самом деле, но, похоже, он снова отправился за границу на встречу с Лениным. Причина была все та же: нехватка денег. И, конечно же, даже Коба не решился на новое дело без санкции верховного вождя. Слишком уж большой шум вызвало ограбление Тифлисского банка.

Ленин такое разрешение дал, и Коба вместе с С.И. Кавтарадзе и другими товарищами стал готовить новое дерзкое ограбление, решив на этот раз завладеть четырьмя миллионами рублей, которые везли морем в Баку для Туркестанского края. По каким-то причинам ограбление сорвалось, и тогда Коба, или, как его стали называть после ограбления Тифлисского банка, Нижарадзе, совершил налет на флотский арсенал и вооружил свою дружину.

Жандармы подозревали его в причастности к ограблению арсенала, и бакинская охранка стала проявлять к нему еще большее внимание. «15 марта 1908 года, — писал 20 декабря 1939 года «Бакинский рабочий», — Бакинский комитет собрался на межрайонную конференцию РСДРП, на которой присутствовали 60-65 человек. В их числе были товарищи Сталин, Шаумян, Спандарян, Азибеков, Джапаридзе, Мамедьяров. Еще накануне, 14 марта, через провокатора жандармерия узнала о предстоящей конференции. Власти рассчитывали одним ударом разгромить большевистскую организацию, захватить весь состав партийной конференции и тем самым обезглавить бакинский пролетариат.

Когда делегаты узнали об окружении дома полицией, они выломали забитую дверь, ведущую в зрительный зал (конференция проходила в Народном доме), проникли туда и, смешавшись с присутствующими на спектакле и воспользовавшись общей суматохой, ушли из Народного дома».

Да, Кобе и на этот раз удалось уйти от ареста. Но вечно везти не могло, и, как это было для него ни печально, дни его пребывания на свободе были уже сочтены...

Попался он, как это чаще всего и бывает, совершенно случайно. В ту роковую для него ночь на 25 марта 1908 года начальник местной сыскной полиции Алексей Павлович Азбукин вместе со своими подчиненными обходил притоны, где всегда можно было найти лиц, которые интересовали уголовную полицию. В числе нескольких подозреваемых он задержал и жителя селения Маквини Когана Бесовича Нижарадзе, при котором была найдена переписка партийного содержания.

В тот же день Нижарадзе был передан в распоряжение начальника Бакинского жандармского управления, и какова же была радость поручика ГЖУ

А.Н. Боровкова, когда после проведенных им следственных мероприятий он понял, что в его руках находится тот самый неуловимый Коба, о котором уже начинали складывать легенды! В его деле появилась такая запись: «Иосиф Джугашвили... был выслан под гласный надзор полиции на три года в Восточную Сибирь, откуда скрылся... Полагал бы Иосифа Джугашвили водворить под надзор полиции в Восточную же Сибирь сроком на три года». Что же касается «главного руководителя и учителя батумских и бакинских рабочих», как назвал Кобу один из жандармов, то он был отправлен в знаменитую баиловскую тюрьму. Тюрьма была переполнена, и вместо положенных 400 арестантов в ней содержалось в несколько раз больше.

Когда Коба вошел в камеру, он, по всей вероятности, должен был воскликнуть: «Ба, знакомые все лица!» А знакомых там и на самом деле хватало, поскольку именно эта камера считалась большевистской. «Однажды в камере большевиков, — писал 20 лет спустя о своем знакомстве со Сталиным в газете «Дни» эсер Семен Верещак, — появился новичок... И когда я спросил, кто этот товарищ, мне таинственно сообщили: «Это — Коба»... Среди руководителей собраний и кружков выделялся как марксист и Коба. В синей сатиновой косоворотке, с открытым воротом, без пояса и головного убора, с перекинутым через плечо башлыком, всегда с книжкой...» Марксизм был его стихией, в нем он был непобедим.

Не было такой силы, которая бы выбила его из раз и навсегда занятого положения. Под всякое явление он умел подвести соответствующую формулу по Марксу. На не просвещенных в политике молодых партийцев такой человек производил сильное впечатление. Вообще же, в Закавказье Коба слыл как второй Ленин. Он считался «лучшим знатоком марксизма». Чтобы придать себе еще больше веса, Коба рассказывал, что время от времени встречается с Лениным за границей и обсуждает с ним наиболее важные вопросы революционной борьбы. О том, что под революционной борьбой он имел в виду обыкновенное ограбление, он, конечно, умолчал. Но в том, что Ленин был в курсе всего происходящего в Закавказье, Коба был прав. И когда он добился подписания первого в истории России коллективного договора между рабочими-нефтяниками и их хозяевами, Ленин в восхищении воскликнул: «Последние могикане массовой политической стачки!»

Коба регулярно слал Ленину копии всех своих статей, и, хотя особой глубины в них не было, Ленину очень нравились те четкость и ясность изложения, которые вместе с безграничной преданностью большевизму превращали Кобу в незаменимого представителя партии на Кавказе. К своему огромному сожалению, он не смог побывать на состоявшейся в конце декабря 1908 года партийной конференции в Париже, на которой рассматривалась тактика партии в условиях столыпинской реакции. Партия переживала далеко не лучшие времена, но фракции сохранили формальное единство, и как бы в доказательство этого в следующем году вышло несколько номеров новой партийной газеты «Социал-демократ», в которой Ленин вместе с Каменевым и Зиновьевым сотрудничали с Мартовым.

Сталин хорошо знал причины, по которым Ленин пошел на временное примирение с меньшевиками. Именно тогда среди большевиков наблюдались весьма существенные разногласия. В первую очередь они были связаны с «идеалистическим уклоном», главные представители которого Богданов и Луначарский пытались примирить социализм с религией. И именно из-за этих самых уклонов Ленин, который вел непримиримую борьбу за чистоту своей партии, и был вынужден написать свой знаменитый «Материализм и эмпириокритицизм».

Парижский пленум ЦК партии 1910 года снова выступил за компромисс между большевиками и меньшевиками, хотя сам Ленин на этот раз голосовал против. В то время началась его ожесточенная борьба с Троцким, который не признавал его концепции небольшой и высокодисциплинированной партии и взял на себя роль стоявшего над фракциями миротворца.

Целых пять лет, с 1909 по 1914 год, Ленин будет вести непримиримую борьбу против попыток объединить партию. Углубление конфликта вело к взаимным упрекам и оскорблениям, и ни одна из сторон не стеснялась в выражениях. Ленин жестко критиковал «пустые фразы» Троцкого, его «невероятную хлестаковщину» и отказ подчиняться партийной дисциплине. «С Троцким, — говорил он, — нельзя спорить по существу, ибо у него нет никаких взглядов; он всегда действует, пролезая в щель тех или иных разногласий и перебегая от одной стороны к другой».

Не оставался в долгу и Лев Давидович. «Все здание ленинизма, — писал он в своем письме Чхеидзе в 1913 году, — в настоящее время построено на лжи и фальсификации и несет в себе ядовитое начало собственного разложения».

Пройдут годы, и Сталин с превеликим знанием дела воспользуется этой самой «ложью и фальсификацией».

Но все это будет потом, а пока непримиримые враги поливали друг друга грязью, Коба томился в тюрьме. Жили арестанты согласно законам коммуны, все в камере было общим. Распорядок тоже был один для всех: по очереди убирали камеру и мыли посуду. В отличие от заключенных советских лагерей, Сталин и его товарищи не испытывали никакой духовной оторванности. Они регулярно получали литературу, письма, которые приходили даже из-за границы. На собраниях заключенные обсуждали свои отношения с тюремным начальством и уголовными элементами, вопросы снабжения и быта.

С блатными было далеко не все так просто. Верные тюремным традициям, те постоянно пытались вторгнуться в замкнутый для посторонних мир политических и приобщить их к жизни «по понятиям». Нередко возникали ссоры и даже драки. Но уже очень скоро уголовники поняли, что запугать революционеров им не удастся и оставили их в покое.

Этот самый «покой» Коба использовал с большой пользой для себя. И не зря революционеры называли тюрьму своими университетами. Только здесь они могли с утра до вечера читать, разбирать непонятные вопросы с более старшими и умудренными опытом и знаниями товарищами и расти духовно.

Вместе с большевиками в тюрьме находились представители других партий, и бесконечные дискуссии позволяли им оттачивать свое ораторское мастерство. Ну и, конечно, тюрьма проверяла на выдержку и стойкость. Одно дело отстаивать свои идеи на митингах, и совсем другое сидеть за эти самые идеи в сырых камерах и подвергаться издевательствам тюремного персонала.

Но Коба не был бы Кобой, если бы безропотно смирился с уготованной ему участью и не начал... готовить побег! Для этого была сделана лестница из простыней, перепилены решетки на окне, однако по каким-то таинственным причинам арестанты так и не получили сигнала от помогавшим им бежать и попытка сорвалась. Коба не успокоился и попытался выйти из тюрьмы под видом другого заключенного. Было решено, что некий рабочий по фамилии Боков явится в тюрьму в день свидания, затем смешается с арестантами и уйдет в тюремную камеру вместо Кобы, который вместо него покинет тюрьму вместе с другими посетителями.

Ничего из этого не вышло, и Коба вышел из тюрьмы только вместе с очередным этапом. Как ни удивительно, но высшее жандармское начальство оказалось куда милостивее к Кобе, нежели следователь, и по каким-то ведомым только ему причинам приговорило «Ленина Закавказья» к высылке в Вологодскую губернию всего на два года. По дороге Коба попал в вятскую тюрьму, где заболел тифом. Почти месяц он находился на той невидимой грани, которая разделяет жизнь от смерти, и тем не менее выжил...

Уездный город Сольвычегодск расположен на высоком берегу реки Вычегды в 27 километрах от железнодорожной станции Котлас. 1700 жителей, казначейство, почта, канцелярия губернатора, тюрьма да сотни три домишек — вот и весь городок.

Коба дал расписку в том, что он ознакомлен с правилами отбывания гласного надзора, которые установил сам губернатор. Именно он запретил ссыльным появляться на улице после десяти вечера, гулять в городском саду, ходить на пристань, заводить знакомства с местными жителями, принимать участие в любительских спектаклях и приходить на них. Нельзя было ссыльным и собираться более пяти человек.

Первым, кого встретил Коба в Сольвычегодске, был тот самый Иосиф Федорович Дубровинский, с которым он некогда постигал азы марксизма и который уже очень скоро благополучно бежал. Были здесь и другие политические ссыльные, среди которых наиболее выделялась Стефания Леандровна Петровская. В 1902 году Стефания окончила гимназию и поступила на Высшие женские курсы. В 1906 году она уехала в Москву, где и была арестована, но из-за недостатка улик освобождена. Однако уже на следующий год ее привлекли по новому делу и летом сослали в Вологодскую губернию на два года. В Сольвычегодске она вступила в гражданский брак со ссыльным Павлом Семеновичем Трибулевым.

Сегодня уже никто не скажет, как развивались отношения между Кобой и этой самой Стефанией, но то, что она после ссылки отправилась не в Москву, а в Баку, где обосновался после своего очередного побега Коба, на кое-какие мысли наводило.

Особенно близко Коба сошелся с грузинским социал-демократом Асатиани, который проживал в довольно шумном доме Матрены Прокопьевны Кузовковой. Его жена умерла, и добрая, и любвеобильная вдова быстро утешила пламенного революционера. Они жили душа в душу, и Асатиани совсем не смущал ни тесный дом, ни семеро по лавкам. Детей у доброй вдовы было и на самом деле много, и если бы в один прекрасный день в ее доме собрались все ее постояльцы, то каждый из них нашел бы, по крайней мере, одного ребенка, похожего на него.

Такой жизнью мог бы зажить и сам Коба, однако его мало привлекала семейная идиллия, и летом он снова решил бежать. Чтобы не привлекать к себе внимания, деньги Коба на этот раз собрал среди ссыльных. Ну а чтобы оставить их вне подозрений, деньги были проиграны ему в карты. Причем бежал он, как повествует легенда, переодевшись в сарафан.

Добравшись до Котласа, Коба сел на пароход, который и доставил его в Вятку. Из Вятки он отправился в Петербург. Первым, кого он встретил в столице, был С.Я. Аллилуев, который отвел его на конспиративную квартиру дворника Савченко. Как и все старшие дворники и швейцары, тот состоял на связи с полицией и был у нее на хорошем счету. Здесь беглец как следует отдохнул, повидался кое с кем из членов большевистской фракции III Думы и двинулся дальше на юг.

Но стоило ему только появиться в Баку и приложить руку к выпуску «Бакинского пролетариата», как в охранке появилось донесение ее агента: «К типографии имеют отношение Коба, Шаумян, Джапаридзе...» Им удалось издать еще несколько номеров, после чего Сурен Спандарян был арестован, а Шаумян с Кобой поспешили в Тифлис. Но едва он появился в столице Грузии, как полиция получила очередное донесение. «Приехавший, скрывшийся из Сибири, сосланный туда из Гори, социал-демократ, известный в организации под кличкой Коба, или Сосо, — сообщал секретный сотрудник охранки по кличке Фикус, — работает в настоящее время в Тифлисе...» Другой сексот по кличке Уличный сообщал: «Известный большевик Коба приехал в Тифлис и возобновил работу в партии».

В таких условиях нельзя было и думать о работе, и Коба вернулся в Баку, где с огромным трудом избежал ареста. «Октябрь 1909 года, — вспоминала жена П. Джапаридзе. — У нас на квартире Иосиф Сталин и Серго Орджоникидзе. Вдруг появляется помощник пристава с двумя городовыми с целью ареста Джапаридзе. Моментально сообразив, что арест одновременно трех, очевидно, большевиков был бы слишком большой удачей, помощник пристава решил предварительно созвониться с начальством.

Охранять счастливую находку он оставил городовых: одного у парадного, другого у черного хода. Мы стали раздумывать, каким образом дать возможность уйти Сталину и Серго. Ясно было, что надо спровадить одного из городовых. 10 рублей «на расходы» спасли положение: один из городовых был послан за папиросами, а Сталин и Орджоникидзе, воспользовавшись этим, быстро ушли. Каково было бешенство помощника пристава, вернувшегося в нашу квартиру и заставшего только П. Джапаридзе...»

Однако далеко Коба не ушел, и уже через несколько дней сексот Михаил докладывал: «Скорым поездом № 11 в 6 час. вечера Коба выехал в Тифлис на конференцию. Там будет решаться вопрос об издании общего для Кавказа органа «Кавказский пролетарий» и другие, связанные с этим вопросы. На этой неделе Коба вернется и сейчас же приступит к постановке техники. Кому перейдет это дело в случае его ареста — неизвестно, поэтому это крайне нежелательно, так как во всех отношениях повредит делу».

Начальник Бакинского отделения Мартынов был полностью согласен с Михаилом и в своей телеграмме начальнику Тифлисского охранного отделения писал: «Арест Кобы, безусловно, нежелателен в виду грозящего провала агентуры и потери освещения предстоящей ликвидации местной организации и ее техники».

Затем сообщения следовали одно за другим. «Коба на днях приехал из Тифлиса... В Бакинском комитете все еще работа не может наладиться, — сообщал все тот же Фикус. — Вышло осложнение с Кузьмой (Сергей Дмитриевич Сильдяков — секретарь Бакинского комитета). Он за что-то обиделся на некоторых членов комитета и заявил, что оставляет организацию. Между тем присланные ЦК 150 руб. на постановку большевистской техники, все еще бездействующей, находятся у него, и он пока отказывается их выдать.

Коба несколько раз просил его об этом, но он упорно отказывается, очевидно, выражая Кобе недоверие». «16 марта, — сообщал сексот Дубровин, — состоялось заседание Бакинского комитета... Между членами комитета Кузьмой и Кобой на личной почве явилось обвинение друг друга в провокаторстве. Имеется в виду суждение о бывших провокаторах: Козловской, Пруссакове и Леонтьеве, а в отношении новых провокаторов решено предать их смерти».

Ко всем этим напастям на Кобу обрушилось еще и обвинение в доносе на Шаумяна, отношения с которым у него не сложились, и его вопрос даже собирался рассматривать партийный суд.

Был ли он виноват на самом деле? Документов на этот счет нет, по всей видимости, Кобе просто-напросто завидовали и таким образом хотели отстранить от власти в Бакинском комитете. Отношения в нем были накалены до предела, и кто знает, чем бы все эти разборки кончились, если бы на помощь партийцам не пришла охранка и не арестовала всех его членов. Сам Коба был взят по дороге. Так он снова оказался в баиловской тюрьме...

На этот раз ему было не до дискуссий и книг. Он очень серьезно заболел, и товарищи добились его перевода в тюремную больницу, для чего пришлось дать взятку известному на весь город пьянице и взяточнику доктору Нестерову.

25 июня было принято решение подвергнуть И.В. Джугашвили новой административной высылке в самые отдаленные места Сибири на пять лет. Узнав об этом, Коба обратился к градоначальнику с прошением сократить ему наказание ввиду серьезности заболевания. Однако тот даже и не подумал рассматривать его просьбу, и 23 сентября 1910 года Коба этапным порядком был снова отправлен в Сольвычегодск.

Говоря откровенно, ему очень повезло. В это время в руки жандармов попали его рукописи, и по их содержанию можно было догадаться о том, какую роль Коба играл в партийной организации Закавказья. При желании его могли вернуть с этапа и предать суду на основании новых данных. Но по каким-то таинственным причинам жандармы не дали ход делу и на этот раз, и вскоре Коба предстал перед хорошо ему знакомым губернатором Сольвычегодска Цивилевым.



ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Коба поселился у своего старого знакомого Григорова, но вскоре переехал по хорошо ему известному адресу к... Матрене Прокопьевне... Асатиани уже не было, и он с полным правом занял освободившееся место на ее ложе. И результатом его пребывания на нем стал очередной ребенок Матрены Константин.

Трудно сказать, какие чувства испытывал Коба к доброй вдове, но что-то, видимо, испытывал. Иначе не вызвал бы в начале 1930-х годов вдову в Москву и не дал бы ей прекрасную квартиру, а ее очень похожий на молодого Кобу сын не окончил бы высшее учебное заведение и не стал бы занимать весьма ответственные посты.

В 1937 году Константина выгнали из ЦК, где он тогда работал, и над его головой повис меч сталинского правосудия. Но стоило ему только написать Сталину, как его тут же оставили в покое. Но все это будет позже, а пока... Сталин много читал и в свободное время играл с детьми хозяйки. Что это было? Тоска по собственному несбывшемуся счастью? Естественное стремление нормального человека хоть как-то скрасить свое одиночество? Ведь жизнь в Сольвычегодске была не сахар.

«Плохо 5живут в нашем Сольвычегодске, — писала одна из ссыльных Серафима Васильевна Хорошенина. — Даже внешние природные условия отвратительны. Такая скудная, бедная природа. Только и жить тут мещанам. И верно, городок совсем мещанский. Ничего не коснулось жителей, ничему они не научились. Но еще безотраднее жизнь ссыльного. Знаете, полицейские условия довольно сносные, но ссыльные не живут, они умерли. Живет каждый по себе, до другого мало дела. Сойдясь, не находят разговоров. Была когда-то жизнь, и жизнь кипучая. Были и фракции, и колонии, было много кружков, но теперь нет ничего. Только вспоминаем о прежней жизни — осталась библиотечка, но библиотечка так себе. В существующую же земскую библиотеку ссыльные должны вносить 3 руб. залога, а это, конечно, непосильно ссыльным. Даже совместных развлечений нет, и ссыльные топят тоску в вине. Я тоже иногда выпиваю...»

Пил вино и Коба, и компания у него подобралась подходящая: его земляк, писатель Ирадион Хаситашвили и эсер Семен Сурин, который позже стал провокатором. И именно от него Сталин впервые услышал о ссыльном Вячеславе Михайловиче Скрябине, который совсем недавно покинул Сольвычегодск и запомнился тем, что не мог выговорить свою собственную фамилию. О Кобе же будущему Молотову сообщил Сурин в одном из своих писем. Так началось пока еще заочное знакомство двух людей, которым было суждено сыграть столь выдающуюся роль в истории советского государства.

Коба решил расшевелить это сонное царство, и уже очень скоро в Петербург полетело следующее сообщение от местных жандармов: «Иосиф Виссарионович Джугашвили и ссыльные социал-демократы решили между собой организовать с.-д. группу и устраивать собрания по нескольку часов в квартирах Голубева, Джугашвили, Шура, а иногда и у Петрова. На собраниях читаются рефераты и обсуждаются вопросы о текущем политическом моменте, о работе Государственной думы... Цель этих собраний — подготовка опытных пропагандистов среди ссыльных...»

Что и говорить, подготовка опытных пропагандистов — дело архиважное, но... не для Кобы. Скучно, да и не тот размах! Значит? Значит, надо было как можно быстрее бежать! «Я недавно вернулся в ссылку («обратник»), — пишет он в одном из своих писем, — кончаю в июле этого года. Ильич и К зазывают в один из центров, не дожидаясь окончания срока. Мне же хотелось бы отбыть срок (легальному больше размаха), но если нужда острая (жду от них ответа), то, конечно, снимусь. У нас здесь душно без дела, буквально задыхаюсь...»

Очень интересное письмо. Ну, во-первых, неизвестно, для чего он вдруг понадобился Ильичу, который даже не помнил его фамилии и уж тем более его компании. Если под этой компанией он имел в виду Красина, тогда многое становится понятным. Снова грабить! Ну и, конечно, «снимусь»! Причем в любой момент, да еще за границу! Без документов и с кавказской внешностью! Загадка, да и только! И тем не менее Сталин не шутил...

И все же надо отдать ему должное, при всем своем поклонении Ленину он не очень-то ценил его философские и, значит, совершенно бессмысленные с точки зрения практика споры в эмиграции, а потому с нескрываемой иронией писал все в том же письме: «О заграничной «буре в стакане», конечно, слышали: блоки — Ленина—Плеханова, с одной стороны, и Троцкого—Мартова—Богданова — с другой. Отношение рабочих к первому блоку, насколько я знаю, благоприятное. Но вообще на заграницу рабочие начинают смотреть пренебрежительно: «Прут, мол, лезут на стенку, сколько их душе угодно, а, по-нашему, кому дороги интересы движения, тот работает, остальное приложится...»

Сарказм Кобы дошел до Ленина, и вряд ли порадовал. По сути дела, его упрекали в бездействии, в то время как сам Коба и его друзья денно и нощно трудились во благо приближавшейся революции и ходили по лезвию ножа. Однако ссориться с человеком, который играл такую заметную роль на Кавказе, Ленин не стал, хотя и не терпел никакой критики в свой адрес. Плеханов, Мартов, Богданов, да и он сам были хороши за письменным столом и в кафе, но устроить подпольную типографию, скрываться годами от охранки и бегать из-за Полярного круга им было не под силу. Да и не мог Ильич в душе не понимать того, что Коба был прав! Пройдет совсем немного лет, и, вспоминая свои в общем-то совершенно бессмысленные философские споры до хрипоты, Ленин с улыбкой скажет: «А что нам оставалось еще там делать?»

Да, спорил он много, часто обижался на своих оппонентов, но уже тогда знал то, чего никогда так и не смогли понять ни Плеханов, ни Богданов, ни «умница» Мартов: что бы ни говорилось и кто бы ни оказался прав (в споре, конечно) сейчас, в конечном счете все будет доказываться кулаками...

Вызова от Ильича так и не последовало, и в начале июля 1911 года Коба отправился в Вологду с «проходным свидетельством», в котором черным по белому было написано, что «обладатель свидетельства обязан следовать прямо в Вологду и под страхом немедленного возвращения в Сольвычегодск не имеет права уклоняться от маршрута и останавливаться где бы то ни было». Оно и понятно, ведь теперь, после окончания ссылки, ему запрещалось проживать на Кавказе, в обеих столицах и рабочих центрах.

Коба поселился в Вологде, и у его дома круглосуточно дежурили филеры, отмечая буквально каждый шаг «кавказца», как называли Кобу вологодские жандармы. И ничего удивительного в этом не было. К этому времени Коба являл собой весьма авторитетную фигуру социал-демократического движения России. И далеко не случайно летом 1911 года именно его собирались сделать разъездным агентом ЦК РСДРП. О чем быстро стало известно полиции.

«В Вологде в настоящее время, — докладывал один из агентов, — проживает отбывающий или уже отбывший срок административной высылки серьезный эсдек, носящий партийный псевдоним Коба. Этому Кобе удалось через тульскую публику списаться с заграничным партийным центром, и он... получил предложение взять на себя выполнение функций агента ЦК. Коба на предложение согласился и ждет лишь присылки необходимых для путешествия средств». Вот так, не больше, но и не меньше...

Полковнику М.А. Конинскому совсем не хотелось гоняться за вечно исчезавшим «кавказцем», и он предложил арестовать его. Однако Москва была против. Полным ходом шла подготовка к общепартийной конференции, и Коба мог принести куда больше пользы на свободе...

Ну а пока Коба встречался с некой нарядной барышней, которая и получила такую кличку (Нарядная) в полиции. Ею оказалась дочь богатого крестьянина из селения Усть-Ерга Пелагея Георгиевна Онуфриева, приехавшая в Вологду к своему жениху Петру Чижикову. И пока жених был занят на работе, его невесту как мог «развлекал» Коба. Да так, что на прощание та подарила ему свой нательный крестик и попросила фотографию на память.

Фотографии у Кобы по понятным причинам не было, и он вручил Нарядной книгу П.С. Когана «Очерки западно-европейской литературы», сделав на ней весьма многозначительную надпись: «Умной, скверной Поле от чудака Иосифа».

Распрощавшись с «умной и скверной», «чудак» Коба отправился в Петербург. Он поселился в гостинице «Россия», где и был взят 8 сентября с документами на имя Петра Чижикова и записной книжкой, в которой было много немецких фраз, что наводило на мысль о его предполагаемом путешествии в Берлин.

Через три месяца Коба снова оказался в Вологде под уже привычным надзором полиции. Он посетил Чижикова и отправил Онуфриевой открытку с изображением Афродиты. «24 декабря, — было написано на открытке. — Ну-с, «скверная» Поля, я в Вологде и целуюсь с «дорогим». Сидим за столом и пьем за здоровье «умной» Поли. Выпейте же и Вы за здоровье известного Вам «чудака» Иосифа».

В Вологде Коба сошелся с несколькими ссыльными и, узнав от них адрес Скрябина, завязал переписку с будущей «каменной задницей». В феврале 1912 года его посетил Серго Орджоникидзе, посланный Лениным на работу в российское подполье. От него Коба и узнал о совершенном Лениным на Пражской партийной конференции перевороте.

Как поведал ему Серго, в Праге собралось 14 делегатов с правом голоса (10 из них были большевиками). Тем не менее Ленин объявил партконференцию «общепартийной» и «верховным органом партии». В своем выступлении он отметил «печальный факт распада и развала большинства организаций партии», вызванный контрреволюционными преследованиями и усилившийся в результате длительного отсутствия «партийного практического центра». Ну и само собой понятно, были осуждены все, кто не признавал большевистской политики действий и организации.

Центральный комитет партии, который был избран в 1907 году в Лондоне, не собирался ни разу в течение двух лет и, по сути дела, заявил Ленин, прекратил свою деятельность. А раз так, то был избран новый Центральный комитет из шести человек, в состав которого вместе с Лениным и Зиновьевым вошли Каменев и Орджоникидзе.

Таким образом, Ленин добился создания собственной РСДРП, и теперь большевики были уже не фракцией, а партией. Он сделал несколько изменений в уставе партии, и теперь ЦК кооптировал дополнительных членов, одним из которых, к своей великой радости, стал Сталин. Стал он и членом только что созданного Русского бюро, которое было ответственно за работу в России.

Решительные действия Ленина в Праге вызвали страшное негодование других партийных групп. Весьма недовольный самоуправством Троцкий созвал в августе 1912 года в Вене совещание российских социал-демократов и делал все возможное, чтобы избежать раскола. Однако Ленин шел «своим путем», а ставший временной коалицией меньшевиков и других мелких групп «августовский блок» Троцкого вызывал у него только насмешки. Никогда еще взаимная ненависть между Лениным и «иудушкой» Троцким не была столь сильной, как в это время, и последующие полтора года стали самыми напряженными в их непростых отношениях.

Конечно, Ленин не имел никакого права действовать подобным образом, но он оправдывал свои решения благом для революции. Да и какие в политической игре могли быть правила, особенно если ее вел Ленин? И теперь, когда большевики объявили себя единственными представителями РСДРП, вождь требовал быстрейшего возвращения Кобы в Закавказье. Предстояли новые схватки с меньшевиками, и Ленин очень нуждался в преданных людях.

15 февраля Коба отправил Онуфриевой очередную открытку с изображением слившейся в поцелуе скульптурной пары. «Целую Вас ответно, — написал он на открытке, — да не просто целую, а горячо (просто целовать не стоит). Иосиф». А еще через две недели один из агентов докладывал о том, что «около 2 часов ночи, без надлежащего разрешения, забрав часть ценного своего имущества, И.В. Джугашвили выбыл из гор. Вологды неизвестно куда, будто бы по своим делам на неделю».

Прибыв в Москву, Коба отправился на квартиру члена ЦК РСДРП и по совместительству агента охранки Р.В. Малиновского и с восторгом сообщил ему о задании вождя. В тот же день его «кураторы» получили записку следующего содержания: «Избраны члены Русского бюро ЦК, куда вошли: Тимофей, Серго и Коба, к ним присоединен в роли разъездного агента Филипп; всем поименованным лицам назначено жалованье по 50 руб. в месяц».

И надо ли говорить, что в Закавказье Коба отправился в сопровождении агентов наружного наблюдения. 29 марта он провел в Балханах совещание руководящих работников-большевиков, на котором была принята резолюция в поддержку решений Пражской конференции. Как и всегда, Коба выступил с уничтожающей критикой закавказских меньшевиков.

Вскоре он вернулся в Москву, и начальник Московского охранного отделения П.П. Заварзин телеграфировал в Петербург: «9 апреля Николаевского вокзала поездом № 8 выехали Москвы Петербург центровики эсдеки Серго и кооптированный Коба. Примите наблюдение, филеров Андреева, Атрохова, Пахомова верните. Ликвидация желательна, но допустима лишь местным связям без указания источника на Москву».

Коба ушел от слежки и, без особых приключений добравшись до Петербурга, поселился на квартире рабочего-большевика Николая Гурьевича Полетаева, который являлся членом III Думы и издавал большевистскую газету «Звезда». Полетаев пользовался депутатской неприкосновенностью, и на его квартире Коба чувствовал себя в полной безопасности.

Полетаев привлек Кобу к изданию газеты «Звезда», в которой он опубликовал около десяти своих статей. В то же время он вместе с депутатами Думы Полетаевым и Покровским и двумя литераторами Ольминским и Батуриным готовил первый номер «Правды». Инициатором ее издания был сын казанского купца большевик В.А. Тихомиров, который и предложил после получения наследства Ленину помощь в издании легальной большевистской газеты. Ленин согласился, и Тихомирнов через студента Петербургского политехнического института В.М. Скрябина внес деньги в партийную кассу.

Первым секретарем «Правды» стал Федор Федорович Ильин, который будет больше известен под фамилией Раскольников. 22 мая 1912 года он был арестован, и его должность занял уже сам Молотов. Надо полагать, что в те же дни он познакомился и с Кобой, и, судя по всему, это знакомство было далеко не самым приятным в его жизни. По рассказам некоторых сотрудников «Правды», Коба очень быстро продемонстрировал товарищам по редакции капризность и неуступчивость. Но как бы там ни было на самом деле, 22 апреля первый номер «Правды» вышел в свет. Коба выступил в ней с большой статьей, в которой обещал с честью пройти через все тернии.

И, как выяснилось, не зря. Стоило ему только покинуть в тот же самый день депутатскую квартиру Полетаева, как его арестовали и препроводили в тюрьму. А еще через полтора месяца приговорили к ссылке в Нарымский край Томской области под гласный надзор полиции сроком на три года.

Однако радость полиции была преждевременной. В Нарыме, где в то время существовало два бюро по содействию побегам, одно — эсеровское, а другое — социал-демократическое, Коба пробыл всего 38 дней. И уже 2 сентября полицейский надзиратель Титков докладывал: «Проверяя, по обыкновению, каждый день свой участок административно-ссыльных в городе Нарыме, сего числа я зашел в дом Алексеевой, где квартируют Джугашвили Иосиф и Надеждин Михаил, из них первого не оказалось дома. Спрошенная мною хозяйка квартиры Алексеева заявила, что Джугашвили сегодняшнюю ночь не ночевал дома и куда отлучился, не знает...»

В Петербург Коба попал в самый разгар избирательной кампании в IV Государственную думу и сразу же включился в работу. А затем Ленин попросил его приехать в Краков. Побывав на проходившем в конце 1912 — начале 1913 года в Кракове совещании ЦК РСДРП с партийными работниками, он уехал в Вену, где по поручению Ленина принялся за работу над статьей о национальном вопросе.

Доверие вождя значило для Кобы многое. Оно не только помогало ему закрепиться на хорошем счету у главного марксиста России, но и открывало известные перспективы на будущее, поскольку он был единственным разбиравшимся в национальном вопросе в окружении Ленина. И, по всей видимости, Коба явно грешил против истины, когда писал «другу» Малиновскому: «Пока сижу в Вене и пишу всякую ерунду». Впрочем, писал он эту «ерунду» не один, ему помогали Ольга Вейланд, которая блестяще знала немецкий язык и обеспечивала его материалами, и, как говорят, Н.И. Бухарин.

Однако никаким специалистом по национальному вопросу Коба не был. Как и Ленин, он считал главным вопросом русской революции аграрный вопрос. Вряд ли держал Кобу за теоретика и сам Ленин, и его скорее интересовало мнение человека, который столько лет проработал среди рабочих многих национальностей.

А вот сам национальный вопрос его уже не мог не волновать. И после переезда в австрийскую часть Польши в 1912 году он отмечал, что «национальный вопрос выдвинулся... на видное место среди вопросов общественной жизни России». Дело в том, что австрийские социал-демократы, стремясь противостоять разрушительному действию национализма, который угрожал ветхому имперскому зданию, на место права на самоопределение наций выдвинули принцип внетерриториальной культурной автономии. И именно культурная автономия должна была обеспечить политическую и территориальную целостность империи.

Согласно создателям этой теории Карлу Реннеру и Отто Бауэру, лица различной национальности независимо от места жительства должны были организовываться под руководством национальных советов для осуществления задач в области образования и других культурных целей. При этом политическое и экономическое единство монархии и ее управление оставались неизменными.

Таким образом, Бауэр подменил территориальную основу всякой национальности «личностным» принципом, гласившим, что каждый гражданин, где бы он ни проживал, вправе сам определять свою национальную принадлежность. Каждая нация может создавать собственные организации и институты для развития своей национальной культуры. Основой государства и его управления должны стать органы национального управления.

Этот порочный, с точки зрения Ленина, принцип ударил в первую очередь по самой австрийской социал-демократической партии, которая превратилась в федеративный союз национальных социал-демократических групп (немецкой, чешской, польской, русинской, итальянской и южнославянской). После чего последовало весьма туманное заявление о преобразовании Австрии в «федерацию народов».

И Ленин очень опасался того, что дурной пример окажется заразительным и сыграет плохую шутку с социал-демократической партией в России, где она изначально замышлялась как нефедеративный союз рабочих всех национальностей. Тем более что в России австрийские идеи в применении партийной и государственной организации по национальной принадлежности членов партии подхватили Общееврейский рабочий союз в России и Польше, больше известный под названием БУНД, и грузинские меньшевики.

Для Ленина было ясно, что национальная автономия в партии и культурная автономия для национальностей в государстве являются принципами одного и того же порядка. Потому он и говорил, что БУНД и некоторые социал-демократы Закавказья и Польши вместе с лозунгом «культурно-национальной автономии» пытаются навязать партии «федерацию худшего типа». И он нисколько не сомневался в том, что партия, получи она деление по национальному признаку, станет намного слабее. В равной степени это относилось и к самому государству.

Что думал о нациях Ленин? То же, что и было записано в принятой на I съезде партии ее программе: каждая из них имела право на самоопределение. Если же она по каким-то причинам не желала отделяться, тогда у нее как у нации никакого другого права не оставалось, хотя при этом каждый представитель этой нации пользовался наравне с другими гражданами одинаковыми правами в отношении языка, образования и культуры. Еще в 1903 году он осудил армянскую социал-демократическую группу за ее требование «федеративной республики» для России в целом и «автономии относительно культурной жизни» — для кавказских народов. Пролетариат, заявил он, не нуждается в «национальной автономии». Он заинтересован только в двух вещах: с одной стороны, в политической и гражданской свободе и полной равноправности и с другой, — в «праве на самоопределение для каждой национальности».

И вот теперь именно Сталину предстояло нанести решающий удар по австрийской модели. «Национал» Коба был для Ленина предпочтительнее любого русского теоретика. Да и не было у него таких теоретиков. В то время как «чудесный грузин», как называл Кобу Ленин, уже имел опыт борьбы с кавказским национализмом в лице некоторых грузинских и армянских группировок еще в 1904 году и стоял за идею централизованной российской партии.

Хотя странным было в устах Ленина это определение: «чудесный грузин...» Было в нем что-то ироничное и неуважительное. Вряд ли Ленин позволил бы себе написать о Дзержинском «чудесный поляк», а о Троцком «чудесный еврей». А о Сталине написал! Потому что видел в нем никакого не теоретика, а пусть и не рядового, но все же представителя одного из национальных меньшинств окраин России. И это отношение к Сталину останется у него навсегда. Как бы он ни ценил «чудесного грузина», на одну доску с Бухариным, Каменевым и тем же Троцким он его никогда не ставил. Чего, конечно же, тот не мог не чувствовать и по-своему переживать из-за этого.

Задача Сталина осложнялась тем, что ни Маркс, ни Энгельс не написали по национальному вопросу ни одного большого труда. Он вообще считался несколько неудобным, поскольку у пролетариата не было отечества. А раз так, то и сама проблема казалась даже не проблемой, а скорее помехой для сплочения мирового пролетариата.

И тем не менее со своей задачей, несмотря на некоторые явные ошибки, Коба блестяще справился. Впрочем, Ленина мало волновали ошибочные воззрения «чудесного грузина» относительно колонизации Северной Америки. Главную задачу он выполнил, и идея «культурно-национальной автономии», в которой австрийские марксисты вместе с бундовцами и грузинскими меньшевиками видели главное решение национального вопроса, была подвергнута жесточайшей критике.

Коба сразу взял быка за рога и убедительно доказал, что эта идея совершенно не подходит для России, которая очень сильно отличается от Австрии. Смешение национальностей в империи Габсбургов осложнялось наличием местностей, в которых говорили на смеси нескольких языков, а также постоянной миграцией в города. Отсюда и шла подмена Бауэром территориальной основы «личностным» принципом, гласившим, что каждый гражданин, где бы он ни проживал, был сам вправе определять свою национальность.

Сама же «культурно-национальная автономия», по мысли Кобы, являла собой замаскированный национализм, прикрытый броней социализма. Она создавала психологические предпосылки для разделения единой рабочей партии на отдельные, организованные по национальному признаку партии и вела к национальному сепаратизму в профсоюзном движении.

Да и самим социал-демократам, писал он, «вместо организации наций, сохранения и развития национальных особенностей», как это было провозглашено в программе австрийских марксистов, следовало бы организовать пролетариат для классовой борьбы.

Что же касается предоставления такой автономии многочисленным малым народностям Кавказа, за что ратовали некоторые кавказские социал-демократы, то на деле это означало их навечное закрепление на низших ступенях развития. А вот областную автономию Кавказа Коба считал приемлемой, поскольку она помогла бы его отсталым нациям «вылупиться из скорлупы мелконациональной замкнутости».

В то время как культурно-национальная автономия была направлена прямо в противоположном направлении, «замыкая нации в старую скорлупу». И, по его глубокому убеждению, национальный вопрос на том же Кавказе мог быть решен только через вовлечение отсталых наций и народностей в общее русло высшей культуры.

Да, он писал, что требование кавказской делегацией национально-культурной автономии не идет вразрез с провозглашенным социал-демократами правом наций на самоопределение, и подтверждал право наций самим решать свою судьбу. Но тут же оговаривался, что, провозглашая и отстаивая это право, социал-демократам следовало бороться и агитировать против вредных учреждений и нецелесообразных требований наций.

Более того, именно социал-демократия должна была влиять на волю наций так, чтобы они выбрали форму, наиболее соответствовавшую интересам пролетариата, т.е. против отделения татар и против культурно-национальной автономии кавказских наций. Что же касается рабочих всех национальностей, то им надо было сплачиваться в единую партию, сознавая себя не представителями той или иной нации, а членами одной классовой семьи, единой армии социализма.

Чем еще был опасен принцип культурной автономии? Тем, что он делал упор на сохранение многонациональных государств вопреки праву на самоопределение, и тем, что право на политическую независимость подменяли равенством прав в области культуры.

Именно против этой двойной «ереси» Сталин выдвинул двустороннюю характеристику нации, которая, с одной стороны, являлась исторически сложившейся формой государственной организации в период буржуазной революции и как таковая пользовалась неотъемлемым правом на самоопределение в виде отделения от существовавшего многонационального государства. С другой — конечная цель социализма состоит в том, чтобы вместо деления мира на национально-отграниченные общества установить принцип интернационального сплочения рабочих.

Все это было, конечно, правильно, но куда интереснее то, что именно в этой работе, так высоко оцененной Лениным, уже проявились те самые разногласия между ним и Сталиным, которые так обострятся при создании Советского Союза.

В отличие от вождя, который с самого начала стоял за право наций на самоопределение, Сталин единственно верным решением национального вопроса в России считал областную автономию с одновременным предоставлением национальным меньшинствам всех регионов права пользования родным языком, создания своих школ и т.п.

Да, Коба, конечно же, упоминал о праве на самоопределение, но как-то походя и уже тогда был озабочен не тем, как нации будут самоопределяться, а тем, как обеспечить развитие тех наций, которые останутся в едином государстве.

Тем не менее Ленин был очень доволен работой «чудесного грузина», который с этого времени стал считаться специалистом на национальному вопросу. Хотя в опубликованной всего через год своей работе «О праве наций на самоопределение», его подход к национальной проблеме был совсем другим. И в отличие от Кобы, идеалом государственного устройства которого была областная автономия, Ленин делал акцент на праве наций образовывать самостоятельные государства.

Впрочем, никакого Кобы уже не было, теперь был Сталин, так теперь Коба подписывал свои работы. И время выбора нового псевдонима было выбрано, конечно же, не случайно. По всей видимости, он твердо верил, что вместе с написанием «Марксизма и национального вопроса» он вступил в качественно новую полосу своей жизни.

В старушке Вене Коба еще раз встретился с Троцким. «В 1913 году, — вспоминал Троцкий, — в Вене, в старой габсбурговской столице, я сидел в квартире Скобелева за самоваром. Сын богатого бакинского мельника был в то время студентом и моим политическим учеником... Мы пили душистый русский чай и рассуждали, конечно, о низвержении царизма. Дверь внезапно распахнулась, без предупредительного стука появилась незнакомая мне фигура невысокого роста со смуглым отливом лица, на котором были ясно видны следы оспы».

Однако Коба и не подумал знакомиться. Очевидно памятуя то презрение, с каким Троцкий отнесся к нему в Лондоне, он окинул сидевших за столом тяжелым взглядом, и так и не сказав ни слова, налил себе чая и молча удалился. Но самым удивительным было то, что именно тогда в Вене он мог встретиться с... Гитлером, который проживал в столице Австро-Венгрии. А может, они и встречались, да только вряд ли обратили внимание друг на друга. Да и кем тогда были эти перекроившие мир два человека? Один — провинциальным политиком, а второй — самым настоящим неудачником, ибо все, за что только не брался будущий фюрер, заканчивалось для него полным крахом...

В Петербург Коба вернулся в середине февраля и сразу же заметил за собой слежку. Он долго бродил по улицам, но все было напрасно: филер словно тень следовал за ним. И в конце концов Коба решился на отчаянный шаг. Он нанял извозчика и, рискуя сломать себе на скользкой мостовой шею, на всем ходу выпрыгнул из пролетки. Летевший за ним на другом лихаче филер не решился испытывать судьбу и отстал.

В столице Кобе предстояло решить два самых главных вопроса: о деньгах и об издании «Правды». В это же самое время Потресов и Дан получили письмо из Вологды от Плетнева, который сообщал о своих подозрениях относительно связей Малиновского с охранным отделением. Дан написал о его подозрениях в «Луче», и в партии начался скандал.

А дальше случилось невероятное. Никому не веривший Коба отправился к Дану и... потребовал «прекращения порочащих Малиновского слухов»! После бурного объяснения Дан дал опровержение. Что же касается самого Малиновского, то он отблагодарил своего благодетеля весьма своеобразным образом, и, когда Коба преспокойно беседовал на благотворительном концерте за своим столиком с Бадаевым, его арестовали.

И хотя «ничего преступного» у Кобы при обыске не нашли (записи о фракции меньшевиков-ликвидаторов не в счет), Иосифа Джугашвили было решено «выслать в Туруханский край под гласный надзор полиции на четыре года...» 11 июля 1914 года Коба прибыл в столицу Енисейской губернии Красноярск. Повидавший виды начальник Енисейского губернского жандармского управления с интересом взглянул на стоявшего перед ним грузина. Да, видно успел наворотить этот Джугашвили дел, если из столицы весьма убедительно просили упрятать его как можно подальше.

Лучшего места для такой отдаленной ссылки, чем Туруханский край, не было, и нетрудно себе представить, с какой тоской смотрел Сталин на однообразные пейзажи со своей баржи, едва тащившейся по Енисею. Могучая сибирская река была единственным путем, по которому можно было добраться до центра. Летом — на пароходе, зимой — на оленях и собаках. Бескрайняя тайга, тундра и болота, болота, болота... Деревни лежали на расстоянии 20—40 километров, что говорило о крайней скудости населения...

Не радовала его и предстоящая зима с ее 50-градусными морозами. О побеге нельзя было даже и мечтать. Ледяной ветер и страшная пурга убили бы каждого, кто осмелился бы бросить вызов царившему за Полярным кругом белому безмолвию. Что там говорить, гиблое место! И не случайно вечный покой в вечной мерзлоте тундры нашли покончивший с собой соратник Ленина Дубровинский и умерший от чахотки Сурен Спандарян.

Тем не менее на совещании ЦК РСДРП 27 июля было решено организовать Кобе и Свердлову побег, о чем Малиновский тут же проинформировал департамент полиции. И в конце августа енисейские жандармы получили указание Москвы «принять все необходимые меры».

Поначалу Кобу «водворили» в село Монастырское, где он повел себя, мягко говоря, весьма странно. «По неписаному закону, — рассказывала жена большевика Филиппа Захарова, — принято было, что каждый вновь прибывший в ссылку товарищ делал сообщение о положении в России. От кого же было ждать более интересного, глубокого освещения всего происходящего в далекой, так давно оставленной России, как не от члена большевистского ЦК? Группа ссыльных, среди которых были Я.М. Свердлов и Филипп, работала в это время в селе Монастырском... туда как раз и должен был прибыть Сталин.

Дубровинского уже не было в живых, Филипп, не склонный по натуре создавать себе кумиров, да к тому же слышавший от Дубровинского бесстрастную оценку всех видных тогдашних деятелей революции, без особого восторга ждал приезда Сталина в противоположность Свердлову, который старался сделать все возможное в тех условиях, чтобы поторжественней встретить Сталина.

Приготовили для него отдельную комнату, из весьма скудных средств припасли кое-какую снедь. Прибыл! Пришел в приготовленную для него комнату и... больше из нее не показывался! Доклада о положении в России он так и не сделал.

Свердлов был очень смущен. Но еще больше смутиться ему пришлось после того, как Сталина отправили в назначенную ему деревню Курейку и он захватил с собой в полное свое владение все книги Дубровинского. А между тем ссыльные еще до его приезда по общей договоренности решили, что библиотека Дубровинского в память о нем будет считаться общей.

Горячий Филипп поехал объясняться. Однако не чувствовавший никаких угрызений совести Сталин принял его так, как царский генерал мог бы принять рядового солдата, осмелившегося предстать перед ним с какими-то требованиями. Возмущенный Филипп (возмущались все!) на всю жизнь сохранил осадок от этого разговора и никогда не менял создавшегося у него нелестного мнения о Сталине».

Библиотеку он действительно увез, и жена Захарова ошибалась только в одном: из Монастырского он был направлен не в Курейку, а в Мироедиху, расположенную в двадцати пяти верстах южнее Монастырского.

С первых же дней ссылки он почувствовал все прелести этого проклятого Богом и забытого людьми места. Болота, тучи мошкары и комаров, лихорадка... А что будет с ним, одетым в обычное пальто и фетровую шляпу, зимой, когда ударят страшные морозы и великий холод закует в лед могучий Енисей? Помимо веры в мировую революцию, у него больше ничего не было, а зимовать в Заполярье без денег было смерти подобно...

Да и с верой тоже было не важно. После ленских расстрелов революционный подъем шел на убыль, и сам Ленин с грустью заявил, что революции им не увидеть... А Ленину он верить привык, несмотря ни на что. Порой, конечно, мелькало: хорошо ему там в женевах, и тепло, и сытно, и деньги привезут. И... никаких тебе комаров... А он? Ежедневное хождение по лезвию бритвы и игра в прятки с жандармами, аресты, ссылки и... Енисей! Как награда...

С неожиданной злостью он вспомнил окружавших Ленина людей: сытых и ухоженных. Посмотрел бы он на них в той развалюхе, где его поселил местный пристав! А может... лучше ему к ним? К свету да теплу, где не надо каждую минуту оглядываться и отгонять сосущую кровь мошкару!

Он вздохнул. Нет, пока рано. Не примут. Да и зачем он им там? Конечно, Ленин ценит его, да как-то не так! Да и кто он для него? Исполнитель! Самый обыкновенный исполнитель, только и всего... Как этот головорез Камо для него самого. А он хотел большего, много большего...

А этот «русский Бебель», как называл Малиновского Ленин? Неужели он на самом деле работал на охранку? Впрочем, чего удивительного! И разве мало он видел партийных организаций, члены которых чуть ли не полностью состояли на связи с жандармами. С ним самим не раз беседовали на эту тему ласковые люди, которые в любую минуту могли предложить сладкого чая, хорошего табаку и... ссылку к черту на кулички!

Да, Ленин верил «брату» Роману безоговорочно. А может быть, потому и верил, что знал! И использовал как двойного агента! От этой мысли Кобе становилось не по себе. Ведь если все так оно и было на самом деле, то им просто пожертвовали, как жертвуют во время шахматной партии слабой фигурой!

Впрочем, какая теперь разница? Игра шла нешуточная, и ставки в ней были огромные. Шутка ли сказать: власть в России! И что стоил в этой игре по-крупному какой-там пусть и некогда сильный козырь! И не надо понапрасну изводить себя подобными рассуждениями. А что надо? Только одно, не верить никому и... делать свое дело...

И забегая вперед, надо заметить, что в подобных рассуждениях, а Сталин не мог не думать о подобных вещах, была достаточно большая доля истины. И, наверное, не случайно сам Малиновский на состоявшемся над ним суде 5 ноября 1918 года неожиданно для всех воскликнул: «Ленину должна быть известна моя связь с полицией!»

Что ж, вполне возможно... Как бы ни покрывали Малиновского позором, но для партии он, как это не покажется странным, сделал куда больше, чем для охранки, что в конце концов признали сами ее руководители. А это дорогого стоило. Да говоря откровенно, ничего особенного в двойных агентах не было. Эта был обычный прием в тех сложных играх, в которые играли политики в своей борьбе за власть. Придет время, и сам Сталин отвернется из-за подобного подозрения от Рихарда Зорге...

Но все это будет потом, а пока его снова перевели, на этот раз в село Костино, и ему надо было решать куда более насущные проблемы и где-то доставать деньги на дрова и теплую одежду. Для начала он обратился к туруханскому приставу. «Сим имею честь заявить, — писал он, — что постоянных источников существования у меня не имеется, в виду чего и прошу сделать представление, куда следует, чтобы мне выдавали положенное пособие».

Пособие ему дали. Целых 15 рублей. Но в суровых условиях Заполярья этой суммы было крайне мало, и Сталин обратился в Краков к Г.Е. Зиновьеву: «Я болен. Надо поправляться. Пришлите денег. Если нужна моя помощь, напишите, приеду немедля...» Странное обещание! «Приеду немедля!» Вот только откуда такая уверенность? Можно подумать, что он сослан не за Полярный круг, а куда-нибудь под Рязань!

Ему вторили и жившие от него в пятнадцати верстах Свердлов и Голощекин в своем послании... Роману Малиновскому! «Если у тебя будут деньги, — писал ему Свердлов, — для меня или Васьки, то посылай...»

Лучшего адресата Свердлов не нашел, и тем не менее на совещании ЦК РСДРП(б) 1 октября было принято решение выслать Сталину и Свердлову на побег 100 рублей. Вскоре пришли деньги и от Аллилуева с Бадаевым, которых просил уже сам Сталин.

В предупрежденной еще летом полиции прекрасно понимали, для чего были нужны деньги ссыльному Джугашвили, и 18 декабря 1913 года директор департамента полиции С. Белецкий направил енисейскому губернатору телеграмму следующего содержания: «Яков Свердлов, Иосиф Джугашвили намереваются бежать. Благоволите принять меры...»

Благоволили, конечно, и в середине марта Сталина вместе со Свердловым «водворили» в поселок Курейку, в ста восьмидесяти километрах от Монастырского по Енисею и в восьмидесяти за Полярным кругом. Да, это был удар! О побеге нельзя было теперь даже и мечтать. За короткое северное лето в Курейку заходил только один пароход, а весной и зимой — не было вообще никакой связи.

Поселились они на квартире у Алексея Яковлевича Тарасева. Впрочем, выбор был невелик, в Курейке было всего... восемь домов. Но даже здесь, на самом краю земли, Сталин остался верным себе и очень быстро рассорился со Свердловым, с которым он поначалу жил под одной крышей.

Как видно, сказывалась не только разница характеров, но и воспитания. «Нас двое, — писал Свердлов своей знакомой весной 1914 года. — Со мною грузин Джугашвили, старый знакомый, с которым мы уже встречались в другой ссылке. Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни. Я же сторонник минимального порядка. На этой почве нервничаю иногда».

А «хороший парень», чтобы еще больше досадить своему соседу, назвал свою собаку Яшкой, и Свердлова буквально передергивало, когда Сталин звал своего четвероногого друга, которого он приспособил... для мытья посуды, давая ему вылизывать тарелки и миски. Ну а чтобы лишний раз не готовить, специально делал пищу несъедобной.

Сталин был совершенно не приучен к ведению домашнего хозяйства и попытался переложить все хлопоты на Свердлова. Тому тоже не очень хотелось каждый день пилить дрова, топить печь, таскать на страшном морозе воду, мыть посуду и убирать дом.

«Жили они у нас с Яковом Михайловичем недружно, — вспоминала хозяйка дома Анфиса Степановна Тарасева. — Иногда сильно ругались. Ёсиф даже в суп Якову плевал, и тот есть отказывался».

Почему все это происходило? Трудно сказать. Вполне возможно, что, демонстрируя свое пренебрежение, Сталин старался подчеркнуть свое особое положение как члена ЦК. Да и кто на самом деле знает, каким человеком оказался в общежитии сам Свердлов? Сыграл и известный закон, согласно которому рано или поздно однокамерники начинают ненавидеть друг друга.

Большевик Б. Иванов, тоже отбывавший ссылку в Туруханске, так передавал слова Свердлова о Сталине: «По прибытии в ссылку я поселился в его хижине, но вскоре он не стал со мною разговаривать и дал понять, чтобы я освободил его от своей персоны, и я тогда стал жить от него отдельно». Несмотря на все старания самого Иванова и других товарищей, «необходимого примирения», по его словам, между ними не произошло, «Джугашвили остался таким же надменным, как и всегда, замкнутым в себе, в своих мыслях и планах... По-прежнему он испытывал неприязнь к Свердлову и не шел на примирение, хотя Свердлов был готов протянуть руку дружбы и согласился обсудить проблемы рабочего движения в присутствии трех членов Русского бюро партии».

Да, он был надменен со всеми, кроме тех, кто ему нужен, и, испытывая крайнюю нужду в деньгах, он пишет Т.А. Славутинской: «У меня нет ни гроша. И все припасы вышли. Были кое-какие деньги, да ушли на теплую одежду, обувь и припасы, которые здесь страшно дороги... Нельзя ли будет растормошить знакомых и раздобыть рублей 20—30? А то и больше? Милая. Нужда моя растет по часам, я в отчаянном положении, вдобавок еще заболел, какой-то подозрительный кашель начался. Необходимо молоко, но... деньги, денег нет. Милая, если добудете денежки, шлите немедля телеграммы. Нет мочи ждать больше...»

Не забыл Сталин и своего «доброго приятеля» Романа. «Здравствуй, друг, — пишет он Малиновскому. — Неловко как-то писать, но приходится. Кажется, никогда не переживал такого ужасного положения. Деньги все вышли, начался какой-то подозрительный кашель в связи с усилившимися морозами. Нужно молоко, нужны дрова, но... деньги, нет денег, друг. Я не знаю, как проведу зиму в таком состоянии... У меня нет богатых родственников или знакомых, мне положительно не к кому обратиться, и я обращаюсь к тебе, да не только к тебе...»

Он обращался ко всем с одной и той же просьбой: прислать ему денег. 20 марта он написал еще одно письмо Малиновскому. «Месяцев пять тому назад, — писал он, — я получил от одного товарища предложение приехать — переселиться в Питер. Он родом грузин, и ты знаешь его. Он писал, что предложение исходит не от него лично и что, если согласен переселиться, деньги на дорогу будут. Я ему написал ответ еще месяца четыре назад, но от него нет никакого ответа до сих пор. Не можешь ли ты, брат, в двух словах разъяснить мне это недоразумение...»

Однако «брат» Роман не мог... 22 апреля товарищ министра внутренних дел В.Ф. Джунковский поставил председателя Государственной думы М.В. Родзянко в известность о том, что Р.В. Малиновский является секретным сотрудником департамента полиции. «Брату» Роману предложили уйти тихо, без скандала, что он и сделал, исчезнув из Москвы. Потерявшие своего представителя в Госдуме большевики встревожились. Припомнили слухи о его сотрудничестве с полицией и... назначили комиссию для расследования. Словно она могла получить агентурное дело Малиновского, которое хранилось за семью печатями.

Малиновский явился на суд и принялся доказывать свою невиновность. И доказал с помощью... Ленина, который горой встал на защиту своего любимчика. За «недоказанностью улик» с Малиновского были сняты все обвинения, и он как ни в чем не бывало продолжил свою работу в партии. В полиции после всего случившегося на нем, надо полагать, поставили крест.

Во время войны он сдался в плен, вел пропаганду среди русских военнопленных, а Ленин заботливо слал ему в лагерь теплые вещи, чтобы, не дай Бог, не простудился!

Гром грянул после Февральской революции, провокаторство Малиновского было доказано, но и тогда Ленин не поверил (или сделал вид) в его виновность! Мотив был все тот же: партия получила от него несравненно больше!

«Брата» Романа арестуют только после Октября, припертый к стенке, он произнесет на суде весьма неосторожную речь о знавшем о его связях с полицией Ленине и... потребует очной ставки с вождем. Но никакой очной ставки не будет. Да и зачем? Малиновский был отработанным материалом, и его расстреляют с такой поспешностью, словно он мог убежать сквозь стены своей тюрьмы...

Конечно, можно только догадываться о том, что передумал Сталин, когда узнал о заявлении Родзянко и бегстве «брата» Романа. А вот выводы, конечно, сделал. О доверии и вере. И не верил больше никому... Тем временем отношения со Свердловым становились все напряженнее, и в конце концов Сталин переехал на квартиру к Перепрыгиным. По словам Тарасева, «это были сироты без отца и матери, пять братьев и две сестры».

«Со своим товарищем, — писал жене Свердлов, — мы «не сошлись характером» и почти не видимся, не ходим друг к другу...» И это в поселке, где было всего... восемь домов! Вскоре после переезда на новое место жительства у Сталина возник другой конфликт, на этот раз с тем самым стражником Лалетиным, который привез его в Курейку и был поставлен наблюдать за ним. И дело дошло до того, что во время одного из скандалов Лалетин ранил Сталина шашкой.

«Как-то вечером, — вспоминал Ф.А. Тарасев, — мы наблюдали такую картину: жандарм пятился к Енисею и трусливо махал обнаженной шашкой впереди себя, а товарищ Сталин шел на него возбужденный и строгий со сжатыми кулаками. Оказывается, в этот день товарищ Сталин сидел дома, работал и не выходил на улицу. Жандарму показалось это подозрительным, он и решил проверить. Без спроса ворвался в комнату, и товарищ Сталин в шею выгнал этого мерзавца».

Правда, как поговаривали злые языки, «товарища Сталина» Лалетин застал отнюдь не за чтением книг, а совсем за другим занятием. Ведь ни для кого не было секретом, что у Сталина был роман с Лидой Перепрыгиной.

«Ночью, — писал в своей книге Л. Нусбаум, — она прокрадывалась к нему в избушку. Девушка делила с ним ночлег, ей нравился молчаливый мужчина с лицом, покрытым следами оспы... Но отец девушки узнал об этом. Топор, который сверкает в таких случаях, тяжел и остр. Сталин знал об этом очень хорошо. С первым же пароходом, который шел вниз по реке, он покинул Сибирь, но через несколько месяцев он опять был в руках полиции и возвращен на прежнее место ссылки».

В.А. Антонов-Овсеенко шел еще дальше и писал о том, что «во время туруханской ссылки Коба изнасиловал 13-летнюю дочь хозяина избы, у которого квартировал... По жалобе отца жандарм возбудил уголовное дело. Пришлось Джугашвили повенчаться с потерпевшей. Первый ребенок родился на свет мертвым, потом появился на свет мальчик. Документы по этому делу, — продолжал В. Антонов-Овсеенко, — зачитал на заседании Политбюро в 1964 году Серов».

И кое-какие документы действительно были. «По рассказам гр-ки Перепрыгиной, — сообщал в 1956 году Серов Хрущеву, — было установлено, что И.В. Сталин, находясь в Курейке, совратил ее в возрасте 14 лет и стал сожительствовать. В связи с этим И.В. Сталин вызывался к жандарму Лалетину для привлечения к уголовной ответственности за сожительство с несовершеннолетней. И.В. Сталин дал слово жандарму жениться на Перепрыгиной, когда она станет совершеннолетней. Как рассказывала в мае с.г. Перепрыгина, у нее примерно в 1913 году родился ребенок, который умер. В 1914 году родился второй ребенок, который был назван по имени Александр...»

Некоторые исследователи жизни Сталина идут еще дальше и предполагают, что отношения со Свердловым у него испортились именно из-за совращения им малолетней. Но как бы там ни было на самом деле, Лалетин был вскоре заменен на М.А. Мерзлякова, который смотрел на подобные игры куда спокойней. Как, впрочем, и Ленин, когда ему докладывали о «шалостях» его соратников. Главное, чтобы они не изменяли партии...

Весной 1914 года в поселок прибыл сам господин Кибиров. И произошло это, по всей видимости, из-за конфликтов, которые возникли у ссыльных с сосланными сюда уголовниками. Вернее всего, они возникли у Свердлова, кто-кто, а Сталин умел себя вести с уголовным элементом. Некоторые исследователи не исключают и того, что те травили Якова Михайловича по наущению самого Сталина, который хорошо знал, как те умеют отравлять жизнь.

Потому и заслуживает внимания сообщение в газетах о том, что летом 1914 года на пароходе «Рагна» «бежал в Западную Европу... один из товарищей Сталина по курейской ссылке». А если учесть то, что в Курейке было всего двое политических — Свердлов и сам Сталин, — то такой побег мог совершить только очень провинившийся в чем-то уголовник. Иначе зачем было приезжать Кибирову и «очищать Курейку от этих сожителей», как писал в воспоминаниях один из ее жителей.

В июле 1914 года Сталин вместе со Свердловым был доставлен в Монастырское, где он и узнал об объявлении Австро-Венгрией войны России. Как он отреагировал на это известие точно неизвестно. Но надо полагать, эта новость доставила ему мало радости: в условиях военного времени бежать было уже практически невозможно. Понимал ли он, что мировая война является прологом к новой русской революции, подобно тому, как русско-японская война вызвала революцию 1905 года? Вряд ли... Так далеко он не заглядывал, да и не его это было дело: заниматься теоретическими прогнозами...

В Монастырском он с великой радостью встретился со своим старым знакомым Суреном Спандаряном, и, как утверждали многие, знавшие Сталина, именно он и прибывшая в Туруханский край известная революционерка B.Л. Швейцер на какое-то время стали ему самыми близкими людьми.

И можно только догадываться, с какими чувствами он осенью снова уезжал в свою забытую Богом и людьми Курейку. Ведь теперь ему даже поругаться не с кем было, поскольку Свердлов получил разрешение вернуться в ту самую Селиваниху, где проживал до ссылки в Курейку.

Впрочем, чего догадываться! О той тоске, в какую впал Сталин, прекрасно говорит его письмо жене Сергея Аллилуева Ольге Евгеньевне. Он даже не упоминал теперь о деньгах, а только просил... чтобы его не забывали. «Я, — писал он, — буду доволен и тем, если время от времени будете присылать открытые письма с видами природы и прочее. В этом проклятом крае природа скудна до безобразия, летом — река, зимой — снег, это все, что дает здесь природа, я до глупости истосковался по видам природы, хотя бы на бумаге».

Близкий к отчаянию, он очень обрадовался, когда узнал, что в июле 1915 года в Монастырское прибыли такие известные ему члены большевистской фракции в Государственной думе, как М.К. Муранов, Л.Б. Каменев, А.Е. Бадаев и Г.И. Петровский.

Очень скоро все ссыльные большевики собрались для... суда над отступником от ленинской линии Львом Каменевым. И здесь надо напомнить вот о чем. Сразу же после конгресса в Штутгарте в 1907 году II Интернационал по инициативе Ленина обратился к социал-демократам с предложением в случае войны «использовать экономический и политический кризис, вызванный войной, для того чтобы... ускорить уничтожение классового господства класса капиталистов».

Однако в августе практически все социалисты и социал-демократы Европы поддержали свои правительства. Ленин обвинил их в измене и уже 5 сентября в Берне зачитал небольшой группе большевиков свои тезисы о войне. «С точки зрения рабочего класса и трудящихся масс всех народов России, — заявил он, — наименьшим злом было бы поражение царской монархии и ее войск. Всесторонняя, распространяющаяся и на войско, и на театр военных действий пропаганда социалистической революции и необходимости направить оружие не против своих братьев, наемных рабов других стран, а против реакционных и буржуазных правительств и партий всех стран. Безусловная необходимость организации для такой пропаганды на всех языках нелегальных ячеек и групп в войсках всех наций. Беспощадная борьба с шовинизмом и «патриотизмом» мещан и буржуа всех без исключения стран».

Как и всегда, большевики оказались изолированной группой. Взгляды меньшевиков отличались необычайным диапазоном и простирались от стоявших за «национальную оборону» «правых», которых поддерживал Плеханов, до «левых», лидер которых Мартов был солидарен с Лениным. Но даже сейчас между ними была огромная пропасть. Ленин собирался покончить с войной путем социалистической революции по всей Европе, в то время как Мартов был намерен покончить с ней через буржуазно-демократический мир на основе национального самоопределения без аннексий и контрибуций.

В конце сентября 1914 года пять большевистских депутатов Государственной думы провели тайную конференцию в Финляндии, где, вдохновленные тезисами Ленина, обличали правительство в войне. Через месяц депутаты-большевики провели еще одну конференцию и в начале 1915 года подверглись аресту. В феврале 1915 года всех их суд обвинил в государственной измене.

В числе обвиняемых был и Каменев, редактор «Правды» и советник большевистской фракции в Государственной думе, который отвечал за проведение ленинской политики. Но в то же время Лев Борисович не разделял точки зрения Ленина в отношении войны, считая, что Россия ведет оборонительную войну против Германии и ее союзников. Об этом он заявил на суде, на котором предстал вместе с пятью большевиками-депутатами Государственной думы по обвинению в государственной измене, выразившейся в следовании ленинской политике «превращения империалистической войны в войну гражданскую». Несмотря на вероотступничество, Каменева признали виновным и сослали в Енисейский край, где он подвергся второму суду, теперь уже большевистскому.

Как относился к войне сам Сталин, сказать невозможно. Но судя по его так дорого стоившим ему выступлениям в марте 1917 года, он скорее был на стороне Каменева. Поэтому, в отличие от Свердлова и Спандаряна, которые клеймили позором отступника, не проронил ни слова. И не только по той причине, что никогда не испытывал никакого интереса к традиционной российской практике вести горячие споры о том, что не имело никакого практического значения. «Биться за принципы ради них самих, — писал о Сталине Исаак Дейчер, — не имея ни малейшего шанса на их немедленное применение, отнюдь не принадлежало к числу его любимых занятий».

Главным в молчании Сталина было, наверное, другое. Памятуя о Малиновском, он не хотел обжечься еще и на Каменеве, самом видном работнике партийной печати и фигуре, весьма близкой к Ленину. Да и кто на самом деле знал, какие там у него отношения с Лениным? А ну как и на этот раз какая-нибудь хитрая комбинация с двойной игрой? Вся эта комедия с судом, который от нечего делать затеяли все эти крикуны, ничем не кончится, и портить отношения с человеком, который может взлететь выше всех, ему не хотелось. Ну а эти... черт с ними, пусть говорят все, что им будет угодно...

К проступку Каменева он отнесся более чем лояльно и приобрел не только товарища, но и возможного союзника. Сталин все рассчитал правильно, Каменев добра не забывал и, когда в июне 1924 года под Кобой зашатается кресло генерального секретаря, Каменев отплатит ему той же монетой.

И все же Сталин был далеко не в восторге от думцев и в очередном письме за границу писал: «Видел я летом Градова (Л.Б. Каменева) с компанией. Все они немножечко похожи на мокрых куриц. Ну и «орлы»!..» Тем не менее, когда все эти «орлы» были переведены в Енисейск, Сталин сделал все возможное, чтобы узнать их адреса, и вступил в переписку с Петровским и самим Градовым.

Ну а затем случилась еще одна скандальная история, на этот раз связанная с ограблением кладовой фирменного магазина компании «Ревельон», которая занималась заготовкой пушнины в Туруханском крае. Понятно, что на грабеж кладовой, которой заведовал ссыльный большевик М. Тылок, пошли не от хорошей жизни. В ограблении и покупке сахара по бросовой цене оказались замешанными Спандарян и Швейцер. И, как рассказывали потом участники событий, сдал их Кибирову ссыльный Петухов.

Эта история снова расколола ссыльных: одни требовали объявить Петухову бойкот, а другие выступили в его защиту. Интересно и то, что в числе первых был Спандарян, а среди вторых — Свердлов.

Сторонники бойкота потребовали объявить его и самому Свердлову, которого тут же обвинили в связях с охранкой и моральном разложении. С доказательствами было, правда, не очень, но хватило и того, что Свердлов... давал уроки немецкого языка кому-то из работников полицейского управления. А его товарищ Голощекин лечил зубы полицейским и их женам.

Когда было решено созвать собрание, Свердлов и еще восемь человек высказались против какого бы то ни было разбирательства, а еще семь проголосовали за бойкот. Что же касается Сталина, то он и на этот раз воздержался и объяснил свою позицию тем, что, если уж наказывать, то надо было исключать и Свердлова, и Петухова.

Тем не менее конфликт не был исчерпан, и после возвращения в Курейку Сталин пытался избить Иванова, входившего в группу Свердлова. Досталось от Сталина и Голощекину, бросившемуся на помощь Иванову. У Спандаряна во время драки начался нервный припадок, пошла горлом кровь, и через несколько дней он тяжело заболел. С каждым днем ему становилось все хуже. Было решено добиваться перевода Спандаряна в более благоприятное для его здоровья место. Но уже в марте он умер...

Оставшись, по сути дела, один, Сталин был вынужден общаться с местными жителями, которые называли его Осипом. Они многому научили его в искусстве выживания в суровом климате Заполярья. В том числе и ловле рыбы. И он настолько преуспел в этом сложном деле, что очень скоро его стали считать чуть ли не волшебником. Хотя все объяснялось куда проще. В отличие от сидевших над одной и той же лункой аборигенов Сталин то и дело переходил с места на место и таким образом ловил куда больше рыбы.

Однажды, возвращаясь с ловли, он попал в страшную пургу и чуть было не погиб. И когда он, весь залепленный снегом, с обледенелыми бровями и усами, повстречался двум местным жителям, те приняли его за водяного и в ужасе убежали. И все-таки ему удалось выйти к жилью. Он настолько устал, что проспал после этой чуть было не ставшей для него последней рыбалки целые сутки.

Ну а летом Коба пропал. Никто не видел его в Курейке, включая стражника Мерзлякова, который был обязан видеться со своим подопечным каждый божий день. И тем не менее в своих воспоминаниях он писал о том, что не видел Сталина «целое лето»!

Зато один из сосланных депутатов Государственной думы Г.И. Петровский утверждал, что он видел Сталина в августе 1916 года в Енисейске. Что же он там делал? Не собирался ли снова бежать? А может быть, в очередной раз осложнились его отношения с братьями Перепрыгиными? Ведь их сестра Любовь Перепрыгина, как во всяком случае утверждала И.А. Серова, имела от него двух детей. И вполне возможно, что весной 1916 года Сталин снова вступил с ней в связь, что, конечно же, не нравилось ее братьям. Единственное, что ему оставалось, так это только бежать.

Сейчас уже не скажешь, что же произошло тем летом на самом деле. Известно только, что после его возвращения в Курейку был арестован Федор Андреевич Тарасев, который якобы дал ему лодку.

А вот стражника Мерзлякова, который в течение целого лета обманывал Кибирова, подтверждая нахождение Сталина в Курейке, по каким-то странным причинам не наказали. По всей видимости, вышестоящее начальство не пожелало выносить сор из избы, поскольку Сталин в конце концов благополучно объявился.

Где же он провел все лето? Как поговаривали, на небольшом острове Половинка, что в восемнадцати верстах ниже по течению Енисея. И тот же Мерзляков показывал: «И выезжал он на целое лето. Там рыбачил». Правда, при этом оговаривался: «Я только слухами пользовался, что он не убежал».

Но и эта версия не выдерживает никакой критики. Да и что было делать не представлявшему себе жизни без книг Сталину на лишенном растительности острове целое лето? К тому же на этот остров надо было еще попасть, и вряд ли у Сталина с его искалеченной рукой было желание пускаться в столь рискованное путешествие по Енисею.

И кто знает, не скрывался ли Сталин и на самом деле от братьев Перепрыгиных, которые были настроены по отношению к нему весьма воинственно. В результате чего Сталин перешел вдруг на жительство к Тарасеву. Правда, затем все, похоже, уладилось, и он вернулся в дом Перепрыгиных. В октябре 1916 года положение на фронте осложнилось, правительство объявило о призыве политических ссыльных на военную службу, и 14 декабря 1916 года Сталин в сопровождении стражника навсегда оставил Курейку.

Оказавшись в Монастырском, Сталин и не подумал менять свои отношения с другими ссыльными и повел себя заносчиво и независимо. «Как будто отъезд в армию, — вспоминал все тот же Иванов, — был должен образумить Иосифа Джугашвили... о необходимости возобновить товарищеские отношения с большинством колонии политических ссыльных. Это было необходимо с точки зрения партийно-организационной...

Приехав из Курейки в Монастырское, Джугашвили по-прежнему держался вдалеке от всего состава политической ссылки и никакой партийной связи не возобновлял с двумя членами Русского бюро ЦК — Свердловым и Голощекиным, а также с видными работниками партийного подполья... Этого необходимого примирения не произошло. Джугашвили остался таким же гордым, замкнутым в самом себе, в своих думах и планах...»

В Красноярск ссыльных доставили на собачьих упряжках, и в начале февраля 1917 года Сталин предстал перед врачебной комиссией. В армию его не взяли. И не только из-за плохо сгибавшейся левой руки. В самый последний момент его все же сочли «нежелательным элементом». И он очень быстро доказал правоту вынесенного ему приговора, установив связи с местными большевиками и написав две листовки «О войне» и «К солдатам».

Срок ссылки Сталина заканчивался 7 июня, и отправлять его в Курейку было бессмысленно. Он написал прошение енисейскому губернатору, и тот разрешил ему поселиться в Ачинске, где в то время уже находились такие видные революционеры, как супруги Врублевские, Линде, Муранов, Осинкин, Швейцер и Лев Каменев с женой Ольгой. Последний был на особом положении, так как пользовался авторитетом и обладал теоретическими знаниями. Он служил бухгалтером в Ачинской конторе Русско-Азиатского банка и снимал квартиру в доме купца Патушанского. Очень скоро его квартира превратилась в самый настоящий политический клуб, в котором ссыльные вели жаркие споры.

Почти все вечера в этом клубе проводил и Сталин, но, как вспоминал один из ссыльных, почти не принимал участия в беседах и спорах. А когда Осип, как звали Сталина в Ачинске, все же пытался вступить в разговор, Каменев обрывал его полупрезрительной короткой фразой, после чего Сталин снова надолго умолкал и принимался за свою трубку.

И ни хозяин дома, ни даже сам Сталин не знали того, что пройдет всего два десятка лет, и такой надменный Каменев будет униженно вымаливать жизнь у всесильного генсека. Однако тот даже не ответит на его слезливое письмо. И как знать, не вспоминал ли Сталин, подписывая смертный приговор бывшему товарищу и все так же попыхивая трубкой, те вечера в Ачинске...

Больше говорили, конечно, о войне, Каменев предсказывал победу Германии и буржуазно-демократическую революцию в России. Что же касается социалистической революции, то, по мнению хозяина дома, для нее требовалось еще не менее тридцати лет. Все соглашались с хозяином дома, и никому из них даже и в голову не могло прийти то, что именно в эти дни в Петрограде разыгрывался последний акт в несколько затянувшейся драме под названием «Крушение российской легитимности». И можно только догадываться о том изумлении, в которое повергло политических ссыльных известие о том, что в результате Февральской революции Николай II отрекся от престола в пользу великого князя Михаила Александровича и власть в России перешла к Временному правительству.

Такое же потрясение испытал, по всей видимости, и сам Ленин, еще несколько недель назад заявивший в выступлении перед молодыми социалистами Швейцарии: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции». Однако «старики» дожили, и в тот же день из столицы пришла телеграмма. «Петроград. Ачинск. Депутату Муранову. Все в руках народа. Солдаты, Временное правительство, президиум. Тюрьмы пусты, министры арестованы, государыня охраняется нашими. Кронштадт наш, окрестности и Москва примыкают».

О революции Сталин узнал на улице, где встретил спешившую почему-то в первую очередь порадовать вестью о свержении царя торговавших на рынке крестьян В. Померанцеву, которая и сообщила ему о событиях в Петрограде.

Был ли он рад? Наверное. Но в то же время это известие о победившей революции, очевидно, вызывало в нем двойственное чувство. Конечно, ему было неприятно, что большевики проморгали очередную русскую революцию и она стала стихийным выступлением масс, разочарованных бесконечными военными поражениями и измученных голодом и нищетой. И что бы там ни вещали умные теоретики, революцию свершили мятежные солдаты, не желавшие больше умирать неизвестно за что, фабричные рабочие, которые хотели работы и хлеба, и крестьяне, продолжавшие мечтать о земле.

«Уже несколько дней, — писал 27 февраля 1917 года В. Шульгин, — мы жили на вулкане... В Петрограде не стало хлеба — транспорт сильно разладился из-за необычных снегов, морозов и, главное, конечно, из-за напряжения войны... Произошли уличные беспорядки... Но дело было, конечно, не в хлебе... Это была последняя капля... Дело было в том, что во всем этом огромном городе нельзя было найти нескольких сотен людей, которые бы сочувствовали власти... И даже не в этом... Дело было в том, что власть сама себе не сочувствовала... Не было, в сущности, ни одного министра, который верил бы в себя и в то, что он делает... Класс былых властителей сходил на нет... Никто из них не способен был стукнуть кулаком по столу... Куда ушло знаменитое столыпинское «не запугаете»?.. Последнее время министры совершенно перестали даже приходить в Думу...»

Отнюдь не женевские мудрецы повели народ на баррикады, его толкнул на них приказ царского правительства расстрелять мирную демонстрацию в Петрограде, после которой восстали солдаты столичного гарнизона. И во главе этого народа встали не закаленные теоретическими спорами философы, а Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов и Временное правительство.

Все это было так, но вместе с тем Сталин, конечно, не мог не думать о себе и своей роли в революции. Он не знал расклада политических сил в столице и очень опасался того, что может опоздать на революционный праздник. На следующий день ачинские большевики провели в доме Долина собрание, на котором приняли воззвание, подписанное депутатом IV Государственной думы М.К. Мурановым.

Тем временем события продолжали развиваться, и уже 4 марта стало известно, что великий князь Михаил Александрович отказался от престола и предложил решать вопрос о власти Учредительному собранию. Так, в одночасье пала насквозь прогнившая 300-летняя монархия, последним бесславным представителем которой стал ни на что не способный Николай II со своей женой-кликушей и вечно пьяным Распутиным...

4 марта в Народном собрании состоялся митинг, в котором принял участие весь цвет ссыльной социал-демократии, за исключением... Сталина. По каким-то только ему ведомым причинам он на митинг не пришел. Каменев предложил направить приветственную телеграмму великому князю по случаю его отказа взойти на престол. На следующий день он зашел к Сталину и сообщил ему о совершенной им глупости.

Сталин равнодушно махнул рукой. Ему было не до великого князя и отправленной телеграммы. Всеми своими мыслями он был уже в Петрограде, куда и отправился вместе с другими ссыльными на специальном поезде через два дня. И о чем думал он, посасывая свою неизменную трубку и глядя в окно на пролетавшие мимо пейзажи, знал только он один... Но в одном он был уверен: в Петроград ехал уже совсем другой Сталин. У него хватило твердости и воли к сопротивлению, и он вышел живым из того ада, в котором многие сходили с ума и стрелялись. И теперь его хватит на все...

Так закончилась подпольная жизнь профессионального революционера Кобы, известного также под кличками Нижарадзе, Васильева и Ивановича. Итогом можно было гордиться: 19 лет участия в революционной борьбе, 3 года тюрем и 6 — ссылки, как минимум 9 арестов и 6 побегов, — таков был послужной список Сталина...



ЧАСТЬ II 1917-й



ГЛАВА ПЕРВАЯ

12 марта поезд прибыл в Петроград. На вокзале бывших политкаторжан встретили ликующие толпы свободного, как теперь всем казалось, народа.

«Шел мягкий пушистый снежок, — вспоминала приехавшая вместе со Сталиным B.Л. Швейцер, вдова С. Спандаряна. — Стоило нам выйти из вагона на платформу, как на нас пахнуло политической и революционной жизнью столицы...» Повсюду слышался смех и оживленные разговоры. Невский был заполнен шумной толпой. «Народ гулял, — вспоминал эти дни Питирим Сорокин, — как на Пасху. Все славили новый режим и Республику. «Свобода! Свобода! Свобода!» — раздавалось повсюду». Во всех направлениях разъезжали грузовики с солдатами и вооруженными рабочими и студентами. На каждом углу о чем-то горячо спорили толпы народа. Среди них сновали мальчишки с газетами и листовками, которые шли нарасхват. Полицейских не было. Надменный и холодный Петербург канул в небытие...

Однако сам Сталин не разделял всеобщего веселья. На него пахнуло не только «революционной жизнью» столицы, но и густым винным перегаром. Слишком уж эта свобода напоминала анархию, и ему не очень нравился свободный и полупьяный народ. «Эти люди, — писал хорошо познавший все прелести революционного разгула В. Шульгин, — из другого царства, из другого века... Это — страшное нашествие неоварваров, столько раз предчувствуемое и наконец сбывшееся... Это — скифы. Правда, они с атрибутами XX века — с пулеметами, с дико рычащими автомобилями... но это внешне... В их груди косматое, звериное, истинно скифское сердце...»

И, как знать, не вспомнились ли ему в ту минуту слова Пушкина о русском бунте, «бессмысленном и кровавом»? А в том, что это был больше бунт, нежели революция, он не сомневался. Все эти полупьяные и беснующиеся людские толпы наконец-то дождались дня, когда можно, не таясь, плевать во вчерашних господ. И теперь у всех у них, выражаясь словами того же Шульгина, «было одно лицо: гнусно-животно-тупое или гнусно-дьявольски-злобное»!

«Боже, как это было гадко!.. — писал он в своих воспоминаниях. — Так гадко, что, стиснув зубы, я чувствовал в себе одно тоскующее, бессильное и потому еще более злобное бешенство... Пулеметов — вот чего мне хотелось. Ибо я чувствовал, что только язык пулеметов доступен уличной толпе и что только он, свинец, может загнать обратно в его берлогу вырвавшегося на свободу страшного зверя... Увы — этот зверь был... его величество русский народ...»

Вряд ли сам Сталин даже при всем своем органичном отвращении к вылезшим из своих берлог полупьяным «скифам» (они напоминали ему отца и все, что с ним было связано) желал в ту минуту пулеметов, но вот о том, насколько трудно будет загнать их назад, он, конечно, не мог не подумать...


* * *

С вокзала Сталин отправился к Аллилуевым, единственным в столице людям, которые могли приютить его. Иосифа встретили как родного, и он весело рассказывал о том, как поезд останавливался на вокзалах и доморощенные ораторы, то и дело ударяя себя в грудь, повторяли напыщенные фразы о пришествии долгожданной «святой русской революции».

И больше всех смеялась младшая дочь Сергея — красавица Надежда, не сводившая своих больших выразительных глаз с вошедшего во вкус Сталина. Да и сам он все чаще и чаще задерживал свой далеко не скромный взор на милой. Надя удивительно расцвела за это время. Правильным овалом лица, черными бровями, слегка вздернутым носиком, смуглой кожей и мягкими карими глазами она походила на гречанку, в жилах которой каким-то удивительным образом оказалась замешана и цыганская кровь.

Как и все Аллилуевы, Надежда искренне верила в социалистические идеи. Молодая и романтически настроенная, она смотрела на своего крестного (ребенком Надя упала в реку, и Сталин спас ее от верной смерти) восторженными глазами. В ее представлении это был самый настоящий рыцарь революции, с честью прошедший через ад тюрем, этапов, побегов и ссылок.

Сталин весьма живописно рассказывал о суровой заполярной природе и жестокой нужде, которую испытывали ссыльные, но сам он пребывал уже далеко от всего пережитого. Голод, холод и тоска остались в прошлом. Сейчас его куда больше волновало собственное будущее. Ведь именно теперь, когда Ленин и другие лидеры партии находились в своих женевах, у него имелись все шансы устроить его самым надлежащим образом.

Ну а чтобы лучше понять, в каких условиях предстояло работать Сталину, надо вспомнить политическую ситуацию весной 1917 года. И не только из-за любви к истории: именно она во многом определила не только поведение самого Сталина, но и все дальнейшие события.


* * *

К приезду Сталина в Петроград власть в стране принадлежала Временному правительству и Петроградскому Совету рабочих и солдатских депутатов. Командовал войсками Петроградского округа генерал Корнилов.

Правительство было сформировано из представителей правой буржуазии и крупных помещиков, наиболее важные посты получили кадеты. Они являли собой единственную в России либерально-демократическую партию и, будучи носителями «европеизированного» сознания, мечтали о преобразовании России парламентским путем по западному образцу.

Львов, Гучков, Милюков, Мануилов, Терещенко, Шингарев... Это были честные и в большинстве своем способные люди, которые объявили амнистию политическим заключенным, провозгласили гражданские свободы, заменили полицию «народной милицией» и провели реформу местного самоуправления. На большее они оказались просто не способны. По причине интеллигентской мягкости, с которой новое государство строить было нельзя. Да еще в таких экстремальных условиях, в которых они очутились. И как это ни печально для них, они, в отличие от Ленина, пытались делать революцию в белых перчатках.

«Что такое истинный кадет? — вопрошал в своих «Записках старого петербуржца» Л.В. Успенский и сам же отвечал: — Прежде всего все они были до мозга костей интеллигентами, даже интеллектуалами: полуполитическими деятелями, полупрофессорами. Настоящий кадет выглядел, да и в глубине своей был человеком хорошо образованным, человеком с хорошими теоретическими познаниями по части истории страны, Европы, мира...

Среди них были англофилы... Все они были несомненными западниками. Всюду — и на кафедрах университетов, и на думской трибуне — они стремились быть прежде всего «джентльменами»... Но при этом все они, начиная со своего идейного вождя и учителя Милюкова, оставались... «прекрасными теоретическими человеками»... Они превосходно разбирались в политике Древнего Рима, в эпохе Кромвеля, во всем, что рассказывали о прошлом их современники — историк Сеньбос или наши профессора-сеньбосы Виноградов и Платонов. Они были до предела «подкованными» во всем, что касалось прошлого — далекого и близкого. Но у них не было ни малейшего представления о реальных закономерностях современной жизни».

Однако в феврале 1917-го требовались совсем иные качества, и Ленин совершенно справедливо писал, что «эта партия... не может сколько-нибудь прочно властвовать в буржуазном обществе вообще, не хочет и не может вести по какому-нибудь определенному пути буржуазно-демократическую революцию... Кадеты — партия мечтаний о беленьком, чистеньком, упорядоченном, «идеальном» буржуазном обществе».

Мечтая о новом, Временное правительство вместе с тем считало себя преемником старой власти и намеревалось продолжать войну до «победного конца». Что же касается Петросовета, то кто был его истинным создателем и по сей день сказать невозможно. Одни исследователи считают инициаторами его создания руководителей Петроградского союза потребительских обществ. Другие отдают пальму первенства Петербургскому комитету большевиков, который якобы и принял решение об организации Совета.

Есть версия и того, что Исполком Совета рабочих депутатов, а сначала он назывался именно так, образовали освобожденные из «Крестов» революционным народом члены военно-промышленного комитета, которые будто бы прямо из тюрьмы отправились в Таврический, где вместе с представителями социалистических партий и основали Исполком. Но как бы там ни было на самом деле, 27 февраля из стен Таврического дворца, который стал в те дни центром политической жизни, вышло следующее воззвание:

«Граждане! Заседающие в Государственной думе представители рабочих, солдат и населения Петрограда объявляют, что первое заседание их представителей состоится сегодня в 7 час. вечера в помещении Государственной думы. Всем перешедшим на сторону народа войскам немедленно избрать своих представителей по одному на каждую роту. Заводы, имеющие менее тысячи рабочих, избирают по одному депутату...»

Так Исполком Петросовета впервые заявил о себе, и именно этот факт, по словам А.И. Деникина, имел «чрезвычайное и роковое влияние на весь ход последующих событий», поскольку параллельно с Временным правительством был создан орган неофициальной, но, несомненно, более сильной власти, борьба с которым оказалась не под силу правительству.


* * *

Почему-то принято считать, что поначалу Петросовет не собирался брать на себя властные полномочия и видел свою задачу «в добровольной передаче государственной власти буржуазии и ее Временному правительству». На самом деле это было не так. Члены Совета не хотели ни за что отвечать, а вот править они желали. Потому и принялись с первого же дня своего существования мешать правительству работать. И именно Исполком Петросовета уже 1 марта осчастливил страну одним из самых отвратительных творений Февраля — приказом № 1.

Выступивший на секретном заседании правительства, главнокомандующих и Исполкома Совета 4 мая 1917 года член Исполкома Скобелев так объяснил появление этого приказа: «В войсках, которые свергли старый режим, командный состав не присоединился к восставшим и, чтобы лишить его значения, мы были вынуждены издать приказ № 1. У нас была скрытая тревога, как отнесется к революции фронт. Отдаваемые распоряжения внушали опасения. Сегодня мы убедились, что основания для этого были».

Еще более откровенно высказался член Исполкома Иосиф Гольденберг. «Приказ № 1, — заявил он в своей беседе с французским писателем Клодом Анетом, — не ошибка, а необходимость. Его редактировал не Соколов: он является единодушным выражением воли Совета. В день, когда мы «сделали революцию», мы поняли, что если не развалить старую армию, она раздавит революцию. Мы должны были выбирать между армией и революцией. Мы не колебались: мы приняли решение в пользу последней и употребили — я смело утверждаю это — надлежащее средство».

Этот самый Гольденберг забыл добавить только то, что этот приказ добил русскую армию, а вместе с ней и российскую государственность. Приказ давал солдатам «демократические права митингов и демонстраций и отменял «чинопочитание». В ротах, полках и батальонах создавались солдатские комитеты с правом обсуждения приказов и правом снимать неугодных командиров.

Потом будут говорить, что этот приказ касался лишь тыловых частей, но... было уже поздно. Солдатня поняла все как надо, и армия трещала по всем швам. Офицеров в лучшем случае никто не слушал, в худшем — их просто убивали. И именно это революционное творение Петросовета привело к переходу военной власти к солдатским комитетам, к выборному началу, смене солдатами своих начальников и в конечном счете к развалу армии.

«После его (приказа № 1. — Прим. авт.) прочтения, — вспоминал очевидец этого события князь В.Н. Львов, — Гучков (будущий военный министр) немедленно заявил, что приказ... немыслим, и вышел из комнаты. Милюков (будущий министр иностранных дел) стал убеждать Соколова в совершенной невозможности опубликования этого приказа... Наконец, и Милюков в изнеможении встал и отошел от стола... Я вскочил со стула и со свойственной мне горячностью закричал Соколову, что эта бумага, принесенная им, есть преступление перед Родиной... Керенский (министр юстиции) подбежал ко мне и закричал: «Владимир Николаевич, молчите, молчите!», затем схватил Соколова за руку, увел его быстро в другую комнату и запер за собой дверь...»

Правда, Шульгин дает совершенно иную версию появления приказа, и, по его словам, в думский комитет его принесли уже отпечатанным. Интересно, не так ли? Преступный, по своей сути, приказ, подготовленный ЦИК Петроградского Совета во Временном правительстве защищает Керенский! Тот самый Керенский, который уже очень скоро в свойственной ему трагической манере заявит, что отдал бы десять лет жизни, чтобы приказ не был подписан... Кому был выгоден этот приказ, который могли подписать только сумасшедшие люди? Прежде всего Германии, кровно заинтересованной в развале российской армии, чтобы перебросить свои войска на Западный фронт. И, как знать, не тянулась ли и сюда, в Петросовет, ниточка из германского генерального штаба?

Впрочем, существует и еще одна версия появления приказа № 1, согласно которой он появился после того, как военная группа Думы заговорила о наведении порядка среди восставших солдат. И, надо полагать, что этого самого порядка Петросовет боялся куда больше, нежели разложения армии. Потому и принял этот самый печальный приказ. Ну а заодно и предупредил: любой, кто только попытается разоружить солдат, будет предан суду.

По злой иронии судьбы, один из авторов приказа Соколов сам стал его жертвой, и когда в июне 1917 года он отправился в составе правительственной делегации на фронт и принялся уговаривать им же самим распущенных из армии солдат соблюдать дисциплину, те до полусмерти избили своего благодетеля.

Остается только добавить, что этот самый адвокат Соколов являлся одним из руководителей российского масонства. И именно он положил начало стремительной карьере другого масона — молодого адвоката Керенского, которого пригласил на громкий процесс прибалтийских террористов.


* * *

Временное правительство было образовано 2 марта, и сделано это было далеко не самым лучшим образом. Министров выбирали так, словно это были не люди, от которых зависит судьба России, а дежурные по какой-то провинциальной станции. Да и не тянули, как было уже сказано выше, все эти люди на правителей России. И дело заключалось вовсе не в каких-то там непонятных народу либеральных ценностях, а в недооценке своего собственного.

И если это было бы не так, то вряд ли Временное правительство начало бы свою деятельность с уничтожения губернаторов, полиции и жандармерии. То есть всего того, на чем держалось государство. Именно здесь сказались взгляды пришедших к власти политиков, которые желали продемонстрировать стране свою революционность и безжалостно рубили сучья, на которых они еще могли сидеть.

И трижды прав В. Шамбаров, когда утверждает, что «к февралю 1917-го страна имела все демократические права и свободы примерно в том объеме, в котором это может себе позволить любое цивилизованное государство». «Но ведь либеральная оппозиция, — продолжает он, — только и жила лозунгами этих прав и свобод, только в их провозглашении видела свою программу-максимум! А то, что Россия получила при царе, было, конечно же, вовсе не свободами. Значит, придя к власти, надо было провозгласить что-то еще, более полное, более широкое.

А что? И в бездумном «торжестве демократии» снимались последние ограничения — то есть те, которые диктовались обычными здравыми соображениями государственной целесообразности и безопасности. К свободе партий добавлялась свобода экстремистских партий, к свободе слова — полная свобода, вплоть до вражеской пропаганды, к свободе печати — отмена даже военной цензуры, без которой ни одно воюющее государство никогда не обходилось, к гражданским правам — фактическое отрицание гражданских обязанностей...»

Так что разрушение государства только началось «снизу», а вот продолжилось оно уже «сверху», уничтожением «плохого своего». После избрания правительства трагикомедия продолжилась. На этот раз она выразилась в назначении «комиссаров» — представителей Думы, которые должны были осуществлять власть на местах. «Мы, — вспоминал Шульгин, — назначали такого-то туда-то, Родзянко подписывал — и человек ехал».

Ничего не скажешь, хорошая процедура! И после этого надо ли удивляться тому, что власть в конце концов прибрали к рукам большевики? Кстати, о большевиках. Да, их вожди революцию проморгали, но ведь кто-то кричал в Таврическом про социалистическую революцию. И как тут не вспомнить о тех агентах, которых готовил Ганецкий в Дании, и о том, что платили большевики за день, проведенный на демонстрации, больше, чем за полный рабочий, за выкрикивание лозунгов — по 70 рублей, а за каждый выстрел — по 120. Деньги по тем временам немалые... Вот так и образовалось нечто такое, что нельзя было назвать ни республикой, ни монархией... Государственное образование без названия...

Потом полный провал Временного правительства многие исследователи будут объяснять тем, что русский народ был не готов к восприятию западных форм парламентаризма, демократии и либеральным ценностям. И если им верить, то вырисовывается довольно странная картина: не готовый к западной демократии русский народ оказался тем не менее прекрасно подготовленным к сталинскому концлагерю. Да и о какой там столь страшной для русского человека западной демократии может идти речь, если практически все демократические свободы Россия получила еще при царе, а Временное правительство так толком ничего и не сделало.

А если уж быть до конца точным, то западный вариант страна получит уже после Октября, когда будет создан Совнарком, который и являл собой правительство «парламентского» большинства.


* * *

Многие историки считают, что истинными творцами Февральской революции явились русские масоны. Те самые, которые еще в 1910 году основали Ассоциацию лож «Великий Восток народов России» в целях замены самодержавия на парламентскую республику. Были они и в Думе, и в партиях, и в Советах, и во всех составах Временного правительства, и даже среди большевиков. Особенно много масонов было в кадетской фракции в Думе и в ЦК кадетской партии.

Осенью 1916 года наиболее радикальная часть ассоциации принялась за подготовку дворцового переворота, а князь Львов вел переговоры со своим собратом по ложе генералом Алексеевым об аресте царя. И если верить известному исследователю русского масонства Н.Н. Яковлеву, то именно заправилы Февральской революции «способствовали созданию к началу 1917 года серьезного продовольственного кризиса».

Но если это и на самом деле было так и российскому масонству удалось покончить с самодержавием, то почему работавшие в правительстве и в том же Петроградском Совете братья по ложе так и не смогли договориться между собой и, покончив с самодержавием, принялись за разрушение самого государства? Получается так, что это были либо совершенно разные масоны, либо... и не масоны вовсе. И, честно говоря, не очень-то верится во всю эту мифологию. Не хватает еще только завязанных глаз, пистолета и клятвы на крови. Да и что смогли бы сделать все эти масоны, вместе взятые, если бы во главе государства стоял не мягкий Николай II, а сильный и волевой правитель. И далеко не случайно А.И. Деникин писал, что «русская революция, в своем зарождении и начале, была явлением, без сомнения, национальным, как результат всеобщего протеста против старого строя».

Но, увы... Россия имела то, что имела, и необратимо катилась к революции. «Положение ухудшается с каждым днем... Мы идем к пропасти... Революция — это гибель, а мы идем к революции... С железными дорогами опять катастрофически плохо... Они еще кое-как держались, но с этими морозами... Морозы всегда понижают движение — а тут как на грех — хватило!.. График падает. В Петрограде уже серьезные заминки с продовольствием... Не сегодня-завтра не станет хлеба совсем...» Столь печальную и, по сути дела, пророческую картину еще в январе 1917 года нарисовал отнюдь не Ленин, а Андрей Иванович Шингарев, будущий министр Временного правительства. И революция в России грянула не сразу и не вдруг, а в результате преступной политики Николая II.

Да, 23 февраля в Петрограде уже не имелось дешевого хлеба, транспорт из-за сильных морозов и снежных заносов почти встал и начались уличные беспорядки. Но... по большому счету, дело было уже не в морозе и даже не в хлебе. Ощущение революции к этому времени витало всюду, и было в этом нечто куда более глубокое, нежели то, что могло зависеть от коллективной воли рабочих и их вожаков.

Что-то уже очень сильно подточенное падало, и все эти рабочие стали только последним порывом ветра, свалившим прогнившее трехсотлетнее дерево. И в огромном городе вряд ли нашлось бы несколько сотен человек, которые сочувствовали бы власти. Перебои с хлебом явились последней каплей, переполнившей чашу терпения. Забастовали заводы, начались митинги, демонстрации. Досталось и полиции, которая уже не могла противостоять все сметавшей на своем пути многотысячной толпе.

Никакого масона Алексеева в Петрограде не было, и вся беда состояла в том, что общее руководство, которое переходило в случае массовых беспорядков к военным, попало в руки бездарного генерала Хабалова. Вместо решительных и жестких действий он долго раздумывал и только через два дня доложил о событиях в столице в ставку царя. Да и то в приукрашенном виде, словно речь шла о драке в какой-нибудь рабочей слободке.

Так было положено начало революции, веселое продолжение которой имел счастье наблюдать прибывший в Петроград Сталин. И если ее на самом деле устроили масоны, то остается только развести руками: и здесь все по-русски... Что же касается России, то все, так горячо говорившие о ее судьбе, так ничего для этой самой судьбы и не сделали. Да и что можно сделать в стране, где одновременно правили сразу два правительства, только мешавшие друг другу?

Хорошо знавший подоплеку тех событий Шульгин ни разу не упоминает в своих воспоминаниях ни о каких масонах. «Я оперся на парапет, — писал он в своих знаменитых «Днях». — Закат вычертил за Петропавловкою кровавые плакаты... Я вспомнил... Я вспомнил, как в 1905 году, после Манифеста 17 октября, за то, что не было в нем равноправия, жиды сбросили царскую корону. И как жалобно зазвенел трехсотлетний металл, ударившись о грязную мостовую. И как десятки, сотни, миллионы русских вдруг почувствовали смертельную обиду и страх, бросились, подняли царскую корону и коленопреклоненно вернули ее царю:

		Царствуй на страх врагам...
		Царствуй на славу нам...

И царь царствовал...

Увы...

Прошло одиннадцать лет...

И вот уж не «жидовскими происками» стала вновь падать корона.

Государственная дума бросилась подхватить ее из ослабевших рук императора Николая...

И поднесла Михаилу...

Но Михаил не мог принять ее из рук Государственной думы... Ибо и Дума была уже — ничто...

И корона покатилась...

Жалобно звенит она о гранит мостовых.

Но на этот раз никого не будит этот звон.

Народ не бежит уже взволнованный и ужасный, как тогда...

И пройдут месяцы, может быть, годы, вернее, долгие годы...

Пока...

Пока звучит набат.

Какой это будет год?

Петропавловский собор резал небо острой иглой. Зарево было кровью...

Да поможет Господь Бог России...»


Но... не помог Господь... Он, как известно, «занят небом не землею». Да и не до России ему... Если же мы вспомним состав первого президиума Всероссийского центрального комитета советов рабочих и солдатских депутатов, то он выглядел так: Чхеидзе, Гурвич, Гольдман, Гоц, Гендельман, Розенфельд, Саакян, Крушинский, Никольский. И невольно напрашивается вопрос: а при чем тут Россия, революционный народ и русская национальная идея? Да и все те же масоны...


* * *

Очень часто в столкновении Петросовета и Временного правительства усматривают столкновение буржуазной демократии с демократией социалистической. Но все это... не больше, чем громкие слова, поскольку ни одна из сторон не отражала в надлежащей мере настроений народных масс. Ну а если все называть своими именами, то это были самый настоящий захват совершенно недееспособными учреждениями государственной власти и создание безвластия в стране.

Да и какая могла быть власть, если, по словам члена Исполкома Петросовета Станкевича, представлявший собой собрание полуграмотных солдат Совет «правил» лишь только потому, что ничего не требовал, и «был только фирмой, услужливо прикрывавшей полное безначалие».

«Газетные отчеты о заседаниях Совета, — писал Станкевич, — свидетельствовали об удивительном невежестве и бестолочи, которая царила в них. Становилось невыразимо больно и грустно за такое «представительство» в России...» Впрочем, иного и не могло быть, поскольку в Петросовете заседали революционеры, не имевшие ни малейшего представления о государственном строительстве.

Да и как мог образованный тыловыми солдатами, которые делали все, чтобы только не идти на фронт, и рабочими Совет претендовать на руководство всей политической, военной, экономической и социальной жизнью огромной страны? Как они работали? Да так и работали, и в то самое время, когда одни призывали к анархии, другие рассылали разрешительные грамоты на экспроприацию помещичьих земель, а третьи рекомендовали пришедших к ним жаловаться на свое начальство, не тратить лишних слов и арестовать его.

С первых же часов своего появления правительство попало в плен к Совету, влияние которого оно, надо заметить, переоценивало и которому не могло противопоставить ни силу, ни твердую волю.

Правительство не надеялось на успех в этой борьбе, потому что, пытаясь хоть как-то сохранить российскую государственность, оно не могло провозглашать такие пленительные для взбаламученного народного моря лозунги, какие мог себе позволить Совет. Да и какая могла быть работа, если правительство говорило больше об обязанностях, Совет — о правах. Первое «запрещало», второй «позволял».

Правительство было связано со старой властью преемственностью всей государственной идеологии, тогда как Совет, рожденный из бунта и подполья, являлся прямым отрицанием всего старого строя.


* * *

Не способствовали нормальной обстановке и политические партии, которые так или иначе давили и на Советы, и на правительство. Хватало в городе и немецкой агентуры, которая через прошедших специальное обучение большевиков вела самую активную работу по разложению тыла. Петросовет являл организацию беспартийную, на самом же деле в нем были представлены все социалистические партии. Первые скрипки в нем играли меньшевики, а его председателем стал грузинский меньшевик Чхеидзе.

Свою программу меньшевики видели в построении самого что ни на есть социалистического строя, с общественной собственностью на все природные богатства и средства производства и равным распределением. Принимая Февральскую революцию как буржуазную, они временно отказывались от своей программы, полагая, что ее час еще не пробил. Потому и считали своим долгом поддерживать буржуазию как прогрессивный на тот момент класс. Да и зачем им была нужна сейчас эта власть? В стране свершилась буржуазно-демократическая революция, и они были уверены, что теперь-то Россия превратится в демократическую республику с процветающей капиталистической промышленностью. Ну а затем, лет этак через... сколько-нибудь, пробьет час и для предсказанной Марксом революции социалистической. Если она к тому светлому времени вообще будет кому-нибудь нужна.

Сложившееся двоевластие они рассматривали как законное сотрудничество между буржуазным правительством и пролетарской «легальной оппозицией», и главной своей задачей Совет считал защиту рабочих перед лицом буржуазного государства. «Совет, — заявили они, — будет поддерживать Временное правительство постольку, поскольку оно будет защищать завоевания революции».

При этом ни один из лидеров Совета не должен был «запятнать» свое светлое социалистическое имя участием во Временном правительстве. Однако трудовик Александр Керенский оказался не столь щепетилен и занял-таки пост министра юстиции. «Социалистам нужен свой человек в буржуазном лагере!» — именно так он объяснил свое появление в правительстве.

Камнем преткновения для меньшевиков являлось их отношение к войне. «Если революция не победит войну, — считали они, — то все ее успехи превратятся в ничто». И тем не менее именно вопрос о войне разделил партию меньшевиков на «оборонцев», «центристский блок революционных оборонцев» и наиболее близких к большевикам «интернационалистов». Все они считали своим долгом оказывать давление на правительство, требуя выхода из войны на основе демократической программы. Но ничего конкретного при этом не предлагали.

Хватало в Петросовете и социал-революционеров, чья партия была создана в 1902 году из остатков разгромленной в 1881 году «Народной воли». По своим политическим воззрениям эсеры являлись наследниками народников и всегда считали, что Россия имеет свой собственный исторический путь развития (крестьянского социализма), отличный от Европы. Тем не менее и они отошли после Февраля от своих программных требований и приняли политическую линию меньшевиков, считая, что Россия еще не готова к социалистической революции.

Да, пока меньшевики были сильнее, и все же заглавную роль могли сыграть именно эсеры, поскольку считались партией крестьянской революции. И по мере того как армия разлагалась, количество их сторонников быстро росло. Особенно если учесть, что Советы рабочих депутатов уже очень скоро станут Советами рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. В состав Петросовета входили и анархисты. Их было гораздо меньше. Как и Ленин, они сразу же заняли непримиримую позицию по отношению к Временному правительству.

Большевики тоже имели свое представительство в Исполкоме Петросовета (6 из 39), но особой роли в нем не играли, да и не могли играть: все их лидеры находились за границей и в ссылках. Ленина в России никто не знал, и все его общение с ней ограничилось для него беседами с попом Гапоном и матросом с «Потемкина» Матюшенко. Хотя в то же время есть данные и о том, что уже на третий день революции большевики вели революционную агитацию. И, как мы увидим дальше, все предпосылки у них для этого были.

Возглавившие Русское бюро ЦК Шляпников, Залуцкий и Молотов оказались в сложном положении. С одной стороны, тезисы и указания Ленина обязывали их проводить ту самую вызывающую политику, которой были недовольны многие большевики, и призывать к гражданской войне и поражению своего Отечества. С другой — партийная резолюция от 1905 года предусматривала образование временного революционного правительства и признавала желательным участие в нем большевиков «в целях беспощадной борьбы со всеми контрреволюционными попытками и отстаивания самостоятельных интересов рабочего класса».

Располагая лишь этими руководящими указаниями, Шляпников, Залуцкий и Молотов в конце февраля составили проект партийного манифеста, в котором призвали к созданию «Временного Революционного правительства» и немедленному прекращению «кровавой человеческой бойни». Однако всего через неделю лидеры Русского бюро принялись на все лады осуждать его как «правительство капиталистов и помещиков» через возродившуюся 5 марта газету «Правда». При этом они постоянно высказывали мысль о том, что Советы должны созвать Учредительное собрание для установления «демократической республики».

Что же касается войны, то резолюция Бюро призывала к превращению империалистической войны в гражданскую, но в то же время пока воздерживалась от прямого призыва к национальному поражению. Обстановка еще более осложнилась после воссоздания Петербургского комитета партии, который привлек к себе много новых членов, между которыми имелись серьезные разногласия практически по всем вопросам. В целом он оказался ближе к правым и поддерживал Временное правительство.

Такова была политическая ситуация весной 1917 года, и в отсутствие вождя очутившемуся на передовых партийных позициях Сталину предстояло разыгрывать сложнейшую шахматную партию...



ГЛАВА ВТОРАЯ

Но прежде чем сесть за шахматную доску, надо было занять соответствующее его авторитету и дарованиям место в Русском бюро и войти в редакционную коллегию «Правды», во главе которой стоял хорошо известный Сталину по совместной работе в той же «Правде» в 1912 году Молотов. Молотову помогали Калинин, которого ценили за авторитет полезного члена партии крестьянского происхождения, и некто Еремеев, о котором и по сей день мало что известно. Это были по-своему способные и преданные партии люди, и тем не менее, как считал сам Сталин, по своим заслугам они не шли ни в какое сравнение ни с ним самим, ни с Мурановым, ни с Каменевым.

И, направляясь на следующее утро во дворец бывшей балерины и царской возлюбленной Матильды Кшесинской, где теперь размещалось Русское бюро, он даже не сомневался, что «младшие товарищи» встретят его с распростертыми объятиями и он без особого труда займет достойное место в руководстве Бюро. Но... не было ни распростертых объятий, ни радости, и без проволочек в Бюро прошел только Муранов. Он не был сторонником антивоенной политики Ленина, однако его безупречное поведение в ссылке сыграло свою роль.

Что же касается Каменева и Сталина, то они встретили не только решительный, но и в высшей степени оскорбительный отпор. Над Каменевым по-прежнему дамокловым мечом висело его отречение от Ленина на царском суде, и в конце концов, было решено принять его «в число сотрудников «Правды», если он предложит свои услуги». Его статьи Бюро согласилось принимать «как материал, но за его подписью не выпускать».

Со Сталиным было еще сложнее. Ввиду его «некоторых личных черт» Бюро дало согласие на его работу в нем только с совещательным голосом. Какие же именно его «личные черты» насторожили членов Бюро, Сталин так и не выяснил. Но догадывался. По всей видимости, дошли до Питера рассказы этого жиденка Свердлова об их трениях в ссылке. Мог внести свой вклад и Молотов, который успел познать его крутой нрав по совместной работе в «Правде» еще в 1912 году.


* * *

Сталин ничем не выразил своего неудовольствия, но внутри него все дрожало от ярости. Как смели все эти «чистюли» бросать ему, признанному и закаленному борцу с самодержавием и «Ленину Закавказья» с барского стола кость в виде какого-то там совещательного голоса! Когда надо было уходить от охранки, устраивать подпольные типографии, кормить вшей в тюрьмах и замерзать на этапах, никто почему-то даже не вспоминал о его «личных чертах»! А тут...

Но спорить не стал. Как и когда-то сам Ильич, он решил идти другим путем. Обходным. Обстоятельно поговорил с Мурановым, и... уже на следующий день стал полноправным членом Русского бюро и редколлегии «Правды». Муранов ввел Сталина и в созданный для оперативного решения текущих дел Президиум Бюро, в котором он теперь вместе ним противостоял Шляпникову и Залуцкому. А чтобы избежать равного распределения голосов при решении спорных вопросов, в него была введена Елена Дмитриевна Стасова, давний и испытанный член партии.

В тот же день Муранов, Сталин и Каменев были избраны представителями большевиков в созданном меньшевистскими и эсеровскими лидерами Исполнительном комитете Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов.

Конечно, ничего нового Сталин не изобрел. Интриги и сила всегда были основными орудиями политиков. Да и не он один вел себя подобным образом в то буйное время. «Возвращавшиеся, — писал Питирим Сорокин о тех самых людях, которых еще совсем недавно так восторженно встречали из ссылок, — корчили из себя героев-покорителей и жаждали, чтобы их почитали как освободителей, отцов-благодетелей... Многие из возвратившихся «политиков» наглядно демонстрировали собой неуравновешенность сознания и эмоций.

Проведя годы в тюрьмах и ссылке, на тяжелых физических и изнурительных работах, они стали насаждать обществу методы и жестокость, от которых сами же страдали в свое время. Они навсегда сохраняли в себе ненависть, жестокость, презрение к человеческой жизни и страданиям людей... Советы, вербованные из таких «героев», буквально на глазах теряли чувство реальности...

Речи их лидеров и манеры вести себя были наполнены помпезным абсурдом. Казалось, что у них нет ни чувства юмора, ни способности увидеть комизм своей позы со стороны».

«Неуравновешенности сознания и эмоций» у прекрасно владевшего собой Сталина не замечалось, что же касается жестокости, тот тут преподобный Питирим не ошибался. Затем настала очередь Шляпникова и его молодых сотрудников. И, буквально вырвав из рук бразды партийного правления, Сталин превратился в главного «партийного организатора в Петрограде».

«Сталин, — писал американский историк Улам, — одержал победу в своем первом открытом политическом состязании. Вряд ли он мог рассчитывать на реальную помощь со стороны мягкого и нерешительного Каменева, но он был самоуверен и обладал властными манерами, которые, пусть и претили его товарищам, все же в те смутные времена оказывали свое воздействие. Он еще далек от того законченного интригана, каким станет через несколько лет, но все же одержал верх над соперниками... В этот момент Сталин был, несомненно, первым среди большевиков».

Не выдержал оказанного на него давления и Молотов. Он ушел из редакции. Вряд ли он уже тогда осознавал, что идти против Сталина себе дороже. По всей видимости, его уход был связан с нежеланием исполнять роль подчиненного там, где совсем еще недавно он правил сам. «Меня... из редакции вышибли, — вспоминал он потом, — так сказать, деликатно, без шума, но умелой рукой, потому что они были более авторитетные, без всякого сомнения».

Да и Троцкий не сомневался в том, что именно Сталин был инициатором переворота в руководстве «Правды». «С помощью Каменева и Муранова, — писал Лев Давидович, — он первым делом отстранил от руководства слишком «левое» Бюро ЦК и редакцию «Правды». Он сделал это достаточно грубо, не опасаясь сопротивления и торопясь показать твердую руку». «Пользуясь своим формальным старшинством, — вторил Троцкому И. Дойчер, — которое ему давал титул члена Центрального Комитета с 1912 года, он «сверг» петербургское трио (Шляпников, Залуцкий и Молотов) и вместе с Каменевым захватил редакцию «Правды».

Трудно сказать почему, но, по сути дела, спасший Сталина Муранов проработал в Питере всего две недели и уже в середине марта отправился по «распоряжению партийного руководства», то есть Сталина и Каменева, в свой родной Харьков. Каменев и Сталин стали полновластными хозяевами «Правды». Вряд ли Сталин испытывал хоть какую-то благодарность столько сделавшему для него человеку, но Муранова в годы «большой чистки» он не тронул. В отличие от остальной ленинской гвардии, тот почил в бозе в 1959 году, когда самого Сталина давно уже не было в живых.

Во многом эта лояльность объяснялась поведением самого Муранова. Умный и осторожный, он ни словом не обмолвился о том позоре, через который прошел в марте 1917-го вождь всех народов. И известие о том, что именно Сталин «клеймил позором трусливое и предательское поведение Каменева на суде над большевистской «пятеркой» — депутатами IV Государственной думы», он воспринял как должное. Клеймил так клеймил...

Таким образом, всего за каких-то три дня Сталин получил тройное повышение и в отсутствие Ленина и его сподвижников стал одним из самых видных партийных деятелей. Ну а полученный им еще в 1912 году мандат члена Центрального Комитета настолько усиливал его и без того крепкие позиции, что он мог без особого труда противостоять практически любому сопернику. Хотя этот мандат по тем временам вовсе не означал «зеленой улицы» для его обладателя. Тот же Шляпников являлся точно таким же членом ЦК, как и Сталин, и тем не менее получил, как говорится, по шапке.

Да, в известном смысле прибывшая из Сибири троица переворот совершила, но до полной победы было еще очень далеко, и Сталину еще предстояло укрепить завоеванные позиции. Что для этого было надо? Да только одно: доказать свою способность выдвигать идеи, которые смогли бы увлечь за собой как членов партии, так и рабочих. Но если с амбициями у Сталина все было в порядке, то с новыми идеями, как мы уже очень скоро увидим, дела у будущего вождя обстояли намного хуже...


* * *

Как и следовало ожидать, первую скрипку в «Правде» стал играть наиболее близкий к Ленину и остальным членам заграничного ЦК Каменев. Непонятно только, в чем выражалась эта близость, поскольку с первых же номеров он повернул газету на 180 градусов и принялся призывать... к поддержке Временного правительства, которое «действительно боролось с остатками старого режима». Никакие суды оказались не властны над его убеждениями, и Каменев быстро вернулся на позиции «революционного оборончества». «Когда армия стоит против армии, — писал он, — самой нелепой политикой была бы та, которая предложила бы одной из них сложить оружие и разойтись по домам. Эта политика была бы не политикой мира, а политикой рабства, политикой, которую с негодованием отверг бы свободный народ». И этот самый «свободный народ», по его мнению, был обязан «на пулю отвечать пулей и на снаряд — снарядом».

Столь резкий поворот в политике партийной газеты вызвал возмущение у сторонников ленинской линии, и этот вопрос разбирался на заседании членов Бюро и Петроградского комитета. Однако все дебаты ничем путным так и не кончились. Ну а что же сам Сталин? Дал ли, как верный ленинец, отпор «оборонцу» Каменеву, который презрел все ленинские идеи? Да ничего подобного! И все, что он писал в своих первых статьях, полностью противоречило... прежде всего самому Ленину.

Как это было ни удивительно, но Сталин проявил прямо-таки полнейшую неосведомленность относительно практически всех ключевых проблем большевистской политики в том виде, в каком они были определены его вождем. О чем бы он ни писал: о войне, о Советах, о Временном правительстве или будущем русской революции, нигде не чувствовался самобытный мыслитель. Все его речи, статьи и замечания так или иначе повторяли в общем-то уже сотни раз сказанные другими политиками мысли. Потом будут говорить о том, что на Сталина так повлияло его нахождение в Исполнительном комитете Петросовета, где правили бал социал-демократы.

Думается, вряд ли, и дело было не в оторванности Сталина от центра (Ленин тоже не в Выборге жил), а в слабой теоретической подготовке и догматичном мышлении. Это вовсе не обвинение Сталина в глупости. Глупым он не был. Но для того чтобы править революционным балом в такое сложное время, необходимо было обладать куда более выдающимися способностями. Ибо только тогда можно увидеть пусть даже не свет, но хотя бы слабый его отблеск там, где остальные видят только мрак.

Таких способностей Сталин не имел, потому он и будет менять свои взгляды в зависимости от политической конъюнктуры. В отличие от того же Каменева, который будет защищать свои идеи до тех пор, пока их из него не начнут выбивать сталинские следователи.

Но... возможно, была и другая причина. В отличие от Русского бюро, где собратья по партии отгородились от Сталина стеной ледяного отчуждения, в Исполнительном комитете Петроградского Совета его встретили радушно. Ничего удивительного в этом не было: там правили бал его старые знакомые по работе в Закавказье Николай Чхеидзе и Ираклий Церетели (первый был его председателем, второй — главным теоретиком). А вот что он там на самом деле делал и по сей день вызывает некоторые вопросы. Блуждал в потемках, как и многие другие большевики, или верный своим подпольным привычкам готовил для себя «запасную явку»? Так, на всякий случай?

В те тревожные дни, когда никто не мог знать, чем закончится вся эта революционная эпопея, и наиболее вероятный путь к власти мог лежать скорее через Исполнительный комитет Петроградского Совета, нежели через Русское бюро, которое не имело за собой никакой реальной силы. Придут ли большевики к власти, бабушка еще надвое сказала, а здесь у Сталина уже было свое кресло.

Что касается выдающихся способностей, то... далеко не все ими одарены. Бок о бок со Сталиным работала далеко не «самая выдающаяся посредственность» партии Каменев, который вообще ни в чем не соглашался с Лениным. Хотя по большому счету это не отговорка. В том-то и состоит одновременно величие и трагедия по-настоящему гениальных людей, что они никогда не думают так, как остальные, и ставят служение идеям выше любого благополучия. Да и высшую награду видят не в высоком кресле какого-нибудь теплого комитета или совета, а только в исполнении этих самых идей...

И вся беда Сталина, который попытался было разыгрывать из себя партийного теоретика, как раз и заключалась в том, что никаких свежих и, что самое главное, собственных идей у него не было. Потому он и не блистал ни в «Правде», ни в Исполкоме. «У большевиков в это время, — писал в своих воспоминаниях Суханов, — кроме Каменева появился в Исполнительном комитете Сталин... За время своей скромной деятельности в Исполнительном комитете производил — не на одного меня — впечатление серого пятна, иногда маячившего тускло и бесследно. Больше о нем, собственно, нечего сказать».

Кто знает, может быть, Суханов и прав. Только по-своему. Сталин и на самом деле говорил мало, что было совершенно не свойственно для заседавших в Петросовете. И дело было даже не столько в том, что ему было нечего сказать. Причина была куда прозаичнее: Сталин говорить не умел и всегда испытывал неуверенность перед любым публичным выступлением. Да и где ему было соревноваться с таким пламенным трибуном революции, как Троцкий, которого нередко вносили на трибуну на руках. Именно поэтому Сталина никогда не тянуло в самую гущу революционных масс, и он предпочитал трибуне письменный стол, а речам — статьи и заметки.

Вспомните любое выступление Сталина, и вы увидите, насколько прав был слушавший его на митинге на Васильевском острове рабочий И. Кобзев. «Вроде все говорил правильно, — вспоминал он, — понятно и просто, да как-то не запомнилось его выступление». Да и говорил он... как-то туманно. И трижды прав был Троцкий, когда писал: «Не осталось вообще от тех дней (весна 1917-го. — Прим. авт.) ни одного заявления, предложения, в которых Сталин сколько-нибудь членораздельно противопоставлял бы большевистскую точку зрения политике мелкобуржуазной демократии».

И можно только догадываться, с каким недоумением «партийный теоретик» читал привезенные 19 марта в редакцию «Правды» прелестной Александрой Коллонтай послания Ильича. Оно и понятно: давно не бывавший в России Ильич сообщал о том, что демократическая революция в России уже свершилась и назревала социалистическая. Ну а покончить с войной можно было, только отобрав власть у Временного правительства.

Сталин показал письма Каменеву. Хорошо знавший вождя Лев Борисович даже не удивился и предложил опубликовать в «Правде» лишь первое письмо Ильича, вычеркнув из него те положения, в которых содержались нападки на Временное правительство. Второе послание Ленина даже не стали печатать, оно было опубликовано только после его смерти. Конечно, Сталин задумался. Не мог не задуматься. Да и как можно было совершить революцию, не имея практически никаких для нее предпосылок? А что если он и в самом деле не понимает чего-то такого, что сумел увидеть из своего прекрасного далека Ленин?

Да и не он один оказался тогда в подобной позиции, поскольку никто из видных большевиков не понимал в те дни Ленина. И ничего удивительного в этом не было. К изумлению многих, верховный жрец марксизма пошел против не только основных положений марксизма о том, что социалистическая революция возможна лишь в высокоразвитой стране, но и против... самого себя. Всего месяц назад он убедительно доказывал, что не только социалистическая, а любая революция в России — дело весьма отдаленного будущего. «Мы, старики... — говорил он молодым социалистам Швейцарии, — не доживем до решающих битв этой грядущей революции».

И вот на тебе! Готовьтесь к социализму! И это в условиях, когда большевистская партия в России являлась самой малочисленной и, кроме самого Ленина, никто в России не желал поражения в войне своей стране.


* * *

Как того и следовало ожидать, ленинский призыв остался гласом вопиющего в пустыне, и возглавляемая Каменевым и Сталиным «Правда» и не думала звать Русь «к топору». А сам Сталин совершил еще один непростительный для большевика-ленинца прокол.

На состоявшемся в конце марта — начале апреля Всероссийском совещании Советов лидер меньшевиков в Исполкоме Совета Ираклий Церетели выдвинул предложение об объединении левого крыла меньшевиков с большевиками. Верные ленинским заветам Молотов и Залуцкий выступили против, в то время как сам Сталин поддержал Церетели и призвал к объединению с «теми меньшевиками, которые стоят на точке зрения Циммервальда и Кинталя, т.е. антиоборончества». Делегаты почти единогласно приняли предложение Сталина, и он, обрадованный одержанной победой, предложил в качестве посредника в предстоящих переговорах Исполком Петросовета.

Для переговоров с меньшевиками был создан специальный комитет из четырех человек, в который вошел и сам Сталин. Ему же было поручено и подготовить доклад для совместного заседания обеих партий. Возможно, впервые он показал себя на совещании человеком, который способен убеждать и вести за собой других. Весь вопрос был только в том, куда он собирался идти сам.

Вообще, вся его деятельность на совещании выглядит весьма странно. Можно подумать, что его не было 13 марта на заседании Русского бюро, где была зачитана телеграмма Ленина, в которой вождь высказался куда как категорично: «Никаких соглашений с другими партиями». И создается такое впечатление, что Сталин собирался предложить партии себя вместо Ленина, расходясь с ним практически по всем вопросам. Хотя, ради справедливости, нельзя не заметить, что в его докладе о Временном правительстве уже звучали ленинские нотки, которые он почерпнул из его первого письма издалека.

В работе совещания принял участие и вернувшийся из Сибири Яков Михайлович Свердлов. Правда, уже через две недели ему пришлось отправиться в Екатеринбург для «укрепления местной партийной организации». Так, во всяком случае, гласило решение Центрального Комитета. Но, как поговаривали, за удалением Свердлова стоял Сталин, не желавший иметь рядом с собой человека, с которым у него сложились далеко не самые лучшие отношения.

Но если даже это и было так, то он недолго праздновал победу. Всего через месяц Свердлов вернется в Петроград в качестве делегата Седьмой конференции и останется в нем до самого конца своей недолгой жизни... Да, Сталина будут критиковать многие за его, по сути дела, меньшевистское поведение весной 1917-го, и тем не менее именно в марте большевистская партия сумела завоевать себе пусть еще скромное, но уже достаточно прочное место в зарождавшемся революционном плюрализме.

Тем временем вовсю шла подготовка к встрече возвращавшегося в Петроград Ленина. Для чего был даже создан специальный комитет. По каким-то ведомым только ему причинам Сталин в него не вошел. Он вообще вел себя так, словно ничего не ждал от появления в столице Ленина. А вот радовался ли он возвращению вождя так, как радовался этому переломному событию в жизни большевистской партии тот же Шляпников, — это еще вопрос. Вместе с Лениным приезжало все его окружение, и он не мог не понимать своего неизбежного ухода в тень...



ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Тем временем знаменитый «запломбированный» вагон приближался к Петрограду. Хотя никаким «запломбированным» он, конечно же, не был. Называли его так лишь потому, что он обладал дипломатической неприкосновенностью. И эту самую неприкосновенность ему обеспечил Парвус.

«Купец революции», как с некоторых пор стали называть Парвуса, познакомился с Лениным еще в 1900 году и убедил Ильича печатать «Искру» у него на квартире. Газета стала выходить, а вот отношения между Лениным и Пар-вусом оставляли желать много лучшего. И после того как последний присвоил себе деньги за шедшую в Германии пьесу Горького «На дне», три четверти которых должны были поступить в партийную кассу (т.е. самому Ленину), они окончательно разошлись.

Но... ненадолго. Как только началась война, Парвус очень быстро осознал, что для победы Германии необходима революция в России. Подготовить такую революцию могла только радикальная партия, и его взгляд снова обратился на Ленина. Он был не только вождем этой самой радикальной партии, но и одним из немногих, кто выступал за превращение империалистической войны в гражданскую. И именно на него Парвус решил делать свою ставку.

В мае 1915 года Ленин и Парвус встретились в Швейцарии, и тот познакомил Ильича со своим грандиозным планом по разложению России. Сегодня уже никто не скажет, что говорил тогда сам Ленин, но своего человека в Копенгаген, где Парвус открыл институт по изучению причин и последствий войны, Ильич послал. И этим человеком был Яков Ганецкий-Фюрстенберг.

Это было многообещающее посредничество, и выразилось оно в «денежных делах» Ганецкого с Парвусом в Сибирском банке в Петербурге. Именно туда, на счет родственницы Ганецкого и известного Козловского, шли деньги из Берлина через стокгольмский Ниа-банк. Очень скоро в Дании были созданы импортно-экспортные фирмы с отделениями в Петербурге, через которые Парвус отмывал деньги для работы в России. И в них работали такие видные большевики, как Красин и Боровский. Там же готовились и специальные агенты большевиков, которые под видом представителей всех этих фирм уезжали в Россию.

Более того, Парвус пообещал министерству иностранных дел Германии устроить в России вооруженное выступление уже 9 января 1916 года, из которого ничего не вышло. И тогда вручившее на эти благородные цели Парвусу целый миллион марок дипломатическое ведомство разочарованно отвернулось от него. Впрочем, охлаждение было недолгим, и как только Временное правительство заявило о своем намерении продолжать войну до победного конца, в МИДе и генеральном штабе сразу же вспомнили о Парвусе. Да и как не вспомнить, если в войну вступили США, и сам Людендорф надеялся, что вызванные с помощью Ленина революционные возмущения в России дозволят ему перебросить войска с Восточного фронта на Западный.

По сей день неизвестно, кто вел переговоры с большевистским вождем: сам Парвус или все тот же Ганецкий. Но это уже не важно, главное — Ленин согласился. И еще бы ему не согласиться: ему не только предлагали делать то, что он хотел сам, но еще и давали на это деньги, и немалые.

Да и что ему оставалось? Сидеть в Цюрихе? Это было не для него. И если Париж стоил какой-то там мессы, то власть в России стоила предательства своей страны. Да и не было это предательством. Во всяком случае, для Ленина. Он ехал делать революцию, и этим было сказано все. Правда, убедить в собравшихся на вокзале русских эмигрантов, что поездку в Россию устраивает Мартов, ему не удалось. Со всех сторон неслись крики «Немецкие шпионы!» и «Предатели!». И как потом рассказывали очевидцы, Ленину весьма пригодился захваченный им в тот день зонтик, которым он прикрывался от сыпавшихся на него со всех сторон ударов.

Вскоре поезд, которому была открыта «зеленая улица», прибыл в Берлин, где сутки простоял на запасных путях. И, судя по всему, именно туда под покровом ночи явились высокопоставленные чины из МИДа и генерального штаба. Тогда же, надо полагать, перед Ильичем и была поставлена окончательная задача: захват власти и выход из войны. Во всяком случае, именно после остановки в Берлине Ленин переработал свои знаменитые «Апрельские тезисы».

Из Германии Ленин отправился в Стокгольм, где провел целые сутки в многочисленных переговорах и встречах. А вот увидеться со своим «спонсором» Парвусом Ленин по каким-то ведомым только ему причинам не пожелал. Не сидел все это время без дела и Ганецкий, который был занят созданием для Ильича... имиджа лидера русской революции. Потому и появились в шведских газетах статьи с портретами Ленина и крупными заголовками: «Вождь русской революции».

Но и это было еще не все. Мало было известить Россию о приезде в нее неизвестно откуда взявшегося вождя, надо было еще устроить ему подобающую встречу. Для чего и отправились агенты Ганецкого — Парвуса в Петроград с соответствующими инструкциями и толстыми пачками денег. Большевики большевиками, а идеи необходимо подогревать. И подогрели они их, надо заметить, на славу...


* * *

В течение нескольких десятков лет советские историки и политики будут на все лады славить Ленина, который один увидел в ниспавшей на Россию тьме струившийся откуда-то сверху свет. Возможно, оно и на самом деле было так. И тем не менее возникает неизбежный вопрос: ну а что, если все эти прозрения были следствием отнюдь не данной свыше гениальности, а его бесед с Парвусом и доставки в Россию с вполне определенной целью?

«Купца революции» и генеральный штаб мало волновал какой-то там контроль над правительством, им была нужна революция в России и ее выход из войны. Да и «Апрельские тезисы», как, во всяком случае, об этом поговаривали, обрели свой законченный вид только после бесед Ленина с высшими чинами генштаба в Берлине. Если это было на самом деле так, то, хотел того Ильич или нет, но отработать свою доставку в Россию он был обязан. Тогда все разговоры о свете в конце тоннеля теряют весь свой смысл, и Ленин должен был хвататься за любую соломинку, будь то социалистическое правительство в образе Совета или что-нибудь другое. И, зная вождя, не трудно догадаться, что он в любом случае нашел бы, за что ему ухватиться, если бы даже никаких Советов в России не было бы и в помине. Ну например, за слабости российской буржуазии и неспособность Временного правительства руководить.

Верил ли сам Ленин, трясясь в своем «запломбированном» вагоне с собственным поваром, любовницей и женой, в задуманную им социалистическую революцию? Да кто его знает, может быть, и верил. Какие бы лозунги выдвигал Ленин, попади он в Россию без помощи Парвуса? Надо полагать, те же самые! Особенно если учесть, что прообраз социалистического правительства в стране уже имелся, а у власти стояли совершенно неподготовленные к ней люди.

Да и как-то мало верится в то, чтобы Ленин пошел на союз с меньшевиками и требовал лишь давления на Временное правительство. А вот чего бы он, лишенный немецких денег, добился, это уже другой вопрос. Чисто теоретический. Зато известно другое: сидеть и ждать, пока в России будет построен капитализм и создадутся объективные предпосылки для социалистической революции, Ленин не стал бы. Ему были нужны не предпосылки, а власть...

В отличие от многих политиков того времени, Ленин обладал несокрушимой верой в свои силы, в то время как стоявшие у власти люди так толком и не знали, что же им теперь делать.

«Мы, — откровенно писал в своей книге Шульгин, — были рождены и воспитаны, чтобы под крылышками власти хвалить ее или порицать... Мы способны были, в крайнем случае, безболезненно пересесть из депутатских кресел на министерские скамьи... под условием, чтобы императорский караул охранял нас... Но перед возможным падением власти, перед бездонной пропастью этого обвала у нас кружилась голова и немело сердце...»

А вот у Ленина голова не кружилась (она закружится у него потом и еще как закружится!), сердце тоже не немело, и он смело заглядывал в черневшую у его ног пропасть и при этом не ахал и не охал, как те же члены думского временного комитета во время февральских событий. В нем, как писал Фишер, не существовало даже намека на какую-то манерность, и он был начисто лишен позы. Манера обращения Ленина отличалась прямотой, язык — простотой. Сказанное им трудно интерпретировать неправильно, позиция его была ясна всем.

Не позволял он говорить двусмысленно и другим — либо «за», либо «против». Несогласных с ним товарищей по партии он бешено обличал; возвращающихся в его ортодоксальное лоно он приветствовал. Он никогда не смешивал чувств с политикой. Были у него нервы, а не чувства. Личная гордость и смирение были равно чужды ему; он знал лишь одну истину — свою собственную.

Он был сварлив, нетерпим, раздражителен. Он преследовал цель революции с оптимистической настойчивостью охотника. Он считал насилие законным, даже предпочтительным методом и защищал этот метод хладнокровно и открыто. Цель оправдывала все средства. Деньги и другие виды помощи «не пахли» — цель очищала все. Лично нечестолюбивый, сдержанный вплоть до аскетического самоотречения (он бросил играть в шахматы, потому что они поглощали слишком много времени), он жил не ради себя и не ради жены или друзей, а ради идеи.

Он был монахом-марксистом. Но идея его не имела ничего общего с религиозным идеалом или видением. Картины розового рая на земле не трогали его — он не испытывал ничего, кроме презрения к утопистам, мечтавшим об утопии без изъянов. Он был военным политиком. Как хороший главнокомандующий, он планировал полный разгром неприятельской армии, а не только захват ее укреплений.

Надо было вступить в бой, поразить врага и захватить власть — а там видно будет. Человек властный, Ленин хотел свергнуть властвующих и сам стать властью, а все остальное его мало волновало. И кто знает, может быть, так было и надо: ввязаться в драку, особенно если не было другого выхода...


* * *

Поздним вечером 3 апреля 1917 года Ленин прибыл в Белоостров, где вождя встретил Шляпников с несколькими членами Русского бюро. Едва пожав руку бывшему партийному лидеру Петрограда, Ленин стал его расспрашивать «о положении дел в партии, о причинах переворота «Правды» к оборончеству и о позиции отдельных товарищей». Затем недовольно взглянул на Каменева.

— Что у вас пишется в «Правде»? — спросил он. — Мы видели несколько номеров и здорово вас ругали!

Со свойственным ему мягким отношением к своему любимцу, вождь слегка пожурил Льва Борисовича, а о Сталине даже не вспомнил. В 23 часа 10 минут поезд прибыл в столицу. Ганецкий постарался на славу, и Ильича встретила огромная толпа из рабочих, солдат, членов Центрального и Петербургского комитетов.

В своем приветственном слове Чхеидзе выразил надежду на «сплочение всей демократии» в защиту «нашей революции». Ленин весьма прохладно выслушал Чхеидзе, затем вышел на площадь и со своего знаменитого броневика обратился к встречавшим его солдатам, матросам и рабочим. Поздравив «товарищей» с «победившей русской революцией», он заявил, что «грабительская империалистическая война» является началом гражданской войны во всей Европе.

— Не нынче-завтра, каждый день, — вещал он, — может разразиться крах всего европейского империализма. Русская революция, совершенная вами, положила начало и открыла новую эпоху. Да здравствует всемирная социалистическая революция!

Многим тогда это заявление показалось чересчур самонадеянным, и тем не менее именно в ту минуту начался новый период в большевистской политике, с его курсом на вооруженное восстание и захват власти.

Как это ни удивительно, Сталина на вокзале не было. Что и на самом деле выглядело весьма странным. Верный ленинец не приехал встречать своего вождя! И, конечно же, возникает закономерный вопрос: чем таким важным был занят 3 апреля Сталин? Боялся критики, как утверждает его биограф Э. Смит? Вряд ли. Особой смелостью Сталин не отличался, но и провинившимся школяром не был. Да и Ленин был не из тех, кто забывал подобные промахи и мог напомнить о них Сталину в любой момент. Троцкий объяснял отсутствие Сталина на вокзале в свойственной ему манере. «Этот маленький факт, — писал он, — лучше всего другого показывает, что между ним и Лениным не было ничего, похожего на личную близость».

И опять же не то. Дело не в какой-то там «личной близости» и даже не в чинопочитании, а в самой элементарной вежливости. Ну а раз так, то можно предположить, что в день приезда Ленина у Сталина были дела поважнее встречи вождя. И, как считают многие биографы Сталина, 3 апреля он принял самое деятельное участие в работе подготовительного совещания, на котором занимался вопросом объединения большевиков с левым крылом меньшевистской партии.

Что бы там ни говорили, а решение о таком объединении приняло партийное совещание, и бросить камень в Сталина было в любом случае сложно. Ко всему прочему, рядом с ним возвышался такой громоотвод, как Каменев, который играл в партии куда более видную роль и должен был принять первый ленинский удар на себя. И он действительно принял его, выслушав недовольные речи Ильича по поводу того, что происходит у него в «Правде».

Хотя все это в любом случае выглядит странно. Да и как можно поверить в то, что в тот самый момент, когда весь цвет социал-демократии встречал Ленина, член большевистского ЦК Сталин вел какие-то переговоры. Да еще на ночь глядя. На этот вопрос не ответит уже никто. Что же касается самого Сталина, то только потом, когда он начнет претендовать на первые роли в революции, до него наконец-то дойдет, какой непростительный промах он совершил в апреле 1917-го. И поспешит его исправить. Тогда же и появится легенда о встрече двух вождей революции.

«3 апреля, — поведает всему миру до неприличия гибкий Ярославский, — Сталин отправился в Белоостров на встречу с Лениным. С огромной радостью встретились два вождя революции, два вождя большевизма после длительной разлуки. Оба были готовы бороться за диктатуру пролетариата, возглавлявшего борьбу революционного народа России. По дороге в Петроград

Сталин рассказывал Ленину о положении дел в партии и о ходе развития революционных событий». Появится и картина, на которой Сталин будет пожимать руку выходящему из вагона Ленину. Ну а поскольку никаких фотографий о приезде Ленина не останется, то она, конечно же, сыграет свою роль.

Не было Сталина и в особняке Кшесинской, где тем же вечером Ленин впервые представил на суд товарищей по партии свои знаменитые «Апрельские тезисы». Чем и вызвал их несказанное удивление. «Ждали, что приедет Владимир Ильич, — вспоминал один из очевидцев тех событий, — и призовет к порядку Русское бюро ЦК, а особенно тов. Молотова, занимавшего непримиримую позицию по отношению к Временному правительству. Оказалось, однако, что именно Молотов-то и был ближе всех к Ильичу...»


* * *

На следующий день Ленин выступил со своими тезисами в Таврическом дворце на собрании большевиков, меньшевиков и независимых. Тезисы произвели эффект разорвавшейся бомбы, и не веривший своим ушам Богданов не выдержал и в сердцах воскликнул: «Ведь это бред, это бред сумасшедшего!»

Бывший большевик Гольденберг не скрывал по этому поводу сарказма: «Ленин ныне выставил свою кандидатуру на один трон в Европе, пустующий вот уже 30 лет. Это трон Бакунина!» «Ленин, — вторил ему редактор «Известий» Стеклов, — откажется от всей этой чепухи как только ознакомится с положением дел в России!»

Ничего удивительного в такой реакции не было. Апостол отказывался от своего Учителя! И выглядело это так, как если бы сам папа вдруг заявил бы о том, что Нагорная проповедь Христа есть не что иное, как нагромождение ошибок.

Был озадачен всем услышанным и Сталин: самый правоверный из всех верующих порвал с традиционным учением своих марксистских богов и призывал к... немедленному переходу к социалистической революции, говорил... о республике Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей России... устранении полиции, армии, чиновничества... конфискации всех помещичьих земель... перемене программы партии и ее названия и обновлении Интернационала.

До него, как, впрочем, и до всех других, так и не дошло, что Ленин говорил о будущей государственности России. Ведь именно тогда в стране сложилась уникальная историческая ситуация, когда в ней одновременно существовало два правительства. Но если Временное правительство было создано «сверху», то образованные «снизу» Советы представляли собой самое что ни на есть социалистическое правительство, избранное и поддерживаемое народом.

Вряд ли известный художник А. Бенуа хорошо разбирался в политике, но именно он заметил: «У нас образовалось само собой, в один день, без всяких предварительных комиссий и заседаний нечто, весьма близкое к народному парламенту в образе Совета рабочих и солдатских депутатов». Справедливос ти ради, надо все же заметить, что образовался этот самый «близкий к народному парламенту образ» отнюдь не сам собой. По той простой причине, что не видел «революционный народ» и восставшие солдаты в нем никакой власти. Потому и шли на поклон к революционной, как они считали, Думе, а не к какому-то там Совету.

«И ужас был в том, — писал в своих знаменитых «Днях» Шульгин, — что этот ток симпатий к Государственной думе... нельзя было использовать, нельзя было на него опереться... потому, что мы не умели этого сделать...» Вот, по сути дела, и вся причина возвышения Петросовета. Не умели сделать... А потом... было поздно. В Таврическом появился Исполком Совдепа, в казармах и на заводах полным ходом проводились «летучие» выборы, и рабочих, и солдатских депутатов выбирали от каждой тысячи по одному.

Родзянко чуть ли не целый день вещал о Родине и армии, а совсем рядом какие-то сомнительные личности с великим знанием дела рассказывали о темных силах реакции, царизме, проклятом старом режиме, диктатуре пролетариата, социалистической республике и свободе. Вот тогда-то люди и стали поворачиваться и приветствовать Совет рабочих и солдатских депутатов, в Исполкоме которого уже заседали два думца: Керенский и Чхеидзе.

По сути дела, своим бездействием думский комитет сам оттолкнул от себя массы, и, по словам Шульгина, получилось нечто двуглавое, но отнюдь не орел. И если во Временном комитете Государственной думы оказались бы сильные и смелые люди, то, возможно, никакого Совета вообще бы не было. Но, увы, там сидели те, кто сидел, и «детская» голова «от вундеркинда», как назвал Шульгин Исполком Совета, поднималась все выше и выше, наглея буквально по часам. И в конце концов, настал момент, когда ни одно распоряжение Думы не имело реальной силы без согласия Исполкома Совета.

Кто поддерживал Совет, стало ясно после того, как революционный народ разошелся, оставив после себя кучи грязи, разбитые и расписанные похабщиной колонны и превратив знаменитый Екатерининский зал в манеж. «Все, что можно было испакостить, — писал Шульгин, — испакощено — и это символ. Я ясно понял, что революция сделает с Россией: все залепит грязью, а поверх грязи положит валяющуюся солдатню...»


* * *

Ничего этого, в силу своей оторванности от России, Ленин, конечно, не знал. Да и не нужно ему было это знать! Главное для него было в том, что Советы существовали. Потому он и доказывал, что в стране, где уже имеется социалистическое правительство как выражение воли народа, буржуазная революция уже ни к чему.

А это, в свою очередь, означало, что путь к социализму в России лежал не через полное развитие и исчерпание возможностей капитализма, а прямо из состояния того времени с опорой не на буржуазную демократию, а на новый тип государства — Советы. Именно в этом проявилось преодоление Лениным марксизма, которое оказалось столь болезненным для остальных.

И ничего из ряда вон выходящего в этом прозрении опять же не было. Советы являли традиционный для России тип аграрной цивилизации, и знаток дореволюционной России Чаянов отмечал, что «режим крестьянских Советов в крестьянской среде... существовал задолго до октября 1917 года в системе управления кооперативными организациями».

Потому и такой далекий от Ленина философ, как Н.А. Бердяев, признавал позже: «Большевизм гораздо более традиционен, чем принято думать. Он согласен со своеобразием русского исторического процесса. Произошла русификация и ориентализация марксизма». Что лишний раз говорит о том, что происходившие в России процессы шли не логическим, а историческим путем. Но именно Ленин в «Апрельских тезисах» изложил тот, в сущности, народнический путь к социализму, минуя капитализм, который он так критиковал на заре своей революционной юности.

Не придумав, по сути, ничего нового, Ленин тем не менее сумел увидеть то, чего в революционной горячке не смог разглядеть даже такой выдающийся ум, как Плеханов (что уж тут говорить о Сталине). Потому и считал, что по сравнению с опиравшейся на народ советской властью любая парламентская республика будет шагом назад. Сидевшие в Петросовете меньшевики, эсеры и большевики даже не догадывались, что именно им выпала честь возглавить неведомую по сей день государственность крестьянской России. Да, пока еще Советы не были большевистскими, потому Ленин и предлагал не захватывать власть сразу, а терпеливо и настойчиво разъяснять массам те ошибки, которые сейчас эти самые Советы делали.

Судя по тому, как Ленин позже будет бороться с партийной бюрократией, он и на самом деле пытался сделать из Советов именно то, что увидел в них в апреле 1917-го. Хотя и сам приложил руку, особенно в начале своего правления, к тому, чтобы Советы так навсегда и остались неполноценными органами, руководить которыми будет партия.

Что же касается сложившегося в стране двоевластия, то оно, по мнению Ленина, должно было закончиться победой одной из сторон. «Двух властей, — заявлял он, — в государстве быть не может!»


* * *

Разобравшись с Советами, вождь довольно больно ударил по Сталину, призвав к созданию истинного революционного Интернационала, который предали социал-шовинисты и центр. Под «центром» Ленин подразумевал... ту самую левоинтернационалистскую группу меньшевиков во главе с лидерами Петросовета Чхеидзе и Церетели, с которой Сталин вел переговоры. «Я слышу, — язвительно заметил Ленин, — что в России идет объединительная тенденция, объединение с оборонцами. Это — предательство социализма! Я думаю, что лучше остаться одному, как Либкхнет: один против 110».

Он не назвал ни одного имени, и тем не менее всем сидящим в зале было ясно, о ком он говорит. И можно только догадываться, какое разочарование и горечь испытывал Сталин, слушая ленинские речи. И где? Перед той самой аудиторией, в присутствии которой он намеревался претворить свой план по объединению большевиков с меньшевиками. Если о его мартовских неприятностях, связанных с допуском в Бюро ЦК и «Правду» знал в общем-то ограниченный круг людей, то в Таврическом Ленин отхлестал его по щекам публично. И самое печальное было в том, что бил его признанный вождь социал-демократии. Надо полагать, Ильич уже знал о его мартовских художествах и бил сразу за все.

Конечно, Сталин был расстроен. И все же надежды он не терял. Ободряло его то, что Ленин не назвал его имени, а это говорило о многом. Да, вождь был беспощаден с теми, кого считал своими врагами, но в то же время с удивительным терпением он относился к тем партийным деятелям, которые признавали свои ошибки.

В известной степени спасло Сталина и то, что далеко не он один не понимал в те дни Ленина. Чем больше вождь говорил, тем с большим непониманием взирали на вождя партийцы. И единственное, чего добился Ленин своими тезисами, так это еще большего раскола в партии. Многие были шокированы его отходом от марксизма и выступили против линии Ленина на захват власти. На Ленина нападали все, кому только не лень, и лишь одна Коллонтай выступила на его стороне.

Что, конечно же, не могло не отразиться на его, как бы сегодня сказали, имидже. И вопреки всем сказкам о Ленине, его невзлюбили в столице с первого же дня появления в ней. «В призывах Ленина к братанию с немцами и низвержению Временного правительства, — писала 12 апреля газета «Единство», — к захвату власти и т.д. и т.п. наши рабочие увидят именно то, что они представляют в действительности, т.е. безумную и крайне вредную попытку посеять анархическую смуту в Русскую землю».

10 апреля солдаты Волынского полка собирались арестовать Ленина, и только Исполком Петроградского Совета отговорил их от этого намерения. Но уже через три дня на его заседании говорилось о намерении группы солдат и матросов расправиться с Лениным. Однако к жаждавшим крови Ильича матросам отправились почему-то не его ближайшие соратники, а «предатели социализма» — меньшевики М. Либер и В. Войтинский.

Еще один «предатель» и главная мишень ленинских нападок — Церетели — предложил поставить в резолюцию Исполкома два весьма интересных положения: одно — о резко отрицательном отношении к платформе Ленина, второе — о недопустимости применения к нему насилия. Что лишний раз подчеркивало огромную моральную разницу между большевиками и другими революционерами. Вряд ли Ленин стал бы защищать своих потенциальных противников. Что же касается Сталина, то он их будет уничтожать...



ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Несмотря на полученную от вождя пощечину, Сталин так и не принял новые ленинские идеи. Слишком уж далеки были они от того, что он говорил и думал сам. И когда в «Правде» опубликовали «Апрельские тезисы», он был одним из авторов редакционной реплики, в которой говорилось о том, что тезисы содержат личную точку зрения Ленина, но не всей партии. Не под держал он «Апрельские тезисы» и на Русском бюро. «Картина моста между Западом и Востоком — уничтожение колоний, — заявил он. — Схема, но нет фактов, а потому не удовлетворяет. Нет ответов о нациях мелких».

Судя по всему, Сталин и здесь остался верен себе, и вместо того чтобы говорить об отношении к войне, Временному правительству и Советам, все свое внимание перенес на второстепенные проблемы о национальном вопросе. Более того, он практически подписался под всем тем, что сказал на том же заседании Каменев. «Что касается общей схемы т. Ленина, — заявил тот, — то она представляется нам неприемлемой, поскольку исходит от признания буржуазно-демократической революции законченной и рассчитана на немедленное перерождение этой революции в революцию социалистическую».

Помимо всего прочего, по мнению Каменева, эта самая «общая социологическая схема» была «не наполнена конкретным политическим содержанием».

Со временем Сталин «поймет» правоту Ленина (да и как ее не понять после захвата власти), потому и напишет все тот же Ярославский: «Когда 4 апреля Ленин выступил на совещании и огласил свои знаменитые «Апрельские тезисы», излагавшие план дальнейшего развития революции, план завоевания власти Советами, и когда против этого плана выступили предатели революции Зиновьев и Каменев, им дал отпор товарищ Сталин, горячо защищавший ленинский план перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую».

Однако Сталин не был бы Сталиным, если бы бросился в бой с открытым забралом, как это постоянно делал тот же Каменев. Потому и занял выжидательную тактику, предоставив право сражаться с вождем Каменеву, которого он безоговорочно поддерживал до этого времени. Тот продолжил свой спор с Лениным и, признавая его линию на перерождение революции в социалистическую неприемлемой, призывал к широкой дискуссии.

По всей видимости, Каменев очень надеялся и на Сталина, который до самой последней минуты выступал в его поддержку. Но... надеялся он зря. Сталин уже все решил для себя и... начал склоняться к Ленину. Теперь в его статьях на первый план вышли вопросы о войне, земле, социалистической революции и об отношении к Временному правительству, т.е. все то, что волновало в те дни самого Ленина. Именно тогда он впервые призвал рабочих и солдат поддерживать «только Совет рабочих и солдатских депутатов».

В действительности ли Сталин начинал воспринимать ленинские идеи или же просто побоялся вступать в конфликт с вождем, не скажет теперь никто. Ясно было только одно: Сталин покинул умеренного Каменева и переориентировался на Ленина. Вряд ли он на самом деле обратился в ленинскую веру (да и не меняют убеждения, если они, конечно, есть, в два дня), а вот бессмысленность всех дальнейших споров, похоже, понял.

Сталин поиграл в своей жизни в опасные игры и вряд ли не задавался вопросом, каким же таким таинственным способом Ильич сумел приехать в Петроград. В сказки о Мартове он не верил. А вот о германских спецслужбах не подумать он не мог. Незаметно проехать во время войны через всю Германию трем десяткам самых известных большевиков во главе со своим лидером было невозможно. И если бы Ильич отправился в столь опасное путешествие на свой страх и риск, сидеть бы ему теперь не в Таврическом дворце, а в какой-нибудь гамбургской кутузке.

Ну а коль так, то, значит, не было никакого страха и тем более риска, и Ильич играл в какую-то свою, пока неизвестную Сталину игру.

Знал ли Сталин о немецких деньгах? Да, конечно же, знал, по той простой причине, что... не мог не знать. Он прекрасно видел, какие суммы шли на издание партийных газет и на создание и вооружение Красной гвардии. И за все это надо было платить. Как он к этому относился? По всей видимости, как истинный революционер. Еще в те времена, когда Сталин, с благословения вождя, грабил вместе с Камо банки, он раз и навсегда усвоил: главным для Ленина были цели, а все остальное (и средства в том числе) ненужной лирикой. И не ему, прошедшему жестокую школу подполья и жизни по двойным стандартам, было упрекать вождя. Деньги на революцию шли, и это было главным... Да и не было, как он теперь понимал, у Ленина другого выхода. Не выйдет с восстанием? Снова уедет в какой-нибудь Базель. А вот оставшись за границей, он мог потерять все.

Так что все эти споры и дебаты теряли смысл. Верный взятым на себя обязательствам (а он их, конечно же, взял), Ленин будет стоять насмерть. До тех пор пока не перетащит на свою сторону большинство большевиков. Разговаривал ли Сталин на эту весьма щекотливую тему с самим Лениным? Кто знает, может, и разговаривал, да и что было скрывать Ильичу от человека, который с его же благословения грабил для революции проклятый царизм!

Наложило ли подобное поведение Ильича отпечаток на характер самого Сталина? Думается, вряд ли. Никогда не отличавшийся особой нравственностью, он только лишний раз убедился в том, что политика и мораль точно так же несовместимы, как были несовместимы, по словам Пушкина, гений и злодейство. Утверждение, надо заметить, весьма спорное...

Если же подобных откровений со стороны Ленина не было, то... еще лучше, и Сталин, в свою очередь, мог теперь оправдать любую свою игру. Как бы там ни было, но своего Сталин добился, и результатом происшедшей с ним метаморфозы явилось расположение Ленина, который теперь часто обсуждал с ним политику «Правды». Так началось его новое сближение с вождем...


* * *

На Петроградскую партийную конференцию, которая стала своеобразной репетицией Всероссийской партийной конференции, Сталин шел уже твердым ленинцем.

Всего за один месяц он трижды(!) поменял свои взгляды и от Муранова, Каменева, Церетели и Чхеидзе, в конце концов, пришел к Ленину. Это лишний раз говорит о том, что у самого Сталина никаких истинных ценностей по большому счету не имелось. Не обладал он и талантом лидера. Потому с младых лет и искал авторитетную личность, под которой мог бы, выражаясь словами поэта, «себя чистить, чтобы плыть в революцию дальше», т.е. чтобы была она для него примером для подражания.

Поначалу это был Коба, затем — Ленин. Но в то же время он мучительно искал свое место, ту нишу, куда бы не смогли влезть ни Каменев, ни Троцкий, ни, по возможности, и сам Ленин. И на какое-то время этой нишей станет национальный вопрос, которым, надо заметить, не собирался заниматься ни один из приближенных к вождю.

Да, потом он не только займет место Ленина, но и опередит его, вот только особых его заслуг в этом не будет. И по самому большому счету вождем его сделают не таланты, а в первую очередь все же Ленин, Троцкий, Каменев, Зиновьев и Свердлов. Его злейшие враги до самой последней минуты так и не увидят в остававшемся для них «сером пятне» достойного конкурента в борьбе за власть.

Яков Михайлович вовремя умрет, оставив свободным место в партии, которое и станет для Сталина трамплином, чтобы совершить прыжок в безграничную власть с помощью самого Ленина.

На конференции Сталин не выступал и, похоже, даже не присутствовал. «Сталин, — писал Троцкий, — не появлялся вовсе. Он, видимо, хотел, чтобы о нем на время забыли». Может быть, и так, но выступать на конференции не было особой нужды. Сталина мало кто знал в Петрограде, да и не имел он никакого желания состязаться с записными ораторами партии. Но именно на конференции он лишний раз удостоверился в умении вождя убеждать. Даже те, кто и слышать не желал ни о каком социализме, так или иначе попадали под харизму вождя. И... постепенно сдавались...

«Все товарищи до приезда Ленина, — признался один из видных большевиков, — бродили в темноте». И после того как они наконец вышли на свет, только один Каменев отстаивал принятую большевиками политическую линию до появления «Апрельских тезисов».

Повестка дня конференции включала в себя доклад о текущем моменте, дискуссию об отношении партии к Совету и немедленном вооружении рабочих. В сущности, конференция свелась к вопросу, следует ли партии бороться за передачу власти Советам, как того желал Ленин, или же ограничиться бдительным контролем над Временным правительством, на чем настаивал Каменев.


* * *

18 апреля министр иностранных дел П.Н. Милюков направил ноту британскому и французскому послам, в которой обещал вести войну до победного конца, «с целью получить определенные санкции и гарантии». Нота вызвала бурные демонстрации рабочих и солдат, грозившие перерасти в вооруженное восстание. И особо нетерпеливые большевики из Петербургского комитета и Военной организации приложили руку к подготовке этих выступлений.

Конечно, Ленин был доволен заявлением министра, поскольку намерение правительства воевать до победы явилось, по словам одного из политиков, «обильной водой на колеса сравнительно слабо вращавшейся мельницы Ленина и его стремлений». 20 апреля большевистский ЦК заявил, что нота Милюкова дает партии полное право осудить Временное правительство как «насквозь империалистическое, связанное по рукам и ногам англо-французским и русским капиталом».

Резолюция призывала революционный пролетариат при поддержке революционной армии взять «всю государственную власть в свои руки... в лице Совета рабочих и солдатских депутатов». В этот же день подстрекаемый большевиками Финляндский полк покинул казармы. С плакатами, требующими отставки Гучкова и Милюкова, солдаты с оружием в руках прошли по улицам столицы.

«Движение не улеглось, а, по-видимому, еще разгоралось, — писал в своих воспоминаниях член Петросовета Б. Станкевич. — Настроение собравшихся было до крайности напряженное, когда в зале появился Дан (один из лидеров меньшевизма. — Прим. ред.) и сообщил, что на улицах началась стрельба и имеются жертвы».

К вечеру, к радости Ленина, брожение усилилось, и к солдатам присоединились рабочие. Кое-где имели место стычки со стражами порядка. «Братья-солдаты! — взывал на следующий день со страниц «Правды» осмелевший Ленин. — Не будем бояться жертв!» «Братья-солдаты» жертв не боялись, и улицы Петрограда в какой уже раз обагрились народной кровью. А вот тот самый человек, который так легко жертвовал чужими жизнями, даже и не подумал ни разу появиться на людях.

Во избежание непредсказуемых последствий Петроградский Совет запретил на три дня любые уличные выступления и появление на улицах с оружием и назначил специальную комиссию для расследования случившегося. Тем временем дрогнувшее Временное правительство отказалось как от ноты, так и от ее автора, который был вынужден уйти в отставку. Что сразу же успокоило окружившую Мариинский дворец толпу.

Ленин с большой неохотой отказался от выступления (той широкой поддержки, на которую он рассчитывал, он так и не получил) и, призвав «ограничиться мирными дискуссиями и мирными демонстрациями», потребовал провести новые выборы в Совет, дабы заставить его руководство отказаться от политики доверия Временному правительству. Он же призвал отказаться и от лозунга «Долой Временное правительство!», поскольку без большинства народа на стороне революционного пролетариата он превращался в одну из тех пустых фраз, которые так не любил вождь.

«Только тогда мы будем за переход власти в руки пролетариев и полупролетариев, — говорилось в одной из резолюций, — когда Советы рабочих и солдатских депутатов станут на сторону нашей политики и захотят взять эту власть в свои руки».

«Теперь уже ясно видно, — писал В. Набоков о событиях 20-22 апреля 1917 года, — что именно в эти бурные дни, когда впервые после торжества революции открылось на мгновение уродливо-свирепое лицо анархии, — когда вновь, во имя партийной интриги и демагогических вожделений, поднят был Ахеронт и преступное легкомыслие... поставило Временному правительству ультиматум и добилось от него роковых уступок... — в эти дни закончился первый, блестящий и победный фазис революции и определился — пока еще неясно — путь, поведший к падению и позору».

В. Набокову вторил и только что прибывший из инспекционной поездки на фронт князь С.П. Мансырев, которого неприятно поразил контраст между «здоровою, стойкою обстановкой на фронте и бессмысленным, преступным политиканством, нескончаемой болтовней и жалкой погоней за властью и влиянием».


* * *

Несмотря на относительную неудачу (приказывал по-прежнему Петросовет), обстановка на продолжавшей свою работу Петроградской конференции изменилась в пользу Ленина. И все основные резолюции конференции были приняты подавляющим большинством голосов.

А вот резолюция анализа «текущего момента» вызвала острые споры. Поддерживая Ленина, партия тем не менее была настроена на концепцию буржуазной революции как ближайшей цели и не решалась провозгласить переход к социалистическому этапу.

Против резолюции проголосовали 39 депутатов, и никто так и не ответил на поставленный Рыковым вопрос: «Откуда взойдет солнце социалистического переворота? Я думаю, что по всем условиям, обывательскому уровню инициатива социалистического переворота принадлежит не нам. У нас нет сил, объективных условий для этого».

Чем занимался все это время Сталин, который, похоже, так ни разу и не почтил своим присутствием конференцию? Работал в созданной Исполкомом комиссии, которая подготовила телеграмму в Петроградский военный округ с требованием не посылать в Петроград «военных частей без соответствующего письменного приглашения со стороны Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов».

Так, в самый разгар апрельских событий Сталин умудрялся, деля свое время между ЦК и Исполкомом, сидеть на двух стульях. Судя по всему, он продолжат пользоваться определенным авторитетом у лидеров Петросовета даже после того, как поддержал резкую критику Ленина в адрес лидеров Совета. Что это было на самом деле? Какой-то тайный договор с Церетели и Чхеидзе? Задание вождя или собственная игра по сохранению за собой места во властной структуре? Кто знает...

Есть сведения и о том, что 22 апреля он принимал участие в совместном с Исполкомом совещании Временного правительства, на котором обе стороны попытались найти выход из кризиса. И если это было так, то присутствовал он на этом совещании, надо полагать, с ведома Ленина. Но как бы там ни было, вел он себя так, как человек, который не хочет ссориться ни с теми, ни с другими. Может быть, так оно и было...



ГЛАВА ПЯТАЯ

Апрельская конференция началась с доклада Ленина «О текущем вопросе», и он снова говорил о русской революции как части всемирной социалистической революции, которая станет неизбежным следствием мировой войны. Страсти разгорелись сразу же. Представитель Московской областной партийной организации А.С. Бубнов призывал не к порицанию правительства, а к установлению «контроля» за ним со стороны Советов.

Выразил свое несогласие с ленинскими идеями, которые, по его мнению, были основаны на ложной перспективе, и только что вышедший из тюрьмы Ф. Дзержинский. Он был явно неудовлетворен сообщением Ленина и предложил заслушать еще один доклад о текущем моменте, и делавший его Каменев не замедлил обрушиться на вождя с ожесточенной критикой. Партия, заявил он, не имеет права форсировать события и должна дать революции возможность самой вызреть и набрать силу. Что же касается ленинской политики, то она, по его словам, не давала членам партии четких ориентиров. Тем не менее Каменев в ходе обсуждения своего доклада протянул руку Ленину и свел практически все разногласия всего к одному вопросу — о «контроле» над Временным правительством, который уже доказал свою эффективность. В качестве примера Каменев привел отмену приказа, который 21 апреля отдал командующий Петроградским военным округом Л. Корнилов, дав распоряжение выставить для зашиты правительства от демонстрантов две батареи на Дворцовой площади.

Но как только начались прения, стало ясно, что они грозят превратиться в бесконечную говорильню. И тогда было решено дать слово четырем делегатам: по два с каждой стороны. К изумлению многих, первым из «адвокатов» Ленина выступил Сталин. Словно всю свою жизнь дожидаясь этого момента, он с неожиданной для всех резкостью обрушился на своего недавнего соратника.

И все же столь странное поведение куда больше говорило о самом Сталине, нежели о Каменеве. Да, он мог ошибаться, но в то же время он был в этом отношении куда честнее и, несмотря ни на что, продолжал отстаивать свои идеи. А вот Сталин, этих самых идей не имевший, в одночасье отмахнулся от человека, на которого до самого недавнего времени делал известную ставку. Он словно забыл то, о чем сам вещал еще несколько дней назад со страниц «Правды».

Говоря откровенно, именно в этом и был весь Сталин, и таким он останется навсегда. Пройдет совсем немного лет, и он будет громить оппозицию за ту политику, которую после ее разгрома начнет проповедовать сам. Он будет защищать Бухарина лишь только для того, чтобы отвернуться от него и, в конце концов, уничтожить. Точно так же он поведет себя и во время войны, когда обвинит в поражениях всех, кого угодно, но только не себя. Да, потом многие исследователи сталинского времени скажут, что очень многое он взял от так нравившегося ему в молодости Маккиавели.

Может быть, это и так. Но все его поведение весной 1917 года говорит о том, что он был хорош только там, где было две краски — черная и белая. Там же, где появлялись нюансы, он терялся. Да и как не теряться, если вся ставка была только на силу. Всегда и везде. Сталин был хорош там, где надо было требовать, нажимать, ломать и заставлять, если это даже касалось строительства, и обильно политые кровью и потом коллективизация и индустриализация служат тому прекрасным примером. Но там, где надо было думать, взвешивать и предвидеть, ему делать было нечего. И особенно ярко это проявится уже после войны, когда разговор с позиции силы начнет отходить на второй план и миром начнут править новые идеи.

Выпуская Сталина, Ленин знал, что делал. Пока он проигрывал Каменеву, и чтобы восстановить свое влияние на партию, ему нужен был не интеллектуал, а именно грубиян, который не строил бы тонких теоретических построений, а пошел в лобовую атаку. Что Сталин и сделал. В своей довольно короткой речи он пошел на явную подмену понятий, говорил грубо и издевался над позицией ленинских оппонентов. И чего стоило только одно его заявление о том, что поддерживать Каменева могут только дураки! Как видно, чтение ленинских работ и общение с вождем не пропали даром. Конечно, Ленин рисковал. По сути дела, это было первое выступление Сталина на таком уровне, и грубость, конечно, грубостью, но надо было проявить и определенное понимание политического момента.

Да, Ленин мог проиграть, зато в случае успеха очень многие колеблющиеся могли отойти от Каменева точно так же, как это сделал сам Сталин, всего несколько дней назад поддерживавший его. И в известной степени он оправдал надежды вождя. Речь Сталина, в отличие от второго адвоката Ленина Зиновьева, произвела впечатление не только своей грубостью, но и главным образом тем, что он говорил от имени Ленина. Тем самым он как бы заявлял, что окончательно расходится с Каменевым.

Каменева «защищали» представитель Московской организации В. Ногин и давний соратник Ленина А. Рыков. Ногин ограничился набором общих фраз, а вот Рыков внес кое-что новое. Поставив под сомнение уверения Ленина о том, что буржуазно-демократическая революция в России уже завершена, он напомнил, что нельзя считать «самую мелкобуржуазную страну в Европе», созревшей для пролетарской революции. Такая революция, по его словам, являлась уделом высокоразвитых стран, и партия обязана приспосабливаться к тем реальным обстоятельствам, которые сложились в стране. Что конкретно выражалось в сохранении блока партии и других элементов «революционной демократии».

Выступления Ногина и Рыкова произвели впечатление на делегатов, и когда приступили к выборам комиссии по выработке проекта резолюции по текущему моменту, за Каменева, Бубнова, Милютина и Ногина было подано куда больше голосов, нежели за Ленина, Зиновьева и Сталина.


* * *

Однако Ленин не унывал. Взяв небольшой перерыв, он занялся организационными вопросами. А если называть вещи своими именами, то подготовкой нового состава ЦК. Главную роль в этом сыграл Я. Свердлов, который весьма успешно принялся сглаживать трения. И именно он инструктировал делегатов, как заполнять бюллетени для тайного голосования при выборах в Центральный Комитет.

С поручением Свердлов справился блестяще и за каких-то два дня настолько вырос в глазах вождя, что тот уже не мыслил на его месте другого человека. Он же готовил и список кандидатов в новый состав ЦК. И можно, конечно, представить, какие чувства испытывал Яков Михайлович, внося в этот список Сталина, которого знал далеко не с самой лучшей стороны.

Но... что было делать? Как утверждали многие, посвященные в партийную кухню, список членов ЦК был составлен самим Лениным, и делегаты были ознакомлены с ним еще до начала голосования. И возможно, Роберт Пейн был прав, когда писал о том, что «Центральный Комитет был подобран Лениным, а голосование было не более чем простой формальностью». Тем не менее голосование по процедурным вопросам показало, что делегаты не очень-то желали подчиняться единоличному руководству. Чьим бы оно ни было. В состав ЦК было выдвинуто 26 кандидатов, начиная с самого Ленина и кончая вообще мало кому известными людьми.

Самым интересным в этих выборах явилось противостояние Шляпникова, Молотова и Залуцкого группе Каменева, Муранова и Сталина: самых что ни на есть верных ленинцев и людей, которые в отсутствие вождя упорно тащили партию вправо.

Как это ни удивительно, но проиграли в этой схватке «верные ленинцы», ни один из которых не вошел в новый состав ЦК. В то время как Сталин и до последней минуты выступавший против Ленина Каменев стали его членами. Как выяснилось из речи дававшего свои характеристики кандидатам Ленина, он вообще «не помнил» писаний Каменева в «Правде» (это с его то памятью!). Что же касается его заблуждений, то... «кто не колебался в первые революционные моменты»? Забегая вперед, заметим, что Каменев будет не только колебаться, но и выступать против Ленина и во все последующие «революционные моменты».

«Деятельность товарища Каменева, — заявил вождь, — продолжается 10 лет, и она очень ценна... То, что мы спорим с т. Каменевым, дает только положительные результаты... Присутствие т. Каменева очень важно, так как дискуссии, которые веду с ним, очень ценны. Убедив его, после трудностей, узнаешь, что этим самым преодолеваешь те трудности, которые возникают в массах». Может быть, оно и так, только не совсем понятно, какую именно связь усмотрел вождь между рафинированным Каменевым и массами.

Сталин обсуждался по счету пятым. Представляя его, Ленин сказал: «Товарища Кобу мы знаем очень много лет. Видали его в Кракове, где было наше бюро. Важна его деятельность на Кавказе. Хороший работник во всяких ответственных работах». Как и в случае с Каменевым, Ленин ни словом не обмолвился о мартовских художествах «хорошего работника». Взяв его в свою команду, Ленин раз и навсегда простил ему прошлые прегрешения.

Да иначе, наверное, и быть не могло. Само определение «хороший работник» подразумевало отсутствие исключительных качеств, и прежде всего умения вырабатывать идеи. В чем, откровенно говоря, Ленин вряд ли нуждался. Что же касается самого Каменева, то, судя по всему, Ленин ценил его по-настоящему, а потому и не собирался с ним расставаться. Несмотря на все расхождения...


* * *

Вопреки повестке дня дискуссия по национальному вопросу началась уже после выборов в ЦК. Ленин очень опасался того, что своим докладом Сталин мог еще больше взорвать конференцию и не пройти в ЦК, где он был так нужен вождю.

На Апрельской конференции Ленин делал ставку на Сталина не только как на человека, который наглядно доказал партии, что может вовремя «понять» новые идеи и увести за собой многих колеблющихся партийцев, но и как на «специалиста по национальному вопросу».

Хотя никаким специалистом Сталин не был. Для того чтобы таковым стать, мало было поверхностных знаний Маркса, который сам никогда серьезно этим вопросом не занимался, и четырех курсов духовной семинарии. Что он блестяще и доказал в марте, когда опубликовал в «Правде» статью по национальному вопросу. В ней он продемонстрировал удивительное невежество.

И чего только стоило его заявление о том, что источником угнетения национальных меньшинств является «отживающая земельная аристократия». Зато в Северной Америке, по его мнению, национальности развивались свободно и там вообще не было места национальному гнету. По всей видимости, он даже не подозревал о существовании в этой самой Северной Америке индейцев.

Но Ленина это мало волновало. Все эти перлы в глазах вождя меркли по сравнению с тем, с какой легкостью Сталин забывал сказанное им еще вчера при смене своих политических ориентиров. А для вождя это было куда важнее, особенно сейчас, когда в партии начались дискуссии по национальному вопросу.

19 апреля состоялось заседание ЦК в связи с обращением Социал-демократической партии Финляндии, в котором речь шла об автономии страны. Ленин не только поддержал его, но и дал согласие на выход Финляндии из состава Российского государства. Однако большинство высказалось против предложенной им резолюции, а верный своей подпольной тактике Сталин вообще промолчал. Вопрос о самоопределении наций было решено перенести на Апрельскую конференцию, и именно там Ленин решил использовать Сталина в качестве докладчика по вопросам о нациях.

И по сей день существуют в общем-то совершенно наивные объяснения такого решения Ленина. При этом ссылаются, как правило, на то, что сам Ленин был русским, а потому и счел неудобным выступать против таких «националов», как поляк Дзержинский, украинец Пятаков и грузин Махарадзе. И именно поэтому он якобы так нуждался в «чудесном грузине», который уже зарекомендовал себя знатоком национального вопроса.

Думается, что все это не так. Зная Ленина, трудно себе представить, чтобы ему было что-то неудобно, особенно если это касалось политики. Не совсем понятно и то, почему «русский» Ленин не мог делать этот доклад именно по этой причине. Вот если бы он призывал не к самоопределению, а к автономии, тогда другое дело. Поскольку именно тогда в его призывах можно было усмотреть великорусский шовинизм.

Помимо всего прочего, Сталин по большому счету должен был только зачитать написанную Лениным резолюцию, о чем всем было прекрасно известно. И все дело было, по всей видимости, в том, что Ленину надо было обязательно как можно ярче «засветить» на конференции Сталина и тем самым предупредить всех, что это его человек. Он уже подбирал кадры на заглавные роли в партии, и Сталин отвечал многим его требованиям.

Ну а то, что Сталин был политиком откровенно слабым, Ленина не смущало. Да и не нуждался он по большому счету в умах (они только мешали ему), и куда больше ему были нужны исполнители его воли и «свои люди» в ЦК.

Если же называть вещи своими именами, то это была самая настоящая сделка. В обмен на членство в ЦК (а значит, участие в политике и обладание известной властью) Ленин предлагал Сталину полное забвение всего того, что он говорил и делал весной 1917-го. Иными словами, за полную лояльность Сталин получал весьма лакомый кусок — власть и политику. И он это предложение принял...

Самым же интересным во всей этой истории было то, что Сталин стал ленинским рупором по национальному вопросу, совершенно не веря в то, что ему предстояло говорить. Он никогда не был сторонником самоопределения, о чем, не удержавшись, заявил в своем выступлении: «Я могу признать за нацией право отделиться, но это еще не значит, что я обязан это сделать... Я лично высказался бы, например, против отделения Закавказья, принимая во внимание общее развитие в Закавказье и в России...»

Пройдет всего несколько лет, он сойдется в прямом споре с вождем на эту тему, и за его политику в Грузии тот назовет его «Держимордой». Придя к власти, Сталин покажет все то, что он думал о самоопределении наций. В 1932 году он положит семь миллионов крестьян в схватке с националистической Украиной, а в конце Отечественной войны одним росчерком пера обречет на страдания и лишения чуть ли не десяток малых народов, уличенных им в предательстве. Но как когда-то Париж для короля-гугенота стоил обедни, так и в апреле 1917-го для Сталина ЦК стоил столь милой его сердцу автономии.

Когда читаешь то, о чем говорилось на Апрельской конференции, удивляет в первую очередь даже не то, что говорили о нациях всего-навсего час, а то, что Дзержинский, Пятаков и Махарадзе вещали от имени целых народов так, словно эти народы их уполномочивали. Нет смысла повторять все то, что говорили эти люди по одному из самых сложнейших вопросов современности по той простой причине, что они мало что в нем понимали.

С той поры прошло почти сто лет, но и сегодня так никто и не ответил, как же надо на самом деле решать национальные проблемы. И, как показывает печальная практика, решают их и по-прежнему с помощью оружия.

Так что же говорить о тех временах, когда этим вопросом занимались не политики, экономисты и социологи, а революционеры, для которых на первый план при решении любого вопроса всегда выходило его классовое содержание. Потому и Пятаков, и Дзержинский в один голос говорили о том «реакционном факторе, направленном против социализма», который скрывался в лозунге независимого государства. Потому и считали, что образование национальных государств в обстановке империалистической эпохи — «есть вредная и реакционная утопия». И говорилось это в период распада империй, которые и разваливались только благодаря тому, что революционная по тем временам буржуазия шла по национальному пути.

В противовес им Сталин убеждал, что любая нация имеет право на самоопределение. Но в то же время, делал оговорку, это самое право нельзя смешивать с вопросом о «целесообразности отделения той или иной нации в тот или иной момент». И этот сложный вопрос партия пролетариата должна решать только в соответствии с интересами всего «общественного развития и интересами классовой борьбы».

Финляндии обещали самоопределение? Что ж, делать нечего, надо держать данное слово, а вот что касается других наций... то здесь дело другое... Да и чего, собственно, волноваться, успокоил делегатов Сталин, ведь теперь, когда царизм уничтожен, девять десятых народностей не захотят отделяться. И если они захотят, то партия всегда готова предложить этим народностям областную автономию, что, конечно, не имеет ничего общего с бундовской культурно-национальной автономией...

Сталин говорил всего пять минут, и тем не менее всем сидевшим в зале стало ясно, что право любой нации на самоопределение будет в конечном счете решать не сама нация, а большевистская партия. Уже понимая, что дело проиграно, Махарадзе предложил снять с обсуждения национальный вопрос и не принимать по нему резолюций. Но... было уже поздно. За сталинскую (ленинскую) резолюцию было подано 56 голосов. 16 человек высказались против и 18 воздержались.

А это была уже победа. Да, почти четверть всех присутствующих не поддержали ленинское предложение. Да, поляк Дзержинский, украинец Пятаков и грузин Махарадзе подвергли резкой критике его взгляды, и, помимо самого Сталина, его не поддержал ни один представитель национальных меньшинств, и тем не менее идея «права наций на самоопределение» победила.

В другой резолюции конференции был принят лозунг «Вся власть Советам!», что вовсе не означало начало немедленных революционных действий. Что же касается Учредительного собрания, требование о созыве которого содержала программа партии, то в резолюции Апрельской конференции оно называлось вместе с Советами потенциальным преемником государственной власти.


* * *

Сразу же после принятия резолюций был зачитан список нового Центрального Комитета, и не трудно догадаться, какую радость испытывал Сталин, став третьим по числу поданных за него голосов (97) после Ленина (104) и Зиновьева (101). И эти 97 голосов свидетельствовали о его сближении с Лениным. Что ж, ничто не ново под луной, и Париж действительно стоил обедни...

«Впервые, — писал Дейчер, — Сталин подтвердил свое право на лидерство, набрав большее число голосов в прямых, открытых дебатах. Для партийного актива он был теперь уже знакомой фигурой, хотя для аутсайдеров по-прежнему оставался лишь именем».

Да, все так, и «знакомой фигурой» Сталин уже был, а вот «свое право на лидерство» он отнюдь не «подтвердил», а получил его из рук Ленина. И не трудно себе представить, где оказался бы Сталин, если бы продолжил поддерживать Каменева и Церетели. А вот почему Ленин не сделал ставку на изначально преданных ему Шляпникова, Залуцкого или Молотова — это большой вопрос, на который теперь не ответит уже никто...

Так закончилась Апрельская конференция, которая вознесла Сталина на новые партийные высоты. И уже через несколько дней он вместе с Лениным, Зиновьевым и Каменевым вошел в тот самый орган, который со временем будет назван Политбюро.

И все тот же Ярославский в те редкие минуты, когда он говорил правду, писал: «В мае 1917 года после Апрельской конференции товарищ Сталин был выбран членом Политбюро ЦК и с тех пор бессменно состоит членом Политбюро». Понятно, что за его избранием стоял сам Ленин. И дело было не только в «знании» Сталиным национального вопроса. Сталин весьма убедительно доказал, что способен поступаться идеями и идти за вождем. В отличие от того же Каменева, который постоянно совершал нападки на Ленина.

И как бы там ни было на самом деле, но с помощью вождя всего за каких-то полтора месяца Сталин сумел войти туда, куда допускались только избранные...



ГЛАВА ШЕСТАЯ

После столь насыщенного событиями марта и апреля в жизни Сталина, как, впрочем, и в жизни всей партии, наблюдалось некоторое затишье. И ничего удивительного в нем не было. «Правдой» руководил Ленин, агитацией занимался Зиновьев, Каменев представлял партию в Исполнительном комитете и в Совете, а всю организационную партийную работу вел Свердлов.

«Помимо дежурства в «Правде», — писал о том времени известный исследователь жизни Сталина Роберт Слассер, — и участия в заседаниях ЦК на Сталина ложатся эпизодические поручения то административного, то технического, то дипломатического порядка. Они немногочисленны. По натуре Сталин ленив. Работать напряженно он способен лишь в тех случаях, когда непосредственно затронуты его личные интересы. Иначе он предпочитает сосать трубку и ждать поворота обстановки. Он переживает период острого недомогания. Более крупные и талантливые люди оттеснили его отовсюду».

Возможно, в этом утверждении и есть крупица истины, и все же Слассер во многом был не прав. Теперь, когда в столице вместе с Лениным оказалась и вся его гвардия, Сталин вряд ли мог рассчитывать на роль трибуна или теоретика, каким он пытался предстать перед партией в марте 1917-го.

Что ему оставалось делать? Да только то, что он мог делать в сложившихся условиях. То есть вернуться к прежней роли специального помощника Ленина по особо деликатным поручениям. «Его хитрость, навыки конспирации и абсолютная надежность, — писал о нем Такер, — нашли теперь достойное применение».

«Я всячески пытался понять роль Сталина и Свердлова в большевистской партии, — вторит ему эмигрант-эсер Верещак. — В то время как за столом переговоров сидели Каменев, Зиновьев, Ногин и Крыленко и в качестве ораторов выступали Ленин, Зиновьев и Каменев, Свердлов и Сталин молча дирижировали большевистской фракцией. Это была тактическая сила. Вот здесь я впервые почувствовал все значение этих людей».

«Верещак не ошибся, — писал позже Троцкий. — В закулисной работе по подготовке фракций к голосованию Сталин был особенно ценен. Он не всегда прибегал к принципиальным доводам, но умел быть убедительным для среднего командного состава, особенно для провинциалов». Но как бы там ни было, в мае 1917-го Сталин, по словам Улама, «впервые по-настоящему наслаждается свободой с того самого апрельского дня, когда он был арестован в Баку в 1901 году».


* * *

Улама забыл только добавить, что во многом этот самый заслуженный «отдых» был связан с романтическими отношениями Сталина и Надежды Аллилуевой. В доме Аллилуевых у него была своя комната, где он хранил книги, рукописи и одежду, и жена Сергея, Ольга Евгеньевна, в свободное от собственных романов время заботилась о своем постояльце как могла и даже купила ему костюм.

Старшая дочь Аллилуевых, Анна, работала в революционном штабе в Смольном, а Надежда училась в гимназии. С некоторых пор она стала засиживаться до поздней ночи в ожидании Сталина. Когда тот приходил, Надежда накрывала на стол, они долго сидели за чаем, и Сталин рассказывал ей о своих революционных похождениях, о ссылках, длинных этапах и тюрьмах. Иногда он впадал в лирическое настроение и читал наизусть целые страницы из Пушкина, Чехова и Горького. Надежда зачарованно слушала Сталина, не сводя с него своих больших и очень выразительных глаз.

И надо ли говорить, какой восторг испытывала романтически настроенная девушка, когда к их постояльцу приходил такой знаменитый человек, как Камо. И та почтительность, с какой эта легендарная личность внимала ее избраннику, лишь увеличивала ее интерес к нему.

Да и сам Сталин давно уже положил глаз на очаровательную девушку, чье музыкальное дарование самым удивительным образом сочеталось в ней с любовью к домашнему хозяйству. И очень часто в его откровенных взглядах сквозило страстное желание обладать этим едва начавшим распускаться цветком. Возможно, была и еще одна причина его увлечения Надеждой. Съезды, Ленин и большевики — все это было, конечно, прекрасно, но в то же время никакие резолюции и конференции не могли заменить ему своего дома, где его ждали.

Конечно, матери не нравились столь откровенные взоры постояльца, и ей было от чего прийти в ужас: сорокалетний сатир и совсем еще молоденькая нимфа, которая, сама того не ведая, шла навстречу своей погибели. Но главная причина отчаяния Ольги Евгеньевны заключалась в том, что в свое время она сожительствовала со Сталиным, и тот мог быть... отцом Надежды.

Знал ли об этом сам Сталин? Конечно, знал! О чем однажды и сказал своей жене. Что прежде всего характеризует не мать Надежды, а его самого. Знать, что девушка может быть его дочерью и тем не менее жениться на ней! Что бы там ни говорили, а это показатель...

Впрочем, от связи со Сталиным Надежду отговаривала не только мать, но и все остальные родственники. Понимая, что он не оставит ее в покое, они ненавязчиво рассказывали Наде о тяжелом характере и далеко не юных годах ее избранника и о том, что ей надо трижды подумать... Но... думать Наде уже не хотелось. Да и о чем думать влюбленной девушке? Она увлеклась, и этим было все сказано! Потому и видела в нем не заурядную внешность, а нечто романтическое и роковое.

И после нечаянной встречи в темном коридорчике на пути к ванной, где он крепко ее поцеловал, Надежда уже знала, что при первом же удобном случае вслед за давно уже завоеванной им душой, она отдаст ему всю себя. И она отдалась ему, когда родители ее подруги уехали в Финляндию, и в их распоряжении оказалась отдельная квартира. Он назначал ей встречу, и она, сломя голову, летела на свидание, не помня себя от радости.

Впрочем, об отношениях Сталина и Надежды существует и другая версия, в соответствии с которой он овладел Надеждой в поезде Москва — Царицын, куда она отправилась вместе с назначенным комиссаром продовольствия на юге Сталиным в качестве его секретарши уже после их переезда в Москву. Ночью сопровождавший Сталина отец якобы услышал крик из купе дочери. Подозревая недоброе, он бросился к двери.

Ну а когда она открылась... рыдавшая Надя рассказала отцу, что Сталин изнасиловал ее. Не в силах справиться с охватившим его волнением, Сергей Яковлевич выхватил пистолет, однако Сталин опустился перед ним на колени и поклялся, что загладит свою вину и женится на Надежде. Сама Надежда, как, во всяком случае, утверждала ее сестра, совсем не горела желанием становиться женой столь безнравственного человека, и после той дикой ночи вся ее революционная романтика сменилась неприязнью.

Ненавидевший Сталина Сергей Яковлевич описал этот случай и, уже хорошо зная, с кем имеет дело, закопал рукопись на даче под Москвой. Ну а тайну доверил, по словам старшей дочери, только ей одной... И тем не менее 24 марта 1919 года был зарегистрирован брак Надежды со Сталиным, которому шел уже сороковой год.

Все это, конечно, очень интересно, но, как показывают многочисленные исследования, этот рассказ выдуман с начала и до конца. Но все это будет выдумано уже потом, а пока случилось непредвиденное: в самый разгар романа Сталин пропал. И, по всей видимости, именно в это время он начал (или продолжил) другой роман с работавшей в ЦК партии Славотинской.

«Славотинскую я знал, — рассказывал позже Каганович. — Она часто бывала у меня на приеме. Есть письма Сталина к Славотинской. Это известно... Роман был якобы в период русской революции. Она его старше лет на десять была. А потом возобновился между Февральской и Октябрьской революциями...»

Вполне возможно, что в те месяцы были у него и другие увлечения, во время одного из которых он заполучил венерическую болезнь. О чем, по свидетельству известного русского поэта Феликса Чуева, на протяжении многих лет записывавшего высказывания многих известных людей, ему поведал Молотов.


* * *

Тем временем события продолжали развиваться. Отставка Милюкова привела к падению правительства, и хотя новый кабинет возглавлялся тем же Львовым, в него вошли шесть министров-социалистов в качестве представителей Совета, по два портфеля получили эсеры, меньшевики и независимые социалисты.

Одним из первых деяний нового правительства явилась появившаяся в мае «Декларация прав солдата». В сущности, это был все тот же приказ № 1, который теперь становился законом для всей армии и окончательно добил ее. Ни о какой дисциплине речи уже не шло, и дело доходило уже до того, что в некоторых воинских частях комитеты сами проводили демобилизацию и отпускали солдат на время сева и уборки урожая.

В роты, батальоны и полки хлынули целые армии всевозможных агитаторов и шпионов. И особенно успешно разложение армии шло там, где давно уже не было побед, и солдаты уже начинали приходить в состояние одури от бесконечного пребывания в окопах.

Понятно, что против «Декларации» выступили все здравомыслящие военачальники, а военный министр Гучков отказался подписывать ее. Но... свято место, как известно, не бывает, и ее подписал сменивший Гучкова А. Керенский. В знак протеста покинул свой пост и Верховный главнокомандующий М.А. Алексеев. На его место пришел боевой и совершенно не понимавший ситуации генерал Брусилов. Кто был инициатором этой самой «Декларации»? Поименно всех ее «авторов» и сегодня нельзя назвать, но то, что во главе их стоял Керенский, несомненно.

Конечно, новое правительство пыталось что-то делать. Но... все было напрасно. Зажатое тисками обязательств старым административным аппаратом и царскими чиновниками, оно было обречено, поскольку не могло установить демократический мир и удовлетворить требования солдат и рабочих. И теперь, когда в правительство вошли представители Петросовета, он сам оказался в незавидном положении.

Созданный для защиты интересов трудящихся и состоявший из коалиции социалистических партий, он даже при всем желании не мог иметь у них авторитета. Да и как он мог давить на то самое правительство, в котором был сам представлен? Отразилось такое положение дел и на партиях эсеров и меньшевиков, поскольку произошел раскол между теми, кто поддерживал министров-социалистов, и теми, кто был настроен против них.

Ну а больше всех от создания нового правительства выиграли большевики. Именно они оставались единственной партией, которая не была представлена в беспомощном кабинете министров, и предлагали именно то, в чем тогда больше всего нуждалась страна — мир любой ценой.

Так начался тот самый процесс, в результате которого большевики начали завоевывать доверие все большего числа солдат и рабочих и выходить на первые роли в Советах. Медленно, но верно отвоевывали они у эсеров деревню. И после того как лидер правых эсеров Чернов стал министром сельского хозяйства, делать это стало намного проще. Правительство решило ничего не предпринимать в аграрной политике до созыва Учредительного собрания.

Ленин мгновенно увидел в этом решении свой шанс и опубликовал в «Правде» открытое письмо к делегатам съезда крестьянских депутатов. Не мудрствуя лукаво, все свои рассуждения он свел к самому насущному вопросу того времени: «Следует ли помешать крестьянам на местах немедленно брать всю землю, не платя помещикам никакой арендной платы и не дожидаясь Учредительного собрания?»

Об этом он говорил и на открывшемся в мае 1917 года Всероссийском съезде крестьянских депутатов, где объявил себя заступником «сельскохозяйственных наемных рабочих и беднейших крестьян» и призвал к превращению крупных помещичьих имений в образцовые хозяйства «для общей обработки земли сельскохозяйственными рабочими и учеными агрономами».

Да, на съезде пока еще доминировали эсеры, они дружно голосовали за поддержку Временного правительства, и тем не менее Ленину удалось вбить, пусть пока еще и небольшой, колышек между крестьянскими массами и их основными заступниками.



ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В мае произошло и еще одно событие, которое имело далеко идущие последствия как для развития революции, так и для самого Сталина. Именно в эти дни в столицу прибыл Троцкий, что, конечно же, изменило расклад сил в большевистском руководстве.

Мы расстались со Львом Давидовичем в декабре 1905 года, когда он оказался в «Крестах». На суде он, по словам Луначарского, вел себя «необыкновенно картинно и героически». Что не спасло его от вечного поселения в Сибири с лишением всех гражданских прав.

На этот раз Троцкий бежал прямо с этапа, и этот побег «на оленях в девственной снежной пустыне» остался «одним из лучших воспоминаний» в его жизни. А 30 апреля 1907 года он уже оказался на V съезде РСДРП в Лондоне, где впервые встретился со Сталиным, на которого не обратил никакого внимания. Вторая эмиграция Льва Давидовича продолжалась ровно десять лет, и за эти годы он сумел стать «своим» у социал-демократов Германии, Франции, Швейцарии и Англии.

Оно и понятно, ведь он постоянно общался с такими величинами европейского революционного движения, как Цеткин, Люксембруг, Либкнехт, Меринг, Бауэр, Раковский, Платтен и создатель теории перманентной революции Бернштейн. В Париже он сошелся с Антоновым-Овсеенко, который на долгие годы станет одним из самых близких ему людей.

А вот с Лениным Троцкий встретился только однажды: в Циммервальде, где 38 делегатов-социалистов от воюющих и нейтральных стран вырабатывали свою антивоенную позицию. Для самого Троцкого эта антивоенная агитация закончилась печально: французские власти выслали его в Испанию.

Троцкий не угомонился и, в конце концов, был посажен в тюрьму по обвинению в... анархизме. Однако испанские власти не стали входить в подробности и выслали «опасного анархиста» в Гавану. Лев Давидович воспротивился и 13 января 1917 года оказался в Нью-Йорке, где вместе с Бухариным и Володарским принял самое активное участие в работе газеты «Новый мир».

В это время из России стали приходить сообщения о событиях в стране, и почувствовавший запах жареного Троцкий решил вернуться на Родину. Однако увидевшие в нем опасного революционера канадские власти арестовали его и поместили в лагерь для военнопленных в Амхерсте.

И все же российская революция не была для Троцкого самоцелью. Как и Ленин, он оценивал события в России в международном контексте и уже тогда увидел в русской революции прелюдию мировой. Он повел себя весьма активно, и уже тогда очень многие помнившие Льва Давидовича по 1905 году угадали в нем возможного лидера грядущей социалистической революции, для которого, надо заметить, и по сей день не существовало никаких авторитетов. В те дни он много встречался с такими видными большевиками, как Скобелев, Луначарский и, конечно, Каменев, который был женат на сестре Троцкого Ольге.

Что же касается самого Ленина, то Ильич встретил его «сдержанно и выжидательно». Однако «июльские дни», по словам Троцкого, их «сразу сблизили». И когда он, вопреки мнению большинства большевистских лидеров, предложил бойкотировать предпарламент, Ленин написал из своего убежища: «Браво, т. Троцкий!» Но все это будет позже, а пока Троцкий присоединился к небольшой социал-демократической группе «объединенных социал-демократов».

Эти самые «межрайонцы» существовали целых четыре года и не примыкали ни к большевикам, ни к меньшевикам. Однако именно в те дни в группе наметился поворот к большевикам.

Да и сам Ленин все внимательнее посматривал в сторону своего некогда самого непримиримого оппонента. Даже критикуя одно время Троцкого, он отдавал должное его блестящим способностям литератора и теоретика. И, конечно, ему была близка идея Троцкого рассматривать российскую революцию в общем русле мирового марксистского движения, поскольку теория «перманентной революции» в известной степени перекликалась с той самой идеей «непрерывной революции», которую он обосновал в своих «Апрельских тезисах».

«Сознавая серьезные трудности, которые предстояло преодолеть России, чтобы выжить, — писала итальянская социалистка украинского происхождения Анжелика Балабанова, близкая одно время к Троцкому, — и убежденный в способностях Троцкого осилить любые преграды, Ленин сумел отбросить все обиды, всю фракционную вражду и свою личную неприязнь к Троцкому, дабы поставить на службу большевистскому строю не только его редкие дарования, но также и его слабости, которые Ленин умел эксплуатировать».

Именно поэтому Ленин решился на дерзкий шаг, который вызывал среди многих членов ЦК явное неудовольствие, и вместе с Зиновьевым и Каменевым, несмотря на возражения практически всего ЦК, предложил «межрайон-цам» принять участие в работе «Правды» и организационного комитета предстоящего съезда партии.

Троцкий ответил согласием, но вместе с тем со свойственным ему высокомерием заметил, что «признания большевизма от него требовать нельзя». По сути дела, речь шла об объединении на равных условиях и под новым названием, на что Ленин, конечно же, пойти не мог: главенство и единство его партии всегда стояло у него на первом месте. К тому же он прекрасно понимал: все преимущества на его стороне, и рано или поздно Троцкий сам придет к нему...

Сталин весьма ревниво следил за сближением не нравившегося ему Троцкого с Лениным. И, конечно, его совсем не радовало намерение вождя передать Троцкому «Правду» и признать таким образом его интеллектуальное превосходство. По всей видимости, для него уже не было секретом: Ленин ценил его, но только так, как ценит хозяин хорошего работника. А вот к Каменеву, Зиновьеву и тому же Троцкому он относился совершенно по-другому.

Это были люди его круга, и даже при всем своем желании Ленин не мог скрыть этого. И, конечно, вся эта возня вокруг Троцкого действовала Сталину на нервы. Дело было не только в ревности. Так или иначе Ильич бил его по самому больному месту — по самолюбию. И, как знать, не в те ли летние дни 1917 года в Сталине зародилась та самая ненависть ко всем этим людям, которая таким страшным образом найдет выход после его возвышения.

Справедливости ради, надо заметить, что в своей неприязни к «борцу с фальшивыми мускулами», как Сталин называл Троцкого, он был не одинок. Упомянутая выше Балабанова очень тонко уловила эту неприязнь. «Теперь, — писала она, — большевики относились к нему не менее враждебно, чем до его обращения. Некоторые из них чувствовали себя ущемленными потому, что вынуждены были признать в нем лидера; другие подозревали, что в действительности он не полностью перешел в новую веру и в глубине души все еще оставался еретиком...»

Да, так оно, наверное, и было, и вряд ли Лев Давидович стал убежденным марксистом. И причины его сближения с Лениным были намного проще. «Ему не приходилось более довольствоваться абстрактными идеями и теориями, — объясняла их сближение Балабанова. — Теперь он мог видеть, как они обретают реальность, превращаясь в чаяния живых человеческих существ, полных надежды на лучшее будущее и уверенных, что цель не только достижима, но и весьма близка...

Атмосфера победы... придала ему жизненных сил, вдохновляла на новые споры, давала не только внутреннее удовлетворение, но и ощущение собственной избранности, обеспечивала все новые и новые возможности для выхода его неукротимой энергии и открывала новые сферы, где он мог применить свой продуктивный ум.

Он уже более не ощущал себя ненавистным «контрреволюционным» меньшевиком — теперь он стал героем революции, которая должна была вот-вот одержать триумфальную победу и обессмертить его имя, золотыми буквами вписав его в книгу истории».

А вот так ли уж был нужен Ленину Троцкий — большой вопрос. И, говоря откровенно, будь его воля, он вряд ли стал обхаживать Троцкого. Вся беда Ильича как раз и заключалась, по всей видимости, в отсутствии этой самой воли. И вряд ли можно сомневаться в том, что Троцкого Ленину навязал все тот же Парвус, точно так же, как он навязал его ему в 1902 году.

В России назревали грандиозные события, и в большевистском руководстве Парвусу был нужен свой человек. Им мог стать только столь близкий к нему Троцкий, и, как знать, не собирался ли, в конце концов, «купец революции» вообще заменить Владимира Ильича на Льва Давидовича? Особенно, если учесть его более чем прохладные отношения с вождем всех пролетариев. Конечно, Ленин понимал недовольство своего окружения его сближением с Троцким и тем не менее снова предложил его в качестве руководителя новой партийной газеты. Однако и на этот раз его предложение было отклонено.



ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Принято считать, что летом 1917 года Сталин ушел в тень. На самом деле это было далеко не так. И в мае, и июне он провел колоссальную работу по налаживанию отношений с многочисленными социальными группировками.

Да, он не произносил громких речей и не потрясал воображение толпы так, как это делали Троцкий и другие записные ораторы партии. Но то, что он делал, было не менее, а возможно, и более важно. Ведь именно он вел основную работу среди солдат и рабочих по организации демонстраций против войны и установил тесные связи с фронтовыми комитетами.

Да, на первый взгляд его работа была не видна, она не отличалась ни блеском, ни пышностью, с какой обставлял свои выступления Троцкий. А если она чем и выделялась, так лишь монотонностью и повседневностью. Бесконечные встречи, беседы и уговоры, а когда надо, то и подкуп, обещания и угрозы — все это было утомительно и незаметно. Но благодаря именно этой повседневной черновой и очень утомительной работе все чаще и чаще стали раздаваться призывы покончить с немощным Временным правительством.

И именно Сталин явился главным организатором назначенной на 10 июня демонстрации, призванной впервые по-настоящему проверить Временное правительство на слабость. Да, откровенно говоря, и грешно было не попытаться сбросить совершенно беспомощное Временное правительство.

Выступление должно было пройти под лозунгами передачи власти Советам и так или иначе провоцировало Керенского на ответные действия. Конечно, инициатива выступления исходила от вождя, но сделано это было благодаря стараниям Сталина так, что в случае неуспеха никто не смог бы даже заподозрить Ленина в организации массовых беспорядков. И как-то само собой получилось так, что первыми о выступлении заговорили члены Военной организации, которая руководила большевистскими партийными организациями в армии и на флоте с апреля 1917 года и во главе которой стоял Н. Подвойский.

Военная организация открывала свои филиалы во многих городах на те самые немецкие деньги, которые Ленин получал от германского генерального штаба. Что же касается Сталина, то он и здесь играл роль порученца по особо деликатным делам. А дела и на самом деле были куда как деликатны. Прекрасно понимая, что любые идеи надо подкармливать, Ленин установил для участников манифестаций и забастовок специальные тарифы. Простое участие стимулировалось по самой низкой ставке, крики и лозунги оплачивались уже выше, ну и самые большие деньги платили за стрельбу.

Инициативу Военной организации поддержали моряки из Кронштадта, Совет которого уже принял резолюцию, согласно которой он не признавал полномочий Временного правительства на своей территории. Да и как не поддержать, если в Кронштадте несколько раз бывал Сталин. Он не устраивал там бурных собраний, а тихо беседовал о чем-то с главными смутьянами.

Лидеры Военной организации даже не сомневались в том, что в день демонстрации произойдут кровавые столкновения, и наиболее воинственно настроенный член ЦК Смилга предложил в случае столкновения «захватить здания почты, телеграфа и арсенала».


* * *

Пока шло обсуждение технических сторон демонстрации, которая вполне могла перерасти в восстание, открылся Первый Всероссийский съезд Советов.

Сразу же начались дебаты и, когда министр почтовой и телеграфной связи меньшевик Церетели заявил, что в настоящий момент в России нет политической партии, которая смогла бы осуществлять власть, Ленин громко воскликнул: «Есть! И большевики готовы «взять власть целиком»!» Ответом ему был громкий хохот собравшихся. Столь веселое настроение противников не смутило Ленина, и 6 июня на совместном заседании Центрального Комитета партии, Петербургского комитета и Военной организации он призвал к проведению демонстрации солдат и рабочих.

Против выступили Каменев, Зиновьев и Ногин, а Сталин глубокомысленно заметил, что ситуацию «нельзя форсировать, но нельзя и прозевать». Выступление было намечено на 10 июня, а уже 8 июня подготовленные большевиками рабочие устроили забастовку. В тот же день к морякам в Кронштадт полетели телеграммы с просьбой «поддержать демонстрацию».

Сталин написал воззвание «Ко всем трудящимся, ко всем рабочим и солдатам Петрограда», в котором призывал к поддержке демонстрантов. Исполком Петросовета увидел в демонстрации самую обыкновенную провокацию и запретил ее проведение. Однако Ленин и не подумал слушать ненавистных ему «предателей социализма» и на закрытом совещании Петроградского комитета заявил о том, что «мирные манифестации» остались в прошлом.

И тогда этим вопросом занялся съезд. Делегаты прекрасно понимали замыслы Ленина, и не случайно Б. Богданов предложил раз и навсегда отмежеваться от большевистских провокаторов, а Церетели назвал их действия заговором с целью захватить власть. «Если съезд не предпримет пресекательных мер, — заявил Чхеидзе, — завтрашний день может стать роковым для революции», и съезд проголосовал за запрещение выступления. Наивно полагая, что большевики вряд ли осмелятся на решительные действия, делегаты съезда предложили провести 18 июня массовую демонстрацию со свободными партийными лозунгами в память жертв революции.

Ленин мгновенно сообразил, что надо делать, и «Правда» опубликовала его статью «К демонстрации 18 июня». «Тов. рабочие! — призывал вождь. — Тов. солдаты! Готовьтесь к воскресной демонстрации... Нам нужна не только прогулка. Нам нужен смотр сил... Долой контрреволюцию! Долой царскую Думу! Долой десять министров-капиталистов!»

Воспрянул духом и Сталин. Он выразил резкий протест по поводу отмены демонстрации и вместе со Смилгой даже подал заявление о выходе из состава ЦК. «Демонстрация, — писал он вслед за Ильичем, — должна явиться смотром сил партии, предупреждением Временному правительству, планирующему начать наступление на фронте, и перейти в политическое наступление на революционные силы»... «При виде вооруженных солдат буржуазия попрячется». И этим самым смотром сил партии, благодаря стараниями Сталина, она и стала! Вопреки ожиданиям меньшевиков и эсеров, почти 500 тысяч демонстрантов дружно скандировали... большевистские лозунги.

«Ясный, солнечный день, — писал Сталин в «Правде» о выступлении 18 июня. — Бесконечная лента демонстрантов. Шествие идет к Марсову полю с утра до вечера. Бесконечный лес знамен. Закрыты все предприятия и заведения. Движение приостановлено. Многие демонстранты проходят с наклоненными знаменами. «Марсельезу» и «Интернационал» сменяют «Вы жертвою пали». От возгласов в воздухе стоит гул, то и дело раздаются: «Долой десять министров-капиталистов!», «Вся власть Совету рабочих и солдатских депутатов! В ответ со всех сторон несется громкое одобрительное «ура»!»

На удивление, демонстрация прошла мирно. Не было сделано ни единого выстрела, но в то же время она явилась грозным предупреждением Временному правительству и всем противникам Ленина. И как это ни печально, большевики находили все большую опору среди населения столицы.


* * *

Успехи большевиков на июньской демонстрации были несколько смазаны удачным началом наступления на фронте русской армии. После двухдневной артподготовки 18 июня русские войска прорвали фронт и овладели укрепленными линиями. На следующий день атаки возобновились, и за два дня непрерывных боев было взято в плен 300 немецких офицеров, 18 тысяч солдат и захвачено 29 орудий и много других военных трофеев.

Разнесенное телеграфом во всей России известие о победе вызвало всеобщее ликование и подняло потерянные уже надежды на возрождение былой мощи русской армии. В докладе Временному правительству Керенский писал: «Сегодня великое торжество революции. 18 июня русская революционная армия с огромным воодушевлением перешла в наступление и доказала России и всему миру свою беззаветную преданность делу революции и любовь к свободе и Родине...»

И именно это «удачное», как выразился сам Сталин, наступление вызвало манифестации «черных» (правых экстремистов) на Невском и, в сущности, свело на нет моральную победу большевиков на демонстрации 18 июня. Что оставалось делать большевикам в такой ситуации? «У нас, — скажет позже Сталин, — было решено переждать момент наступления на фронте, не поддаваться на провокацию и, пока идет наступление, ни в коем случае не выступать, выждать и дать Временному правительству исчерпать себя». «Один неверный шаг с нашей стороны, — вторил ему вождь революции, — может погубить все дело... Если и удалось бы сейчас взять власть, то наивно думать, что, взявши ее, мы сможем удержать». И Ленин был трижды прав: без влияния в массах и Советах нечего было и думать о власти. Ну а чтобы идти к ней, надо было, по его мнению, «бороться за влияние внутри Советов». «Не нужно предупреждать событий, — заклинал он. — Время работает на нас!» И это говорил тот самый Ленин, который еще недавно требовал немедленного выступления, а теперь сам выступал со столь критикуемых им каменевских позиций.

«Сомнения невозможны, — писал Сталин, — сказка о «заговоре» большевиков разоблачена вконец. Партия, пользующаяся доверием огромного большинства рабочих и солдат столицы, не нуждается в «заговорах». Только нечистая совесть или политическая безграмотность могла продиктовать «творцам высшей политики» «идею» о большевистском заговоре».

Бывают ли «творцы высшей политики» с чистой совестью — вопрос, надо заметить, весьма спорный, но дальнейшие события подтвердили их идею о большевистском заговоре. И крайне недовольный мирным характером демонстрации Ленин, по словам Подвойского, вечером 18 июня в сердцах воскликнул: «Вооруженное восстание победит если не через дни, не в ближайшие недели, то, во всяком случае, в ближайшем будущем!»


* * *

Это «ближайшее будущее» наступило уже в начале июля. Как и всегда бывает в таких случаях, во многом его наступлению способствовало значительное ухудшение продовольственного снабжения столицы (уж не Парвус ли постарался?). Ленин не хотел больше ждать и желал дать Временному правительству решительный бой. Как всегда, чужими руками. Он прекрасно знал нежелание находившихся в Петрограде солдат идти на фронт и решил сыграть на этой весьма тонкой струне. Петроградский гарнизон насчитывал почти 150 тысяч солдат, и ни один из них не рвался в окопы.

После революции будут часто и много восхищаться якобы революционными солдатами и матросами. Но... никакими они революционными не были. Это были самые обыкновенные бездельники, окопавшиеся в тылу и не желавшие менять сытую и безопасную жизнь на фронтовые будни. Отличительной чертой «революционных» матросов было их полнейшее нежелание кому-либо подчиняться. И не случайно именно «братишек» было много среди анархистов. Со временем их призовут к порядку, но тогда, в июле 1917-го, они еще говорили с большевиками на равных.

Выступать решили в начале июля на состоявшемся в особняке Кшесин-ской совещании большевиков. Вождь на совещании отсутствовал. Сказавшись больным, он пребывал на даче Бонч-Бруевича в деревне Нейвола. Что, конечно же, выглядело весьма наивным. Ну кто бы мог поверить в то, что большевики решились на новое выступление без санкции вождя? Да и кто тогда требовал от восставших в обязательном порядке захватить здание, где помещалась военная контрразведка, и уничтожить все компрометирующие вождя документы? А их, надо заметить, там хватало. И чего, например, стоило только одно указание Германского Имперского банка за № 7432 от 2 марта 1917 года представителям всех германских банков в Швеции.

«Вы сим извещаетесь, — гласило оно, — что требования на денежные средства для пропаганды мира в России будут получаться через Финляндию. Требования будут исходить от следующих лиц: Ленина, Зиновьева, Каменева, Кол-лонтай, Сиверса и Меркалина, текущие счета которых открыты в соответствии с нашим приказом № 2754 в отделениях банков в Швеции, Норвегии и Швейцарии. Все требования должны быть снабжены подписями «Диршау» или «Волькенберг». С любой из этих подписей требования вышеупомянутых лиц должны быть исполнены без промедления».

И тем не менее Ленин «заболел»...


* * *

2 июля 1-й пулеметный полк, подлежавший отправке на фронт, посетил Луначарский, который призвал к неподчинению властям, а потом и к их свержению. Не желавшие покидать сытый Петроград пулеметчики направили своих делегатов в другие воинские части. Однако их поддержали далеко не все солдаты Петроградского гарнизона.

В тот же день начал свою игру и Сталин. Явившись на заседание Петросовета, он заявил, что большевики делают все возможное, чтобы удержать вооруженных солдат и рабочих, которые, по его словам, рвались в бой, и попросил занести его сообщение в протокол. Когда его просьба была исполнена, Сталин отправился «сдерживать вооруженных солдат и рабочих» дальше. Проводивший его ироническим взглядом Чхеидзе с грустной улыбкой заметил: «Мирным людям незачем заносить в протокол заявления о своих мирных намерениях».

3 июля митинг продолжился, большевистские ораторы призывали к свержению правительства, захвату заводов и фабрик, к реквизиции денег и продовольствия. Возглавившие восстание солдаты Романов, Ильинский, Маслов и прапорщик Семако (все, конечно, большевики) установили на нескольких грузовиках пулеметы и назначили выступление на 3 июля в 17 часов.

Приблизительно в это же время на Якорной площади состоялся митинг матросов, благо большевистские агитаторы успели поработать и в Кронштадте. Там царила полнейшая анархия: матросы без суда и следствия убивали офицеров, крепость превратилась в настоящий бандитский притон. «Братишки» горели желанием отправиться на «помощь» пулеметчикам. Впрочем, и здесь официальные представители ЦК большевиков «уговаривали» матросов не отвечать на призыв пулеметчиков и уже тем более не брать с собой оружие.

Но... куда там! Агитаторы старались всю ночь, и уже в 5 часов утра 4 июля со складов было выдано 60 тысяч патронов для винтовок и 200 тысяч для наганов.

За два часа до выступления пулеметчики сообщили о своем решении свергнуть Временное правительство и передать власть Советам в ЦК РСДРП(б). Сталин продолжил свои игры и на совещании ЦК, ПК и Военной организации... предложил не поддерживать пулеметчиков.


* * *

Около 18 часов на улицах Петрограда появились вооруженные рабочие. Буквально в считанные минуты мятежным огнем полыхнула и давно готовая к бою Выборгская сторона. Чуть позже выступил 1-й пулеметный полк с пулеметами на грузовиках и устрашающим лозунгом «Помни, капитализм, булат и пулемет сокрушат тебя!»

К пулеметчикам присоединились почти 2000 солдат Московского полка и почти столько же гренадеров. Захватив по дороге три орудия, «революционные массы» направились за благословением вождя к особняку Кшесинской.

«На Французской набережной, — вспоминал В. Набоков, — меня обгоняет мотор, наполненный вооруженными солдатами... Те же безумные, тупые, зверские лица, какие мы все помним в февральские дни... На углу Шпалерной и Литейной трудно было двигаться... С Литейной шли вооруженные толпы рабочих, направлявшихся затем налево по Шпалерной, к Таврическому дворцу и Смольному. На плакатах большевистские надписи: «Вся власть Советам!» и др. Лица были мрачные, злобные».

И ничего удивительно в этих тупых и злобных лицах не было. Войска, наводнявшие город, — писал член Думы С.И. Шидловский, — весьма мало были похожи на настоящие войска; это были банды людей известного возраста, весьма мало знакомых с дисциплиной... ничего не делавших и обуреваемых единственным страстным желанием отправиться домой. Самолюбия, хотя бы национального, у них не было совсем.

4 июля в Петрограде появился окрыленный успешно развивающимися событиями Ильич. (Прервал-таки заслуженный отдых!) В 11 часов он был уже в особняке, а в полдень со своего знаменитого балкона приветствовал «красу и гордость русской революции» и благословил на ратные подвиги подоспевших из Кронштадта моряков. К 16 часам у Таврического дворца собралась огромная толпа из 60 тысяч человек, и, по словам одного из рабочих, у всех было «такое настроение, что, кажется, вытащил бы на улицу Временное правительство и расправился бы с ним».

В этой напряженной обстановке ЦИК Советов объявил военное положение и, создав свой собственный военный штаб из меньшевиков и эсеров, дал министрам от социалистических партий все полномочия для борьбы с анархией и беспорядками. Для защиты Таврического дворца от большевиков был вызван верный присяге Волынский полк. Обеспокоенный Керенский приказал прекратить появление на улицах «солдатских вооруженных банд», и сотня 1-го Донского полка отправилась к Таврическому дворцу. На Литейном казаков обстреляли.

«На всю жизнь, — писал А.М. Горький, — останутся в памяти отвратительные картины безумия, охватившего Петроград днем 4 июля. Вот, ощетинившись винтовками и пулеметами, мчится, точно бешеная свинья, грузовой автомобиль, тесно набитый разношерстными представителями революционной армии. И ясно, что этот устрашающий выезд «социальной революции» затеян кем-то наспех, необдуманно и что глупость — имя силы, которая вытолкнула на улицу вооруженных до зубов людей».

Ну а кто был этим «кем-то», сам того не ведая, поведал большевистский поэт Демьян Бедный уже после победы революции. «Накануне июльского кризиса, — «вспоминал» он, — я сидел в редакции «Правды» и разговаривал со Сталиным. Вдруг раздался телефонный звонок, и Сталин взял трубку. Звонил один моряк из Кронштадта. Он просил совета Сталина по одному важному вопросу: следует ли морякам явиться на демонстрацию вооруженными или без оружия?

Попыхивая трубкой и поглаживая усы, Сталин на минуту задумался, потом дал ответ, который заставил меня невольно расхохотаться. «Вот мы, писаки, — сказал Сталин, — так свое оружие, карандаш, всегда таскаем с собой... А как вы там со своим оружием, вам виднее!..» Таким образом, заливался от счастья Бедный, Сталин весьма тонко намекнул морякам, что оружие им пригодится».

Однако поверить в подобное трудно. По той простой причине, что никому и в голову не пришло бы в июле 1917-го просить у Сталина совета, а на телефонные звонки Раскольникова из Кронштадта отвечали куда более авторитетные члены партии Зиновьев и Каменев.

Да, говоря откровенно, моряки и без всяких советов прекрасно знали, что им делать в столице. Для того и шли. Но если это даже было выдумкой Демьяна (эта история была рассказана, конечно же, с разрешения самого Сталина), то Сталин сам выдавал истинные причины случившегося в июле.


* * *

4 июля в 20 часов в Таврическом дворце состоялось заседание ЦК партии с представителями Петербургского комитета, Военной организации и группы «межрайонцев» Троцкого. На нем было решено прекратить выступление и призвать «демонстрантов» к «стойкости, выдержке и спокойствию». Оно и понятно: ряды изрядно уставших солдат и матросов начали редеть, и только рабочие все еще продолжали скандировать большевистские лозунги. А наиболее радикально настроенные из них ворвались в зал, где заседали исполнительные комитеты, и потребовали, чтобы Советы взяли власть в свои руки.

Но... все было напрасно. В полночь в столице появился Измайловский полк, полный решимости защитить Временное правительство и Советы. Почувствовав силу, правительство приказало усилить давление на большевиков и разгромить типографию, где печатались их «Правда» и другие газеты. Что с великой радостью и было сделано. Ну а затем командующий Петроградским военным округом генерал П.А. Половский отдал приказ изгнать большевиков из особняка Кшесинской.

К утру 5 июля практически все мосты, кроме Дворцового, были разведены, и в штаб военного округа доставляли арестованных солдат и матросов. Виновниками кровавой вакханалии газеты прямо называли большевиков, и А.И. Деникин назвал их «червями, которые завелись в ране, нанесенной армии другими».

Военная организация выставила вокруг особняка Кшесинской патруль, а перепуганная неминуемой расправой «краса и гордость русской революции» окопалась в окруженной подоспевшими в Петроград фронтовиками Петропавловской крепости. Фронтовики с вполне понятным презрением относились к тыловым крысам, жировавшим в столице, в то время как они проливали кровь в окопах, и с превеликим удовольствием перестреляли бы всех этих пособников «немецких шпионов». Если бы... не Сталин. Именно он «уговорил» матросов сдать оружие и вернуться в экипажи. Что они, надо думать, с превеликой радостью и сделали. Шансов выстоять против людей, ходивших в штыковую, у них не было...

ЦК принял решение отступать. Ленин объявил об изменении в большевистской тактике и ввиду засилья в Советах меньшевиков и эсеров предложил снять лозунг «Вся власть Советам!» Вместе с тем, несмотря на обрушившиеся на партию репрессии, он призвал продолжать борьбу.

Что же касается Сталина, то он отправился в ЦИК на переговоры. «Мы, — вспоминал он позже, — говорили руководителям Советов: кадеты ушли, блокируйтесь с рабочими, пусть власть будет ответственна перед Советами. Но они сделали вероломный шаг, они выставили против нас казаков, юнкеров, громил, некоторые полки с фронта... Само собой разумеется, мы не могли принять при таких условиях боя, на который толкали нас меньшевики и эсеры. Мы решили отступить».

На самом же деле Сталин выторговывал условия капитуляции. И, судя по всему, ему удалось добиться некоторых гарантий, согласно которым правительство обещало обойтись без кровопролития и выделить его партии новое помещение.



ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Временное правительство пошло на известные уступки, но ни о каком всепрощении не могло быть и речи. И, пользуясь удобным случаем, правительство решило расправиться со своими злейшими врагами. По несчастливому для большевиков стечению обстоятельств, так удачно начатое русское наступление провалилось, и немцы прорвали фронт. И в столице во весь голос заговорили о «немецком шпионе» Ленине, который торговал Родиной в угоду германскому генеральному штабу. Одновременно стали распространяться слухи о том, что большевики помогают немцам и те очень скоро пойдут на Петроград.

О предательстве Ленина министр юстиции В.Н. Переверзев заговорил еще 3 июля. По его словам, ему было доподлинно известно, что Ленин и большевистская партия получали деньги от германского генерального штаба, а в роли связных выступали Яков Фюрстенберг (Ганецкий), Парвус и некоторые другие.

4 июля материалы о связях Ленина с немцами были обнародованы в гарнизонах и частях, и, поскольку патриотизм и чувство долга все еще оставались мощным фактором, мысль об измене своему Отечеству вызвала у солдат отвращение, и многие из них отшатнулись от большевистского вождя и его партии. В то же время Министерство юстиции оповестило редакции петроградских газет о пресс-конференции с объяснениями всех деталей предательства Ленина.

Конечно, Ленин разыграл благородное негодование и отрицал какую бы то ни было связь с немцами, в связи с чем Адам Улам заметил: «Сейчас нет сомнения — как это можно и видеть на основе соответствующих документов, — что суть обвинений была верной, но не их интерпретация. Ленин брал деньги у немцев, как он взял бы их для дела революции где угодно, включая Российский двор Его императорского величества».

Да, все так, на революцию Ленин взял бы деньги у самого дьявола, но «германским шпионом» в классическом понимании этого слова он, конечно же, не был. Тем не менее опасность над ним нависла реальная. И, возможно, в самые тревожные в жизни вождя дни на помощь ему пришел Сталин. Именно он обратился к своему старому знакомому и председателю ЦИК меньшевику Чхеидзе с просьбой воздержаться от подобных обвинений.

Трудно сказать почему, но Чхеидзе пошел навстречу, и обвинения в адрес Ленина напечатала лишь небольшая газетка «Живое слово». 7 июля Временное правительство арестовало Антонова-Овсеенко, Крыленко, Дыбенко, Раскольникова, Каменева, Троцкого и Луначарского и отдало приказ об аресте Ленина, который обвинялся в попытке захватить власть, в связях с немецким генеральным штабом и в получении от него значительных сумм на организацию беспорядков и разложение армии.

Как позже вспоминал Сталин: «На улицах войска, усмиряющие непокорных. Фактически введено осадное положение. Подозрительные арестовываются и отводятся в штаб. Идет разоружение рабочих, солдат, матросов».


* * *

После недолгих скитаний по петербургским квартирам Ленин попал наконец к Аллилуевым. Вождь задумался. И было над чем: многие члены ЦК требовали от него явиться в суд и использовать последний шанс для собственного оправдания и критики правительства. И если с критикой у Ильича проблем не существовало, то с оправданиями было куда хуже. Он прекрасно понимал, что министр юстиции не блефует, и опасался возможных последствий. А если говорить еще проще, так горячо призывавший других жертвовать своими жизнями вождь очень дорожил своей собственной. Потому и потребовал от Петроградского Совета гарантий безопасности и гласного суда.

Все эти дни он пребывал в постоянном страхе, что его найдут. Но... сказалась «благонадежность» Сталина, за которым, в отличие от других руководителей партии, никто и не подумал устанавливать слежку. Что и по сей день выглядит весьма странно. Уж кто-кто, а Коба, Нижарадзе, Иванович, а теперь и Сталин был прекрасно известен охранке как один из самых влиятельных большевиков. Но теперь, когда надо было во что бы то ни стало найти Ленина, за ним даже не присматривали.

Что это? Оплошность жандармов? Их неумение работать? Или вера меньшевистских руководителей Совета в то, что Сталин на самом деле их человек? И не поддерживал ли сам Сталин у них эту уверенность, играя в таком случае практически беспроигрышную партию? Ведь в какой-то степени Ленину было выгодно иметь «своего» человека в стане врага, да еще с таким политическим влиянием, каким обладал Сталин.

Победят большевики и как член ЦК он мог требовать для себя дальнейшего продвижения. Ну а в случае окончательной победы Совета и меньшевиков, он всегда мог заявить о своей лояльности к Временному правительству, которую так упорно демонстрировал в марте.

Впрочем, чего удивительного... В любой игре всегда надо иметь запасные позиции, куда в случае чего можно было отойти. И Сталин, множество раз стоявший на краю пропасти, знал это лучше других. К тому же он вряд ли мог забыть и ту партию, которую Ленин разыгрывал с Малиновским, по чьей милости он и уехал в свою последнюю ссылку в Туруханск. Да и Ильич со своей игрой с немцами наводил на определенные размышления... Как бы там ни было на самом деле, в конце концов Ленин под нажимом товарищей решил явиться вместе с Зиновьевым на суд и даже устроил трогательную сцену прощания с Крупской. «Давай попрощаемся... — произнес он дрогнувшим голосом. — Может, не увидимся уже...»

Сложно сказать, пошел бы Ильич на Голгофу или по пути выкинул бы какой-нибудь фокус, если бы в самый последний момент ему на помощь не пришел все тот же Сталин. Прекрасно понимая нежелание вождя рисковать жизнью, он поведал о том, что уже несколько раз спасавший Ленина от расправы Петроградский Совет на этот раз не мог дать Ленину никакой гарантии в случае его явки на суд. А затем со всей категоричностью заявил: «Никакого гласного суда не будет. Юнкера до тюрьмы не доведут, убьют по дороге!»

Вождь вздохнул свободно и тут же заговорил... о своем отъезде в небольшой городок Сестрорецк на берегу Финского залива. Когда все было решено, он позволил своему спасителю сбрить ему усы и бороду, затем облачился в длинное пальто и нахлобучил на самые глаза кепку. Около полуночи Ленин в сопровождении Сталина и Аллилуева отправился на Приморский вокзал. Он сел в переполненный вагон пригородного поезда и отправился в свой знаменитый Разлив.


* * *

Но Ленин не был бы Лениным, если бы уехал, не оставив руководства к действию, которое он изложил в написанных им на квартире Аллилуевых тезисах «Новейшее политическое положение». Несмотря на поражение, Ильич считал, что «всякие надежды на мирное развитие русской революции исчезли окончательно». И теперь у большевиков было только два выхода: «либо победа военной диктатуры до конца, либо победа вооруженного восстания рабочих...»

Главная же задача партии сводилась теперь к собиранию сил, организации их и подготовке к вооруженному восстанию. При этом предлагалось сочетать легальную работу с нелегальной и «не верить никаким конституционным и мирным иллюзиям». Предложил вождь снять с повестки дня и лозунг «Вся власть Советам!» По той простой причине, что в этих самых Советах заседали ненавистные ему меньшевики и эсеры, которые «изменили делу революции на деле».

Пройдет совсем немного лет, история революции будет переписана заново, и Сталин станет ее главным организатором. Но никто так толком и не объяснит, почему же в жарком июле 1917 года правительство и не подумало арестовывать человека, который играл в революции одну из первых скрипок. «Очевидно, — напишет один из биографов Сталина, — что он вызывал доверие, потому что, когда правительство распорядилось арестовать большинство руководителей большевиков, его не тронули, хотя он был членом Центрального Комитета».

А вот почему главный организатор выступлений большевиков «вызывал доверие» у Временного правительства, так и осталось загадкой. Это не может не наводить на мысль, что, полностью подчинившись Ленину, Сталин вел какую-то свою собственную игру.

Но как бы там ни было, Сталин играл в июле практически беспроигрышную партию. Победили бы большевики, он был бы на коне. Проиграли? Тоже не страшно! Ленина и его присных в тюрьму, а член ЦИК Петросовета Сталин остался бы на свободе со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Да что там говорить, темна вода в облацах...

После отъезда Ленина и ареста чуть ли не всех членов ЦК Сталин остался «на партии» один. И именно в июле, когда большевики подверглись жестоким репрессиям, наступил его звездный час. Единственным его конкурентом в те дни являлся... Яков Свердлов. Но Сталину было уже не до сведения счетов, и каждый из них занимался своим делом.

Свердлов с необычайным искусством управлял партийным аппаратом, а Сталин взял на себя решение политических вопросов. Решал же он их весьма, надо заметить, своеобразно. И, как знать, не все той же его близостью к Петросовету объясняется все его последующее поведение. Впервые он продемонстрировал его на расширенном заседании ЦК 13—14 июля, в котором приняли участие представители Военной организации и «межрайонцы». Именно там оставшемуся на партии Сталину представилась прекрасная возможность бороться за проведение ленинской политики, изложенной в его статье «Новейшее политическое положение».

Протоколы этого заседания не изданы и по сей день, и что говорил там Сталин, неизвестно. А вот его результаты наводят на некоторые мысли. Вместо того чтобы одобрить ленинские тезисы, заседание приняло промежуточное решение, по сути отклонив ленинскую концепцию.

«По ключевому вопросу отношений с Советом ЦК предпочел позицию сидения на двух стульях... в отличие от Ленина... это заседание явно пришло к выводу, что верным путем к власти все еще остается мирный путь, который лежит через Совет», — писал известный историк М. Нил. Он же утверждает, что Сталин был не согласен с Лениным в вопросе о роли Советов и поддерживал его только на словах.

Возможно, так оно и было. И сам Сталин куда как откровенно высказался в статье от 27 июля «К выборам в Учредительное собрание»: «Наконец, мы за то, чтобы вся власть в стране была передана в руки революционных Советов рабочих и крестьян, ибо только такая власть способна вывести страну из тупика, куда ее загнала война, разруха, дороговизна и наживающиеся на народной нужде капиталисты и помещики».

И, наверное, именно поэтому «Новейшее политическое положение» Сталин опубликовал только 20 июля... без ссылок на вооруженное восстание. А на заседании он вообще ее никому не показывал. Что не может не казаться странным. Да и как это можно не показать статью вождя? Как выясняется, можно, если не желать, чтобы другие узнали о ее истинном содержании.


* * *

Через два дня была продолжена работа Второй Петроградской общегородской большевистской конференции, и снова Сталин повел себя весьма странно. Говоря об июльском восстании, он не делал никаких ссылок на Ленина и особо подчеркнул собственную роль в спасении окопавшихся в Петропавловской крепости матросов. Вообще же, июльские события он представлял так, что ни у кого из собравшихся не осталось никаких сомнений: вся основная работа была проведена именно им, Сталиным. Поскольку никаких других имен он не упоминал. Но самым интересным было то, что подавал он себя прежде всего членом Исполнительного комитета Совета, нежели большевистского ЦК. Что же касается его «Доклада о текущем моменте», для которого Ленин оставил ему свою статью, то он являл собой весьма странную мешанину из собственных идей и предельно ясных ленинских формулировок. И вместо намеченной вождем четкой картины делегаты конференции увидели весьма туманные перспективы ближайшего будущего.

«Мирный период развития революции кончился, — говорил Сталин. — Настал новый период, период острых конфликтов, стычек, столкновений. Жизнь будет бурлить, кризисы будут чередоваться».

Да, с «мирным периодом» было покончено, и все же «вооруженное восстание» отличалось от «острых конфликтов», «стычек» и «кризисов» точно так же, как ленинская статья от доклада Сталина. Все это вызвало подозрение у некоторых делегатов конференции, и в конце концов, Масловский спросил: выступит ли партия в будущих «конфликтах» во главе «вооруженного протеста»?

Сталин снова попытался уйти от ответа и все так же туманно заговорил о вероятности «вооруженных выступлений». При этом, правда, отметив, что в таких случаях «партия умывать рук не должна». Та же история повторилась и Советами. Сталин говорил в высшей степени неопределенно, и в конце концов, делегат Иванов резко перебил его. «Каково ваше отношение к лозунгу «Власть Советам»? — прямо спросил он. — Не пора ли сказать: диктатура пролетариата?»

Однако Сталин и здесь нашел ловкий выход и, Сказав о том, что «передавать власть Советам, которые на деле молчаливо идут рука об руку с буржуазией, — значит работать на врагов», тут же предложил выдвинуть другую, «наиболее целесообразную форму организации Советов». При этом он весьма таинственно заметил, что «форма власти остается старой, но классовое содержание этого лозунга мы изменяем, мы говорим языком классовой борьбы: вся власть в руки рабочих и беднейших крестьян, которые поведут революционную политику».

Так толком и не объяснив отношения партии к Советам, Сталин заявил, что «партия должна выступать с предложением об объединении с левыми социалистами в Советах, с меньшевиками-интернационалистами во главе с Мартовым и с левыми эсерами, которые сохранили «революционную честь» и были готовы «бороться с контрреволюцией». В конце концов, окончательно запутанные делегаты потребовали зачитать им ленинские тезисы в первоначальном виде.

И вот тут-то Сталин подивил всех, заявив, что их у него нет. После последовавшего возмущения он все же удосужился вспомнить их и всю суть ленинских тезисов свел к трем положениям: торжеству контрреволюции, предательству меньшевиками и эсерами революции и утверждению, что лозунг «Вся власть Советам!» есть лозунг донкихотский и власть должна быть передана не учреждению, а классу. Ни о каком вооруженном восстании он так и не заикнулся.

Саму статью найдут в партийных архивах только после смерти Ленина с редакторской правкой. И, как утверждали некоторые историки, правка была сделана рукой Сталина, который заменил слова «вооруженное восстание» на «решительную борьбу».

По утверждению советского историка А.М. Совокина, Сталин заменил «вооруженное восстание» на «решительную борьбу» и исключил конец статьи не только «по конспиративным соображениям», но и по настоянию самого Ленина. Во что, говоря откровенно, верится с трудом. Да и как можно было настаивать на вооруженном восстании и в то же время говорить о «решительной борьбе»?

В заключительном слове Сталин снова упомянул о той позиции, какую, по его мнению, партия должна была занять по отношению к Советам. «Мы, — сказал он, — безусловно, за те Советы, где наше большинство. И такие Советы мы постараемся создать. Передать же власть Советам, заключившим союз с контрреволюцией, мы не можем». Затем он зачитал подготовленную им резолюцию, в которой и не подумал отказаться от лозунга «Вся власть Советам!» и призывал к сосредоточению «всей власти в руках революционных пролетарских и крестьянских Советов».


* * *

На обсуждение своей же собственной резолюции по каким-то ведомым только ему причинам Сталин не явился. А когда выборгские большевики снова потребовали показать им ленинские тезисы, за Сталина пришлось отдуваться Володарскому, который заявил, что «в распоряжении президиума нет тезисов Ленина». И тогда выборгские делегаты отказались голосовать по той простой причине, что «не были оглашены тезисы Ленина и резолюцию защищал не докладчик».

На заключительном заседание конференции 20 июля Сталин долго и обстоятельно говорил о муниципальных выборах и предстоящем съезде партии. По каким-то ведомым только ему причинам он так и не удосужился ни предложить конференции своих идей, ни честно исполнить роль ленинского посредника.

После смерти Ленина Сталин объяснит свое поведение тем, что, в отличие от самого вождя, ЦК и VI съезд партии взяли более осторожную линию в отношении Советов, решив, что «нет оснований считать исключенным оживление Советов». «Дело в том, — писал он в июле 1917 года, — что Советы, перед которыми вчера еще пресмыкались капиталисты и которые теперь разбиты, сохранили еще крупицу власти, и капиталисты хотят отобрать у Советов и эти последние крохи, чтобы тем самым укрепить свою собственную власть».

К чему все это привело? Да только к тому, что политическая линия Ленина получила отпор два раза подряд: сначала на расширенном заседании ЦК, а потом и на Второй Петроградской конференции большевиков. Таким образом, Сталин не только не предложил партии собственного четкого плана работы на ближайшее будущее, но и не пожелал исполнить свой долг перед вож

дем и, ничего не скрывая, зачитать его «тезисы». И любые ссылки на то, что он опять чего-то там не понимал, не серьезны. Вернее всего, он не желал портить отношения с лидерами Петросовета, членом Исполнительного комитета которого состоял. И понять его можно. Партия находилась в подполье, да и в самой партии он являлся халифом на час. Да, сейчас он правил, но после возвращения Ленина, выхода из тюрьмы Каменева, Зиновьева и того же набиравшего силу Троцкого, ему неизбежно пришлось бы отойти на второй план. Если он, конечно, вообще верил в те смутные времена в возвращение вождя и в освобождение всех остальных партийных лидеров из тюрьмы.

Да и кто знает, о чем он на самом деле беседовал с Чхеидзе и Церетели, с которыми, судя по его поведению, не собирался порывать отношения. Впрочем, догадаться об этом можно. Только за одну неделю та самая новая политическая линия вождя, которую должен был отстаивать и проводить Сталин, была дважды отвергнута.

И тем не менее нельзя приписывать ее провал только злой воле Сталина. Сомневавшихся среди большевиков хватало. И не все из рабочих понимали, что на данном этапе Советы изжили себя. Потому и встречали в штыки новую ленинскую инициативу...



ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Конечно, Ленину поведение Сталина не нравилось. Его попытки донести до него свои идеи письменно ни к чему не привели, и ему было необходимо встретиться со Сталиным и постараться убедить его изменить свою тактику. С таким настроением пускать его на предстоящий съезд партии было нельзя. И вот тут-то начинаются сплошные загадки. Партийная конференция закончилась всего за неделю до начала VI съезда, и, как утверждают практически все биографы как Ленина, так и Сталина, за это время они встречались как минимум дважды.

Как и кто докладывал вождю о поведении Сталина и принятых на конференции и заседании ЦК решениях? Кто служил связным между ним и Сталиным? Шотман? Рахья? Зоф? Орджоникидзе? Все они посещали вождя в Разливе. Но как же тогда быть с утверждением, что посредником между вождем и его партией был сам Сталин?

Как это ни печально, но в советских источниках нет никаких подробностей ни о месте встречи, ни об обсуждавшихся на ней вопросах. О чем они говорили? Надо полагать, все о той же военной диктатуре буржуазии, о Советах, подготовке к вооруженному восстанию, которое Ленин планировал поднять уже в августе. По всей видимости, их беседы носили резкий характер, но как бы там ни было, своего вождь добился. Ему удалось разбить сталинские «конституционные иллюзии», которые тот изложил в статье «Чего хотят капиталисты», в какой уже раз доказав, что возглавляемая кадетами буржуазия установила военную диктатуру, а умеренные социалисты из Петросовета оказывают ей поддержку.

Беседы подействовали, и уже 26 июля Сталин писал в статье «Новое правительство»: «Кадеты добивались усиления правительства за счет Советов, независимости правительства от Советов. Советы, руководимые «дурными пастырями» из эсеров и меньшевиков, пошли на уступку, подписав себе смертный приговор».

Что это было на самом деле? Уступка вождю? Или все то же непонимание всей тонкости политического момента, в чем его и сегодня обвиняют противники? Сталин, по мнению Д.А. Волкогонова, «не обладал собственной концепцией реализации большой идеи. В Февральской революции и в дни Октябрьского штурма рельефно проявились его слабые стороны: «мелкая» теоретическая подготовка, низкая способность к революционному творчеству, неумение... переложить политические лозунги в конкретные программные установки».

Возможно, но как же тогда быть с самим Лениным, все «революционное творчество» которого, очевидно, определил заславший его в Россию Парвус, и тому не оставалось ничего другого, как выполнять взятые на себя обязательства? Или, может быть, «глубокая теоретическая подготовка» Ленина позволила ему предопределить предательство Керенским Корнилова, без которого не было бы никакого Октября?

Да, Сталин уступал Ленину в интеллекте, но что касается тех игр, в какие они все играли, то тут он сам мог дать кому угодно и какую угодно фору. И когда изучаешь поведение Ленина и Сталина, создается впечатление, что они вели каждый свою партию. Ленину надо было во что бы то ни стало свалить Временное правительство и вывести Россию из войны. Что же касается Сталина, то тут мы можем только догадываться... Но при всей его «мелкой» подготовке несомненно одно: его интерес к Советам, а вернее, только к одному из них, Петроградскому, был далеко не случаен.

И здесь возникает еще один весьма интересный вопрос, который, кажется, еще вообще никто и никогда не задавал. Если Сталин признавал учение Маркса единственно верным, то что же тогда он собирался делать все то время, какое требовалось капиталистическому обществу пройти до социалистической революции? Ведь у власти в таком случае стояла бы та самая буржуазия, которой он был совершенно не нужен. Ни как политик, ни тем более как специалист. Тем более что он им не был.

Да, он умел ждать, но теперь ему пришлось бы ждать социалистической революции лет этак тридцать. И не было бы уместнее для него точно так же безоговорочно принимать все идеи вождя на захват власти большевиками, как он принимал их на заре своей революционной юности? И если он задумывался над подобными вопросами, то так или иначе обязан был давать на них ответ. Ведь в победу большевиков, а значит, и в свое безоблачное будущее он вряд ли верил. А если и верил, то не мог не понимать, что даже после победы он будет играть при Ленине и его окружении роль этакого чернорабочего. И уж кто-кто, а Троцкий, Зиновьев и тот же Каменев вряд ли пустят его в самое высшее общество. Так что здесь далеко не все так просто и однозначно, как это представил тот же Волкогонов: не знал, не понимал, не умел...

Думается, что и умел, и понимал, и знал, но только то, что надо было знать ему. Отсюда и все эти разногласия и колебания...

Хотя нельзя не сказать и вот о чем. Даже если бы не было никакого Парвуса и Ленину каким-то чудом удалось попасть в Россию, то он вряд ли бы сидел у моря и ждал погоды. По той простой причине, что ничего другого ему не оставалось. Время работало против большевиков, в любой момент Временное правительство могло выйти из войны и решить вопрос с землей. И тогда он остался бы без козырей. Так что к насильственному государственному перевороту он так или иначе готовился бы. Как ни слабо было Временное правительство, мирным путем власть ему бы никто не отдал...

А вот на квартире Аллилуевых после проводов Ленина Сталин больше не появлялся. И напрасно воспрянувшая было духом Надежда сидела в комнате перед раскрытой на одной и той же странице книгой чуть ли не до утра, ожидая звонка в дверь. Утешала она себя только тем, что сейчас, когда партия переживала столь трудные дни, ее возлюбленному было не до нее...


* * *

26 июля 1917 года открылся VI съезд партии. Судя по всему, Сталин уже тогда начал работать над своим имиджем и явился на съезд только на второй день. И то с опозданием. Оно и понятно: «великий человек», как он когда-то говорил, «должен опаздывать на собрания, с тем чтобы члены собрания с замиранием сердца ждали его появления».

Однако никакого «замирания» не было, как и особого почтения к Отчетному докладу ЦК, в котором Сталин подробно остановился на всем сделанном партией за отчетный период. И как-то само собой получилось, что роль Ленина была сведена к минимуму.

И все же главным событием съезда стал доклад Сталина о политическом положении, с которым и по сей день нет полной ясности. По мнению некоторых исследователей, доклад был написан самим Лениным, который очень опасался того, что Сталин снова уйдет от главных тем.

И, по всей видимости, вождь не только передал свой доклад Сталину во время их последней встречи в Разливе, но и настоял на том, чтобы он был зачитан без купюр. В нем Ленин повторял все то, о чем говорил в своих июльских тезисах, и на этот раз Сталин донес до делегатов главные идеи ленинского учения о диктатуре «контрреволюционной буржуазии», отказе от лозунга «Вся власть Советам!» и подготовке вооруженного восстания.

Кем бы на самом деле ни был написан доклад, при его обсуждении Сталину досталось. «Неужели, — недоуменно вопрошал Ногин, — наша страна за два месяца сделала такой прыжок, что она уже подготовлена к социализму?» Ему вторил Преображенский, который предложил внести в резолюцию указание о том, что направить страну по социалистическому пути можно будет только при наличии пролетарской революции на Западе.

И хотел того Сталин или нет, но ему пришлось защищать Ленина, даже если он и сам не верил в то, что сам же читал по его указанию. «Было бы недостойным педантизмом требовать, — говорил он, — чтобы Россия «подождала» с социалистическими преобразованиями, пока Европа не «начнет». «Начинает» та страна, у которой больше возможности. Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму.

До сих пор ни одна страна не пользовалась в условиях войны такой свободой, как Россия, и не пробовала осуществлять контроль над производством. Кроме того, база нашей революции шире, чем в Западной Европе, где пролетариат стоит лицом к лицу с буржуазией в полном одиночестве. У нас же рабочих поддерживают беднейшие слои крестьянства... Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь. Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего».

Понятно, что порывать с мировой революцией вождь не желал, потому и вещал устами Сталина: «Взять власть мало... Надо еще удержать ее, чтобы провести в жизнь социалистические преобразования. Для этого необходима поддержка со стороны революционных рабочих на Западе... Без такой связи и поддержки русскую революцию легко будет задушить объединенными империалистами России и Запада».

По сути дела, Ленин защищал то, что было главным положением теории Парвуса—Троцкого, которую тогда вождь разделял полностью. Что же касается новых лозунгов, то теперь девизом партии должен был стать призыв к «полной ликвидации диктатуры империалистической буржуазии».

Но все было не так просто, и многие делегаты в штыки встретили отказ Ленина от лозунга «Вся власть Советам!» И, по мнению Володарского и многих других, «нельзя было клеймить форму только потому, что состав Советов оказался неудачным».


* * *

В перерыве между заседаниями группа делегатов во главе с Подбельским передала Сталину список вопросов, которые так или иначе были связаны с Советами. Отвечая на них, Сталин, в сущности, впервые принял участие в открытой дискуссии и, к удивлению многих, оказался на высоте положения. «Главное сейчас, — весьма остроумно заявил он, — не организационные формы, а классы. И согласно новой линии партии, необходимо передать власть в руки рабочих и беднейших крестьян. Но это вовсе не означает призыва к уничтожению Советов, нужно просто перенести акцент в своей стратегии с Советов как учреждений на определенные классы...»

Приблизительно то же он говорил и в заключительном слове, отождествив собственную позицию с ленинской и еще раз подчеркнув, что существующие Советы только организуют массы и политической власти у них больше нет. Никакой контроль за Советами, заверил он собрание, не обеспечит большевикам власти, для этого надо свергнуть правительство. И, определяя свою стратегию, партия должна прежде всего иметь в виду следующие три основных фактора успеха: российский пролетариат, крестьянство и европейский пролетариат.

Но и на этом дело не кончилось, и когда в последний день съезда Сталин буквально пункт за пунктом защищал резолюцию «О политическом положении», ему снова пришлось вести горячие дискуссии. Даже если резолюция и была подготовлена Лениным, Сталину пришлось нелегко. Мало было ее зачитать, надо было еще и убедить собрание. И в целом он справился с этой сложной задачей.


* * *

VI съезд избрал Сталина членом ЦК, вместе с ним были избраны еще два «бакинца» — С. Шаумян и П. Джапаридзе (кандидатом), а также принятые на съезде в партию «межрайонцы» Л. Троцкий, М. Урицкий и А. Иоффе (кандидатом). А далее случилось непредвиденное. Для того чтобы «выразить солидарность съезда с избранными вождями партии», С. Орджоникидзе предложил огласить имена четырех членов ЦК, которые получили наибольшее количество голосов.

Сегодня уже никто не скажет, знал ли сам Серго о том, что именно эта четверка и составляла ту самую правящую верхушку ЦК, которая в кулуарах именовалась «узким составом». Как бы там ни было, предложение Серго было встречено громкими аплодисментами, и всего через минуту стало известно, что первую четверку составили Ленин, Зиновьев, Каменев и Троцкий, набравшие соответственно 133, 132, 131, 131 голос из 134 возможных.

Надо ли говорить, каким тяжким ударом это известие явилось для Сталина. Он уже мнил себя чуть ли не главой партии, а его буквально у всех на глазах поставили на свое место. Во второй ряд... Очень быстро это негодование сменилось гневом. Ну ладно Ленин, Каменев и Зиновьев... но Троцкий! Этот-то чем прославился? Столько лет полоскал Ильича как мог, и вот, на тебе: вошел в «узкий состав» верхушки ЦК!

Ну а затем последовал новый удар. На этот раз со стороны Свердлова, который предложил выступить с заключительным словом не ему, а Ногину. И он без особого энтузиазма слушал Ногина, который заявил: «Наш съезд является прежде всего съездом интернационалистов действия, первым съездом, наметившим шаги к осуществлению социализма».

После выступления Ногина делегаты дружно исполнили «Интернационал», и Свердлов объявил съезд закрытым. 6 августа был создан Секретариат ЦК, который занимался организационными вопросами. Сталин на заседании не присутствовал. Руководителем Секретариата ЦК был утвержден Свердлов. А вот членом нового политического органа внутри ЦК, который был предусмотрен новым Уставом и состоял из одиннадцати человек, стал Сталин.


* * *

VI съезд партии был примечателен и еще вот чем. Сталин по собственной инициативе возобновил дискуссию по вопросу о явке Ленина на суд. Более того, он вдруг ни с того ни с сего заговорил о том, что Ленину все-таки следовало бы явиться на суд... при надежных гарантиях его безопасности. Это предложение выглядело несколько странным после того, как совсем недавно сам Сталин, в сущности, спас Ленина, поведав членам ЦК о злобных юнкерах, которые убили бы вождя по дороге на суд.

И вдруг — поворот на сто восемьдесят градусов. Почему? Чужая душа, конечно, потемки, но кто знает, не понял ли вдруг, пусть и бессознательно, Сталин, оставшись в партии один, что без Ленина ему куда вольготнее? И отсутствие вождя, хотя бы ненадолго, облегчит его дальнейшее продвижение наверх?

Вряд ли он уже тогда считал Каменева, Зиновьева и Троцкого сильнее себя. Ну Троцкий ладно, он не только говорил, но и работал. А вот что делали по самому большому счету для грядущей революции Каменев и Зиновьев? По сравнению с ним — ничего! И тем не менее в «узкий состав» вошли они, а не он...

То, что Сталин уже тогда очень высоко ставил себя, говорит и его мало кем тогда оцененная по достоинству фраза о его «творческом марксизме». Что бы там ни говорили, но именно марксизм являлся основополагающей партийной доктриной, и трактовать его в зависимости от ситуации мог только ее верховный жрец: Ленин!

И подобное заявление могло означать только одно: претензию Сталина на ведущие роли в партии, в которых ему пока отказывали. Ну а то, что именно он-то и не мог творчески подходить к марксизму, его мало смущало. Может быть, именно поэтому он ни разу не сослался на вождя в своих выступлениях на съезде, и даже в редакционных вставках в текст доклада Центрального Комитета имя Ленина упоминалось лишь вскользь и без особого, надо заметить, почтения.

Да, он даже сейчас, в отсутствии лидеров партии, повел себя осторожно и наряду с Лениным, Зиновьевым, Коллонтай и Луначарским включил Троцкого в список кандидатов от партии большевиков в Учредительное собрание. Но делал это без особого желания. Да, Троцкого на съезде не было, и тем не менее его присутствие ощущалось. Потому он и набрал столько голосов. А это было плохим признаком...



ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

До появления на политической сцене партийной верхушки оставалось еще больше месяца, и Сталин мог бы еще показать всем, на что он способен. Но... не показал. Он не написал ни одной статьи, которая привлекла бы к себе внимание, не поставил на обсуждение ни одного нового вопроса, не ввел в оборот ни одного лозунга. Он комментировал события безличным языком в рамках взглядов, установившихся в партии. «Это был, — по словам одного из большевистских лидеров, — скорее ответственный чиновник партии при газете, чем революционный публицист...»

А ведь Сталин только в августе опубликовал целых 20 статей: коротких заметок, больших статей и передовиц. Но самое интересное заключалось в том, что он даже не все их подписывал своим именем. И это вместо того, чтобы давить на широкую публику, имея в своем распоряжении такое мощное оружие, как партийная печать.

Такой знаток жизни и деятельности Сталина, как Дейчер, весьма сдержанно отзывался о его работе в печати в тот период и вынужден был признать, что «на самом деле сталинские статьи не представляли большой ценности для большевистской пропаганды».

И трижды был прав Троцкий, когда писал: «О газетной работе самого Сталина за этот период (август — сентябрь. — Прим. авт.) сказать почти нечего. Он был редактором центрального органа не потому, что был писателем по природе, а потому, что не был оратором и вообще не был приспособлен для открытой арены».

Не справился Сталин и с весьма деликатным заданием ЦК, который поручил ему разобраться с руководителями Военной организации по поводу издания газеты «Солдат», которую он намеревался превратить в официальный партийный орган. Задача была не из легких, и надо было проявить известную гибкость, чтобы уговорить Подвойского и его товарищей отдать дорогую их большевистским сердцам газету. Однако Сталин и не подумал деликатничать и со свойственной ему властностью заявил лидерам Военной организации, что решение принято и обсуждению не подлежит. А когда Подвойский стал возмущаться, Сталин грубо оборвал его и еще раз заявил, что «разговаривать тут не о чем».

На следующий день в ЦК поступила жалоба. «Подобное поведение, — писали глубоко возмущенные руководители Военной организации, — недопустимо и подобные меры уже не являются случайностью, а с момента изменения прежнего состава ЦК обратились в прямую систему гонений и репрессий чрезвычайно странного характера...»

Понятно, что речь шла о поведении Сталина, который, как уже очень многие успели заметить, в отсутствие Ленина мгновенно менялся и вел себя вызывающе. ЦК приступил к «немедленному урегулированию вопроса» и, в конце концов, поручил издание газеты «Солдат» старому составу редакции, в который был введен член ЦК с правом вето. Переговоры с Военной организацией и «временное наблюдение» за редактированием газеты были поручены Свердлову и Дзержинскому.

Как это ни удивительно, но послание Военной организации пережило Сталина и было найдено в архивах после его смерти. И ничего нет неожиданного в том, что он будет творить позже, если ещев 1917-м,когда он был никем, имевшиесним дело люди уже начинали говорить о «системе гонений и чрезвычайно страшных репрессиях». А ведь это были не мягкотелые интеллигенты вроде Бухарина, а закаленные революционеры, которые особой деликатностью не отличались. Да, в конце концов, даже Ленин заговорит о грубости Сталина, но... будет уже поздно...


* * *

Однако Сталин летом 1917-го не только выяснял отношения. Вместе со Свердловым он проделал поистине титаническую работу по приему в большевистскую партию ее новых членов. И только за лето 1917 года Петроградская организация увеличилась с 16 до 36 тысяч человек.

Известную роль он сыграл и в создании фабрично-заводских комитетов, которые брали под свой контроль управление промышленными предприятиями и в которых он со времен бакинского подполья видел «основные бастионы партии». И в 1917 году эти самые «бастионы» недвусмысленно заявили о том, что имеют равные права с администрацией, что во многом облегчало работу большевиков в пролетарских районах.

И не случайно уже на муниципальных выборах в Петрограде был замечен существенный сдвиг среди голосовавших за большевиков. А после того как кадеты потерпели поражение на выборах, Сталин поднял вопрос об очевидном разрыве между итогами голосования и составом Временного правительства, в котором кадеты продолжали оставаться в большинстве.

Да, большевики еще не стали партией большинства, и тем не менее Сталин высказал уверенность в том, что уже очень скоро они начнут пользоваться гораздо большей поддержкой населения, поскольку массовый избиратель «уже отошел от кадетов» и «остановился на полдороге».


* * *

Первым из лидеров большевиков на свободу вышел Каменев. По одним данным, он был отпущен на поруки, по другим — его просто-напросто выкупили на деньги все того же Парвуса. Что было вернее всего. Да и какие еще могли тогда быть поруки?!

Не успел Каменев покинуть свою темницу, как Министерство юстиции публично обвинило его в сотрудничестве с... киевской охранкой. Разбираться с этим запутанным делом поручили Сталину, 30 августа с него было снято обвинение, а уже на следующий день он выдвинул на заседании ЦИК резолюцию «О власти». В ней он выступал за коренную реорганизацию государственной власти и вывод из правительства кадетов и представителей правящих классов. О призыве же к революции он «позабыл».

Принимал ли участие сам Сталин в составлении каменевской резолюции? Скорее всего, да, поскольку опубликованная им несколько позже статья «Мы требуем» во многом ее повторяла. Не совсем, правда, понятно, почему Сталин выпустил эту статью на столь важную тему без подписи. Не желал лишний раз ставить себя в неудобное положение перед Лениным, как это уже имело место в марте?

Кто знает... Известно лишь, что именно тогда он стал постепенно уходить в тень, и 31 августа не явился на вечернее заседание ЦК. Что было в общем-то понятно. Почти полтора месяца возглавлял партию, но так ничего выдающегося не сделал. И вот теперь, когда своим энергичным почином Каменев показал кто есть кто, Сталин стал крайне нерегулярно посещать заседания ЦК. Чего раньше за ним не замечалось. Особенно, когда он проводил их сам.

А в начале сентября Сталин снова прокололся. На этот раз уже с вернувшимся к работе Зиновьевым. А все дело было в том, что он опубликовал в возглавляемом им «Рабочем пути» неподписанную статью Зиновьева «Чего не делать». Как выяснялось из статьи, делать не надо было именно того, к чему призывал Ленин: вооруженного восстания! При этом Зиновьев ссылался на печальный опыт Парижской коммуны. Сталин пропустил статью Зиновьева без комментариев, что дало Троцкому повод отметить характерную для него склонность никогда до конца не поддерживать линию партии.

Крайне возмущенный ударом в спину Ленин написал по этому поводу статью, в которой, не упоминая имени Зиновьева, заметил: «Ссылка на Коммуну очень поверхностна и даже глупа... Коммуна не могла предложить народу сразу того, что смогут предложить большевики, если станут властью, именно: землю крестьянам, немедленное предложение мира».

«Удар по Зиновьеву, — писал Троцкий, — бил рикошетом по редактору газеты. Но Сталин промолчал. Он готов анонимно поддержать выступление против Ленина справа. Но он остерегался ввязываться сам. При первой же опасности он отходит в сторону».

Что ж, может быть, так оно и есть, и ссылка на Коммуну и на самом деле была глупа. Но... было ли уж таким умным то, что «предложил» народу после захвата власти сам Ленин? Вопрос далеко не риторический, и лучше других на него ответили бы отравленные газом крестьяне Тамбовщины и утопленная в Кронштадте в крови «краса и гордость русской революции»...


* * *

И все же август 1917-го был примечателен отнюдь не мелкой возней в большевистском лагере, а прежде всего попыткой Корнилова навести в стране порядок. А делать это было надо как можно скорее. Россия все больше входила во вкус революции, которая повсеместно перерастала в классический русский бунт. Народ развлекался как умел: в городах толпы громили присутственные места, в деревнях крестьяне жгли помещичьи усадьбы. Рабочие больше занимались выяснением отношений с администрацией, чем работой.

«Непопулярные чиновные лица, — писал в своих воспоминаниях Керенский, — были буквально сметены со своих постов, а многие из них — убиты или ранены. Рабочие на заводах, прекратив работу, принялись устранять неугодных им управляющих и инженеров, вывозя их на тачках за пределы предприятий. В некоторых районах крестьяне, памятуя 1905—1906 годы, стали на свой лад решать аграрный вопрос, изгоняя помещиков и захватывая земли. В городах самозваные «защитники свободы» начали проводить аресты контрреволюционеров или тех, кто был замешан в грабежах».

После трех лет войны до предела уставшие на фронте солдаты отказывались подчиняться своим офицерам и продолжать войну. Фронт разваливался на глазах, солдаты, захватив оружие, расходились по домам, и 3 августа главнокомандующий генерал Корнилов потребовал введения смертной казни в тылу.

Вернувшиеся в деревню солдаты так и не увидели никакого улучшения в своем положении, и стрелка барометра общественного настроения резко качнулась в сторону большевиков, которые обещали сделать все качественно и быстро.

Падение царизма сопровождалось ростом национального самосознания на окраинах огромной империи, и все эти неурядицы сказывались на положении властей всех уровней. Царивший в стране хаос еще более усугубил сам Керенский, выпустивший из тюрем тысячи уголовников, которые наводили ужас на обывателей.

Понятно, что в таких условиях все отчетливее вставал вопрос о той сильной власти, которая была способна навести порядок в агонизирующей стране. И первым его попытался навести Верховный главнокомандующий генерал Лавр Корнилов.

После октябрьского переворота чуть ли не сто лет будут на все лады воспевать гениальность Ленина, который якобы один увидел свет в конце тоннеля. Может быть, и так, и все же куда больше Ленин был обязан не посетившему его просветлению, а Александру Федоровичу Керенскому, который предал Корнилова в самый решающий момент. И история этого рокового предательства заслуживает того, чтобы поведать о ней.

Сказать о том, что Лавр Георгиевич Корнилов был человеком из легенды, значит, не сказать ничего. Выходец из простых казаков, ученый-востоковед, он пришел на мировую войну командиром бригады. «Нового Суворова» отличали не только военные таланты, но и огромное обаяние и поистине безграничная храбрость. Подчиненные боготворили Корнилова, офицеры и солдаты считали за честь служить под его началом, хотя его части бросали в самое пекло. Вступая в должность, он честно заявил правительству, что намерен служить лишь при условии, если ему не станут мешать и отвечать он будет лишь перед народом и совестью. И это оказались не пустые слова.

Управляющим военного министерства в то время был известный террорист Борис Савинков. В отличие от по-солдатски прямого Корнилова, этот хитрый и жесткий политик прекрасно понимал, что страну могут спасти только жесткие меры. Особенно если учесть, что армия снова начала митинговать, контрразведка докладывала о подготовке нового выступления большевиков, а премьер-министр Керенский то и дело заигрывал с социалистами.

И дело было отнюдь не в уважительном отношении к лидерам левых партий товарища председателя Петросовета. Вся беда заключалась в том, что ни на что, кроме говорильни, не способный Керенский боялся Корнилова куда больше, нежели всех этих троцких, лениных и церетели.


* * *

Устав от бесконечных разговоров и обещаний, Корнилов под нажимом политических сил направил Керенскому записку с планом спасения России. На следующий день ее читала уже вся страна, после чего началась самая настоящая травля «контрреволюционера» Корнилова.

«Восстание Корнилова, — захлебывался от радости перебравшийся в середине августа в Финляндию Ленин в своем послании к ЦК, — есть крайне неожиданный и прямо-таки невероятно крутой поворот событий. Как всякий крутой поворот, он требует пересмотра и изменения тактики. И, как со всяким пересмотром, надо быть архиосторожным, чтобы не впасть в беспринципность». «Мы будем воевать, — продолжал он, — мы воюем с Корниловым, как и войска Керенского, но мы не поддерживаем Керенского, а разоблачаем его слабость. Это разница. Это разница довольно тонкая, но архисущественная, и забывать ее нельзя».

«Теперь, — заканчивал Ленин, — время дела, войну против Корнилова надо вести революционно, втягивая массы, поднимая их, разжигая их...» «Корниловское восстание, — вторил ему Сталин, — лишь открыло клапан для накопившегося революционного возмущения, оно только развязало связанную было революцию, подстегнув ее и толкнув вперед».

Петросовет потребовал ареста Корнилова. Да и как не потребовать, если Лавр Георгиевич намеревался призвать к ответу за свои деяния все Советы?

Однако Керенский не спешил. Как бы он ни боялся Корнилова, но и от большевиков не жал ничего хорошего. Кто-кто, а его земляк Ульянов вряд ли бы оставил его у власти. Он договорился с Корниловым о создании надежной группы войск, которая при первом же намеке на выступление большевиков должна была с ними покончить, и по возможности раз и навсегда. То же касалось и Советов, если они осмелятся поддержать бунтовщиков.

Несмотря на клятвенные заверения, Керенский не спешил проводить план Корнилова в жизнь. Но после того как кадетское крыло правительства и Савинков пригрозили отставкой, он вызвал Корнилова в Петроград. Однако все снова кончилось пустыми обещаниями, и окончательное решение отложили до Московского государственного совещания. Корнилов отправился в Москву. Первопрестольная устроила ему восторженный прием, а примчавшийся вслед за генералом в Москву Керенский попытался... лишить его слова.

Московское совещание ни к чему путному не привело, и теперь Корнилов сам заговорил о диктатуре, ибо только она могла спасти захлебнувшуюся в пустословии политиков страну. Причем диктатуру коллективную. Трудно сказать почему, но Корнилов все еще надеялся на благоразумие Керенского. В новый правительственный кабинет Лавр Георгиевич решил пригласить Колчака, Львова, Савинкова, Аргунова, Филоненко, Алексеева и... Керенского — людей умных и решительных, за исключением последнего, которого порядочный генерал не «отцепил» только из-за ранее достигнутой с ним договоренности.

Корнилов намеревался только навести порядок, а затем вручить судьбу страны Учредительному собранию. Не любивший Романовых, он тем не менее не собирался бороться с ними. И на вопрос, что он сделает, если Собрание снова призовет кого-нибудь из них «на царство», ответил: «Подчинюсь и... уйду...» Личной славы и уж тем более власти Лавр Георгиевич не искал. Славы у него хватало, что же касается власти, то он обладал самой высшей: властью над душами людей, которые были готовы идти за него в огонь и воду.


* * *

20 августа немцы взяли Ригу, и только тогда правительство пришло к необходимости ввести в Петрограде военное положение. Но опять же на словах. Керенский решил ждать подхода конного корпуса. По той простой причине, что теперь боялся уже всех: партий, рабочих, полностью разложившегося военного гарнизона и, конечно же, большевиков.

Тем не менее правительство подготовило законопроекты по докладной записке Корнилова. Была создана и новая Петроградская армия под командованием одного из самых талантливых генералов России А.М. Крымова. А вот подписывать эти законы Керенский опять же не спешил.

В конце августа Крымов выехал навстречу своим войскам, имея приказ подавить любое выступление большевиков и разогнать Советы, если они поддержат Ленина. Но... ничего из этого не вышло. В самый решительный момент Керенский предал всех. Не обошлось и без провокации. Желавший примирить Корнилова с Керенским князь Львов обстоятельно поговорил с генералом, а затем отправился к Керенскому. Тот потребовал изложить ему в письменной форме все то, о чем он говорил с Корниловым (особенно он упирал на диктатуру), а затем арестовал его как эмиссара «контрреволюционного» генерала!

Получив «показания» князя, Керенский связался по прямому проводу с Корниловым и попросил его подтвердить все сказанное Львовым. Лавр Георгиевич и не подумал отрекаться от своих слов. Игра была сделана, и Керенский торжественно объявил о раскрытом им «заговоре генералов» (ну чем не сам Сталин, обезвредивший Тухачевского со товарищи!).

Все было сделано в лучших большевистских традициях, и видно, не зря Александр Федорович числился в земляках Ленина. Однако особой радости министры не испытывали, и «спаситель революции» со всего размаха врезался в стену ледяного отчуждения. Он закатил настоящую истерику и пообещал найти опору в Советах. Никто и не подумал пугаться, и тогда без всяких консультаций со своим кабинетом Керенский объявил себя диктатором и, отправив Корнилова в отставку, назначил на его место генерала Лукомского.

На следующий день он потребовал остановить продвижение войск к столице, на что Корнилов ответил отказом. Уже прекрасно понимая, что его предали, он приказал Крымову в случае необходимости «оказать давление на правительство».

Керенский объявил Корнилова мятежником и... впал в панику, не зная, что ему делать. Советы тоже подумывали о бегстве, и только большевики чувствовали себя в своей тарелке. Под «шумок» они получали у совершенно растерянного правительства оружие. Якобы для обороны столицы от предателей революции. В наступавшие на столицу части были посланы умелые агитаторы, разагитированные железнодорожники и станционные комитеты загоняли вагоны с «мятежниками» в тупики и разбирали пути.

Но даже сейчас все могло закончиться по-другому, будь с войсками их командиры. Но, увы... Крымов находился в Луге, Краснов арестован, а сам Корнилов пребывал в Могилеве. Оставить Ставку он не мог. Для того чтобы спасти Корнилова и других генералов, Алексеев согласился занять должность начальника штаба у Керенского, настаивавшего на военно-революционном суде.

Корнилов, Романовский, Лукомский и еще несколько человек были арестованы и заточены в монастырь городка Быхова. После чего Алексеев ушел в

отставку. Что же касается Крымова, то он, опять же обманом, был вызван в Петроград, где и высказал предателю-премьеру все, что о нем думал. Затем, выйдя из кабинета Керенского, генерал выстрелил себе в сердце. К несчастью, рана оказалась не смертельной, и генерала добили в госпитале.

Так печально закончилась попытка навести в России порядок, которая могла даровать ей совершенно иную судьбу и раз и навсегда поставить крест на большевистских экспериментах.

Как это ни печально, но, изучая драму Корнилова, в который уже раз убеждаешься, что в политике порядочным людям делать нечего. И не трудно себе представить, как поступил бы на его месте тот же Ленин. Кто-кто, а он бы загнал Керенского в угол, наобещав ему сто коробов, а потом бы повесил...


* * *

2 августа новый Верховный главнокомандующий, военный министр и премьер-министр А.Ф. Керенский приказал 3-му конному корпусу прибыть в Петроград. Затем сформировал новый кабинет министров, на этот раз уже социалистический, подрубив таким образом тот самый сук, на котором еще кое-как умудрялся сидеть.

Благополучно заседавшие в Советах эсеры и меньшевики из все позволявших превращались во все запрещавших, чего развращенные ими массы принять уже не могли и потянулись к тем, кто по-прежнему кричал, выражаясь языком героев Достоевского: «Все дозволено!» То есть к большевикам...

Расколотыми оказались не только Советы, но и сами партии меньшевиков и эсеров. Мартов увел к большевикам меньшевиков-интернационалистов, а Мария Спиридонова — левых эсеров. Больше всех выиграли большевики. Они сумели прекрасно воспользоваться корниловским мятежом и, поддержав Временное правительство, не только создали красногвардейские отряды, но и хорошо вооружили их под предлогом будущих боев с военным диктатором.

Именно тогда большевики пошли на тот самый союз с левым крылом «социал-предателей», о котором Сталин говорил на партийной конференции, и левые меньшевики и эсеры на время стали их лучшими друзьями. Корниловский мятеж потерпел поражение, военная диктатура не прошла, но в то же время он стал своеобразным водоразделом в истории русской революции, поскольку Временное правительство не только утратило контроль над армией, но и окончательно потеряло способность влиять на ход событий. Меньшевики отозвали из него своих представителей, и правительственная коалиция развалилась.

Наконец-то сбылась голубая мечта Ленина: Советы практически по всей стране большевизировались, и уже на следующий после разгрома корниловского наступления день Петроградский Совет перешел на сторону большевиков. А еще через четыре дня, 5 сентября, большевики получили власть и в Московском Совете.

Но самое интересное во всей этой истории то, что ни меньшевики, ни эсеры, ни большевики даже и не думали о том, что установленная Корниловым военная диктатура смогла бы навести в измученной и ошалевшей от пьяной свободы стране хоть какой-нибудь порядок. Да и не о порядке думали все эти люди... о власти...


* * *

Что же касается самого Корнилова, то он прошел свой крестный путь русского патриота до конца. Перед самым штурмом Екатеринодара в домик, где размещался его штаб, попал снаряд. Израненного генерала вынесли на свежий воздух, где он и скончался на руках Деникина. Чтобы не травмировать армию, смерть Корнилова попытались скрыть.

Но... куда там... Трагическая весть мгновенно облетела армию, и прошедшие ад Ледового похода офицеры плакали, не стыдясь слез. Тело Корнилова положили в простой сосновый фоб, тайно отпели и тайно похоронили. Но, увы... красноармейцы нашли тело Лавра Георгиевича, повесили на дереве и с гоготом и руганью надругались над ним, кромсая его шашками. Затем в присутствии каких-то высокопоставленных комиссаров то, что осталось от тела Корнилова, сожгли и долго плясали на месте уже потухшего костра.

Летом 1918-го на месте гибели легендарного генерала установили деревянный крест, рядом с которым похоронили его жену. Но и ей не дали упокоиться в родной земле, и после того как большевики снова пришли на Кубань, крест был сожжен, а одинокая могила разорена... Так большевики мстили, возможно, самому талантливому военачальнику России. Мстили за то, что он был и оставался человеком, мстили за то, за что всегда бездарности мстят таланту.



ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

К великой радости большевиков, порядок в стране так и не был наведен, и осенью 1917 года Россия переживала новый кризис. Политический и социальный хаос усугублялся полнейшим развалом экономики, заработная плата рабочих не успевала расти за быстрым повышением цен. Началась стремительная инфляция. Объем промышленного производства упал почти на 40%. Под угрозой остановки оказался транспорт.

Министр сельского хозяйства Чернов так ничего и не сделал для крестьян, и те посматривали на эсеров все с большим недоверием. Последней попыткой навести хоть какой-то порядок стало созванное 12 сентября 1917 года Всероссийское демократическое совещание, в котором приняли участие представители социалистических партий, Советов, профсоюзов, торгово-промышленных кругов и воинских частей.

Совещание избрало Предпарламент (Временный совет республики), который рабочие очень метко окрестили «предбанником». Но дальше общих рассуждений и дебатов дело не пошло и на этот раз...

Скрывавшийся теперь в Гельсингфорсе Ленин увидел в кризисе власти новую возможность для ее захвата и заваливал своих соратников записками с требованием немедленно начать подготовку к вооруженному восстанию. В самом обыкновенном бунте небольшой группы немецких моряков он умудрился увидеть из туманной Финляндии зарево революции в Германии и убедительно для себя самого доказал наличие «революционных элементов» и «объективных и субъективных условий» для взрыва.

Что же касается правовых норм передачи власти в России, то Ленин о них не задумывался. «Ждать «формального» большинства у большевиков наивно, — писал он, — ни одна революция этого не ждет. И Керенский с компанией не ждут, а готовят сдачу Питера... Нет аппарата? Аппарат есть: Советы и демократические организации».

Ну а раз так, то и тянуть дальше было бессмысленно. «Вопрос в том, чтобы задачу сделать ясной для партии, — продолжал убеждать ЦК Ленин, — на очередь дня поставить вооруженное восстание в Питере и в Москве (с областью), завоевание власти, свержение правительства».

Предлагал он соответствующий этой задаче план с созданием штаба повстанческих отрядов, мобилизацию вооруженных рабочих и всего того, что было необходимо для завоевания власти. Ждать же съезда Советов, по мнению Ильича, было «позорной игрой в формальность и преступлением перед революцией». Одним словом: вы там заваривайте кашу и не предавайте революцию, а я буду вас учить что и как надо делать из Финляндии! Ну а не получится, вы в лучшем случае снова отправитесь за Полярный круг, а я с Надеждой Константиновной и Инессой назад, в Женеву, готовиться к новым революционным схваткам...


* * *

Заваривать кашу товарищи по партии не спешили. Может быть, все еще не верили ни в какую социалистическую революцию, а может, просто боялись. И, судя по позднейшим высказываниям Сталина, сам он читал послания бесновавшегося в одиночестве вождя без особого энтузиазма.

Он хорошо помнил июль и не мог с полной уверенностью сказать, кого же именно пойдут громить милые сердцу Ильича «революционные», а потому и непредсказуемые «элементы». «Что означало поднять восстание в такой момент? — скажет он через несколько лет. — Поднять восстание в такой обстановке — это значит поставить все на карту». И он знал, что говорил! Ведь именно ему удалось не только спасти партию летом 1917-го от полного разгрома, но и увеличить ее численность почти на 100 тысяч человек, создать партийные организации более чем в ста городах страны, в том числе и в деревне, где позиции большевиков были традиционно слабы.

Да, Временное правительство было слабо, но никто не мог гарантировать, что оно не вызовет с фронта несколько верных полков (а таковые, конечно, имелись) и новый Корнилов в считанные часы не перебьет восставших и окончательно не разгромит партию.

Не было у большевиков и единства с другими партиями, что значительно осложняло их положение. И, несмотря на известное склонение населения влево, никакого большинства, о котором писал из Финляндии Ленин, у партии не было и в помине. Да и как можно было выступать уже в сентябре без соответствующей подготовки и тем более арестовывать Демократическое собрание, как того требовал Ленин?

В отличие от напрочь оторванного от жестоких реалий жизни вождя, которому из-за некоторой инфантильности было простительно строить эфемерные планы, практик Сталин слишком хорошо знал, что значит организовать вооруженное выступление и осуществить захват власти. Потому и был против. Остальные лидеры партии тоже не горели особым желанием подставлять свои головы под казацкие шашки.

Зиновьев и Каменев были против вооруженного выступления и продолжали бессмысленные споры с вождем, рвавшийся в бой Троцкий разрабатывал свой собственный план действий, а Сталин, не вступая в споры, попросту саботировал распоряжения и предложения вождя и вместо исполнения предлагал передавать их на рассмотрение партийных инстанций и затем обсуждать их.

«Большинство членов местных комитетов были правее, чем Центральный Комитет, — вспоминал Троцкий. — Послать им ленинские письма без положительной резолюции ЦК фактически означало вызвать у них неодобрительную реакцию. Сталин выступил с таким предложением, чтобы выиграть время и получить возможность — в случае конфликта — свалить все на сопротивление со стороны местных комитетов».


* * *

Не вызывали особого энтузиазма призывы вождя и у рядовых членов ЦК. Многие из них считали сентябрьское выступление преждевременным. И дело здесь было, надо полагать, не только в разрыве ленинской теории от российской действительности, но и в самом обыкновенном чувстве самосохранения. Как работала охранка, большинство этих людей знали не по рассказам...

«Нам казалось, — скажет Сталин в своем выступлении по случаю 60-летия Ленина, — что дело обстоит не так просто, ибо мы знали, что Демократическое собрание состоит в половине или, по крайне мере, в третьей части из делегатов фронта, что арестом и разгоном мы можем только испортить дело и ухудшить отношения с фронтом. Нам казалось, что все овражки, ямы и ухабы на нашем пути нам, тактикам, виднее.

Но Ильич велик, он не боится ни ям, ни ухабов, ни оврагов на своем пути, он не боится опасностей и говорит: «Встань и иди прямо к цели». Мы же, практики, считали, что не выгодно тогда так действовать, что надо было обойти эти преграды, чтобы взять быка за рога. И, несмотря на все требования Ильича, мы не послушались его, пошли дальше по пути укрепления Советов и довели дело до съезда Советов 25 октября, до успешного восстания. Ильич был уже тогда в Петрограде. Улыбаясь и хитро глядя на нас, он сказал: «Да, вы, пожалуй, были правы...» Товарищ Ленин не боялся признать свои ошибки».


* * *

Сегодня уже никто не скажет, улыбался ли тогда Ильич, а вот в сентябре 1917-го ему было явно не до улыбок. Более того, он был крайне раздражен непониманием ЦК ситуации и в своем стремлении убедить их выступить немедленно шел на явную фальсификацию фактов. В массовых арестах вождей партии в Италии и в вооруженных восстаниях в Германии он увидел признаки начала революции в мировом масштабе и утверждал, что «большевики были бы жалкими изменниками пролетарскому делу... если бы они дали себя поймать в ловушку конституционных иллюзий, «веры» в съезд Советов и в созыв Учредительного собрания».

Во второй половине сентября Ленин переехал в Выборг, чтобы быть ближе к столице. Здесь он написал статью «Кризис назрел», в которой снова принялся доказывать, что Россия стояла на пороге всемирной пролетарской революции и что революция в России будет сопровождаться революцией в Германии. «Кризис назрел, — однозначно заявлял он. — Все будущее русской революции поставлено на карту. Вся честь партии большевиков стоит под вопросом. Все будущее международной рабочей революции за социализмом поставлено на карту... Мое крайнее убеждение, что если мы будем «ждать» съезда Советов и упустим момент теперь, мы губим революцию».

Но самое интересное он написал в постскриптуме, в котором, обвинив членов ЦК в полнейшем непонимании ситуации и игнорировании его указаний, заявил о выходе из Центрального Комитета. Таким отчаянным способом он намеревался обрести свободу и обратиться к рядовым бойцам партии.

Как отреагировал на это заявление Сталин неизвестно, но, судя по тому, что Ленин так и не получил никакого ответа от ЦК, особого рвения он не проявил. «Он не был трусом, — объяснял позже его поведение Троцкий, — он просто не хотел заниматься политикой... Он только хотел выжидать, как восстание будет развиваться дальше, прежде чем высказать окончательное мнение».

И был не прав. Сталин хотел заниматься не политикой, а бессмысленными рассуждениями о пролетарской революции в Германии и заревом мирового пожара, который вождь непонятно каким образом сумел увидеть из финских лесов в Турине. Так и не сдвинув большевистский воз с места с помощью убеждений, Ленин попытался столкнуть его угрозами. И принялся пугать «товарищей по партии» тем, что Керенский собирается... сдать Питер немцам! Вывод был соответствующий: «Только наша партия... победив в восстании, может спасти Питер...»

Собирался ли Керенский на самом деле сдавать Питер немцам? Вряд ли. Но после того как в начале октября в Рижском заливе произошло сражение немецких и российских кораблей, по столице на самом деле поползли слухи о том, что правительство намеревается бежать в Москву. Конечно, Керенский опроверг эти слухи, но ему не поверили. Слишком уж сильна была в те дни большевистская агитация.

Хотя... что страшного... В 1812 году Москву сдали Наполеону. Пройдет всего три месяца, и сам Ленин настоит на переезде Советского правительства в Москву. А когда ему намекнут, что этот переезд больше похож на дезертирство, Ленин выйдет из себя. «Можно ли такими сентиментальными пустяками загораживать вопрос о судьбе революции? — искренне удивится он. — Если немцы одним скачком возьмут Питер и нас в нем, то революция погибла!»

Хороша же, надо заметить, революция, которая заканчивается гибелью всего нескольких человек. И как здесь не вспомнить Великую французскую революцию, творцом которой являлись не прятавшиеся в самые решающие дни Робеспьер, Дантон и Марат, а мясник Лежандр и пивовар Саттер, то есть тот самый народ, который и делал эту самую революцию. Да и сам Сталин в октябре 1941 года долго и трудно будет размышлять над тем, покидать ему столицу или нет.


* * *

Но все это будет потом, а в своем письме в ЦК от 1 октября Ленин опять утверждал, что «в Германии начало революции явное, особенно после расстрела матросов» и что большевики пользуются полной поддержкой в стране. Через несколько дней последовало новое послание вождя, в котором тот сообщал о восстании на немецком флоте, массовом взрыве в Турине и возмущении чешских рабочих. Что на самом деле не соответствовало действительности.

Но Ленина это мало волновало, и ему на самом деле надо было спешить. Созыв Учредительного собрания был намечен на декабрь, и победить в честной борьбе у большевиков не было ни единого шанса. Потому и надо было во что бы то ни стало брать власть до «Учредиловки».

И в общем-то Ленин совершенно справедливо считал, что достаточно будет взять власть только в Петрограде. Во-первых, на всю Россию у него просто не хватило бы сил, да и не нужна ему была вся Россия. Разве во времена Екатерины I и Елизаветы Петровны приводившая их к власти гвардия считалась с Россией? Да ничего подобного, приводила и оставляла! И ничего... принимали...

Необходимость скорейшего выступления объяснялась еще одной весьма веской причиной. После провала корниловского мятежа правые силы, во главе которых встали такие известные в России личности, как Милюков, Родзянко и генерал Алексеев, готовились к новому выступлению. В силу большевиков они не верили и даже намеревались использовать их в своих целях. Для чего намеренно развязывали им руки, надеясь на то, что Ленин свалит Керенского и расчистит дорогу их «крепкому правительству», которое не заставит себя долго ждать. Они распространяли всевозможные слухи и сплетни, которые компрометировали Временное правительство и самого Керенского, провоцируя выступление большевиков.

Со временем об этом поведал представитель Франции при Временном правительстве генерал Эжен Пети. По его признанию, Милюков, Родзянко и генерал Алексеев готовили заговор для установления правой диктатуры. Вся их беда заключалась в том, что они не видели в большевиках «слишком большой угрозы» и были убеждены, что в России того времени было по большому счету всего две стоящих чего-то партии: «партия порядка» во главе с Корниловым и «партия распада» с Керенским. Потому и смотрели сквозь пальцы на все игры Ленина, который должен был, по их замыслу, сбросить Керенского, а потом и сам пасть под давлением «крепкого правительства».


* * *

В отличие от правых, западные страны были настроены в отношении большевиков далеко не так благодушно и очень опасались, что с их приходом к власти Россия сразу же выйдет из войны.

Конечно, они попытались принять меры, для чего в Петроград и прибыл писатель по призванию и разведчик по совместительству Сомерсет Моэм. Оказавшись в столице России, Моэм быстро сориентировался и послал в Лондон план государственного переворота. План был принят, но из него так ничего и не вышло. Моэм попал в цейтнот. «Время поджимало, — напишет он позже. — Ширились слухи о растущей активности большевиков. Керенский носился взад и вперед, как перепуганная курица».

По всей видимости, тайная деятельность Моэма стала известна большевикам, и далеко не случайно Сталин в статье «Иностранцы и заговор Корнилова», написанной в середине сентября, обратил внимание на активное участие британских подданных в заговорах в России. Ну а сам Моэм был внесен в списки лиц, которые подлежали аресту сразу же после захвата большевиками власти. Возможно, именно поэтому автор «Луны и гроша» был срочно отозван из Петрограда британскими спецслужбами.

Помимо Алексеева, Родзянко и Милюкова, британских и французских служб в столице против большевиков действовало множество других групп. Среди них выделялось созданное в апреле 1917 года А.И. Путиловым и А.И. Вышнеградским «Общество содействия экономическому возрождению», в которое входили крупнейшие промышленники России во главе с Гучковым. Видя полнейшую беспомощность Временного правительства, «Общество» решило покончить с социалистическим влиянием на фронте и в стране.

Месяцем ранее был образован «Республиканский центр», который занимался антибольшевистской пропагандой и собирался ликвидировать на заводах и фабриках те самые «основные бастионы партии», которым Сталин придавал такое большое значение.

Беда этих группировок заключалась в том, что они в своем большинстве хотели покончить с большевиками только после того, как те помогли бы им сбросить Керенского.

И стоявшая перед большевиками дилемма была куда как проста: либо попытка вооруженного переворота и захвата власти, либо ожидание дальнейшего развития событий и полнейшего разгрома в случае прихода к власти третьей силы. Таким образом, сама ситуация требовала от большевиков известного риска. Русский бунт уже переходил все границы, и теперь у большевиков вместе с другими революционными партиями было два пути: либо к стенке, куда их, надо полагать, теперь уже очень быстро поставил бы тот же Корнилов, либо... во власть!



ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

К великому огорчению Ленина, далеко не все спешили в светлое царство социализма, и он продолжал бомбить ЦК своими посланиями. 3 сентября он направил в ЦК очередное письмо, в котором потребовал начать решительную борьбу против Корнилова и усилить давление на правительство Керенского.

Призывы Ленина и на этот раз не вызвали особого энтузиазма у членов ЦК, и 15 сентября Смилга доставил в Петроград новое послание вождя «Марксизм и восстание», которое и вручил Сталину. Несмотря на то, что в письмах Ленина речь шла о самых важных вопросах большевистской тактики, в обсуждении письма приняли участие всего два человека: Каменев и Сталин.

Каменев предложил отвергнуть все практические предложения Ленина и ' подтвердил невозможность каких бы то ни было выступлений, а письма Ленина... сжечь... Сталин считал, что надо разослать письма Ленина в наиболее важные организации и обсудить их. Что же касается ЦК в целом, то он не высказал ни малейшей склонности идти навстречу вождю. Правда, сам он либо вообще не публиковал ленинские статьи, в которых тот настаивал на подготовке к восстанию, либо значительно сокращал их.

Но когда на одном из заседаний ЦК Сокольников выразил недовольство как общим «тоном ЦО» (газеты «Рабочий путь»), так и отдельными публикациями, ему было заявлено, что «общее направление его центрального органа целиком совпадает с линией ЦК».

Что же касается Сталина, то он постарался сделать так, чтобы вопрос о ленинских письмах даже не был включен в повестку дня. «Чем горячее атмосфера, — заметил Троцкий по этому поводу, — тем холоднее маневрирует Сталин». И был трижды прав. В отличие от надеявшегося «на взрывы возмущения в Турине и на немецком флоте» вождя, Сталин прекрасно понимал, чем может для них кончиться совершенно не подготовленное выступление. Ленин был идеологом революции, а значит, в известной степени доктринером, а он — ее практиком и рабочей лошадью.

21 сентября на собрании большевистской группы Демократического собрания Сталин, в отличие от Рыкова и Каменева, поддержал ленинское требование о его бойкоте первого. Тем не менее ЦК принял решение «с него не уходить».

Вконец разобиженный вождь сурово осудил голосовавших против его предложения и приветствовал Троцкого: «Троцкий был за бойкот. Браво, товарищ Троцкий!» Присланное им в ЦК письмо было написано в таких резких выражениях, что его было решено... уничтожить!

По большому счету, осенью 1917-го безоговорочно Ленина поддерживали только два человека: Троцкий и Свердлов. Вышедший из тюрьмы и рвавшийся в лидеры революции Троцкий развил прямо-таки бешеную активность и, не дожидаясь решений ЦК, делал все возможное, чтобы ознакомить рабочих с ленинскими письмами.

В начале сентября он выступил в Петросовете с большой речью, и в предложенной им резолюции вынес, как бы сегодня сказали, вотум недоверия

президиуму Совета, что и было одобрено присутствующими. Его политический рейтинг рос как на дрожжах, и 24 сентября Лев Давидович стал председателем столичного Совета.

На том же заседании Свердлов был назначен в комиссию, которой поручили заниматься подготовкой ко II съезду Советов. Чем несказанно порадовал Ильича. Чувствуя упорное сопротивление ЦК своей линии на вооруженное восстание, Ленин увидел в «иудушке» верного союзника, о чем и заявил со свойственной ему категоричностью. «В тяжелые июльские дни, — писал вождь, — оказался (Троцкий. — Прим. авт.) на высоте задачи и преданным сторонником партии революционного пролетариата. Ясно, что нельзя этого сказать про множество внесенных в список вчерашних членов партии».

Не отставал от Льва Давидовича в своем усердии и Свердлов, который постепенно сосредоточивал в своих руках все более значительную власть. Именно два этих несимпатичных, мягко говоря, Сталину человека начинали играть все более заметную роль в партии, и усиление их позиций ничего хорошего ему не сулило. Отношения со Свердловым были испорчены еще в Туруханске, а Троцкий смотрел на него с таким высокомерием, с каким он совсем еще недавно вел себя по отношению к рядовым членам партии в той же Сибири.

Ну а насколько мощным может оказаться поддержанный Лениным тандем блестящего оратора и самого умелого организатора партии, догадаться было нетрудно. Что же касается Сталина, то вряд ли он, человек, на их общий взгляд, весьма средних достоинств, был им нужен.

Конечно, Сталин прекрасно знал об этом, и тот факт, что наряду с двадцатью четырьмя другими делегатами он был включен в число кандидатов в Учредительное собрание, вряд ли уж так порадовал его. 5 октября Сталин впервые за последние две недели пришел на заседание ЦК, где и предложил провести 10 октября партийное совещание с участием представителей ЦК и Петроградской и Московской партийных организаций.

Предложение было в целом одобрено, а затем Сталин получил весьма чувствительный удар: его не оказалось среди членов комиссии по подготовке проекта программы предстоящего съезда партии, членами которой стали Ленин, Бухарин, Троцкий, Каменев, Сокольников и Коллонтай.

И надо полагать, что свою роль здесь сыграл набиравший все больший политический вес Свердлов. Да и как иначе объяснить, что столько сделавший для партии в июле Сталин оказался, по сути, за бортом партийной жизни. Именно поэтому он отказался принимать участие в работе «Бюро для информации по борьбе с контрреволюцией» на заседании ЦК 7 октября и предложил вместо себя в помощь возглавившим эту самую комиссию Свердлову и Троцкому Бубнова. Впрочем, его можно понять: ему совсем не хотелось идти в подчинение к людям, которых он ненавидел.

Сам Троцкий объяснил поведение Сталина так: «К самой идее он отнесся сдержанно, если не скептически. Он был за восстание, но не верил, что рабочие и солдаты готовы к действию. Он жил изолированно не только от масс, но и от партийного аппарата... С другой стороны, аппарату Сталин доверял несравненно больше, чем массам. Во всех важнейших случаях он страховал себя, голосуя с Лениным. Но не проявлял никакой инициативы в направлении вынесенных решений...»

Вместе с тем Сталин прекрасно понимал: оттесненный с первых позиций Троцким и Свердловым, он должен сам проявлять инициативу. Что для этого было надо? Да только одно: поддерживать все ленинские начинания, выполнение которых теперь контролировали Троцкий и Свердлов.

А поддерживали ленинские начинания далеко не все. И как ни старался Троцкий, большинство членов ЦК по-прежнему относились к идее вооруженного восстания весьма прохладно. Потому и делали все возможное, чтобы не допустить приезда Ленина, умевшего уговаривать, в Петроград. И когда один из немногих, допущенных к вождю в его тайном убежище в Выборге А.В. Шот-ман сообщил Ильичу о нежелании его «товарищей по партии» видеть его в столице, тот потребовал письменного подтверждения. И Шотману не осталось ничего другого, как написать: «До особого распоряжения ЦК въезд в Петроград воспретить».

Разобиженный и разозленный вождь отправился в Питер на свой страх и риск с верным Рахьей. И ехал он опять же в самом что ни на есть карикатурном виде: темные очки, парик, черный галстук и фетровая шляпа.

Поселившись на Выборгской стороне в квартире М.В. Фофановой, он решил и там «соблюдать сугубую конспирацию». Мало того, что даже в закрытой на несколько запоров квартире Ленин щеголял в парике, он даже членам ЦК не сообщил о месте своего пребывания. А когда Надежда Константиновна назвала его настоящим именем, он, к несказанному изумлению Фофановой, строго поправил ее: «Ошибаешься. Помнить надо твердо, что я не Владимир Ильич, а Константин Петрович Иванов».

И именно там, в наглухо закрытой квартире, Ленин начал готовиться к вооруженному восстанию. «Свою подготовку, — вспоминал позже Э. Рахья, — Владимир Ильич вел как-то по-особенному. По его поручению я должен был ходить по заводам, прислушиваться, о чем толкуют рабочие, должен был посещать собрания, записывать резолюции».

Наведя таким образом справки (можно подумать, речь шла не о вооруженном восстании, а об организации обыкновенной маевки), Ленин решил 10 октября встретиться с членами ЦК на квартире сестры Фофановой. Там комедия с конспирацией продолжилась, и товарищи по партии... не узнали вождя. Что же касается Сталина, то, как утверждали очевидцы тех событий, недовольный приездом Ленина, он ударил ни в чем не повинного Рахью кулаком, выразив таким образом общее мнение.

Зная о царивших среди его соратников настроениях, Ленин взял с места в карьер и с негодованием заявил о наблюдавшемся уже с начала сентября «равнодушии к восстанию». Повторил он уже набившую всем оскомину фразу и о том, что на Западе уже видно зарево мировой революции и что Керенский собирается сдать Петроград немцам.

Не обошлось и без натяжек. Рассуждая о массах, Ленин заявил, что они идут за большевиками, но, с другой стороны, настроением этих самых масс никак нельзя было руководствоваться. Ну а потому «из политического анализа классовой борьбы и в России, и в Европе вытекает необходимость самой решительной, самой активной политики, которая может быть только вооруженным восстанием».

Сталин слушал вождя без особого энтузиазма. Ленин оставался верен себе и продолжал доказывать, что «большинство теперь за нами», что все условия для революции налицо и теперь говорить надо уже не о самой революции (это, мол, дело решенное), а о ее технической стороне.

Если же называть вещи своими именами, то он предлагал вооруженный налет на Зимний, вроде того, какой совершал их общий приятель Камо на банки. Только в них он и его подельщики воровали деньги, Ленин же собирался таким образом украсть власть. Сталин невольно усмехнулся, вспомнив о «буре в стакане воды». И в самом деле, зачем были нужны все эти многолетние и, как теперь выяснялось, совершенно бессмысленные философские споры о том, что для России хорошо, а что плохо, если в конечном счете все решали винтовки.

— Да, — снова, услышав его мысли, сказал Ленин. — Учредительное собрание будет не с нами, но это ничего не значит! Политически дело совершенно созрело, и теперь дело за технической подготовкой!

Он замолчал и обвел сидевших за столом людей долгим внимательным взглядом, ожидая возражений. И они, конечно же, последовали.

— Мы слишком слабы в провинции, — заметил Каменев, — и с помощью Учредительного собрания сможем добиться большего, нежели военным переворотом, который может восстановить против нас не только другие партии, но и население...

Ленин насмешливо взглянул на него. Да разве можно быть в политике таким чистоплюем! Речь идет о власти, а он опять затянул старую песню о парламенте. Да при чем тут парламент, если у него есть такие козыри, как немедленный мир и передача земли крестьянам! И за это ему простят все! Не обращая никакого внимания на недовольство некоторых членов, вождь предложил следующую резолюцию: «Признавая таким образом, что вооруженное восстание неизбежно и вполне назрело, ЦК предлагает всем организациям партии руководствоваться этим и с этой точки зрения обсуждать и решать все практические вопросы».

Против восстания выступили Каменев и Зиновьев. Однако десять из двенадцати членов проголосовали «за», и, когда резолюция была принята, Каменев недовольно заметил: «Такие вопросы десятью членами партии не решаются!»

На этот раз Ленин даже не удосужился ответить ему и предложил организовать Политбюро, которому надлежало заниматься «политическим руководством». И пока шло обсуждение его членов, Сталин молча наблюдал за Лениным. Да, у него есть чему поучиться, и то, чему они сейчас все стали свидетелями, было самым настоящим подлогом. Принималось судьбоносное для страны решение, и тем не менее девять членов ЦК не были приглашены на это тайное заседание. И кто знает, как они голосовали бы! Вот уж воистину тайная вечеря!

И все-таки партия еще не была сыграна до конца. Многие партийцы колебались и предлагали вопрос о вооруженном восстании отложить до съезда.

16 октября состоялось еще одно заседание ЦК, на этот раз уже расширенное. Помимо практически всех членов ЦК в нем приняли участие представители Исполнительной комиссии Петербургского комитета, Военной организации, Петроградского Совета, профсоюзов, фабрично-заводских комитетов, Петроградской областной организации и рабочих-железнодорожников. Цель этого заседания прекрасно определил Александр Рабинович: «Пересмотр стратегии партии в связи с трудностями на пути осуществления призыва к вооруженному восстанию».

Заседание состоялось в помещении Думы, куда боявшийся ареста вождь не осмеливался войти в течение целого часа. А когда все-таки решился, то на полном серьезе долго обсуждал со Сталиным и Свердловым вопрос, появляться ли ему перед «товарищами» загримированным или, так сказать, в натуральном виде. Кто знает, что ему посоветовал Сталин, но «товарищам» Ленин явил свой светлый лик в парике. Неизвестно только, от кого же собирался скрываться Ильич на заседании ЦК. «Парик, — вспоминал Иоффе, — вероятно, ему мешал, ибо на заседаниях он снял его и положил перед собой на стол».

Ленин, для которого «восстание, по словам Мельгунова, стало навязчивой идеей», целых два часа говорил о невозможности ориентироваться на настроение масс, которое, по его словам, отличалось «изменчивостью и не поддавалось учету», снова заверял собравшихся в том, что на их стороне «вся пролетарская Европа и что дилемма по-прежнему та же: «Либо диктатура корниловская, либо диктатура пролетариата и беднейших слоев крестьянства».

Выступивший после вождя Свердлов сообщил о росте партийных рядов и влиянии большевиков в Советах, в армии и на флоте, а заодно и попугал собравшихся мобилизацией контрреволюционных сил. Затем слово взял Сталин. И, говоря откровенно, лучше бы он его не брал. Вместо твердого «за» или такого же категоричного «нет» он начал свое выступление с совершенно бессмысленного в данной обстановке рассуждения о том, что «день восстания должен быть целесообразен».

— Да и почему бы нам, — продолжал он размышлять вслух, — не предоставить себе возможности выбора дня и условий, чтобы не дать сорганизоваться контрреволюции...

Ленин даже не стал отвечать. Да и зачем? Ведь десятью днями раньше приблизительно то же самое заявил Молотов. «Наша задача, — сказал он еще 5 октября, — не сдерживать массы, а выбрать наиболее удобный момент, чтобы взять власть в свои руки».

Однако Сталин быстро опомнился и, в конце концов, высказался за восстание. Более того, он заявил, что восстание уже началось выступлениями на флоте и теперь все дело за тем, чтобы удержать инициативу в своих руках и правильно выбрать день восстания. «Если мы будем постоянно отступать, — закончил он свою речь, — то проиграем революцию». Что же касается европейской революции и поддержки европейского пролетариата, то он весьма ловко обошел этот в общем-то совершенно бессмысленный вопрос.

Трудно сказать, на самом ли деле все присутствующие на совещании находились, по словам А.В. Шотмана, «как бы под влиянием гипноза», но предложенную вождем резолюцию о «всесторонней и усиленнейшей подготовке вооруженного восстания» и создании Военно-революционного комитета в составе Бубнова, Дзержинского, Свердлова, Сталина и Урицкого приняли большинством голосов.

Но были и такие, на кого ленинский гипнотизм не действовал. Бокий, Володарский и другие видные партийцы говорили о полнейшем равнодушии пролетарских масс к большевистским лозунгам, а Каменев и Зиновьев снова выступили против вооруженного восстания.

При 19 голосах «за», четырех воздержавшихся и двух «против», ленинская резолюция была принята. «Собрание, — говорилось в ней, — приветствует и всецело поддерживает резолюцию ЦК от 10 октября, призывает все организации и всех рабочих и солдат к всесторонней и усиленнейшей подготовке вооруженного восстания, к поддержке создаваемого для этого Центрального Комитета центра и выражает полную уверенность, что ЦК и Совет своевременно укажут благоприятный момент и целесообразные способы наступления». Рубикон был пройден. Ленину удалось сломать сопротивление членов ЦК, и до захвата власти оставались считанные дни.

В тот же день на расширенном заседании ЦК РСДРП(б) был избран Военно-революционный центр, членами которого стали Бубнов, Дзержинский, Свердлов, Сталин и Урицкий. Этот центр вошел в состав Военно-революционного комитета (ВРК), который был создан четырьмя днями ранее на Исполкоме Петросовета по предложению Троцкого и членами Бюро которого стали большевики Подвойский, Антонов-Овсеенко и Садовский и эсеры Лазимир и Сухарьков. Председателем центра был назначен Павел Лазимир. И, по всей видимости, этот самый центр был образован специально для того, чтобы обеспечить надлежащий контроль со стороны большевиков над ВРК.

И все же с собрания Ленин ушел крайне недовольный. По той простой причине, что дата восстания так и не была установлена. И он очень опасался, что решение этого архиважного для него вопроса будет вынесено на II съезд Советов. «Восстание должно произойти до съезда, — то и дело повторял он. — Особенно важно, чтобы съезд, поставленный перед свершившимся фактом взятия рабочим классом власти, сразу же закрепил бы декретом и организацией аппарата новый режим».



ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Голосовал ли за вооруженное восстание Сталин, и по сей день осталось неизвестным. Как-никак, четыре человека воздержались. Да, на словах он был за Ленина. А в душе? Принимал ли он уверенность вождя в победе? Думается, вряд ли. О чем он и сам поведал 20 октября в статье «Окружили мя тельцы мнози тучи». И если отбросить тайную суть библейских иносказаний 21-го псалма, то было совершенно ясно, что, помимо солдат и рабочих, большевики не имели никакой опоры. Что же касается всех остальных сил, то они нападали на большевиков, «клевеща и донося, угрожая и умоляя, вопрошая и допрашивая».

Идеи, конечно, идеями, но власть не игрушка, и каким образом Ленин собирался строить социализм в напрочь разоренной стране, Сталин вряд ли представлял себе. Самого же Ленина подобные пустяки, которые в итоге будут стоить ему жизни, не волновали. Главное — ввязаться в драку, а там будет видно!

Ну а в том, что между теоретическими изысканиями и интересами дела лежит огромная дистанция даже у таких людей, как Ленин, Сталин имел возможность убедиться. Еще в августе Владимир Ильич уверял всех, что в России нет и не может быть условий для социалистической революции. Но уже в октябре он с не меньшей уверенностью убеждал всех в том, что такие условия уже есть.

И ничего удивительного в этом не было: марксизм для Ленина уже перестал быть волшебной формулой. «Мы, — заявил он, — не претендуем на то, что Маркс или марксисты знают путь к социализму во всей его конкретности. Это вздор. Мы знаем направление этого пути, мы знаем, какие классовые силы ведут к нему, а конкретно, практически это покажет лишь опыт миллионов, когда они возьмутся за дело».

Одним словом, «теория, мой друг, суха, но вечно зелено древо жизни!» И не случайно Мельгунов писал: «У вождей массовых движений типа Ленина, скорее фанатиков, чем гениальных провидцев, нет чувства исторической перспективы и какой-либо моральной ответственности за свои действия».

Так оно было и на самом деле. Не было ни перспективы, ни ответственности, а было только страстное желание заполучить власть любой ценой. Да и с моралью... тоже было неважно... Но что Ленину еще оставалось после стольких лет ожидания того, что составляло смысл всей его жизни? Отказаться от попытки завоевать власть, которая сейчас, по его меткому выражению, валялась в пыли, и подарить ее состоявшему из меньшевиков и эсеров Учредительному собранию? На подобное он был не способен. Да и не верил он ни в какую российскую буржуазию. Если бы она была по-настоящему сильной, она заправляла бы в стране уже после Февраля, а у нее не хватило ни сил, ни умения, ни даже желания прийти после февральских событий на все готовое.

Помимо всего прочего, в нем все еще жила страстная вера в то, что стоит ему только завоевать власть, как по восхищенной его подвигом Европе мгновенно прокатятся социалистические революции. И тогда у него не возникнет никаких трудностей со строительством экономики. В чем-чем, а в том, что заграница ему поможет, он был уверен...

Но при этом нельзя не сказать и вот еще о чем. Как и все политики, Ленин шел ощупью, приноравливая теорию к практике. И все его величие заключалось в умении угадывать удобный случай и пользоваться им. И, как говорила потом Крупская, в те дни Ленин жил «мыслью о восстании, только об этом и думал, заражал товарищей своей убежденностью».


* * *

18 октября Каменев опубликовал в беспартийной газете Максима Горького «Новая жизнь» заявление. В нем он изложил ту самую позицию, которой придерживался вместе с Зиновьевым в отношении вооруженного восстания. Ленин был разъярен и потребовал немедленного исключения обоих «штрейкбрехеров» из партии. Он больше не считал их своими товарищами.

В тот же день Зиновьев написал небольшое письмо в редакцию «Рабочего пути», в котором «отказался от подробного ответа на полемику» и предложил отложить спор о вооруженном восстании до более благоприятных обстоятельств. Сталин не только опубликовал письмо, но и выступил от имени газеты со следующим замечанием: «Мы, в свою очередь, выражаем надежду, что сделанным заявлением (а также заявлением т. Каменева в Совете) вопрос можно считать исчерпанным. Резкость тона статьи тов. Ленина не меняет того, что в основном мы остаемся единомышленниками».

Вождь все еще скрывался на квартире Фофановой, и обличать примиренчество Сталина на заседании ЦК 20 октября пришлось Троцкому. И вот там-то, по всей видимости, и произошла его первая серьезная стычка с Троцким. Назвав публикацию Зиновьева в «Рабочем пути» недопустимой, Троцкий потребовал исключить предателей из партии.

Сталин выступил против. «Исключение из партии, — заявил он, — не рецепт, нужно сохранить единство партии и, оставив Каменева и Зиновьева в партии, обязать их подчиняться решениям ЦК». А посему и предложил повременить с требованием Ленина исключить Зиновьева и Каменева из партии до следующего заседания. И вот тогда потерявший терпение Сокольников во всеуслышание заявил, что редакция газеты не имеет ничего общего с репликой Сталина, которую сам он считает ошибочной.

Таким образом, Сталин предстал перед членами ЦК в качестве анонимного защитника «штрейкбрехеров». Ну а затем последовал новый удар: большинством голосов ЦК принял отставку Каменева, а затем единогласно одобрил предложение Милютина, и отныне «ни один член ЦК не имел права выступать против принятых решений ЦК».

Сталин проголосовал «за» и... тут же объявил о своем выходе из редколлегии «Рабочего пути». ЦК его отставки не принял и перешел к обсуждению других вопросов.

Это было сильным ударом по самолюбию Сталина. Он хотел выступить в роли миротворца под благим предлогом сохранения единства партии. Однако вместо ожидаемой благодарности получил весьма чувствительную пощечину все от того же Троцкого. И даже после того как он попытался сделать широкий жест и оставить газету, никто даже и не подумал обсуждать этот вопрос, словно речь шла о каком-то заштатном редакторе никому неизвестного издания.

Пройдет совсем немного лет, и во время борьбы с оппозицией Сталин напомнит Каменеву и Зиновьеву об их предательстве и о том, как сам Ленин назвал поступок своих «бывших» товарищей «безмерной подлостью» и «жульничеством».

Но... было ли то самое предательство, в котором обвинялись Каменев и Зиновьев? И как же тогда соотнести с «жульничеством» и «предательством» слова Троцкого, которые он произнес на заседании Петроградского Совета. «Нам говорят, — сказал он, — что мы готовим штаб для захвата власти. Мы из этого не делаем тайны».

Правда, уже на следующий день Лев Давидович, не моргнув глазом заявил дислоцированным в Петрограде казакам: «Вам говорят, будто Совет собирается 22 октября устроить какое-то восстание, сражение с вами, стрельбу на улицах, резню. Те, кто сказал вам это, — негодяи и провокаторы».

И если это так, то этими самыми провокаторами и негодяями были Ленин и... он сам. По той простой причине, что большевики никакой тайны из подготовки к вооруженному восстанию и не делали. Да и как ее можно было скрыть при хорошо налаженной работе охранки? И все дело как раз и заключалось в том, что этой самой работы не было. А иначе как бы смог несколько дней заседать в столице VI съезд партии, после того как все большевистские вожди оказались в тюрьме, а сам Ленин подлежал аресту как государственный преступник? Ведь на съезде присутствовали почти 300 делегатов, и тем не менее он благополучно завершился.

Так что не было никакого предательства, а была самая обыкновенная борьба за свои идеи. А если бы таковое и имело место, то вряд ли оба «штрейкбрехера» заняли бы столь высокие посты в политическом руководстве страны. Как ни печально, но это тоже была учеба, учеба лжи, лицемерия и аморальности, иными словами, всего того, что называется большой политикой. И Сталин этих уроков не забыл, как он не забывал ничего. Пройдет не так уж много времени, и он докажет Троцкому, что был хорошим учеником...

Пережив несколько довольно неприятных для своего самолюбия минут 20 октября, Сталин тем не менее явился на следующий день на заседание ЦК, на котором была принята предложенная им повестка работы II Всероссийского съезда Советов. Судя по всему, именно тогда был наконец-то определен час выступления. «Положение правительства непрочно, — писал вождь, — его необходимо свергнуть, чего бы это ни стоило. Всякое промедление смерти подобно!»

Открытие съезда было перенесено на 25 октября, и именно тогда Ленин произнес свое знаменитое: «Сегодня — рано: завтра — поздно». И это отнюдь не было игрой слов. 24 октября в Питер приехали еще не все делегаты съезда, а 26 октября съезд уже начал бы свою работу. «Мы, — заявил Ленин, — должны действовать 25 октября — в день открытия съезда, так, чтобы сказать ему — вот власть...» Иными словами, надо было сделать все так, чтобы съезд был поставлен перед фактом и не смог принять самостоятельного решения. Что ж, все в стиле большевиков: обмануть, опередить... Вот только обманут они в конечном счете самих себя...

Впрочем, существует и другая версия этого самого «рано-поздно». И все дело было в том, что Временное правительство намеревалось в те самые дни заключить сепаратный мир с воевавшими на стороне Германии государствами. Понятно, что оплатившего все расходы «купца революции» Парвуса подобное положение дел не устраивало, и он усилил нажим на Ленина. Но, с другой стороны, этот мир был нежелателен и самому Ильичу, поскольку в известной степени выбивал у него из-под ног почву.

Да и как знать, не планировал ли непредсказуемый Керенский сделать следующий шаг по выходу из войны и начать переговоры с Германией.


* * *

Тем не менее, когда с высоты сегодняшнего дня читаешь все эти «рано» и «поздно», ничего, кроме грустной улыбки, они вызвать не могут. И чего бы стоили все эти заседания и переодевания вождя, если бы не Керенский. Злой гений русской революции, он и здесь сказал свое веское слово, и, судя по его переговорам со Ставкой, совершенно не опасался «каких-либо волнений». Но, в конце концов, очнулся и он. В Петроград были вызваны войска с фронта, по улицам разъезжали казачьи патрули, и Временное правительство намеревалось за день до начала работы II съезда взять Смольный и арестовать лидеров большевистской партии.

Петроградские гостиницы и общежития были буквально набиты офицерами, готовыми вступить в бой с большевиками. Но... так и не вступили. Сгубил русский беспорядок. И вместо того чтобы серьезно готовиться к выступлению, офицеры, по свидетельству очевидцев, «лишь бестолково собираются группами, суетятся и не знают, куда им приткнуться. Оружия, кроме шашек и револьверов, у них нет, распоряжений со стороны военного начальства о том, чтобы куда-нибудь явиться, сорганизоваться, никаких не получается, и приходится ждать, как стаду баранов... На военных верхах царит полнейший хаос... Александр Федорович, конечно, занят «высшею политикой»...»

Завидное хладнокровие (или не столь завидную глупость) проявил Александр Федорович и 24 октября, в день, когда подготовка к перевороту шла полным ходом. Заявив на заседании Совета республики, что он никогда не стремился к «неоправданным репрессиям», он в то же время отметил, что большевики так и не освободились от ошибок. А потому и запросил одобрение на решительные меры.

Но куда там... Сразу же начались споры, и Совет Российской республики 122 голосами против 102 осудил деятельность правительства и потребовал от «Комитета общественного спасения» «ликвидировать конфликт с большевиками». И это за день до своего разгона!

Одним словом, все было, как всегда: по-русски бестолково. И надо ли удивляться тому, что, вместо того чтобы нанести мощный удар по всему фронту, Керенский ограничился только нападением 24 октября на типографию «Рабочий путь». Конфисковав дневной выпуск, юнкера уничтожили несколько матриц, опечатали вход в типографию и выставили охрану.

Уже через час в Смольном состоялось заседание ЦК, и на нем было принято решение отбить типографию и наладить выпуск газеты. Сталин на заседании отсутствовал, что вполне понятно: как главный редактор он был уже на месте и принимал соответствующие меры для выпуска газеты. И в 11 часов утра газета вышла из печати.

Днем Сталин выступил на очередном митинге в Политехническом институте. Куда, кстати, ему и принесла очередную записку вождя Фофанова. А затем он... пропал! Что, конечно же, не может не показаться на первый взгляд странным. Вообще, принято считать, что в сентябре — октябре 1917-го Сталин, по словам Дейчера, «отошел даже уже не в тень, в сумерки». Его уход в политическое небытие объяснялся в первую очередь тем, что в конце августа из тюрем вышли все видные большевики, и Сталин перестал играть заглавную роль в партии.

Вот только так ли это было на самом деле? И действительно ли один из главных партийцев, отдавший столько сил революции, в этой самой революции участия не принимал? Конечно, Троцкий воспользуется случаем и язвительно будет говорить о Сталине как о человеке, пропустившем революцию. «Когда между актерами, — напишет он в воспоминаниях, — распределялись роли в этой драме, никто не упомянул имени Сталина и не предложил для него никакого поручения. Он просто выпал из игры».

Да, в отличие от Бубнова, Дзержинского, Милютина, Подвойского и многих других, имени Сталина не оказалось в списке ответственных назначений. Нашли дело даже «предателю» Каменеву, которому поручили вести переговоры с левыми эсерами, но при этом забыли про человека, который столько сделал летом для спасения партии и самого вождя! Только вот забыли ли? И неужели такой человек, как Сталин, поддавшись мелочным обидам, не пошел бы на большевистский праздник из-за какого-то там Троцкого?

Да, конечно, пошел бы, если бы... не Ленин! А вернее, его панический страх оказаться в тюрьме. Кто мог спасти его в случае провала вооруженного восстания? Луначарский? Каменев? Зиновьев? Или, может быть, Троцкий? Тысячу раз нет! Его мог спасти только один человек, и этим человеком был старый и испытанный подпольщик Коба, Иванович и он же Нижарадзе! И сам того не ведая, ближе всех к возможной истине оказался не кто иной, как сам Троцкий!

«Возвращение к работе временно оторванных от нее членов ЦК, — говорил он, — отбрасывает его (Сталина. — Прим. авт.) от той выдающейся роли, которую он занял в период съезда. Его работа разворачивается в закрытом сосуде, неведомая для масс, незаметная для врагов».

Лев Давидович ошибался. Никто никуда Сталина не отбрасывал. Да и какая могла быть оторванность, если «связь с Лениным», по словам того же Троцкого, «поддерживалась главным образом через Сталина». И вряд ли Ленин оставил бы не у дел в самый решающий момент человека, которому не было равных по части устроения заговоров и вооруженных выступлений. Да и кого он мог поставить рядом со Сталиным, который чуть ли не два десятка лет ходил по лезвию бритвы и не только остался жив, но и выбился на самый верх большевистской партии.

Что же остается? А остается та самая работа в «закрытом сосуде», неведомая для масс и незаметная для врагов! И в этом была, вероятно, разгадка «оторванности» Сталина от революции, ибо он был призван обеспечивать безопасность вождя, которую тот, судя по всему, ставил куда выше всех мировых революций вместе взятых.

Его не было в Смольном! А что ему там было делать? Привлекать совершенно не нужное сейчас ни ему, ни Ленину внимание? Да и что делать «миротворцу», каким его уже знали в определенных кругах, в этом большевистском вертепе? И чтобы обезопасить себя (а заодно и Ленина), Сталину надо было держаться как можно дальше от Смольного, вокруг которого, надо полагать, собрались не только сочувствовавшие большевикам. Возможно, именно этим и можно объяснить то, что всего за день до переворота в своей последней предреволюционной статье «Что нам нужно?» он писал... о возможности бескровного переворота. И, упрекая за «роковую ошибку» всех тех, кто передал власть в Феврале Временному правительству, требовал «эту ошибку исправить теперь же». Но... мирным путем.

«Если вы не будете действовать дружно и стойко, — обращался он ко «всем трудящимся», — никто не посмеет сопротивляться воле народа. Старое правительство уступит новому тем более мирно, чем сильнее, организованнее и мощнее выступите вы... У власти должно быть новое правительство, избранное Советами, ответственное перед Советами».


* * *

Вместе с Троцким некоторый свет на поведение Сталина пролил и Подвойский. «Главный штаб восстания, — писал один из самых видных деятелей того времени, — был в Смольном. В случае разгрома Смольного были еще запасные штабы: в Петропавловской крепости и «фронтовые» — в Павловском полку, другой в казармах Балтийского экипажа, третий на «Авроре».

Надо полагать, на случай провала восстания были подготовлены и запасные конспиративные квартиры, где мог бы скрываться Ленин. И доверить эти квартиры и будущую эмиграцию Ленин мог только одному человеку — Сталину. Иначе не стал бы скрываться от членов ЦК, как он делал это после своего прибытия в Петроград и не являлся бы загримированным на его заседания. Восстание восстанием, а вот чем оно могло кончиться, было неведомо никому. Да что там собрание, если Ленин, выезжая на охоту уже в 1919 году в Горки с самыми близкими ему людьми, представлялся... слесарем из Москвы! И вот что писал секретарь Московской партийной организации Н. Угланов в своих воспоминаниях:

«Это было в Ленинграде в 1920 г., в июле месяце во время открытия II конгресса Коминтерна. Я был назначен руководить всей внутренней и наружной охраной конгресса, в помощь ЧК было выделено 300 человек отборных рабочих... Пришел почтовый поезд из Москвы, мы бросились к вагонам искать В.И., а он выскочил из заднего вагона на ходу (!), натягивая на себя пальто. Пальто его действительно обращало на себя внимание. Старое, изношенное, разорванное около воротника и вдобавок ватное, а ведь дело-то было в июле, стояла жара.

Быстро усадив В.И. и приехавшую с ним Марию Ильиничну в закрытую машину, мы на нескольких машинах приехали незамеченными в Таврический дворец. Делегатов конгресса там еще не было... Владимир Ильич сказал: «Едемте в Смольный». Выходя из подъезда Таврического, В.И. быстро снял с головы черную кепку и одновременно вытащил из кармана — надел белую. Все это он проделал в один момент. Тут я подумал, вот конспиратор».

И если Ленин так боялся ездить уже по своей собственной стране, то можно себе представить, какой страх он испытывал, сидя в парике на квартире Фофановой длинными октябрьскими ночами, все еще числясь государственным преступником. Да, в те напряженные дни он, конечно же, болел за революцию, но и за себя, надо полагать, он болел не меньше. Потому и прошел Сталин «мимо революции». Все это, конечно, только догадки, но вряд ли они так уж далеки от истины.



ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Весь день 24 октября Ленин просидел на квартире Фофановой, и все это время его хозяйка носилась по городу, выполняя его поручения. Побывала она с его запиской о «немедленном выступлении» и о том, что «он должен быть в Смольном» и в Выборгском комитете.

Однако, судя по недовольству, какое выражал вождь, читая приходившие к нему записки, видеть его в Смольном не хотели! И как вспоминала сама Фофанова, после очередного отказа Ленин швырнул записку на пол и сквозь зубы произнес: «Сволочи!» Не выдержав томительного ожидания, Ленин решил идти в Смольный, для чего и приказал Рахье «привести к нему Сталина». Это лишний раз говорит о том, что Сталин отнюдь не пропал, а ожидал развития событий в хорошо известном Ильичу месте.

Но тут же решив, что ожидание Сталина «отнимет» у него «уйму времени», Ленин, на свой страх и риск, отправился в Смольный один. Он перевязал щеку, надел парик, поверх которого водрузил кепку и в таком странном для вождя революции одеянии отправился в штаб восстания.

Что ж, каждому, как говорится, свое. Наполеон на Аркольском мосту взял в руки знамя и, раненный в бедро, пошел прямо на австрийские пушки. Матросы и солдаты перед боем надевали чистое белье и ордена. Ленин переоделся под бомжа.

«А по виду мы действительно представляли типичных бродяг», — скажет потом Рахья. И кто знает, не был ли уже тогда заложен в этом образе бродяг великий символ грядущей революции... Однако на этом мытарства вождя не кончились. Его не пустили (!) в Смольный, и тогда Рахья «по примеру карманников, устроил давку». В результате чего часовые были отброшены и вождь проник-таки в Смольный!

Но даже там, в самом центре большевизма, Ленин не решился снять парик. «Он был обвязан платком, — вспоминал позже Троцкий, — как от зубной боли, с огромными очками — вид довольно странный. Проходивший мимо меньшевик Дан внимательно посмотрел на странного субъекта. Ленин толкнул меня локтем: узнали, подлецы».

Да, ничего не скажешь, хорош лидер революции! Но скорее так и должно было быть, и ничего странного в поведении Ленина не было. Несмотря на все свои оптимистические заверения, он, похоже, и сам до самой последней минуты не верил в победу восстания, а потому предпочитал «не светиться».


* * *

В 22 часа 45 минут 25 октября 1917 года открылся II Всероссийский съезд Советов, который во многом изменил расстановку сил на политической сцене и сделал большевиков полновластными хозяевами России почти на девяносто лет.

Началось все с того, что меньшевики и эсеры отказались заседать в президиуме и их места с большой охотой тут же заняли большевики. Затем выступил меньшевик-интернационалист Л. Мартов. Он предложил собравшимся сделать все возможное для мирного разрешения кризиса и создать власть, которую бы признала вся российская демократия. Его поддержал представитель левых эсеров С. Мстиславский, а поднявшийся на трибуну Луначарский заявил, что его партия не имеет ничего против предложения Мартова.

Каменев тут же поставил этот вопрос на голосование, и под громкие аплодисменты предложение было принято. И, как знать, не получила бы Россия коалиционное правительство и демократический путь развития, если бы дальнейшее развитие событий пошло бы в том же духе. Если бы совершенно неожиданно на трибуне не оказались два делегата от армии — Г. Кучина и Я. Хараша. Они-то и поведали съезду, что на улицах столицы идут бои, большевики собираются захватить Зимний и надо сделать все возможное, чтобы не дать захватить власть.

Вот тогда меньшевики и сделали свое печально знаменитое заявление. «Поскольку большевики организовали военный переворот, — зачитал быстро подготовленную резолюцию JI. Хинчук, — опираясь на Петроградский Совет и не посоветовавшись с другими фракциями и партиями, мы не считаем возможным оставаться на съезде и поэтому покидаем его, приглашая все прочие группы и партии следовать за нами и собраться для обсуждения создавшегося положения».

И теперь, когда стало известно, как неожиданно для большевиков повернулись события на съезде, можно только предполагать о той большой игре, которую задумал Ленин.

Если Временное правительство удалось бы арестовать до открытия съезда, на чем так настаивал Ленин, то съезд просто-напросто поставили бы перед свершившимся фактом. Надо полагать, вождь вряд ли бы согласился на образование какого-то там коалиционного правительства с меньшевиками и эсерами и сумел бы оказать давление на съезд. Если бы и это не помогло, он просто-напросто разогнал бы его точно так же, как уже через два месяца разгонит Учредительное собрание. Оно и понятно, караул устал...

Знал ли об этом Сталин? На этот вопрос теперь не ответит уже никто. А если и не знал, то, конечно же, догадывался. Хорошо изучив вождя, он вряд ли сомневался в том, что того остановят какие бы то ни было юридические и уж тем более моральные соображения. Революции позволено все... Но, конечно же, ему нужен был и запасной вариант. На тот случай, если бы Временное правительство не было арестовано до начала работы съезда (как это и было на самом деле) и представители социалистических партий не ушли бы со съезда. И вот тут-то, надо думать, на сцену вышел бы Сталин.

Да и кому же еще, как не ему, известному миротворцу, который буквально за час до начала восстания на вопрос одного из видных эсеров: «Какая цель у Военно-революционного комитета — восстание или порядок?», — не моргнув глазом, ответил: «Конечно же, порядок!»

К счастью для большевиков, события пошли другим путем, и после того как меньшевики, эсеры и бундовцы под оскорбительные выкрики (других большевики не знали) покинули зал, на трибуну взобрался один из главных ястребов революции Троцкий. «Нам предлагают, — сказал он, — откажитесь от своей победы, идите на уступки, заключите соглашение. С кем? С теми жалкими кучками, которые ушли отсюда? Нет, тут соглашение не годится. Тем, кто отсюда ушел и кто выступает с предложениями, мы должны сказать: вы — жалкие единицы, вы банкроты, ваша роль сыграна и отправляйтесь туда, где вам надлежит быть: в сорную корзину истории!» Сделав это историческое заявление, он отправился к пустую комнату, где на расстеленных прямо на полу драных одеялах... распластался Ленин и, по его собственным словам, «опять лег рядом с Владимиром Ильичем».


* * *

Несмотря на успехи восстания, Временное правительство арестовано не было. Сроки взятия Зимнего все время переносились. «Ленин, — вспоминал Подвойский, — метался по маленькой комнате. Он не вышел на открытие съезда Советов... В.И. ругался, кричал, он готов был нас расстрелять». Весьма символично, не так ли? Человек, который не ударил палец о палец для организации восстания, готов был расстрелять тех, кто вытащил его на себе, не только работая по двадцать четыре часа в сутки, но и подвергаясь при этом смертельной опасности!

Интересно и то, кто же тогда на самом деле руководил восстанием, если оба вождя революции скрывались даже в Смольном? И не прав ли был Сталин, который, в конце концов, заявил о том, что Троцкий, который, по его же собственным словам, «в течение последней недели... уже почти не покидал Смольного», есть дутая величина? А уж кто-кто, а он-то многое знал из того, о чем уже не суждено узнать никому...


* * *

В 21 час 45 минут крейсер «Аврора» дал холостой выстрел из шестидюймового орудия, подавая сигнал к началу штурма. Но... никакого штурма не было, пять из шести охранявших Зимний броневиков сразу же перешли на сторону нападавших, а юнкера и женский ударный батальон даже и не думали защищать укрывшихся во дворце министров. «Демонстраций, уличных боев, баррикад, — писал Троцкий, — всего того, что входит в привычное понятие восстания, почти не было».

После полуночи пушки Петропавловской выпустили около тридцати снарядов и ознаменовали разбитым карнизом Зимнего дворца рождение новой эпохи. В два часа ночи Зимний был взят, и В.А. Антонов-Овсеенко наконец-то арестовал министров Временного правительства. Переворот, который позже будет назван Великой социалистической октябрьской революцией, произошел на удивление быстро и практически бескровно. «Мучительно тянулись долгие часы этой ночи, — писал позже Керенский. — Отовсюду мы ждали подкреплений, которые, однако, упорно не появлялись». Да и откуда им было взяться, если, по словам того же Керенского, не было «никакого сопротивления со стороны правительственных войск... Штаб СПб. военного округа с совершенным безразличием следит... за происходящими событиями...»

Да, все было против премьер-министра! И тем не менее Керенский и не подумал сдаваться на милость победителей. На конфискованном автомобиле он отправился на фронт, где намеревался собрать войска и с их помощью покончить с большевиками. Но, увы... он сумел собрать лишь небольшой отряд, который после недолгого сопротивления в Гатчине был разбит. Керенский бежал. Так, по образному выражению французского комментатора, правительство было «опрокинуто, не успев крикнуть «уф».

Узнав об аресте Временного правительства и превратившись из государственного преступника в государственного деятеля, продолжавший свою лежку вместе с Троцким на полу рабочий Николай Петрович Иванов снял парик, смыл грим и снова стал Лениным. «Слишком резкий переход от подполья и перевертовщины — к власти! — устало улыбнулся он. — «Es schwidelt einem!» (кружится голова), — прибавил он почему-то по-немецки и сделал вращательное движение рукой вокруг головы».

Да, все, наверное, так и было: и радость, и головокружение, и улыбка. Но за этим стояла железная решимость уничтожить старую Россию и пойти на любые жертвы при построении новой. И уж кто-кто, а Троцкий прекрасно знал об этом... И вот тут-то в Смольном, словно по мановению волшебной палочки, снова появился Сталин. «Мы, — вспоминал Рахья, — прошли на второй этаж... Владимир Ильич остановился, послав меня искать Сталина. Я его разыскал, и вместе с ним мы вернулись к Владимиру Ильичу...»

Как и когда Сталин оказался так своевременно в Смольном? И почему не появился на начавшем свою работу съезде Советов он, готовивший его повестку? Да все потому же! Ждал победы...

В 3 часа 10 минут возобновилось заседание II съезда Советов, и Луначарский огласил написанное Лениным воззвание к рабочим, солдатам и крестьянам, в котором говорилось о мечте всей его жизни: о том, что «съезд (читай: большевики) берет власть в свои руки!» Вскоре Ленин ушел ночевать к Бонч-Бруевичу. Но даже сейчас они покинули Смольный через запасной выход. (Так, на всякий случай!) Дома Бонч-Бруевич наглухо закрыл все двери и разложил на столе пистолеты. «Могут вломиться, — объяснял он свое поведение, — арестовать, убить Владимира Ильича».

Так закончился один из самых трагических дней в российской истории. Трудно сказать, о чем думал Сталин в тот исторический для страны день. Да, в силу обстоятельств он пребывал в самые решающие дни в тени и не потрясал, как Троцкий, проникновенными речами многотысячные толпы. Но именно он был одним из тех, кто в те переломные для страны месяцы вез на себе тяжелейший груз организационной работы.

Не очень корректно сравнивать политику с футболом, но если все же провести такую параллель, то Троцкий был блестящим нападающим, который мог забить потрясающий по красоте гол и сорвать овации восторженных трибун. Сталин не срывал аплодисментов, но именно он был той «рабочей лошадкой», которая везла на себе тяжеленный воз черновой работы революции.

Да, трибуны восхищаются в первую очередь голеадорами, но каждый настоящий тренер знает, что именно такие «рабочие лошадки» чаще всего и обеспечивают победу, создавая условия для голеадоров. Он не выходил под ослепительные огни рампы и оставался по большей части за кулисами. Но, как показывает сама жизнь, настоящая история чаще всего и делалась именно за этими самыми кулисами...

Да, он не получил тех политических дивидендов от революции, какие обрели Свердлов и Троцкий, а последний вообще стал считаться ее творцом.

Все могло быть намного проще. И если отбросить версию о специальном задании Сталина по спасению, в случае необходимости, Ленина, то могло быть и так, что он и на самом деле обиделся. Хотя если верить его родственникам по линии жены, то они вообще уверяли в телепередаче «Надежда — жена Сталина», что не было в те октябрьские дни никаких метаний и обид. А была самая обыкновенная страсть, и революцию Сталин пропустил не из-за Троцкого и Свердлова и даже не из-за Ленина, а по той простой причине, что в те решающие для судьбы страны часы пребывал с Надеждой.

Что ж, все может быть... Да и не это важно. Главным было то, что именно в 1917 году, как заметил Троцкий, Иосиф Джугашвили, несмотря ни на что, «стал признанным членом генерального штаба партии. Он перестал быть Кобой. Он окончательно стал Сталиным»! А это дорогого стоило...



ЧАСТЬ III 

НА ФРОНТАХ ГРАЖДАНСКОЙ



ГЛАВА ПЕРВАЯ

Сформированное на II съезде Советов «впредь до созыва Учредительного собрания временное рабочее и крестьянское правительство» было решено назвать Советом народных комиссаров. Ленин был в восторге. «Это превосходно! — довольно восклицал он. — Ужасно пахнет революцией!»

В этом он не ошибался! Первый состав Совнаркома не столько пахнул, сколько вонял революцией, поскольку большинство народных комиссаров не имели даже приблизительного представления о том, чем им теперь предстояло заниматься. Как, впрочем, и сам Ленин, который стал во главе кабинета министров и взял на себя куда более широкие полномочия, нежели Витте или тот же Столыпин. Что же касается его министров, то они назначались исключительно за их преданность партии и лично Владимиру Ильичу, а отнюдь не за специальные знания и умение работать...

И о том, каким инфантильным мечтателям досталась огромная и разрушенная страна, лучше всех других поведал Молотов. «Первые три дня, — вспоминал он, — мы из Смольного не выходили, сидели рядом — я, Зиновьев, Троцкий, напротив Сталин, Каменев. Новую жизнь мы представляли отрывочно. Ленин, например, считал, что в первую очередь у нас будет уничтожен... гнет денег, гнет капитала, чтобы в 1920-х годах с деньгами покончить». Вот потому мы и по сей день имеем то, что имеем. А вернее, не имеем ничего — ни сытой, достойной жизни, ни радостной и беззаботной юности, ни покойной и обеспеченной старости. Потому что именно этим предававшимся бесплодным мечтам людям предстояло строить новую жизнь.

Пройдет всего год, и Ленин с нескрываемой злостью воскликнет: «У нас 18 наркоматов, из них не менее 15 — никуда не годны — найти везде хороших наркомов нельзя». Особенно если не искать и ставить на посты министров людей с образованием церковно-приходской школы. И, слушая этот вопль души, можно было подумать, что этих самых никуда не годных наркомов Ленину навязал, по крайней мере, Керенский. Но... нет, всех этих людей находил и назначал сам Ленин, и злиться ему, в конечном счете, надо было только на самого себя.

И что самое печальное, он знал, что делал! Иначе как объяснить его послание в Берн в июне 1918 года А.А. Иоффе: «Едут к Вам Сокольников и Бухарин, а кажись, и Ларин(!). Пользуюсь случаем, чтобы Вас несколько предупредить... Бухарин лоялен, но зарвался в «левоглупизм» до чертиков. Сокольников свихнулся опять. Ларин — мечущийся интеллигент, ляпала первосортный. Поэтому будьте начеку со всеми этими премилыми и препрекрасными делегатами».

А вот еще один образчик того, как Ленин относился к работе. Летом 1918 года на фронт к Кедрову прибыли некие Уралов и Ногтев для организации работ со взрывчаткой. И каково же было изумление Кедрова, когда он ознакомился с характеристикой, которую дал Ильич присланным двум «специалистам». Вождь рекомендовал их «как преданных и стойких товарищей, хотя и незнакомых с подрывным делом». Остается только добавить, что этим «незнакомым с подрывным делом» товарищам надлежало подготовить к взрыву котласские огнеприпасы и взорвать их в нужную минуту!

«У нас, — писал А.А. Иоффе, — человека берут от сохи и назначают членом коллегии НКРКИ не потому, что он что-нибудь понимает в инспекции или когда-нибудь этим интересовался, а только потому, что ему надо заткнуть глотку и «орабочить» РК инспекцию...»

В отличие от большинства первых народных комиссаров Сталину было намного легче. Хотя бы потому, что ему не пришлось преодолевать саботаж доставшихся ему в наследство царских чиновников. По той простой причине, что никаких учреждений по национальным вопросам в царской России не было. У него, надо заметить, вообще ничего не было, даже комнаты. И тогда ему вызвался помогать польский революционер С.С. Пестковский. Он быстро нашел комнату в Смольном, повесил на ней табличку с надписью «НАРКОМНАЦ», а затем отправился к Троцкому и выпросил у него 3000 рублей. К вечеру того же дня в Наркомнаце появился еще один сотрудник. Им оказался приятель Пестковского по каторге Феликс Сенюта.

Впрочем, Сталин недолго ютился в этой комнатушке. В декабре Ленин приказал предоставить сталинскому ведомству помещение Совета бывшего МВД и выделить 500 тысяч рублей. А уже 1 ноября они подписали Декларацию прав народов России, в которой были отражены основные принципы национальной политики нового советского государства. Отмена всех национальных и религиозных ограничений или привилегий, равенство всех народов, свободное развитие всех национальных и этнических групп, право на самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельных государств...

Так начиналось правление Ленина. С первых же дней пребывания у власти вождь куда как убедительно доказал, что в политике нет и не может быть даже намека на нравственность. И когда всего через два дня после переворота против большевиков выступили верные присяге юнкера петербургских военных училищ, их просто-напросто расстреляли из пушек. Теперь могли видеть все: новая власть — не Керенский и шутить не будет!

Покончив с «мальчишками», Ленин приказал закрыть неугодные ему газеты, чтобы не мутили и без того мутную революционную воду. Как видно, Ильич уже тогда начинал страдать провалами в памяти и напрочь позабыл о том, как в 1903 году требовал от Николая II «свободы сходок, свободы печати и амнистии всех «политиков» и всех «сектантов», а летом 1917-го обвинял Керенского в захвате «фактической государственной власти», арестах большевиков и «закрытии их газет не только без суда, но и без постановления правительства». Надо полагать, Ильичу было бы намного легче, если бы «Правду» закрыли по специальному постановлению правительства.

Да и с Марксом как-то не складывалось. Что-то он там напутал со свободной печатью, которая, по его мнению, была «зорким оком народного духа, воплощенным доверием народа к самому себе и тем духовным зеркалом, в котором народ видит самого себя, а самопознание есть первое условие мудрости».

Но... не нравилось вождю это самое самопознание, и он запретил даже те социалистические газеты, которые издавали Плеханов и Горький. «Буревестник революции» не выдержал и назвал Ленина «расчетливым лжецом, у которого не вызывают никаких чувств ни жизнь, ни честь пролетариата». Рабочий класс, по его словам, представлялся Ленину не миллионами живых людей, а какой-то рудой, над которой он ставил свои бесчеловечные опыты. А посему призывал не допустить, чтобы «авантюрист и безумец обременил его ответственностью за позорные, бессмысленные и кровавые преступления, отвечать за которые когда-нибудь придется не Ленину, а пролетариату».

Производили ли все эти причитания первого пролетарского писателя хоть какое-нибудь впечатление на Сталина? Вряд ли. Революционер до мозга костей, он давно уже жил по законам и нормам революционного времени и исповедовал тот самый лозунг, который уже позже выдвинет сам «буревестник революции»: «Если враг не сдается, его уничтожают!»

Для его уничтожения уже 7 декабря 1917 года была создана знаменитая Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем. ВЧК имела свои вооруженные силы, а со второй половины декабря при местных Советах стали создаваться свои собственные ЧК. В 1921 году общая численность сотрудников ВЧК, к задачам которой прибавилась охрана государственных границ, составляла 31 тысячу человек.

Но самым интересным было то, что никаких чрезвычайных полномочий у этой самой комиссии не было. Поначалу в ее обязанности входила также борьба с забастовками служащих правительственных учреждений. Несколько позже слова «с саботажем» были заменены на «и преступлениями по должности». Надлежало ЧК бороться и с так называемыми пьяными погромами (разграблением винных складов) и бандитизмом «под флагом анархизма».

Что касается правовой основы, то в самом начале своего существования ВЧК имела право только на арест с дальнейшей передачей арестованных в следственную комиссию трибунала, откуда те шли уже в суд. Однако в связи с наступлением немцев 21 февраля 1918 года ВЧК получила право внесудебного решения с применением высшей меры наказания. И вот с того самого дня ВЧК стала «чрезвычайкой» в истинном значении этого слова, поскольку декрет «Социалистическое Отечество в опасности» провозглашал: «Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления». И теперь выведенные из-под всяческого юридического контроля чекисты не только занимались оперативной работой, арестовывали, но и судили, подменяя собой следственные и судебные органы. Конечно, это не могло не вести к самым пагубным последствиям. Ведь что спрашивать с людей, которые обладали правом расстреливать любого на месте?

Да что судить чекистов, которые как-никак, а часто рисковали своими жизнями, если через месяц после прихода к власти сам Ленин разработал Декрет о реквизициях, как назывались, по сути, организованные грабежи. Дело доходило до того, что вождь самолично намечал квартиры, которые надо было грабить в первую очередь и что именно из нижнего белья оставлять владельцам.

Естественно, вопросы эти архиважные, и все же надо было как можно скорее решать, что делать со старой армией, как покончить с войной? Ленин уже начинал осознавать, что удержать власть будет куда труднее, нежели завоевать ее. Тем более что уже в самом начале ноября верный Временному правительству генерал Краснов двинул свои войска на Петроград с твердым намерением разбить большевиков. Однако Краснов был арестован. Не желая ссориться с казаками, большевики взяли с генерала честное слово не сражаться с советской властью и отпустили на все четыре стороны, чем вызвали ярость вождя, требовавшего расстрела мятежного генерала.

Положение осложнялось еще и тем, что во фронтовых частях соотношение сил было далеко не в пользу большевиков. Благо, вооруженные силы управлялись из ставки Верховного главнокомандующего в Могилеве, во главе которой стоял генерал-лейтенант Н.Н. Духонин. Это был «откровенный и честный человек», который не любил политику и видел свой долг в руководстве все еще воюющей армией. Не спешил он кончать и с взявшими власть большевиками.

7 ноября Совнарком приказал Духонину предложить командованию всех неприятельских армий приостановить военные действия. Генерал ответил отказом, чем и решил свою судьбу. Возмущенный непокорностью генерала Ленин назначил вместо Духонина Верховным главнокомандующим... прапорщика Н.В. Крыленко и дал генералу предписание «под страхом ответственности... продолжать ведение дела, пока не прибудет в ставку новый главнокомандующий».

Духонин посчитал это назначение шуткой, связался с командующими фронтами и сообщил им, что никогда не пойдет на мирные переговоры с немцами. Затем обратился к солдатам с требованием продолжать войну. Но... воевать уже никто не хотел. 13 ноября Крыленко отправил трех парламентеров через линию фронта, а на следующий день командование немецких войск на Восточном фронте дало согласие на начало мирных переговоров.

20 ноября в Могилев прибыли эшелоны Крыленко, и тот доложил Ленину: «Судьба Духонина решена...» Солдаты пожелали увидеть отказавшего спасаться бегством генерала, и когда тот вышел к ним, его даже не стали слушать, а подняли на штыки. И с того самого дня по фронтам и тылам пошла гулять крылатая фраза: «Отправить в штаб к Духонину...»

22 ноября 1917 года было подписано соглашение с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией о приостановке военных действий на русском фронте. 16 декабря 1917 года были опубликованы декреты за подписями Ленина, Крыленко и Подвойского, согласно которым власть в армии передавалась солдатским комитетам. И как это ни парадоксально, но сами солдаты выбирали себе командиров.

Так было покончено со старой армией, и Совнарком принял решение создавать новую, теперь уже революционную армию на добровольной основе, для чего при Наркомате по военным делам появилась Всероссийская коллегия по организации и формированию новой армии.

Теперь на очереди стояло то самое Учредительное собрание, созыва которого в свое время Ленин так требовал от царя. Конечно, Ленин не стал бы возиться с собранием, прекрасно понимая, что не пользующиеся широкой поддержкой в стране большевики проиграют выборы. Но, поскольку партию связывали обещания провести выборы и официальная машина была запущена, выборы решили не отменять.

Как и ожидалось, выборы показали истинный расклад в стране, и из 707 депутатов Учредительного собрания большевики получили всего 175 мест. И столь ничтожное количество не шло ни в какое сравнение с 410 депутатами от партии эсеров. Теперь Сталин даже не сомневался: сотрудничать с вошедшими в состав собрания кадетами, меньшевиками и в высшей степени антибольшевистски настроенными украинцами вождь не будет и найдет удобный предлог для расправы с ними.

Подготовку к разгону Учредительного собрания Ленин начал с обычной для него демагогии — «Тезисов об Учредительном собрании», в которых он убедительно (во всяком случае, для себя) доказал, «что Республика Советов является более высокой формой демократизма, чем обычная буржуазная республика с Учредительным собранием», и представляет собой «единственную форму, способную обеспечить наиболее безболезненный переход к социализму».

Объявив, таким образом, Учредительному собранию войну, Ленин арестовал неугодных ему лиц, среди которых был и лидер правых эсеров Авксентьев со своими ближайшими помощниками. Правда, арестовали его не как «члена Учредительного собрания», а за «организацию контрреволюционного заговора».

Наличие этого самого «контрреволюционного заговора» было подтверждено покушением 1 января 1918 года на вождя после его выступления в Михайловском манеже. «Когда Владимир Ильич, — читаем в биографии Ленина, — возвращался с митинга, автомобиль, в котором он ехал, был обстрелян террористами-контрреволюционерами».

И по сей день неизвестно, кто же именно стрелял в машину, если стрелял вообще. Но уже на следующий день состоялось совместное заседание ЦК РСДРП (б) и ЦК левых эсеров. На нем обсуждались вопросы об Учредительном собрании и покушении на Ленина. И кто знает, не договорились ли его участники о том, что новогоднее покушение на Ленина было организовано поборниками Учредительного собрания. Ведь не случайно Надежда Константиновна «вспоминала» чуть ли не 20 лет спустя: «Правые эсеры толковали о необходимости борьбы с большевиками. Наиболее правые из них создали военную организацию, устроившую неудавшееся покушение на Ленина». Ну а дальше, понятно, больше: «Эта организация, — продолжала «вспоминать» Крупская, — деятельно подготовляла в день открытия Учредительного собрания — 5 января — вооруженное восстание».

«Покушение на вождя, — узнаем мы все из той же биографии Ленина, — вызвало величайшее возмущение трудящихся. В письмах и телеграммах, на митингах и собраниях рабочие, крестьяне, красногвардейцы клеймили позором врагов народа, требовали суровой расправы с ними». А заодно, надо полагать, и над самим собранием.

Похоже, даже сам Сталин не знал всей правды о столь своевременном покушении на Ленина. Зато первому боевику Закавказья, на чьем боевом счету числилась не одна загубленная жизнь, было прекрасно известно другое: когда серьезные люди хотели убить, они, как правило, убивали, и задумай правые эсеры убить Ленина, они бы его убили.

Что же касается выступления в центре столицы, о котором так любил рассказывать бывший комендант Смольного Мальков, то оно было. Только отнюдь не контрреволюционное. Утром 5 января к Таврическому дворцу двинулись колонны демонстрантов с мирными лозунгами в поддержку той самой мечты, которой вот уже почти два десятка лет жила вся Россия.

Однако Ленин не зря вышел живым из покушения. Он объявил чрезвычайное положение, и на углу Литейного и Невского демонстрация была расстреляна. Да и не мог же он допустить почти 60 тысяч человек ко дворцу, где уже очень скоро многовековая мечта российского народа будет растоптана самым беспардонным образом.

Учредительное собрание начало свою работу 18 января 1918 года, и против всех правил его открыл Свердлов, который предложил собранию принять составленную Лениным «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа». Декларация объявляла Россию Республикой Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и констатировала, что вся власть в центре и на местах принадлежит Советам.

Во втором пункте «Декларация» гласила, что Советская Российская Республика учреждалась на основе свободного союза свободных наций как Федерация Советских Национальных Республик. Ну а дальше шло то, что, конечно же, не могло вызвать восторга у депутатов Учредительного собрания.

«Будучи выбранным на основании партийных списков, — бесстрастно ронял в притихший зал Свердлов, — составленных до Октябрьской революции, когда народ не мог еще всей массой восстать против эксплуататоров, не знал всей силы их сопротивления при отстаивании ими своих классовых привилегий, не взялся еще практически за созидание социалистического общества, Учредительное собрание считало бы в корне неправильным, даже с формальной точки зрения, противопоставить себя советской власти... Вся власть в Российской Республике принадлежит Советам и советским учреждениям. Поэтому всякая попытка со стороны кого бы то ни было или какого бы то ни было учреждения присвоить себе те или иные функции государственной власти будет рассматриваться как контрреволюционное действие. Всякая такая попытка будет подавляться всеми имеющимися в распоряжении советской власти средствами, вплоть до применения вооруженной силы».

Вот так, не больше и не меньше! Остается только добавить, что, согласно этому заявлению, Ленину надо было начинать применять вооруженную силу против... собственной партии, поскольку именно она с первого же дня советской власти подмяла под себя все Советы и руководила страной...

Разумеется, Декларация большевиков была отвергнута. Правые эсеры предложили обсудить текущие политические вопросы, начались дискуссии, а под утро Раскольников заявил об уходе большевиков из собрания из-за «контрреволюционного большинства».

Час спустя ушли меньшевики, а затем... начальник военного караула матрос Железняков произнес свое знаменитое: «Караул устал!» В пять часов утра было решено сделать перерыв и возобновить заседание в полдень. Но... ничего этого уже не было, Учредительное собрание было разогнано, и у входа в Таврический дворец стоял отдохнувший караул...

В какой уже раз продемонстрировав великое искусство мгновенно приспосабливаться к любой обстановке, попирая любые нравственные и юридические законы, Ленин избавился от опасного конкурента и сделал «временное правительство рабочих и крестьян» постоянным на целых восемь десятков лет. Что же касается Сталина, то он получил еще один великолепный урок тактического мастерства и даже не сомневался в том, что пройдет еще совсем немного времени и Ленин найдет способ избавиться от совершенно ненужных ему во властных структурах левых эсеров, с которыми он пока был вынужден сотрудничать...

В разгоне Учредительного собрания Сталин не принимал непосредственного участия, у него хватало и других дел. Он был членом ЦК, наркомом по делам национальностей, входил во всевозможные группы и комитеты и отвечал за отношения с Украиной, чрезвычайным комиссаром которой он предложил назначить Орджоникидзе.

А с бывшими национальными окраинами отношения, надо заметить, пока не складывались. 7 ноября 1917 года Центральная рада Украины объявила ее независимой республикой. Через две недели о своей независимости объявила Молдавия, в феврале 1918 года Закавказский сейм провозгласил независимость Закавказья. О неподчинении Петрограду объявили правительства Дона, Кубани и Терека, которые снова заговорили о казаках как об особом народе. Великая и неделимая Россия разваливалась буквально на глазах, и Сталин делал все возможное, чтобы остановить этот развал.

На словах большевики выступали за самоопределение наций, однако на деле даже и не собирались приветствовать подобные тенденции и уже тем более помогать этим самым нациям. Особенно если вспомнить, что РКП(б) была не русской, а общероссийской партией. Исключение составляли лишь Финляндия и

Польша, где социал-демократические партии возникли раньше РСДРП, а движение за независимость началось еще задолго до Октябрьского переворота.

Сталин начал прорабатывать национальный вопрос в связи с принятием Конституции 1918 года и настаивал на создании федеративной республики. Комиссия приняла его проект, который и нашел свое отражение в 11-й статье Конституции, согласно которой регионы с особым бытом и национальным составом приобретали в рамках РСФСР областную автономию.

Ленин и здесь показал, чего стоили все его декларации о свободном отделении наций, и Сталин озвучил его пожелания на III Всероссийском съезде Советов 15 января 1918 года. «Все указывает на необходимость толкования принципа самоопределения как права на самоопределение не буржуазии, а трудовых масс данной нации, — заявил он. — Принцип самоопределения должен быть средством для борьбы за социализм и должен быть подчинен принципам социализма».

А коль это было так, то Сталин предложил все те области, которые отличались «особым бытом и национальным составом», включить в состав Российской Республики в качестве «Областных Советских Республик». Ну и само собой понятно, что этими «областными Советскими Республиками» должны были стать Польша, Финляндия, Украина, Крым, Закавказье, Туркестан, Киргизский край, татаро-башкирская территория, Сибирь и практически все то, что входило в состав бывшей Российской империи. По сути, на место империи царской должна была прийти империя советская. Правда, при этом, по словам Сталина, царистский унитаризм сменялся добровольным федерализмом.

В декабре 1922 года окончательно выяснятся расхождения между Сталиным и Лениным во взглядах на национальное устройство советского государства. Но вряд ли можно думать, что Сталин мечтал о самоопределении наций. Более того, все его поведение дает возможность полагать, что ему никогда не нравилось это самое определение, и он выступал за федеративное устройство, т.е. все за ту же империю, в которой главную роль должен был играть центр.

Вся беда была только в том, что никто не хотел добровольно входить в подчинение Петрограду. И далеко не случайно посол Великобритании во Франции лорд Берти, к великой радости, записал 6 декабря 1918 года в своем дневнике: «Нет больше России! Она распалась, исчез идол в лице императора и религии, который связывал разные нации православной веры. Если только нам удастся добиться независимости буферных государств, граничащих с Германией на востоке, т.е. Финляндии, Польши, Эстонии, Украины и т.д., и сколько бы их не удалось сфабриковать, то, по-моему, остальное может убираться к черту и вариться в собственном соку».

Трудно сказать, кого подразумевал посол под местоимением «нам», но Германии на самом деле удалось создать «польское государство» на захваченной ею российской территории Польши и Литовский совет. Признала она и независимость Украины. 6 декабря 1917 года была провозглашена независимость Финляндии, несмотря на выступление Сталина на ноябрьском съезде социал-демократической партии Финляндии, на котором он призывал к «добровольному и честному союзу финского народа с народом русским».

Но, увы... не захотел финский народ ни «добровольного», ни уж тем более «честного союза» с народом русским. Совнарком признал независимость Финляндии, и Запад получил еще одно буферное государство, которое сразу же заявило о своем неприятии советской власти. И Сталину не осталось ничего другого, как только высказать сожаление по поводу того, что русским социалистам пришлось предоставить независимость стране, где правит буржуазия, и обвинить финских социал-демократов в «нерешительности и непонятной трусости», которые якобы помешали им взять власть в свои руки, как это сделали сами большевики.

Ничего не получилось и из его давления на советское правительство Украины, которое было создано в противовес Центральной раде во главе с Петлюрой. «Достаточно играть в правительство и республику, — писал он в своей телеграмме, направленной в Харьков, — кажется, хватит, пора бросать игру». Украинцы заявили решительный протест против подобного обращения, и Сталину было самым строгим образом указано на недопустимость подобных заявлений.

Как нарком по делам национальностей Сталин постоянно выступал с докладами о положении в Туркестане, на Кавказе, на Урале, на Дону, в турецкой Армении, об автономии татар. Ну а поскольку в ходе распада Российской империи в различных районах то и дело возникали движения за национально-территориальную автономию, как это было у тех же поволжских татар и уральских башкир, Сталин обратился в апреле 1918 года к Советам названных территорий.

Объявив совершенно неприемлемым путь «буржуазной автономии», он писал, что надо оторвать массы от буржуазного руководства, «отнять» у них автономию и превратить ее из буржуазной в советскую. На деле же это означало оставление в руках центрального правительства «всех важных для всей страны функций» с поручением автономным областям решать главным образом задачи, относящиеся к административно-политической и культурной сферам, где употреблялся бы родной язык.

Доверив контроль за политикой национальностей западных районов страны одному из своих самых близких помощников Пестковскому, сам Сталин занялся Востоком. В то же время он приблизил к себе и 30-летнего украинца, революционера со стажем И.П. Товстуху, который зарекомендовал себя хорошим организатором. Этот и на самом деле способный и очень скромный человек стал первым личным секретарем Сталина и первым его биографом.



ГЛАВА ВТОРАЯ

И все же в первые месяцы после Октябрьского переворота Сталин был куда больше занят выполнением особых заданий Ленина. Особенно если учесть тот факт, что 29 ноября ЦК предоставил «большой четверке» — Ленину, Сталину, Троцкому и Свердлову — право решать все срочные вопросы, правда, с небольшим дополнением. В этих решениях должны были принимать участие те члены ЦК, которые в этот момент... окажутся в Смольном. Что выглядело весьма странным. И было не так трудно подгадать для решения этих самых «экстренных» вопросов такое время, когда в Смольном были только вышеперечисленные лица.

Ну а поскольку Свердлов был постоянно занят в секретариате ЦК, то «четверка» превратилась в «большую тройку». И Сталин все чаще выступал в роли порученца Ленина. Его комната находилась недалеко от кабинета Ленина, и тот то и дело вызывал к себе «чудесного грузина».

В архиве Октябрьской революции есть интереснейший документ, который объясняет очень многое. Называется он «Инструкция караулу у кабинета Ленина». В соответствии с этой инструкцией право входить к Ленину практически в любое время дня и ночи имели только два человека: Троцкий и Сталин. Что касается первого, то с ним все было ясно. Он уже был признанным вождем революции, и его портреты красовались повсюду вместе с портретами Ленина и Зиновьева. А вот чем так прославился «прошедший мимо революции» Сталин, догадаться нетрудно...

Главным вопросом зимой и весной 1918 года стал вопрос о мире с Германией. Как и всегда, мнения разделились. Сторонник «революционной войны» Бухарин считал, что только германо-японская оккупация может «пробудить» крестьян России. И только после того, говорил он, как им в ноздри будет вставлено «железное кольцо», мы получим священную войну. Не верил в способность России самостоятельно выстоять и Троцкий, продолжавший уповать на мировую революцию и помощь европейского пролетариата.

Что же касается Сталина, то он мыслил куда более трезво. «Принимая лозунг революционной войны, — говорил он, — мы играем на руку империализму. Позицию Троцкого невозможно назвать позицией. Революционного движения на Западе нет, нет в наличии фактов революционного движения, а есть только потенция, ну, а мы не можем полагаться в своей практике на одну лишь потенцию».

Ленину было уже не до дискуссий, продолжение войны грозило большевикам катастрофой, солдаты покидали фронт и обещали повернуть оружие против обманувших их большевиков. 9 декабря 1917 года в Брест-Литовске начались переговоры российской делегации во главе с членом ЦК Адольфом Иоффе с представителями Германии.

8 января 1918 года на совещании ЦК Ленин зачитал свои «Тезисы по вопросу о немедленном заключении сепаратного и аннексионного мира». Как видно, Ильич и на этот раз забыл свой доклад об итогах 7-й Всероссийской конференции, в котором он заявил: «Почему мы, большевики, против сепаратного мира, т.е. против мира только России с Германией? Сепаратный мир — глупость, потому что он не разрешит коренного вопроса, вопроса о борьбе с капиталистами и помещиками».

За «Тезисы» проголосовали 15 участников совещания, 32 партийца поддержали позицию левых коммунистов во главе с Бухариным, которые выступали за отказ от всяких соглашений с Германией и ведение революционной борьбы. Еще 16 человек стояли за позицию Троцкого: объявление войны прекращенной, отказ от подписания мира и демобилизация армии.

9 января история повторилась, и большинство высказалось против подписания аннексионного мира как основного средства начавшейся, по убеждению Ленина, мировой революции. Большинство руководителей партии были за войну. Дзержинский однозначно заявлял, что подписание мира есть полная капитуляция. Зиновьев даже не сомневался в том, что мир ослабит революционное движение на Западе, а у Урицкого не поднималась рука, чтобы «подписать похабный мир».

По сути дела, Ленин остался один, и вот тогда-то он ухватился за весьма оригинальное предложение Троцкого. «Войну прекращаем, — заявил тот, — армию демобилизуем, но мира не подписываем. Если немцы не смогут двинуть против нас войска, это будет означать, что мы одержали огромную победу. Если они еще смогут ударить, мы всегда успеем капитулировать».

Что бы там ни говорили, это был компромисс, и Сталин подвел общее мнение. «Этому надо положить конец, — призвал он покончить с разногласиями. — Выход из тяжелого положения дала нам средняя точка — позиция Троцкого». Позиция Троцкого была не только «средней точкой», но и надеждой, пусть и весьма наивной, но все же надеждой на то, что европейский пролетариат опомнится и зажжет революционное пламя. Это позволило бы Ленину вести мирные переговоры уже совсем по-другому...

9 февраля Германия подписала мирный договор с Украиной и потребовала от приехавшего в Брест Троцкого принять их условия мира. И вот тогда-то Лев Давидович заявил о том, что Россия выходит из войны, но не может поставить своей подписи под условиями, «которые несут с собой гнет, горе и несчастье миллионам человеческих существ... Мы, — говорил он изумленным представителям Германии, — выходим из войны, но мы вынуждены отказаться от подписания мирного договора!»

Сделав свое дело, Троцкий вернулся в Петроград, и уже 14 февраля ВЦИК одобрил «образ действий своих представителей в Бресте». А еще через четыре дня большевики узнали о том, что Германия продолжала себя считать в «состоянии войны с Россией». Как это ни было печально для большевиков, европейский пролетариат так и не пришел им на помощь. Возмущенный (непонятно только чем) Ленин сказал Троцкому: «Ничего не поделаешь, придется драться! Иного выхода у нас нет!» Но уже через минуту опомнился: «Нет, нам нельзя менять политику...»

Немцы быстро продвигались вглубь страны, нависла угроза над Петроградом, и Сталин потребовал от Петроградской партийной организации «организовать десятки тысяч рабочих и двинуть поголовно всю буржуазию под контролем рабочих на рытье окопов под Петербургом». Одновременно он призвал Украинскую Советскую Республику «организовать... отпор от Киева с запада, задержать банды германцев во что бы то ни стало, и отстоять Петроград и Киев».

Однако все было напрасно, немцы сметали все на своем пути и в считанные мартовские дни создали под своим протекторатом Белорусскую Народную Республику, а в конце 1918 года — Латвию и Эстонию.

И снова начались ожесточенные споры. Большинство членов ЦК требовали продолжения войны. Оно и понятно: новые условия мира были еще хуже, и теперь Россия теряла Прибалтику и часть Белоруссии, Карс, Батум, Ардаган, должна была признать независимость Украины и уплатить Германии шесть миллиардов марок контрибуции.

В конце концов, Ленин победил. Троцкий подал в отставку, вместо него народным комиссаром по иностранным делам был назначен Чичерин, а Льву Давидовичу было поручено заниматься созданием армии теперь уже в качестве наркома по военным делам и председателя Реввоенсовета республики.

На подписание мира в Брест поехал Л.Б. Красин, представлявший собой одну из самых ярких фигур среди большевиков. Прекрасный инженер, четыре года работавший в Германии, он был, наверное, единственным среди ленинского окружения человеком, который разбирался в современной экономике и торговле. 3 марта советская делегация подписала договор с Четвертым союзом, 22 марта он был ратифицирован германским рейхстагом, и Первая мировая война для России закончилась...

Брестский мир и сегодня вызывает неоднозначное к себе отношение. И по сей день звучат вопросы: а что было бы, если бы... Но все это не имеет уже ровным счетом никакого значения. Брестский мир был заключен, Германия получила «свое», а Ленин удержался у власти. Что бы там ни говорили о Германии, но он-то сам оказался заложником собственного лозунга о немедленном прекращении войны. И продолжи он ее, его смели бы не немцы, а те самые миллионы одетых в солдатские шинели крестьян, которые продолжали погибать.

Сражения в партии за заключение «похабного мира» явились очередным уроком для Сталина. Он ясно видел, что Ленин готов пожертвовать всем, чтобы только остаться у власти. Для него не было секретом, что приход большевиков к власти был обусловлен отнюдь не большой любовью к ним со стороны народа. В отличие от Временного правительства Ленин правильно оценил конъюнктуру и обещал дать измученным людям то, чего они больше всего желали: мир.

Оно и понятно! «Солдаты, — говорил 21 сентября 1917 года на заседании Петроградского Совета приехавший с фронта офицер, — не хотят ни свободы, ни земли. Они хотят только одного — конца войны. Что бы вы здесь ни говорили, солдаты больше воевать не будут!» И продолжи Ленин войну, его режим был бы сметен в считанные недели.

Но по большому счету дело было даже не в Ленине и его желании или нежелании продолжать войну. Совершенно разложившаяся стараниями большевиков, Временного правительства и Петроградского Совета старая армия уже не могла воевать.

И в то же время Брестский мир стал своего рода политическим волнорезом, резко изменившим политическую обстановку внутри России. По той простой причине, что все те, кто стоял за Временное правительство и продолжение войны и считался до самого недавнего времени патриотами, теперь были заинтересованы в продолжении войны с Германией уже как ее союзники. Поскольку только с помощью продолжавшей войну Германии они надеялись свергнуть большевистское иго. И таким образом социальные интересы оказались на какое-то время сильнее национальных... Что же касается самих большевиков во главе с Лениным, то, подписывая «похабный мир», они вообще не следовали никакой доктрине, до нее они еще просто не доросли и руководствовались прежде всего чувством самосохранения.



ГЛАВА ТРЕТЬЯ

С этим самым чувством самосохранения большевистское руководство и отправилось в марте 1918 года в Москву, утратив тем самым контроль над огромными российскими территориями.

Переехал в Москву и Сталин. Вместе... с Надеждой Аллилуевой. Когда она хотела сообщить о своем отъезде отцу, Сталин поморщился: «Зачем? И так узнает!» Конечно, ей не нравилось подобное бегство. Она любила и жалела отца, который был счастлив в революции и несчастлив в семейной жизни. И она знала, каким тяжелым ударом будет для него ее уход. Но... Сталин был неумолим...

Московский Совет выделил Сталину под его учреждение два бывших особняка, расположенных на разных улицах. Однако Сталину такое решение не понравилось: ему очень хотелось иметь все «свое». Он пожелал заполучить в свое распоряжение здание Большой сибирской гостиницы в Златоустинском переулке.

Гостиница оказалась уже занята Высшим советом народного хозяйства. О чем и свидетельствовала приклеенная на ее парадной двери бумажка. Однако столь пустячное препятствие не остановило наркома. Он сорвал бумагу и на ее место наклеил отпечатанное на машинке объявление: «Это помещение занято Наркомнацем».

Затем Сталин вошел в здание с черного хода и, то и дело зажигая спички, развесил с помощью Пестковского наркомовские объявления. Однако все было зря. Несмотря на все недовольство Сталина, сражение за здание выиграл более могущественный ВСНХ, что дало повод Пестковскому заметить: «Это был один из тех немногих случаев, когда Сталин потерпел поражение...»

Едва Сталин успел обосноваться в Кремле, как против него в одном из апрельских номеров меньшевистской газеты «Вперед» выступил Мартов. Он критиковал большевиков за политику экспроприаций и Сталина за то, что тот в свое время был исключен из партии за участие в экспроприациях.

Вряд ли Сталина могло по-настоящему задеть обвинение в участии в экспроприациях. Ленин и многие большевики хорошо знали, как это делалось, и одобряли подобные вылазки. Куда больше его возмутило заявление Мартова о его исключении из партии. Хотя и в этом ничего страшного для него не было. Партийная организация Грузии тогда состояла из меньшевиков, и теперь он мог только гордиться таким исключением. Тем не менее Сталин заявил, что это клевета, и направил жалобу в Революционный трибунал печати.

Мартову не удалось собрать всех свидетелей по этому весьма запутанному делу, которое кончилось тем, что Революционный трибунал осудил Мартова за «подрыв авторитета правительства» и вынес ему общественное порицание. Это дало повод Антонову-Овсеенко написать: «Обвинения Мартова он не опроверг, пятно с биографии не смыл. Скомпрометированный Сталин счел за благо на время удалиться из Москвы. Не скоро Сталин оправится от мартовского позора». С чем, конечно, нельзя согласиться.

Во-первых, совершенно не понятно, чем Сталин мог быть скомпрометирован, если и участие в «эксах», и исключение его меньшевиками из партии играли только на него. Не совсем понятно, для чего этот бессмысленный процесс был нужен самому Мартову, который, как это часто и бывает в таких случаях, добился совершенно обратного результата.

Оказался наказан и скомпрометирован не Сталин, а сам Мартов и его газета «Вперед», которую большевики поспешили закрыть за «ложные слухи и вздорные сообщения». Понятно, что основной причиной закрытия «Вперед» и других меньшевистских газет послужило отнюдь не обвинение Сталина. Весной 1918 года большевики уже начали довольно жестокую борьбу с оппозиционной прессой, и, конечно, им были нужны прецеденты.

Рабоче-крестьянское правительство решило покончить со своим временным статусом, для чего поставило вопрос о разработке новой конституции, которая должна была не столько создать новые формы правления, сколько закрепить то, что уже сделано в ходе революционной социальной перестройки.

Для подготовки проекта конституции 1 апреля была организована специальная комиссия, во главе которой стоял председатель ВЦИК Свердлов. В состав комиссии вошел и Сталин как единственный специалист по национальному вопросу.

Да, теперь протрезвевшие большевики старались не допустить распада бывшей Российской империи и стремились сплотить вокруг Москвы как можно больше народностей, поскольку другие политические силы пытались в борьбе с большевиками заполучить поддержку национальных меньшинств. Теперь речь шла уже не о самоопределении, а о национально-территориальной автономии. Но, конечно же, не «буружазной», о чем и объявил Сталин уже в апреле.

Для того чтобы оторвать массы от буржуазного руководства, говорил Сталин, нужно «взять» у них автономию, предварительно очистив ее от буржуазной скверны, и превратить ее из буржуазной в советскую. «Необходимо, — заявил Сталин, — поднять массы до советской власти, а их лучших представителей — слить с последней. Но это невозможно без автономии этих окраин, т.е. без организации местной школы, местного суда, местной администрации, местных органов власти, местных общественно-политических и просветительных учреждений с гарантией полноты прав местного, родного для трудовых масс края, языка во всех сферах общественно-политической работы».

Так закладывалась национальная политика, которой в будущем было суждено воплотиться в формуле советской культуры, «национальной по форме и социалистической по содержанию».

Главной задачей наркома было проведение в жизнь политики национально-территориальной автономии. И, выступая на совещании по созыву учредительного съезда Татаро-Башкирской автономной Советской Республики,

Сталин с нарочитой прямотой изложил свою нейтралистскую философию советской национальной политики. Он отверг как антисоветскую и ведущую к размежеванию населения «чисто националистическую» автономию, при которой организация какой-либо национальной или этнической группы представляла бы интересы этой группы независимо от места ее проживания на советской территории. Единственно приемлемым типом автономии являлась, по его мнению, автономия, осуществляемая через советские органы областей с преобладанием одной или нескольких национальностей.

В сложившихся исторических условиях, говорил Сталин, стране необходима «сильная общероссийская власть, способная окончательно подавить врагов социализма и организовать новое, коммунистическое хозяйство». Что же касается местных и областных суверенных органов власти, то они, по его глубокому убеждению, только мешали решению этих важных задач. А посему было необходимо оставить в руках центрального правительства «все важные для всей страны функции» и поручить автономным областям решать главным образом задачи, относящиеся к административно-политической и культурной сферам (школы, суды и пр.), где употреблялся бы родной язык.

Главным оппонентом Сталина стал заведующий отделением государственного права при Народном комиссариате юстиции М.А. Рейснер. Он и его сторонники выступали за федерирование страны по производственно-классовому принципу. Но когда 19 апреля редактор «Известий» Стеклов предложил комиссии руководствоваться проектом Рейснера, Сталин решительно выступил против. «Проект тов. Рейснера не может быть положен в основу! — со всей категоричностью заявил он. — Рейснер указывает на федерацию какую угодно, лишь бы это была федерация. Так нельзя. Вы должны дать определенный тип федерации. Это есть федерация областей, с отличающимся известным национальным составом или определенным бытом. Такой тип надо дать вполне определенно».

И в этом он был трижды прав. Да и что это была бы за страна, в которой субъектами федерации считались бы Советы, коммуны или профсоюзные, кооперативные, железнодорожные и почтовые организации? А ведь были еще и такие классовые субъекты, как крестьяне, рабочие, служащие и т.д.

Как и всегда, разгорелся ожесточенный спор, и все же большинством в пять голосов против трех был принят проект Сталина. Однако Сталину недолго пришлось пребывать на посту наркома, и уже 29 мая Совнарком назначил его «общим руководителем продовольствия на юге России». Именно в это время обострилась проблема с продовольственным снабжением Москвы и центральных губерний, и от того, будут ли сыты рабочие Центральной России, зависела судьба большевиков.

Ситуация в стране была тяжелая, но не безнадежная. Хлеб в стране имелся. И в достаточном количестве. Проблема заключалась в том, как его привезти с юга страны в центральные области. В России полыхала Гражданская война, и в этой сложной обстановке все зависело от того, в чьих руках будет находиться стратегически важный Царицын, который являл собою своеобразные ворота в северные регионы России.

Дела в Царицыне шли из рук вон плохо. Продовольственным вопросом занималась чудом сохранившаяся городская Дума. Хлеба в городе хватало, однако он продавался по свободным ценам. Что же касается вооруженных сил в Царицыне, то как таковых их там не было совсем. А имеющиеся плохо организованные и вооруженные отряды вряд ли могли успешно воевать с белоказаками. И это при том, что в соседней с Царицыном Области Войска Донского с конца марта бушевал вооруженный мятеж, и войска донского атамана генерала Краснова все ближе подходили к городу.

Но и с хлебом все было далеко не так просто, поскольку заставить крестьян сдавать его можно было в те времена только под угрозой смертной казни. И большевикам не оставалось ничего другого, как только прибегнуть к политике «военного коммунизма». 11 января 1918 года был принят Декрет о продовольственной разверстке, а 9 мая декретом ВЦИК в стране была введена продовольственная диктатура.

Крестьянам устанавливались нормы годового душевого потребления: 12 пудов зерна, пуд крупы. Все, что выходило за эти рамки, подлежало отчуждению. Продотрядам и лицам, заготавливающим хлеб, в случае оказания противодействия «отбиранию хлеба или продовольственных продуктов» разрешалось практически все. Отношения большевиков с крестьянами явно не складывались. И дело было не только в их ограблении. Белые точно так же отбирали зерно, и тем не менее крестьяне все же считали красных меньшим злом по той простой причине, что, едва завоевав территорию, генералы тут же восстанавливали в правах прежних хозяев земли.

Другая причина недовольства большевиками заключалась в их попытке расколоть деревню, объявляя своими верными союзниками бедняков, на которых крепкие хозяева чаще всего смотрели как на лодырей и тунеядцев. В результате созданные большевиками комитеты бедноты, главной задачей которых являлось изъятие у всех остальных хлеба, были весьма непопулярны.

Не оздоровляла отношения с крестьянами и политика советской власти относительно Русской Православной Церкви. И хотя русского человека, который, по меткому выражению Белинского, одной рукой чешет задницу, а другой крестится, вряд ли можно заподозрить в какой-то уж особой религиозности, тем не менее закрытие и разрушение церквей нанесло его страдальческой душе еще один мощный удар.

Помимо чисто религиозного аспекта, пришедших к власти «антихристов» привлекали огромные церковные богатства, и надо ли удивляться тому, что именно в это время церковь наряду с крестьянами стала подвергаться разграблению.

Можно ли было по-другому? Вряд ли. Вопрос стоял о жизни и смерти, и ни одно правительство не стало бы миндальничать в таких условиях. Да и сама продразверстка была введена еще при царе. Почему же о ней заговорили только в 1918 году? Да по той простой причине, что то правительство было настолько слабо, что не смогло даже отобрать у крестьян хлеб. Другое дело, что продразверстка, введенная уже Лениным, подрывала зародившуюся было у крестьян веру в советскую власть.

Ленина мало волновали чувства крестьян, и на заседании СНК он принял решение для «выкачивания» на юге страны хлеба послать наркома труда А.Г. Шляпникова. Это был способный человек, но вряд ли ему удалось бы при всех его дарованиях переломить ситуацию в этом регионе. Здесь требовался человек с железной волей, который не остановился бы ни перед чем. Таким человеком мог стать только Сталин. Поэтому не случайно нарком продовольствия А.Д. Цюрупа предложил именно ему отправиться на юг.

Сталин согласился, и Ленин в своей ответной записке Цюрупе написал: «Я согласен вполне». И это доверие вождя свидетельствовало о многом. Когда надо было красиво говорить на митингах, достаточно было Каменева и Луначарского, но там, где решающую роль играли сила духа и жестокость, им уже делать было нечего.

И вряд ли Ленин располагал лучшей кандидатурой, чем Сталин. Отправляя его «выколачивать» хлеб, вождь не сомневался: у «чудесного грузина» не дрогнет рука, его не будут мучить интеллигентские рефлексии, и, если надо, он будет рубить головы... И Ленин не ошибся. С первого же дня своего появления в Царицыне Сталин принялся оправдывать оказанное ему высокое доверие, и уже 6 июня Ленин получил от него первую телеграмму. «Несмотря на неразбериху во всех сферах хозяйственной жизни, — писал Сталин, — все же возможно навести порядок...»

И он наводил его железной рукой, расстреливая и бросая в тюрьмы по малейшему подозрению в саботаже или измене. Да и кто в том страшном круговороте событий стал бы разбираться в уничтожении нескольких сотен или даже тысяч ни в чем не повинных человек! Лес рубят — щепки летят! Этот лозунг был как нельзя кстати. Особенно в России, с ее вековым презрением к человеческой жизни. Государство — все, личность — ничто! Именно так...

Сталин ввел твердые цены и карточную систему, наладил транспорт и только за июнь отправил два с половиной миллиона пудов продовольственных грузов. И не только в центральные регионы России, но и в Астрахань, Баку и Туркестан. Он собирался совершить поездку по Северному Кавказу, однако после того как белоказаки взяли находившуюся всего в сорока верстах от Царицына Кривую Музгу, поездку пришлось отменить.

Кривую Музгу красные отбили, но положения это не спасло. Казакам удалось перерезать линию Царицын — Поворино, а 25 июня они захватили станцию Торговая, перерезав таким образом линию Царицын — Тихорецкая и связь с Северным Кавказом. Ну а после того как в конце июля войска генерала Краснова перешли в наступление и перерезали линию Грязи — Царицын, ситуация еще более осложнилась. Для самого Сталина, который вывозил хлеб в основном из Ставропольской губернии, такое положение означало безуспешное окончание его миссии на юге.

Ради сохранения жизней миллионов рабочих и самой советской власти надо было как можно скорее исправить сложившееся положение. Но для этого требовались войска, которых у большевиков не имелось. А те разрозненные части, которыми они располагали, являли собой партизанскую вольницу. Не было ни плана обороны, ни единого командования. Каждая часть подчинялась сама себе и действовала на свой страх и риск. Не спаянные дисциплиной солдаты отказывались идти в бой. Дело дошло до того, что один из «военачальников» прислал в штаб Северо-Кавказского округа издевательскую телеграмму: «Если немедленно не вышлете сто тысяч — ухожу с позиций!»

Справедливости ради надо заметить, что подобное положение было характерно не только для Царицына, но и для всей России, которая пока еще не имела дееспособной армии и переживала «отрядный период». И в связи с этим надо напомнить, как обстояло дело в стране с военным строительством.

Как уже говорилось, после Декрета о мире солдаты бросили фронт, и Совнарком принял решение создать новую революционную армию на добровольческой основе. Совет народных военных комиссаров (а был в стране и такой) рассмотрел представленную Н.И. Подвойским и К.С. Еремеевым декларацию прав солдата. А уже 16 декабря появились подписанные Лениным, Крыленко и Подвойским Декреты об уравнении всех военнослужащих в правах и о выборном начале и об организации власти в армии.

Ленин все еще пребывал в революционной эйфории, а посему и писал в ноябре 1917 года: «Теперь, строя новую армию, мы должны брать командиров только из народа. Только красные офицеры будут иметь среди солдат авторитет и сумеют упрочить в нашей армии социализм».

4 марта был создан Высший военный совет, которому поручалось «руководство всеми военными операциями». Ему подчинялись все военные учреждения и лица. Первым руководителем Совета стал генерал Михаил Бонч-Бруевич. Старый солдат, он тут же предложил отменить добровольный принцип формирования армии, коллегиальное управление войсками, выборность командиров и ввести единоначалие. Что, конечно же, не понравилось руководителям партии и Крыленко.

После длительной борьбы и жарких дебатов главным народным комиссаром по военным делам был назначен Троцкий, который возглавил и Революционный военный совет республики. Очень скоро большевики убедились, что никакая набранная по добровольному принципу армия воевать не может, поскольку без железной дисциплины и единоначалия она представляла собой самую обыкновенную толпу. Да и какая там могла быть дисциплина, если выбранные своими солдатами командиры как огня боялись не противника, а своих собственных подчиненных, которые в любой момент могли расправиться с ними.

29 мая 1918 года ВЦИК принял постановление о переходе к всеобщей мобилизации рабочих и беднейших крестьян в Рабоче-крестьянскую Красную Армию. Но объявить о создании армии, еще не значило создать ее на самом деле. И когда весной 1918 года были образованы фронты, и чтобы воевать против прежних царских генералов потребовался профессионализм, даже Ленин понял, что без бывших офицеров ему при всем желании не обойтись.

Никогда не служивший в армии Троцкий быстро пришел к выводу, что военными делами должны заниматься только военные. Ибо знания и опыт в армию могли принести только бывшие офицеры, и теперь уже Ленин со своими наивными представлениями о «красных командирах из народа» полностью согласился с Троцким, что надо привлекать в армию старых специалистов.

Троцкий понимал, ни о какой добровольности в столь тяжелое для страны время не может быть и речи и новую армию должны строить не прапорщики, а кадровые офицеры. И он многого добился на этом поприще. «Троцкий, — писал Карел Радек, — не только сумел, благодаря своей энергии, подчинить себе бывшее кадровое офицерство, он достиг большего. Он сумел завоевать себе доверие лучших элементов специалистов и превратить их из врагов Советской России в ее убежденных сторонников».

Конечно, это нравилось далеко не всем, и со временем у Троцкого на этой почве появилось много врагов во главе со Сталиным. Из-за чего он воевал в Царицыне не только против Краснова, но и с Троцким и поставленными им военспецами.

Одним из таких специалистов был командовавший отрядами в Царицыне бывший генерал-лейтенант царской армии Андрей Евгеньевич Снесарев. Это был весьма достойный во всех отношениях человек. Хороший военный и видный ученый-ориенталист, он одним из первых вступил в Красную Армию и служил ей, что называется не за страх, а за совесть.

Регулярных войск в распоряжении Снесарева не было, не хватало и опытного командного состава. И Снесарев предпринимал героические усилия, чтобы свести «партизан» хоть в какое-то подобие армии. Ведь ему противостояла почти 40-тысячная армия генерала Краснова, в которой было предостаточно опытных и знающих свое дело офицеров. Ситуация осложнялась еще и тем, что в это же время начала свое наступление Добровольческая армия генерала Деникина.

И если бы не 5-я Украинская армия во главе с Ворошиловым, город вряд ли удалось бы отстоять. Ее численность достигала почти 40 тыс. штыков и сабель при 240 орудиях и 13 бронепоездах и почти вдвое превосходила все прочие силы южной завесы. «Все оставшиеся части бывших 3-й и 5-й армий, — писал в своем приказе Снесарев, — части бывшей армии царицынского фронта... объединить в одну группу, командующим которой назначается бывший командующий 5-й армией т. Климент Ворошилов...» Эта группа стала 10-й Красной Армией, и на приказе расписался сам Сталин: «Подтверждаю назначение товарища Ворошилова... Член Совета народных комиссаров, народный комиссар Сталин...»

Большую роль в обороне Царицына летом 1918 года сыграли также отряды красного казачества во главе с Филиппом Кузьмичом Мироновым. Именно он вместе с 10-й армией сумел не только расстроить планы противника, но и перейти 22 августа в контрнаступление, сбив заслоны белых и выйдя на линию рек Сал и Дон.

Однако Сталин выступил против сотрудничества с казаками. Они, писал он Ленину, «не могут, не хотят вести решительную борьбу с казачьей контрреволюцией». Ну а их командир, по его мнению, намеревался получить оружие и уйти со своими частями к Краснову. Наступление белых самым печальным образом уже начинало сказываться на ситуации в тылу, и Ленин писал Сталину: «...о продовольствии должен сказать, что сегодня вовсе не выдают ни в Питере, ни в Москве. Положение совсем плохое. Сообщите, можете ли принять экстренные меры, ибо кроме как от Вас добыть неоткуда...»

Сталин ответил, что до восстановления пути поставка «хлеба немыслима». «Гоню и ругаю всех, — писал он, — кого нужно, надеюсь, скоро восстановим положение. Можете быть уверены, что не пощадим никого, ни себя, ни других, а хлеб все же дадим. Если бы наши военные «специалисты» (сапожники!) не спали и не бездельничали, линия не была бы прервана; и если линия будет восстановлена, то не благодаря военным, а вопреки им... Что касается истеричных, будьте уверены, у нас рука не дрогнет, с врагами будем действовать по-вражески».

А врагов в Царицыне, надо заметить, хватало. Эсеры, террористы, анархисты, монархисты, бывшие офицеры, — кого только не было в городе! Не проходило дня без того, чтобы в самых, казалось, надежных местах не открывались различные заговоры.

В начале июля в Москве было подавлено восстание левых эсеров. Если говорить откровенно, никакого восстания не существовало, и тем не менее разгневанный вождь приказал всем районным Совдепам «выслать как можно больше вооруженных отрядов... чтобы ловить разбегающихся мятежников». Одной Москвы ему уже не хватало, и он телеграфировал Сталину: «Повсюду необходимо подавить беспощадно этих жалких и истеричных авантюристов, ставших орудием в руках контрреволюционеров... Итак, будьте беспощадны против левых эсеров и извещайте чаще».

Сталин все понял как надо, и его ответ полностью удовлетворил Ильича. «Все будет сделано для предупреждения возможных неожиданностей. Будьте уверены, что у нас не дрогнет рука...» И она у него не дрожала. Кровь лилась повсюду, где был хотя бы намек на какую-нибудь контрреволюционную деятельность. Ну и, конечно, докладывал Ленину.

«Дело осложняется тем, — писал он, — что штаб Северо-Кавказского округа оказался совершенно неприспособленным к условиям борьбы с контрреволюцией. Дело не только в том, что наши «специалисты» психологически не способны к решительной войне с контрреволюцией, но также в том, что они как «штабные» работники, умеющие лишь «чертить чертежи» и давать планы переформировки, абсолютно равнодушны к оперативным действиям... и вообще чувствуют себя как гости. Смотреть на это равнодушно я считаю себя не вправе. Я буду исправлять это — и многие другие недочеты на местах, я принимаю ряд мер (и буду принимать) вплоть до смещения губящих дело чинов и командармов, несмотря на формальные затруднения, которые при необходимости буду ломать...»

Впрочем, он не только ломал, но и уговаривал. Как, например, он вместе с Ворошиловым уговаривал бойцов 5-й армии в Кривой Музге покинуть эшелоны, в которых они вместе с семьями (!) прибыли на фронт.

Во время одной из таких поездок на фронт Сталин познакомился с Буденным. Поводом для поездки послужило требование некоторых бойцов создать для контроля над командирами солдатские комитеты, наподобие тех, какие существовали в армии в 1917 году. Буденный потребовал арестовать всех этих «бузотеров» и отправить для следствия в Царицын. И вот тогда-то слово взял Сталин. Он отрицательно отнесся к самой идее возрождения комитетов, но в то же время не согласился с предложением Буденного арестовать «бузотеров».

Вообще же, говоря о деятельности Сталина в Царицыне, ее можно разделить на два этапа. До наступления Краснова он в основном занимался поставками продовольствия, но после того как была перерезана линия Грязи — Царицын, Сталин, как писал в белогвардейском журнале «Донская волна» бывший начальник оперативного отдела армии полковник A.JI. Носович, «начал входить во все отделы управления городом, а главным образом, в широкие задачи обороны Царицына, в частности, и всего Кавказского фронта вообще».

Понятно, что такое желание диктовалось не только стремлением Сталина сыграть заглавную роль в обороне столь важного стратегического центра, но в первую очередь и тем, что не было нужной координации между гражданскими и военными чинами. И ему все труднее было «согласовывать» и «пробивать».

«Вопрос продовольственный, — писал он Ленину, — естественно, переплетается с военным. Для пользы дела мне необходимы военные полномочия. Я уже писал об этом, но ответа не получил. Очень хорошо. В таком случае я буду сам, без формальностей свергать тех командармов и комиссаров, которые губят дело. Так мне подсказывают интересы дела, и, конечно, отсутствие бумажки от Троцкого меня не остановит!»

Конечно, можно ставить Сталину в вину самовольство, но, хорошо зная, что из себя представляет «российская организованность», можно даже не сомневаться, что иными способами он не добился бы ничего. Слишком высока была ставка в игре, и Сталин использовал все, что только могло ему обеспечить успех. Поскольку речь шла уже не только о хлебе, но и о самом Царицыне, который оказался в очень сложном положении.

На правах чрезвычайного комиссара Сталин стал вызывать к себе в вагон не только руководителей местных партийных и советских органов власти, но и военных. Что им, конечно же, не понравилось. Да и с какой стати они должны были подчиняться свалившемуся на их голову штатскому?

Да, Снесарев был опытным специалистом, и тем не менее Сталин нашел множество недостатков в его работе и попросил Ленина предоставить ему право вмешиваться в дела военных. «Теперь, — писал он, — я вижу, что было бы полезно смещать и назначать, например, комиссаров при отрядах, «штабах» и пр., обязательно присутствовать на заседании штаба округа и вообще представлять центральную военную власть на юге». Однако ЦК с такими полномочиями не спешил.

Тем временем положение становилось все тревожнее, казаки наступали. 24 июля в Царицыне проводилась мобилизация городского населения для строительства оборонных укреплений и создавались рабочие отряды для защиты города. Чтобы навести хотя бы элементарный порядок и дисциплину, Сталину, по словам Буденного, «пришлось провести коренную перестройку работы не только гражданских, но и военных учреждений и фактически возглавить оборону города».

Конечно, военным не нравилось вмешательство гражданских лиц в их дела, и отношения Сталина со Снесаревым продолжали ухудшаться. К этому времени Сталин однозначно считал его не соответствующим своей должности и подозревал в саботаже. Подозрительность Сталина выросла не на пустом месте. «К этому времени, — писал в своих воспоминаниях начальник оперативного отдела армии Носович, — местная контрреволюционная организация, стоящая на платформе Учредительного собрания, значительно окрепла и, получив из Москвы деньги, готовилась к активному выступлению для помощи донским казакам в деле освобождения Царицына».

Но стоило только главе этой самой организации появиться вместе с двумя сыновьями в Царицыне, как все трое были арестованы. «Резолюция Сталина, — писал Носович, — была короткая: «Расстрелять». Инженер Алексеев, два его сына, а вместе с ними и значительное количество офицеров, которые частью состояли в организации, а частью по подозрению в соучастии в ней, были схвачены и немедленно без всякого суда расстреляны».

Постоянно косился Сталин и на военспецов. Им он никогда не доверял. Усиливалось его раздражение и против Троцкого, который не только окружил себя «бывшими», но и с необычайной легкостью рассылал их по фронтам. И в конце концов Сталин не выдержал. «Если Троцкий, — сообщал он, — будет, не задумываясь, раздавать направо и налево мандаты Трифонову, Автономову, Коппе, членам французской миссии (заслуживавшим ареста) и т.д., то можно с уверенностью сказать, что через месяц у нас все развалится на Северном Кавказе и этот край мы окончательно потеряем... Вдолбите ему (Троцкому) в голову, что без ведома местных людей назначений делать не следует, что иначе получится скандал для советской власти...»

В конце концов дело дошло до того, что Сталин потребовал «удалить Сне-сарева». «Надо отдать справедливость ему, — писал все тот же Носович, — что его энергии может позавидовать любой из администраторов, а способности применяться к делу и обстоятельствам следовало бы поучиться многим».

Можно много говорить о том, кто играл в Царицыне первую скрипку, кто был прав и кто виноват. Но все это не имело ровным счетом никакого значения. Как бы и в чем бы ни обвиняли Сталина, но именно ему республика во многом обязана тем, что 22 августа 1918 года 10-я армия сумела перейти в контрнаступление, сбила заслон противника и вышла на линию рек Сал и Дон.

Это был большой успех почти два месяца просидевшей в обороне армии, и теперь Донскому командованию пришлось думать не о наступлении на север, а о восстановлении своего пошатнувшегося положения под Царицыном. Как это ни печально, но частично это ему удалось после введения в дело резервных формирований. В результате нового наступления 10-я армия вынуждена была частично отойти на Царицынском направлении, и донские силы вышли на оперативный простор на северных направлениях.

Войска снова засели в обороне, а отношения Сталина со Снесаревым стали еще хуже. Возмущенный Троцкий потребовал от Сталина оставить свои нападки и дать командующему возможность нормально работать. Но почувствовавший безнаказанность Сталин начертал на его телеграмме: «Не принимать во внимание!» На место генерала он собирался назначить командующего 10-й армией и своего старого знакомого Клима Ворошилова. Впрочем, иначе и быть не могло. И дело было даже не в Сталине. Ворошилов вывел с боями свою армию, которая, по сути дела, и спасла Царицын, и не имел никакого желания идти под начало к «бывшим». Они были весьма невысокого мнения о Клименте Ефремовиче, и тот же Снесарев так отзывался о его полководческих талантах: «Тов. Ворошилов как войсковой начальник не обладает нужными качествами. Он недостаточно проникнут долгом службы и не придерживается элементарных правил командования войсками».

В своем мнении относительно воинских талантов Ворошилова Снесарев был не одинок. Члены революционного трибунала, которые разбирали обстоятельства сдачи Ворошиловым Харькова деникинским войскам летом 1919 года, пришли к выводу, что «скудные познания командарма не позволяют доверить ему даже батальон».

Некомпетентность Ворошилова в военных делах оказалась столь велика, что стала смягчающим вину обстоятельством, и трибунал ограничился только снятием его с должности. Что, конечно же, не может не показаться даже уже не столько странным, сколько диким. Не понимавший ничего в военном деле человек проигрывает важнейшее сражение летней кампании, а его прощают именно за то, за что должны были наказать: за неумение воевать! Пройдет еще два десятка лет, и уже сам Сталин снимет Ворошилова с должности наркома обороны за провал войны с Финляндией...

Однако все это будет позже, и что бы там ни говорили, пока Ворошилов был на своем месте. И Сталин упорно боролся за нового командующего фронтом, с которым он мог бы делать все то, что считал нужным. «Две просьбы к Вам, т. Ленин, — писал он в своей телеграмме в начале августа вождю, — первая — убрать Снесарева, который не в силах, не может, не способен или не хочет вести войну с контрреволюцией, со своими земляками-казаками. Может быть, он и хорош в войне с немцами, но в войне с контрреволюцией он — серьезный тормоз, и если линия до сих пор не прочищена, между прочим, потому, и даже главным образом потому, что Снесарев тормозил дело. Вторая просьба — дайте нам срочно штук восемь броневых автомобилей...»

Поводом к телеграмме послужила неспособность Снесарева восстановить движение по линии Котельниково — Тихорецкая и связать Царицын с одним из самых хлебных районов Северного Кавказа. И, как повествует легенда, Сталин убедился в возможности ее восстановления после того, как сам поработал на линии.

Ленин не стал упорствовать и сделал на сталинской телеграмме пометку: «По-моему, согласиться со Сталиным». В результате уже 19 июля был создан Военный совет Северо-Кавказского военного округа под руководством Сталина. Уже на следующий день очень многие «бывшие» почувствовали его тяжелую руку. Оно и понятно: ведь теперь он имел военные полномочия и в своей телеграмме Ленин просил его «навести порядок, объединить отряды в регулярные части, установить правильное командование, изгнать всех неповинующихся».

Троцкий не пожелал подписывать эту своеобразную «хартию вольности» и вместо своей подписи оставил на ленинской телеграмме пометку: «Настоящая телеграмма отправляется по согласованию с Лениным».

И все же Снесарев остался на своем месте, напряжение нарастало, и совершенно неожиданно для Сталина ему на помощь пришел тот самый бывший полковник царской армии Носович, чьи воспоминания мы уже цитировали. Как и многие другие специалисты, он был прислан в Царицын с мандатом Троцкого. В течение целых двух месяцев он как только можно вредил красным и, в конце концов, бежал к белым.

С присущей ему решительностью Сталин обвинил всех военспецов в предательстве, арестовал Снесарева и весь его штаб. Арестованных разместили на барже, в которой в свое время находилась тюрьма, и по каким-то необъяснимым причинам эта самая баржа вдруг ни с того ни с сего затонула. Ну а сам Сталин дал в Москву куда как бодрую телеграмму. «Благодаря, между прочим, аресту военных специалистов, — сообщал он, — произведенных нами, положение на фронте изменилось к лучшему. В приезде специалистов нет необходимости».

«Разобравшись» со специалистами, Сталин еще раз прошелся «железной беспощадной метлой» по тылу, смещая и расстреливая всех, кто только был заподозрен в саботаже или нерадивости. Благо, предлог для этого имелся. 30 августа 1918 года на заводе Михельсона в Москве было совершено покушение на Ленина. А 5 сентября вышло Постановление о красном терроре. «Совет народных комиссаров, — говорилось в нем, — находит, что при данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью... Необходимо обеспечить советскую республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях; что подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам...»

26 сентября чекисты получили полную свободу действий и стали совершенно самостоятельны, «производя обыски, аресты, расстрелы». «Пора, пока не поздно, — призывали руководители ВЧК со страниц своего еженедельника, — не на словах, а на деле повести самый беспощадный, стройно организованный массовый террор. Принеся смерть тысячам праздных белоручек, непримиримым врагам социалистической России, мы спасем миллионы трудящихся, мы спасем социалистическую революцию».

Да, чекисты были обязаны давать отчет в своих действиях Совнаркому и ВЦИК, но чего стоили такие отчеты по тем кровавым временам? Так, липа...

И, по большому счету, дело было уже даже не в Ленине. Выстрелы в вождя явились только поводом к началу массового красного террора, который был бы развязан в любом случае. Еще 20 июня, когда был убит В. Володарский, Ленин отправил Зиновьеву гневное послание. «Только сегодня, — писал он, — мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что Вы... удержали. Протестую решительно! Мы компрометируем себя... тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную... Надо поощрять энергию и массовость террора».

А еще через несколько дней, выступая на V съезде Советов, он заявил: «Нет, революционер, который не хочет лицемерить, не может отказаться от смертной казни. Не было ни одной революции и эпохи Гражданской войны, в которых не было бы расстрелов».

Если называть вещи своими именами, то «красный террор» был выпущен на волю сразу же после захвата власти большевиками, легализован в июле, когда их власть стала однопартийной. Но только после покушения на Ленина ему были приданы официальный статус и общегосударственные масштабы.

Большевики словно ждали выстрелов в Ленина (а может, и на самом деле ждали), и можно было смело перефразировать слова Бориса Пастернака: «террор, террор, по всей земле...» И весь ужас «красного террора» заключался в том, что он был не только ответом на зверства белых (их тоже хватало), а уже самой настоящей политикой. Уже к концу 1919 года вся страна была покрыта целой сетью карательных организаций.

Чрезвычайки всех уровней, военные и военно-полевые суды, военно-революционные трибуналы, особые отделы, разъездные карательные отряды и экспедиции — все было пущено в ход с единственной целью запугать и уничтожить. «Расстреливать всех контрреволюционеров, — было записано в протоколе ВЦИК от 2 сентября 1918 года. — Предоставить районам право самостоятельно расстреливать... Устроить в районах маленькие концентрационные лагеря... Принять меры, чтобы трупы не попадали в нежелательные руки. Ответственным товарищам ВЧК и районных ЧК присутствовать при крупных расстрелах. Поручить всем районным ЧК к следующему заседанию доставить проект решения вопроса о трупах...»

Вместо революционных энтузиастов появились штатные палачи, а сами расправы стали проводить по ночам, чтобы скрыть от глаз людских убийства ни в чем не повинных людей. И, как писал один из членов коллегии ВЧК Лацис в журнале «Красный меч», «для нас нет и не может быть старых устоев морали и гуманности, выдуманных буржуазией для эксплуатации низших классов».

«Больно стукнуло в уши, — описывал «трудовые будни» губернской ЧК писатель-коммунист В. Зазубрин. — Белые, серые туши (раздетые люди) рухнули на пол. Чекисты с дымящимися револьверами отбежали назад и сейчас же щелкнули курками. У расстрелянных в судорогах дергались ноги... двое в серых шинелях ловко надевали трупам на шеи петли, отволакивали их в темный загиб подвала, двое таких же лопатами копали землю, забрасывали дымящиеся ручейки крови.

Солмин, заткнув за пояс револьвер, сортировал белье расстрелянных. Старательно складывал кальсоны с кальсонами, рубашки с рубашками, а верхнее платье отдельно... Трое стреляли, как автоматы, и глаза у них были пустые, с мертвым стеклянистым блеском. Все, что они делали в подвале, делали почти непроизвольно...

Только иногда, когда осужденные кричали, сопротивлялись, у троих кровь пенилась жгучей злобой... И тогда, поднимая револьверы к затылкам голых, чувствовали в руках, в груди холодную дрожь. Это от страха за промах, за ранение, нужно было убить наповал. И если недобитый визжал, харкал, плевался кровью, то становилось душно в подвале, хотелось уйти и напиться до потери сознания... Раздевшиеся живые сменяли раздетых мертвых. Пятерка за пятеркой. В темном конце подвала чекист ловил петли, спускавшиеся в люк, надевал их на шеи расстрелянных... Трупы с мотающимися руками и ногами поднимались к потолку, исчезали. А в подвал вели и вели живых, от страха испражнявшихся в нижнее белье, от страха потеющих, от страха плачущих».

Таковы были исполнители. И ничего другого от них нельзя было и ожидать. Их начальники были еще страшнее. «Суд, — говорил Ленин во время работы над первым советским Уголовным кодексом в мае наркомюсту Курскому, — должен не устранять террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и прикрас».

«Мы, — напутствовал своих подчиненных один из руководителей ВЧК Я. Петерс, — не ведем войны против отдельных людей, мы уничтожаем буржуазию как класс. Во время расследований не ищите свидетельств, указывающих на то, что подсудимый словом или делом выступал против советской власти.

Первый вопрос, который вы должны задать: к какому классу он относится, каково его происхождение, каково образование или профессия. Ответы на эти вопросы определят судьбу обвиняемого. В этом состоит значение и смысл красного террора».

Да, что там говорить, смысл великий! Убивать не за преступление, а за образование! Самым настоящим извращенцем был видный чекист В.Р. Менжинский. Он писал эротические стихи и ему очень нравилось приговаривать к смерти женщин. Он постоянно приходил на их допросы и проникал в самые интимные подробности их жизни. Правда, сам он не расстреливал и на казни не ходил.

В отличие от другого видного чекиста Петерса, который был не прочь позабавиться с пистолетом в руках, отличался и известный своими зверствами в Петрограде Г.И. Бокий, который, как, впрочем, и многие другие садисты, был половым психопатом. Но были и «теоретики», каким являлся тот же хозяин украинской ЧК М.И. Лацис. Он считал себя крупным ученым и на основе статистики, всевозможных таблиц, диаграмм и графиков, писал «научные труды», в которых выводил закономерности казней не только по полу и возрасту, но и их зависимости от... погодных условий. Все эти «научные достижения» он подгонял под марксистскую науку.

Неизвестно, что думали о массовом терроре Маркс и Энгельс, но записки их российского последователя В. Ульянова сплошь пестрели такими словами, как «расстрелять», «наказать», «усмирить». Да и что ожидать от человека, который еще в 1905 году предлагал восставшим рабочим поливать с верхних этажей городовых кипятком, обильно разбавленным... серной кислотой. И все те, кто обвинял и обвиняет Сталина в массовых казнях и развязанном им терроре, будут не правы. Он ничего не развязывал, а только продолжал то, что было начато без него. И как мы очень скоро убедимся по высказываниям таких людей, как Троцкий и Бухарин, еще неизвестно, кто из них был страшней.

Да, Гражданская война, наверное, самая страшная из всех существующих на свете войн, ибо здесь воюют не с немцами и поляками, а между собой. И те же революционные отряды времен Великой Французской революции зверствовали в Вандее так, что даже повидавшие виды боевые офицеры с содроганием смотрели на дело их рук.

Однако вся беда России заключалась в том, что террор не был в ней только ответом на ответ, а являлся самой настоящей системой, запущенной в действие с первых же дней советской власти. Речь шла о восставших белогвардейцах, потом начался террор. Стоило выступить против большевиков «красе и гордости русской революции», балтийским морякам, как и они были пропущены через не дававшую сбоя машину террора. Крестьяне?

С ними вообще не о чем было разговаривать! И били их и стреляли так, что только стон стоял над всей Россией, кровью умытой! И даже после окончания войны террор не шел на убыль, поскольку уже стал частью содержания пролетарского государства. И мы еще увидим, как на самом деле проходил нэп, вся изнанка которого тоже замазана кровью...

Обрушив страшные репрессии на Царицын, Сталин прекрасно понимал, что в такую минуту никто не сможет бросить в него камень. Да и какой там мог быть еще камень, если сидевший в роскошной кремлевской квартире придворный поэт Демьян Бедный слагал так нравившиеся многим строки:

		Горят зловещие огни,
		Сплелись пророчески созвездья.
		К оружью все! Привет вам, дни,
		Дни пролетарского возмездья!

Но, если говорить откровенно, устроенный в Царицыне Сталиным террор не был самоцелью, и, конечно, с его помощью было покончено с очень многими не только нежелательными, но и вредными элементами. Однако известного своей кровожадностью Троцкого массовые репрессии не волновали, и, судя по всему, он их только приветствовал. Куда больше его задевало то самоуправство комиссара по продовольствию, с которым он преследовал всех без исключения бывших офицеров.

Раздраженный таким поведением Сталина Троцкий направил в Царицын следственную комиссию, и та очень быстро установила, что ни Снесарев, ни большинство офицеров его штаба ни в чем не виноваты. И, к негодованию Сталина, все те, кого он не успел расстрелять, вернулись во главе с ненавистным генералом к исполнению своих обязанностей.

Отношения Сталина и Троцкого лучше не стали, и по настоянию Сталина и под его непосредственным руководством был разработан новый план обороны Царицына. С северного участка фронта была снята часть войск в целях наступления к западу и югу от Царицына. Но... ничего хорошего из этого не вышло. Мало того, что была нарушена устойчивость с таким трудом организованной Снесаревым обороны, но и бесславно закончилось совершенно необеспеченное наступление. В результате связь с югом снова оказалась прерванной, город был отрезан от центра, и пришлось в срочном порядке перебрасывать части на северный боевой участок. Однако Сталин свалил всю вину на Снесарева, и в конце концов знающего и преданного делу революции генерала сняли с обороны Царицына и назначили командующим западным участком отрядов завесы.

В то сложное время было нелегко всем, и все же положение военных специалистов, которые оказались между Сциллой и Харибдой, было, наверное, самым печальным. С одной стороны, к ним с недоверием относились мало что понимавшие в военном искусстве и предпочитавшие организованности и дисциплине партизанщину командиры и солдаты из рабочих и крестьян, которые, помимо всего прочего, видели в них белую кость. С другой — их всячески третировали высокопоставленные партийцы, видевшие в них потенциальных предателей. И не случайно именно Северный Кавказ стал центром «военной оппозиции», а ее признанными лидерами такие гиганты военной мысли, как бывший слесарь Клим Ворошилов и бывший кавалерийский вахмистр Семен Буденный, всячески поощряемые своим могущественным покровителем.

На место Снесарева новым командующим созданного на базе Северо-Кавказского округа Южного фронта был назначен Павел Павлович Сытин. Бывший царский генерал, генштабист, он добровольно вступил в январе 1918 года в Красную Армию. Однако Сталин не сработался и с ним. Дело дошло до того, что он самостоятельно отстранил Сытина от командования фронтом и поставил на его место Ворошилова. «Сытин, — написал он в своей очередной телеграмме в Москву, — не может, не желает и не способен защищать Царицын». Таким образом Сталин отказался подчиняться приказу председателя Реввоенсовета республики Троцкого о невмешательстве в оперативные распоряжения командующего фронтом.

Троцкий обратился в ЦК, и уже очень скоро Сталин получил телеграмму председателя ВЦИК Свердлова. «Все решения Реввоенсовета (республики), — писал тот, — обязательны для военсоветов фронтов. Без подчинения нет единой армии... Никаких конфликтов не должно быть».

Но... все было напрасно, Сталин продолжал гнуть свою линию. На этот раз Троцкий не стал заниматься бессмысленными препирательствами и, прибыв в Козлов, куда он предлагал перевести командование фронта, издал приказ Южному фронту. «Бывало, даже не раз, — писал он, — что командиры отдельных отрядов не выполняли боевых приказов, шедших сверху. Этот пагубный преступный образ действий будет отныне уничтожен с корнем». В этом же приказе он потребовал вернуть Сытина на место командующего армией.

Сталин и не подумал сдаваться и при поддержке Ворошилова и члена Военного совета Минина отказался довести приказ Троцкого до войск. Терпение Троцкого лопнуло, он обратился за помощью в ЦК, и тот, в какой уже раз, предложил Сталину и Военному совету фронта подчиняться приказам Реввоенсовета. Но... куда там! Сталин и Ворошилов обратились непосредственно к Ленину с письмом, в котором уверяли его, что Троцкий собирается вверить судьбу фронта «человеку не только не нужному на фронте, но и не заслуживающему доверия и потому вредному... Губить фронт, — заканчивали они свое письмо, — ради одного ненадежного генерала мы, конечно, не согласны».

Более того, Сталин потребовал осудить и поведение самого Троцкого, который шел на поводу у «предателей из военных специалистов» и «самым неподобающим образом обращался с видными членами партии».

Однако Ленин и не подумал поддерживать Сталина, поскольку почти одновременно получил телеграмму от Троцкого. «Категорически настаиваю на отозвании Сталина, — писал тот. — На Царицынском фронте неблагополучно, несмотря на избыток сил. Ворошилов может командовать полком, но не армией в пятьдесят тысяч солдат. Тем не менее я оставлю его командующим армией при условии подчинения командующему Южного фронта Сытину».

Сталин был вызван в Москву и имел настолько тяжелый разговор с Лениным, что тут же подал заявление об отставке с постов члена РВС республики и Южного фронта. Наряду с его самоволием Ленину совсем не нравилось и то, что Сталин вместе со своим ближайшим окружением вел в Царицыне весьма веселую жизнь и слишком увлекался «зеленым змием». И, как говорили очевидцы, выйдя из кабинета вождя, Сталин зло бросил: «Донесли сволочи!»

Правда, уже на следующий день Сталин еще раз беседовал с Лениным и забрал свое заявление. Он выразил желание остаться на Южном фронте и обещал подчинить Ворошилова Сытину. Довольный достигнутым пониманием Ленин обратился к Троцкому с просьбой «приложить все усилия для налаживания совместной работы со Сталиным».

Троцкий отреагировал мгновенно и начал «налаживание» с того, что вывел Ворошилова и Минина из Реввоенсовета фронта и перевел штаб в Козлов. Ворошилов попробовал было возмутиться, но Троцкий очень быстро сбил с него спесь, пообещав отдать под суд. Все эти разборки не могли не отразиться на военной обстановке, и пока шли все эти препирательства, белые захватили Северный Кавказ и чуть было не взяли Царицын.

Сегодня трудно сказать, кому именно пришла тогда идея собрать на самом опасном участке всю артиллерию. Да, это было рискованно, но когда командовавший артиллерией армии Кулик доложил Сталину о том, что оставил несколько дивизионов на флангах, тот сурово отчитал его. «Мы должны, — сказал он, — мы обязаны пойти на этот риск!»

Риск оправдался, и когда утром 17 октября казаки пошли в атаку, их встретил убийственный огонь почти 200 орудий! Второе наступление белых было отбито. Однако уже очень скоро белые снова обложили Царицын, и главком Вацетис в телеграмме командованию 10-й армии (командующий Ворошилов) сообщал: «Катастрофическое положение Царицына всецело ложится на вашу ответственность, ибо произошло исключительно от вашего нежелания работать с комфронтом Сытиным».

Сталин же обвинил во всех смертных грехах военных специалистов и потребовал заменить «генштабистов коммунистами», словно наличие партбилета заменяло знания в объеме военной академии. Троцкий, со свойственной ему желчной иронией, ответил: «Больше всех вопят против применения офицеров либо стоящие далеко от всей работы военного механизма, либо такие партийные деятели, которые сами хуже всякого саботажника: не умеют ни за чем присмотреть, пьянствуют, бездельничают, а когда проваливаются, — взваливают вину на генштабистов».

Но как это было ни печально для дела, проигравшим оказался все-таки Сытин, которого арестовали по совершенно надуманному обвинению в «самовольной отправке в Тамбов вагона с невыясненным грузом» и сопроводили в Москву. Там с генерала были сняты вздорные обвинения и его назначили начальником военно-административного отдела управления делами Реввоенсовета.

Расправившись с ненавистным генералом, Сталин попытался сместить и самого Троцкого, обвинив его в «сумасбродных приказах» и чрезмерном доверии «военным специалистам из буржуазии». «Я не люблю шумов и скандалов, — писал он, — но чувствую, что, если сейчас же не создадим узду для Троцкого, он испортит нам всю армию в угоду «левой» и «красной» дисциплине, от которой тошно становится самым дисциплинированным товарищам». Ну а воспрянувший духом Ворошилов снова стал подчиняться только Сталину, чем и обеспечил себе смерть в собственной постели.

В своих поистине убийственных телеграммах в центр Сталин превратил Троцкого чуть ли не в самого злейшего врага советской власти. Однако ЦК стоял за него, и чтобы еще больше не нагнетать обстановку, Сталина было решено отозвать. В Царицын за ним приехал Свердлов, который еще раз попытался примирить непримиримое и устроил встречу Сталина с Троцким.

Однако ничего хорошего из этого не вышло. Троцкий не скрывал презрения к Сталину как к бывшему семинаристу, а Сталин своей ненависти к нему как к победившему его интригану. На прощанье, намекая на свое окружение, он все же спросил: «Неужели вы выгоните всех этих хороших ребят?» — «Эти хорошие ребята, — холодно заметил Троцкий, — погубят революцию, которая не может ждать, доколе они выйдут из ребяческого возраста...»

А когда один из этих «хороших ребят», Ворошилов, заявил Троцкому, что будет выполнять лишь те приказы, которые лично ему кажутся правильными, тот пообещал отправить его в Москву под конвоем. Потерявшему своего могучего заступника Клименту Ефремовичу не оставалось ничего другого, как подчиниться Реввоенсовету.

Но успокоиться он все же не мог и в конце 1918 года обратился лично к Ленину с просьбой убрать не нравившегося ему члена Реввоенсовета армии А.И. Окулова, который был назначен Троцким. Если же его требование не будет исполнено, он-де сложит с себя все полномочия. Оно и понятно, Ворошилову не мог нравиться человек, который рассказывал о том, как он вместе со Сталиным преследовал преданных делу революции людей и как многие, не дожидаясь расправы, спасались бегством, ослабляя командную мощь фронта.

Не на шутку встревоженный Ленин попросил Троцкого пойти на уступку. Однако тот добился того, что Ворошилов был снят с поста командарма, а Окулов пошел на повышение. Но именно в тот ненастный день Троцкий приобрел еще одного врага, и Ворошилов в ущерб делу будет избавляться от всех тех, кто так или иначе был в непосредственной близости к человеку, которого не без основания считали создателем Красной Армии. Что же касается самого Сталина, то он был выведен из Реввоенсовета Южного фронта.

«Бесславное завершение сталинского предприятия в Царицыне, — писал американский историк Р. Такер, — нанесли ему тяжелый политический урок». И был не прав! Именно в Царицыне Сталин лишний раз доказал, что способен справиться, несмотря ни на что, практически с любым заданием Ленина. И что бы там ни говорили о его «царицынской одиссее», столь нужный стране хлеб он дал. А это было, по большому счету, дороже любых его интриг и ссор с Троцким и военспецами.

И если говорить откровенно, то сегодня уже никто не скажет, кто же из двух этих деятелей революции прав, а кто виноват. Как чаще всего и бывает в таких случаях, тогда все были и правы и виноваты одновременно! Прав ли Троцкий, ставивший на место слесарей и матросов профессиональных военных? Конечно, прав! Но вряд ли ошибался и Сталин, видевший в них потенциальных предателей. Чего-чего, а предательства со стороны «бывших» хватало! Прав ли Троцкий, когда требовал невмешательства Сталина в военные дела? Да, прав! Но опять же прав был и Сталин, который прекрасно понимал, что без давления на военных ему не сдвинуть с места тот тяжеленный воз, в который его запряг Ленин. И честь ему и хвала за то, что он в конце концов сдвинул его с места. Ведь именно благодаря ему Центральная Россия не умерла с голода и удержалась советская власть.

Хотелось бы сказать и вот еще о чем. Что бы там ни говорили об амбициях Сталина и его хитрости, в Царицын вряд ли бы поехал человек, который искал только личной славы и карьеры. Не то это было место. Там и убить могли. И не случайно биограф Сталина Адам Улам писал: «Простой политикан предпочел бы дергать веревочки из центра, укреплять свои политические позиции, подобно Зиновьеву, который этим занимался в Петрограде, или Каменеву — в Москве. Сталин... принимал такую работу, на которой можно было легко создать или погубить свою репутацию».

И чтобы уже покончить с «царицынской одиссеей», надо рассказать и еще об одной драме, в которой недоброжелатели Сталина обвиняют его и по сей день. О драме бакинских комиссаров, для спасения которых Сталин якобы не ударил пальцем о палец из-за плохих отношений с Шаумяном, которого он будто бы выдал в свое время охранке.

Да, между двумя лидерами бакинского подполья и на самом деле существовали натянутые отношения. Но опять же ничего странного в этом не было. На то они и лидеры, чтобы враждовать между собою. И, по большому счету, все это выглядит обыкновенной партийной склокой, которых по тем временам были тысячи. Ведь чуть ли не каждый революционер видел развитие борьбы по-своему.

И вместо того чтобы опять удариться в бессмысленное и неблагодарное выяснение, кто был тогда в Баку прав, а кто виноват, лучше вспомнить, что же произошло летом 1918 года. В тот самый момент, когда на Царицын наступали отряды Краснова и Деникина, а к Баку подступали турки, Сталин сообщил Шаумяну о том, что народнические фракции бакинского Совнаркома решили пригласить для защиты от турок англичан. 31 июля власть в Баку захватила «диктатура Центрокаспия», как назывался выборный орган Каспийской военной флотилии.

Диктатура первым делом запретила большевистские газеты, и бакинские большевики попытались прорваться в Астрахань. Однако их пароход был захвачен и все они были арестованы. После того как англичане под натиском турецких войск оставили Баку, бакинских комиссаров освободили. Но когда они снова попытались пробиться в Астрахань, команда парохода взяла курс на Красноводск, где власть захватили англичане и правые эсеры.

Большевиков арестовали, и 20 сентября 26 бакинских комиссаров были расстреляны. Ленин просил Сталина сделать все возможное для спасения комиссаров, на что тот же Шаумян якобы заявил: «Я знаю Кобу, он мне не поможет!»

Возможно, так и было, но если каждый хотя немного знакомый с географией взглянет на карту и увидит, какое расстояние разделяет Баку и Царицын, то станет ясно, что Сталин, даже при всем своем желании, не мог помочь Шаумяну. Мало того что для его спасения ему пришлось бы послать в Баку целую армию, так ей еще довелось бы с боями пробиваться через английские и турецкие кордоны. И все это происходило в те самые дни, когда у оборонцев Царицына каждый человек на счету... По возвращении Сталина в Москву никто и не подумал выговаривать ему за его промахи. И причин тому — несколько.

Подобные столкновения происходили в то время практически на всех фронтах, где партийцы вступали в конфликт с профессиональными военными. Сказывалась и поддержка Ленина. И дело было не только в том, что в партийной борьбе тот неизменно вставал на его сторону. К тому времени Сталин уже представлял собой реальную политическую силу, с которой не считаться было уже нельзя.

«Я заметил вскоре, — писал Троцкий, — что Ленин «выдвигает» Сталина. Не очень задерживаясь вниманием на этом факте, я ни на минуту не сомневался, что Лениным руководят не личные пристрастия, а деловые соображения. Постепенно они выяснились мне. Ленин ценил в Сталине характер: твердость, выдержку, настойчивость, отчасти и хитрость как необходимое качество в борьбе.

Самостоятельных идей, политической инициативы, творческого воображения он от него не ждал и не требовал. Помню, во время Гражданской войны я расспрашивал члена ЦК Серебрякова, который тогда работал вместо Сталина в Реввоенсовете Южного фронта: нужно ли там участие их обоих? Не смог бы Серебряков, в целях экономии сил, справиться без Сталина? Подумав, Серебряков ответил: «Нет, так нажимать, как Сталин, я не умею, это не моя специальность».

Что же касается самого Льва Давидовича, то именно тогда он приобрел в лице Сталина непримиримого врага. Из своей «царицынской одиссеи» Сталин вынес тяжелую ненависть к Троцкому, которая пройдет через два десятка лет и исчезнет только со смертью последнего...



ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Несмотря на все скандалы со «спецами» и Троцким, Ленин по достоинству оценил все сделанное Сталиным под Царицыном (хлеб он дал и город отстоял), и 30 ноября 1918 года он стал его заместителем в Совете рабочей и крестьянской обороны. Помимо них в него вошли председатель Реввоенсовета Л. Троцкий, нарком путей сообщения Невский, замнаркома продовольствия Брюханов и председатель Чрезвычайной комиссии по снабжению Красной Армии Красин.

Еще раньше, в конце октября, Сталин стал членом Заграничного бюро украинского ЦК, и ему пришлось вплотную заниматься «украинскими делами». И эти самые дела заслуживают, чтобы о них рассказать более подробно. 7 ноября 1917 года Центральная рада провозгласила образование Украинской Народной Республики. И поначалу имелось намерение «не отделяться от Российской Республики и, дабы сохранить единство ее», помочь ей «стать федерацией равных, свободных народов».

Однако после того как появившиеся на Украине Советы при явной поддержке из Петрограда попытались подорвать власть Рады, отношения обострились. Переломный момент наступил после того, как генералы Корнилов и Каледин создали на Дону контрреволюционную армию. Советское правительство предъявляло свои претензии к Раде, которые в основном касались проблем военных. Ведь именно Рада пыталась разъединить армии, и отзывала на Украину все украинские части, и таким образом вносила сумятицу в процесс демобилизации. Более того, она разоружала советские и красногвардейские части и не пропускала через свою территорию советские войска, тогда как казачьим формированиям, направлявшимся на Дон к Каледину, путь был открыт.

17 декабря 1917 года Раде было сообщено из Петрограда, что Украинская Народная Республика большевиками «признана», но в том же послании порицалось проведение «двусмысленной буржуазной политики». И если Рада, говорилось в том же документе, откажется «оказывать содействие революционным войскам в деле их борьбы с контрреволюционным кадетско-каледин-ским восстанием», то Совнарком будет считать Центральную раду «в состоянии открытой войны против советской власти в России и на Украине». Что, конечно же, могло пагубно отразиться на снабжении Петрограда и Москвы украинским продовольствием. Потому и призывал К. Радек со страниц «Правды»: «Если вам нужно продовольствие, кричите: «Смерть Раде!».

Рада сделала то, что Киев всегда делал перед угрозой российской силы: обратилась к Западу. И уже очень скоро уполномоченный Французской республики при украинском правительстве генерал Табуи заявил, что «Франция окажет Украине поддержку всеми имеющимися в ее распоряжении моральными и материальными силами».

Понятно, что Ленину такой поворот не понравился, и украинские большевики 26 декабря 1917 года объявили в Харькове о том, что Центральный исполнительный комитет советов Украины «принял на себя всю полноту власти на Украине». Ленин был доволен, а Совнарком с этого дня начал проводить откровенно двойную политику. В результате всевозможных интриг уже 8 февраля 1918 года Центральная рада была свергнута и власть захватило новое Украинское Советское правительство. Но оно продержалось всего две недели. Свергнутая Рада обратилась за помощью к Германии, и немецкие войска с превеликой радостью растеклись по Украине. 2 марта большевики сдали Киев силам Центральной рады во главе с ее бывшим военным министром Симоном Петлюрой. Но и на этот раз она продержалась всего до конца апреля, после чего ее сменил откровенно пронемецкий режим во главе с гетманом Скоропадским.

Однако и Скоропадский оказался не вечным. Он просидел в гетманском кресле только до военного крушения Германии в ноябре 1918 года. В Киеве сразу же возродились элементы прежней Центральной рады в виде Украинской директории во главе с воистину непотопляемым Винниченко и все тем же Петлюрой в качестве главнокомандующего с претензиями на диктаторство.

Чтобы еще больше обезопасить себя, Винниченко снова обратился к французам, однако Париж не спешил связывать себя обещаниями. Единственное, с чем помогли Украине французы, так это с включением в нее Западной Украины (создав тем самым напряжение в отношениях с Польшей), бывшей австрийской провинции, известной как Восточная Галиция.

Украинские большевики были настолько слабы, что не сумели взять власть даже в том хаосе, который царил на Украине после крушения Германии и бегства Скоропадского. Другое дело, что теперь они осмелели настолько, что создали Временное рабоче-крестьянское правительство Украины во главе с Г.Л. Пятаковым в... Курске.

После всеобщей забастовки, состоявшейся в Харькове в начале декабря, советы взяли там власть, и большевистские армии начали наступление на юг. Понятно, что в Москве решили этим воспользоваться, и, после того как немцы начали покидать Украину, на коллегии Наркомнаца было решено «в связи с обострением революционного кризиса в оккупированных областях центр тяжести советской работы должен быть передвинут из Москвы в эти районы». Иными словами, Ленин пожелал сделать все возможное, чтобы не выпустить Украину из своих цепких большевистских рук. Несмотря на все заверения о праве наций на самоопределение, и Сталин в своих намерениях был категоричен.

«Пока вся власть, — заявил он, — Реввоенсовету, правительство — потом, когда продвинемся на Украину!» Ну а пока он решил «продвинуться» в Курск. «Как в Москве тов. Сталин не снизошел до того, чтобы рассказать мне, в чем дело, — вспоминал потом В.П. Затонский, — так и здесь он закрылся в купе, сказав, что деловой разговор будет после обеда в Курске. Когда же этот самый обед начался, Сталин перешел к делу без всякого предисловия. «ЦК РКП, — заявил он, — постановил создать советское правительство с... Пятаковым во главе...»

«ЦК РКП постановил...» Если с ЦК КПУ можно было в деле партийной дисциплины и поспорить, то с ЦК РКП шутить не приходилось — что касается этого, то правила у нас всегда были суровыми...» Вот, собственно, и все «право» на самоопределение. ЦК РКП постановил...

«Одновременно, — продолжал Сталин, — ЦК РКП постановил создать Реввоенсовет группы Курского направления. В РВС войдут: я, Затонский и командующий тов. Антонов».

Как ни был велик страх перед ЦК РКП, украинские товарищи не выдержали. Мало того, что главою Украины делали Пятакова, так еще в командующие ставили совершенно не известного им Антонова! И Сталину пришлось проявить чудеса изворотливости, чтобы успокоить украинцев и добиться их единодушия. Хотя, конечно, оно было шито белыми нитками.

В Курске Сталин не задержался и, оставив вместо себя Артема (Сергеева), отправился в Москву. Куда еще долго шли возмущенные телеграммы «опомнившихся» украинцев о том, что центр всячески сдерживает их инициативу и посылает к ним совершенно неугодных им людей вроде Антонова-Овсеенко.

Однако Сталин так больше в Курске и не появился. Тем не менее уже 28 ноября в Судже было проведено первое заседание Временного рабоче-крестьянского правительства Украины и появился манифест «К трудящимся Украины». Что же касается переговоров с Москвой, то они продолжались еще долго и состояли в упреках из-за «путаницы из центра». Напряжение нарастало, в конце концов Сталин не выдержал и во время одного из скандалов в сердцах бросил: «Да уймитесь вы там, Старик сердится!»

Так на деле осуществлялось право наций на самоопределение. Однако не следует думать, что все большевики были едины в своем мнении относительно проведения национальной политики. И как это ни удивительно, именно Наркомнац стал самым настоящим яблоком раздора. Кто только не заседал в его коллегии: левые коммунисты, троцкисты, будущие «демцентралы» и многие другие! И не случайно Пестковский писал: «Перед Сталиным встала весьма трудная задача: постоянно бороться внутри собственного учреждения с грубыми отклонениями от ленинской линии».

И Сталину снова пришлось очень постараться, чтобы управлять столь разношерстной публикой, что с его характером было весьма сложно. И тем не менее... «Я почти уверен, — вспоминал Пестковский, — что будь, например, на месте Сталина Троцкий, который постоянно обвинял и обвиняет Сталина в «диктаторствовании», он в течение трех дней разогнал бы такую оппозиционную коллегию и окружил бы себя «своими» людьми».

Да, эти слова были сказаны уже в 1930 году, и тем не менее вполне могут быть правдой. В 1918 году Сталин еще не был тем Сталиным, чье одно только слово заставляло бледнеть всех инакомыслящих, даже при всем своем желании он вряд ли мог заставить замолчать людей, которые спорили с самим Лениным. Да еще по такому всегда сложному и запутанному вопросу, как национальный.

Тем временем положение на фронтах снова осложнилось, и в ночь на 25 декабря 1918 года под напором колчаковских войск красные оставили Пермь. Возникла угроза прорыва белых армий к Вятке, где они могли соединиться с английскими интервентами, продвигавшимися в глубь страны. ЦК решил провести собственное расследование, и Сталин вместе с Ф. Дзержинским отправился на Восточный фронт для выяснения причин сдачи Перми Колчаку. Результатом работы явился их весьма пространный доклад Ленину, где они изложили свое видение поражений Красной Армии и те меры, с помощью которых подобных поражений можно было бы избегнуть в будущем.

Прежде всего речь шла о плохом довольствии, вооружении, экипировке и той страшной усталости, которая накопилась в войсках за время боевых действий под Пермью. Обратили они внимание вождя и на непомерно растянутый фронт, сдерживать который под натиском «превосходных свежих сил противника» было практически невозможно.

Полетели камни и в огород Троцкого, поскольку он прислал на помощь измученным войскам свежую бригаду уже после того, как Пермь была взята белыми. Да и эти части, на взгляд Сталина, не вызывали особого доверия и нуждались в серьезной фильтровке. Явно контрреволюционное настроение, озлобленность против советской власти, сплоченное ядро внутри бригады из кулацких и подкулацких элементов, которые грозили «в случае чего» сдать и Вятку, — все это наводило на серьезные размышления.

Помимо всего прочего, бригада была очень слабо подготовлена в военном отношении, а ее командиры совершенно не знали своих бойцов. А потому для спасения Вятки было «абсолютно необходимо срочно перекинуть из России в распоряжение командарма, по крайней мере, три совершенно надежных полка». Ну и, конечно, «строго делить мобилизованных на имущих (ненадежные) и малоимущих (единственно пригодные для красноармейской службы)». При этом руководители комиссии рекомендовали отсылать мобилизованных как можно дальше от их родных губерний, чтобы избежать процветавшего во многих частях дезертирства.

По мнению комиссии, одной из основных причин пермской катастрофы стала политика Реввоенсовета республики, который своими совершенно неуместными в данной обстановке директивами и приказами «расстраивал дело управления фронтом». «Без соответствующих изменений в военном центре, — предупреждали члены комиссии, — нет гарантий на успех на фронтах».

Впрочем, Сталин не ограничился только перечислением надлежащих мер. По его распоряжению был создан Военно-революционный комитет Вятской губернии, в руках которого, по мысли Сталина, надлежало сосредоточить «все силы, все средства». Вместе с Дзержинским он основательно «почистил» и личный состав присланной Троцким бригады. Более того, они потребовали отказаться от формирования громоздких дивизий и считать за оптимальную единицу бригаду. В Сибири Сталин напрочь отвергал «партизанщину» и требовал «установить на фронтах... режим строгой централизации действий отдельных армий вокруг осуществления определенной, серьезно обдуманной стратегической директивы».

В чем ничего странного не было. Даже при всем своем отрицательном отношении к военным специалистам Сталин прекрасно понимал, что без их участия и дисциплины никакой армии не будет. Но одно дело понимать это и совсем другое — следовать этим самым понятиям. Отсюда и шли все трения между ним и «спецами» в Царицыне.

Досталось в докладе Сталина и местным советским органам, которые совершенно не умели работать в жестких условиях. И такие слова, как «бесхозяйственность», «расхлябанность», «небрежность» и «неумение», повторялись в докладе десятки раз. В марте 1919 года состоялся VIII съезд РКП(б), на котором одним из главных вопросов был вопрос об организации Красной Армии. На нем снова разыгрались нешуточные страсти, и дело было в «военной оппозиции». Она состояла в основном из «красных командиров» и их сторонников, крайне недовольных широким привлечением к строительству и командованию Красной Армией бывших царских офицеров.

Ворошилов, Голощекин, Ярославский, Смирнов, Бубнов, Сафаров — все эти «левые» коммунисты стояли за возвращение митинговой демократии с ее выборным началом и отсутствием единоначалия. Они отстаивали выборность командиров и сохранение всей полноты власти в руках комиссаров. Самих же командиров они желали превратить в консультантов, лишенных, по сути, всяческих прав.

Главным аргументом «военной оппозиции» являлось положение о том, что рано или поздно «бывшие» все равно уйдут к белым в силу своего благородного происхождения и что нельзя им давать столько же прав, сколько и комиссарам. Как известно, комиссары появились для контроля над беспартийными командирами и в случае необходимости заставляли их подчиняться приказам большевиков. И на каком-то этапе это было оправданно. Беда заключалась в том, что многие из полуграмотных в большинстве своем комиссаров очень скоро возомнили о себе и негодовали из-за за ставки Троцкого на профессионалов.

И, конечно, «военная оппозиция» представляла собой определенную опасность. Был самый разгар Гражданской войны, и выступление видных военных и партийных деятелей против руководства вооруженных сил страны ничего хорошего не обещало. В довершение всех бед, накануне съезда скоропостижно скончался председатель ВЦИК Я.М. Свердлов, и теперь в Бюро ЦК было всего три человека (Ленин, Сталин и Троцкий), двое из которых придерживались совершенно разных взглядов на строительство советских вооруженных сил.

Дабы хоть как-то разрядить и без того напряженную до предела обстановку, Ленин отправил Троцкого на Восточный фронт. По всей видимости, побеседовал он «по душам» на эту щекотливую тему и со Сталиным. Поскольку Сталин неожиданно для всех «партизан» обрушился с довольно жесткой критикой на «военную оппозицию» и поставил вопрос, что называется, ребром: «Быть или не быть в России строго дисциплинированной армии».

Что же касается той самой добровольческой армии, за которую так ратовали «партизаны», то она, по его словам, была неспособна не только одерживать победы, но и вообще воевать. Ну а крестьян, не желавших добровольно драться за социализм, надо было, по его словам, «перевоспитывать в духе железной дисциплины, повести их за пролетариатом не только в тылу, но и на фронтах, заставить воевать за наше общее социалистическое дело и в ходе войны завершить строительство настоящей регулярной армии».

Сталин еще раз напомнил партии о том, о чем уже говорил после расследования «пермской катастрофы». Надо срочно пересмотреть ту политику в отношении крестьянства, которая настроила «справного мужика» против советской власти, что в конце концов и привело к принятию решения о смягчении чрезвычайного налога и помощи середняку. И надо заметить, что эти меры во многом способствовали победе в Гражданской войне. Белые с середняком не заигрывали и обирали его так, что только перья летели.

Позицию Троцкого в его отсутствие на съезде озвучил Григорий Сокольников. «Там, — говорил он, — где военные специалисты были привлечены, там был достигнут военный успех. И наоборот, там, где присланных из центра военных специалистов отсылали обратно или сажали на баржу, как это было в Кавказской армии, там мы пришли к полному разложению и исчезновению самих армий...»

Как и всегда, завязалась жаркая дискуссия, в чем не было ничего удивительного. Ведь на съезде решался вопрос не только о власти в армии, но и была предпринята попытка свалить Троцкого. Однако ничего из этого не вышло. Ленин и не подумал выступать против Льва Давидовича и повел себя настолько агрессивно, что тезисы Троцкого были приняты единогласно.

«Старая партизанщина, — говорил он с трибуны съезда, — живет в нас, и это звучит во всех речах Ворошилова и Голощекина. Когда Ворошилов говорил о громадных заслугах Царицынской армии при обороне Царицына, конечно, тов. Ворошилов абсолютно прав, такой героизм трудно найти в истории... Но сам же сейчас, рассказывая, Ворошилов приводил такие факты, которые показывают, что были страшные следы партизанщины. Это бесспорный факт.

Тов. Ворошилов говорит: у нас не было никаких военных специалистов и у нас 60 тысяч потерь. Это ужасно... Героизм Царицынской армии войдет в массы, но говорить, мы обходились без военных специалистов, разве это есть защита партийной линии... Виноват тов. Ворошилов в том, что он эту старую партизанщину не хочет бросить. Может быть, нам не пришлось бы отдавать эти 60 тысяч, если бы там были специалисты, если бы была регулярная армия...»

Съезд вновь избрал Сталина в ЦК, затем он был избран в Политбюро и Оргбюро. 30 марта Сталина утвердили народным комиссаром государственного контроля.

Но и на этот раз Сталин в Москве оставался недолго. В ночь на 26 мая 1919 года Северо-Западный корпус белых в нескольких местах прорвал фронт 7-й армии, оборонявшей Петроград. В течение нескольких дней белые взяли Гдов и Ямбург. Советские войска отступали и не могли оказать противнику должного сопротивления. Руководитель Петроградской партийной организации Г.Е. Зиновьев впал в панику и отдал приказ об ее эвакуации в Москву.

ЦК партии и Совет обороны решили направить Сталина на Петроградский фронт. Едва прибыв в бывшую столицу, он провел совещание с главкомом Вацетисом, командующим Западным фронтом Д.Н. Надежным, командующим 7-й армией А.К. Ремезовым и командующим Балтфлотом А.П. Зеленовым.

Совещание признало положение угрожающим и решило провести мобилизацию трудящихся в возрасте от 18 до 40 лет, в ходе которой в армию были призваны более 13 тысяч человек.

Сам Сталин побывал в Старой Руссе, на Карельском перешейке и в Кронштадте. Наведя, где можно, порядок, он довольно оптимистично оценил шансы Красной Армии. «Можно не волноваться, — сообщал он в телеграмме Ленину, — так как положение на фронте стало стойким, линия фронта окрепла, а местами наши уже продвигаются». Наряду с сухопутными войсками Сталин большие надежды возлагал на Балтийский флот, который он в отличие от главкома Вацетиса не собирался сокращать. Топлива и снарядов хватало, а превращение линкоров в плоты, по его мнению, лишили бы их возможности пользоваться своими мощными пушками. Москва учла его замечания, флот был сохранен, и мощный огонь его кораблей внес достойный вклад в оборону Петрограда.

И теперь противник очень рассчитывал на помощь своих союзников, на «продажную», по словам Сталина, «часть русского офицерства, забывшего Россию, потерявшего честь и готового перекинуться на сторону врагов рабоче-крестьянской России», и на «обиженных петроградским пролетариатом «бывших» людей буржуа и помещиков». Особые надежды возлагались на «проживавших в Питере так называемых посольств буржуазных государств (французское, швейцарское, греческое, итальянское, голландское, датское, румынское и пр.), занимавшихся финансированием белогвардейцев и шпионажем в пользу Юденича и англо-франко-финно-эстонской буржуазии».

Надежды Юденича оправдались, и планировавшееся наступление ударной группировки на участке фронта Петергоф — Красное Селб — Гатчина было сорвано из-за обширного заговора командного состава, разветвления которого охватили Кронштадт, Ораниенбаум, Красную Горку и Красное Село. Все операции ударной группы свелись к затяжным боям с переменным успехом. Единственным их результатом явилось прекращение продвижения противника на Петроградском направлении.

13 июня в фортах Красная Горка и Серая Лошадь вспыхнул мятеж. Еще несколько выступлений были предотвращены арестами в Петрограде сотрудников бывших посольств и членов белогвардейской подпольной организации «Национальный центр». 67 морских офицеров из Кронштадта были расстреляны по приказу Сталина, который имел полномочия именем Совета обороны отстранять и предавать суду Военно-революционного трибунала всех виновных в предательстве.

Заговорщики очень рассчитывали на помощь английской эскадры в Финском заливе и на содействие части судов Балтийского флота. Из-за чего и разгорелся жаркий спор между Сталиным и военными моряками, которые отрицали даже саму возможность подавления мятежников со стороны моря.

Тем не менее Сталин 14 июня приказал кораблям Балтийского флота выйти в море. Сам же он отправился в Ораниенбаум, где провел совещание морского и сухопутного командных составов Береговой группы войск, на нем был выработан окончательный план захвата Красной Горки одновременно с моря и суши. В ночь на 16 июня Красная Горка была взята, а еще через несколько часов пал и форт Серая Лошадь.

Посрамив «спецов», Сталин писал Ленину: «Морские специалисты уверяют, что взятие Красной Горки с моря опрокидывает морскую науку. Мне остается лишь оплакивать так называемую науку. Быстрое вмешательство со стороны моей и вообще штатских в оперативные дела, доходившее до отмены приказов по морю и суше и навязывания своих собственных. Считаю своим долгом заявить, что я и впредь буду действовать таким образом, несмотря на все мое благоговение перед наукой».

Вряд ли с этим можно согласиться. Да, можно взять и форт, и крепость, и даже город на революционном энтузиазме, как это имело место во всех революциях. Нельзя другого: видеть в отдельных успехах закономерность и выиграть на этом порыве войну. И в то время, когда Сталин оплакивал «так называемую науку», десятки тысяч матерей и жен оплакивали по всей России своих сыновей и мужей, погибших под тем же Царицыном по вине неумех-командиров. Да и Красная Горка, если говорить откровенно, была взята отнюдь не из-за разработанного Сталиным плана, а только потому, что в форте начался бунт.

Интересен и другой случай. В штаб Юго-Западного фронта прибыла большая группа слушателей Академии генерального штаба, среди которых был его будущий начальник маршал К.А. Мерецков. Они впервые попали на фронт и многого ждали от встречи с членом Военного совета Сталиным, и каково же было их изумление, когда тот задал им всего один вопрос: все ли они... умеют ездить верхом! «Тому, кто не знает, как пахнет лошадь, — заявил он, — в Конармии делать нечего!» Он придавал этому вопросу такое огромное значение, словно от умения обращаться с лошадьми зависела вся штабная работа. Впрочем, кто знает, может быть, пообщавшись с Ворошиловым, он и на самом деле так думал.

Но как бы там ни было, на этот раз Сталин оказался прав, и так и не сокращенный Балтийский флот блестяще зарекомендовал себя в боях с мощной английской эскадрой. 21 июня 1919 года Красная Армия перешла в контрнаступление и отбросила Северо-Западную армию Юденича от Петрограда. Петроград был спасен, и в начале июля Сталин вернулся в Москву, где, по образному выражению И. Дейчера, «купался в лучах славы недавней победы».

Впрочем, был и другой взгляд на эти события. И когда на заседании Политбюро Каменев предложил вместе с Троцким за победу под Петроградом наградить орденом Красного Знамени и Сталина, председатель ВЦИК М.И. Калинин простодушно спросил: «А за что его награждать?» На что Н.И. Бухарин с явной иронией ответил: «Это Ильич придумал. Сталин не может жить, если у него нет чего-нибудь, что есть у другого. Он этого не простит».

Что, конечно же, нельзя воспринимать всерьез. Вряд ли Ильич так уж боялся Сталина, чтобы задабривать его раздачей орденов. Да и подобные высказывания носили чисто субъективный характер: в высшем эшелоне власти шла отчаянная конкуренция за место под солнцем, и успехи любого из его членов весьма ревниво воспринимались другими.

И тем не менее на церемонию награждения Сталин не пришел. Вряд ли он постеснялся получать якобы незаслуженную им награду. Просто прекрасно понимал, что сама церемония может превратиться в бенефис Троцкого и не хотел играть роль статиста на празднике человека, которого ненавидел.

Знал ли об этой ненависти сам Троцкий? Да, конечно, знал. «Мне, — говорил он, — почти на каждом шагу приходилось наступать на мозоли личных пристрастий, приятельства или самолюбия. Сталин старательно подбирал людей с отдавленными мозолями. У него для этого было достаточно времени и личного интереса». И это сыграет свою роль. Отсутствие громкой воинской славы Сталин компенсирует постепенным усилением своего политического веса в партии.

И в то время, когда непреклонный Лев Давидович наступал на чужие мозоли, Сталин завязывал нужные отношения и приобретал нужных людей как на фронтах, так и в партийных кабинетах. Он не случайно с таким интересом читал в свое время макиавеллевского «Государя» и интересовался политикой как искусством. И несмотря на все свои порой нетерпимые грубость и высокомерие, он представал перед нужными ему людьми этаким отцом-командиром, который умел поощрить и пообещать. Обладавший тонкой интуицией, он быстро распознавал слабые стороны человека и умело играл на них.

За время революции и войны Сталин приобрел весьма неоднозначную репутацию. С одной стороны, это был человек, способный выполнить практически любое задание (о цене речь не идет), и в то же время, наверное, не было ни одного столь высокопоставленного члена партии, с которым мало кто мог ужиться. Требовательный до жестокости, он повсюду видел предательство, был завистлив, злопамятен и очень обидчив.

Во многом его своеволию способствовало более чем либеральное к нему отношение Ленина. И на просьбу-приказ вождя ускорить переброску двух дивизий на Кавказский фронт он мог себе позволить с нескрываемым раздражением ответить: «Мне не ясно, почему забота о Кавфронте ложится прежде всего на меня... Забота об укреплении Кавфронта лежит всецело на Реввоенсовете республики, члены которого, по моим сведениям, вполне здоровы, а не на Сталине, который и так перегружен работой». И Ленин на самом деле оставил его в покое.

Но в то же время не надо думать, что все те приказы и распоряжения, которые исходили от Троцкого и военспецов, являли собой образцы воинского искусства. Ничего подобного! Ошибались и они, и очень часто. Помимо всего прочего, нельзя забывать и о том, что Сталин имел дело с русскими людьми, которые могли опрокинуть (и опрокидывали!) любые представления любой науки. И то, что в теории казалось невозможным или невероятным, при определенном нажиме на практике оказывалось вдруг вполне осуществимым.

А если ко всему этому прибавить зависть, карьеризм, непонимание момента и чрезмерное увлечение теорией, чем грешили практически все военачальники, то вряд ли представляется возможным трезво оценивать их высказывания в адрес друг друга. И, конечно, большинство военспецов, которые в глазах Сталина являлись предателями, относились к нему соответствующим образом, и даже там, где он действительно делал что-то полезное и нужное, они, как могли, критиковали его в угоду тому же Троцкому, который всегда вставал на их защиту.

Не успел Сталин вернуться в Москву, как его срочно отправили на Западный фронт, где сложилась весьма тяжелая ситуация, вызванная войной с Польшей.

Положение и на самом деле оказалось отчаянным, и первым дрогнул Троцкий. «Ни агитация, ни репрессии, — телеграфировал он Ленину 1 июля 1919 года, — не могут сделать боеспособной босую, раздетую, голодную, вшивую армию». После чего подал в отставку. Однако отставка не была принята, Троцкий вернулся и 5 августа представил совершенно бредовый военный план, в котором говорилось о походе на... Индию! Смирившись с поражением России и невозможностью зажечь пожар мировой революции в Европе, он вещал: «Ареной близких восстаний может стать Азия...

Международная обстановка складывается, по-видимому, так, что путь на Париж и Лондон лежит через города Афганистана, Пенджаба и Бенгалии». В секретной записке в ЦК председатель РВС Троцкий писал: «Перед нами открывается несомненная возможность не только длительного выжидания того, как развернутся события в Европе, но и активности по азиатским делам. Дорога на Индию может оказаться для нас в данный момент более проходимой и более короткой, чем дорога в Советскую Венгрию».

Вот так, не больше и не меньше. Ну а для осуществления своего бредового плана Троцкий предлагал создать конный корпус и... перенести центр нашей международной ориентации в... Азию!

Далекий от Пенджаба и Бенгалии Сталин сосредоточил все свое внимание на положении на Западном фронте, и в направленной 11 августа Ленину из Смоленска, где находился штаб фронта, телеграмме сообщил, что «положение на Западном становится все более угрожающим. Старые, истрепанные, усталые части 16-й армии, на которую наседает наиболее активный противник, не только не способны обороняться, но потеряли способность прикрывать отходящие батареи, естественно, попадающие в руки противника». Тем не менее все его требования о получении пополнения оставались без ответа. Армии пришлось отступать, и она смогла закрепиться только на рубеже той самой Березины, через которую когда-то уходил из России Наполеон.

После создания на Березине довольно устойчивой обороны Сталина срочно перевели на Южный фронт, где в мае началось наступление Деникина и положение было близко к трагическому. 9 октября Сталин подписал директиву Реввоенсовета Южного фронта о создании ударной группы войск для борьбы с деникинскими армиями под Орлом. Он же разработал и новый стратегический план наступления, о котором доложил Ленину. Его идея состояла в замене «уже отмененного практикой старого плана» и нанесении основного удара из района Воронежа через Харьков — Донецкий бассейн на Ростов.

Сталин был настолько уверен в своей правоте, что предупредил вождя: «Без этого (принятия нового плана. — Прим. авт.) моя работа на Южном фронте становится бессмысленной, преступной, ненужной, что дает мне право или, вернее, обязывает меня уйти куда угодно, хоть к черту, только не оставаться на Южном фронте».

К черту Сталин не ушел, а вот Красная Армия действительно пошла по начертанной ей дороге и уже 20 октября взяла Орел. А еще через четыре дня конный корпус Буденного занял Воронеж, что сразу же изменило военную и политическую обстановку на юге страны. «Не окажись ваш корпус под Воронежем, — воскликнул довольный Ленин в разговоре с Буденным, — Деникин мог бы бросить на чашу весов конницу Шкуро и Мамонтова, и республика была бы в особо тяжелой опасности».

А ведь так оно и могло случиться на самом деле. По той простой причине, что Троцкому было не по душе создание в Красной Армии крупных кавалерийских соединений, как это уже давно практиковалось белыми. Он препятствовал их появлению и однажды с нескрываемым презрением заявил Буденному: «Отдаете ли вы отчет в своих словах? Вы не понимаете природы кавалерии. Это же аристократический род войск, которыми командовали князья, графы и бароны. И незачем нам с мужицким лаптем соваться в калашный ряд!»

А после того как Троцкий побывал в буденновском корпусе, он проникся к нему еще большим презрением и назвал его самой обыкновенной «бандой», а самого Семена Михайловича «современным Степаном Разиным». Как это ни печально, но, по всей видимости, в вопросах экспорта революции в Париж через Афганистан предреввоенсовета разбирался куда лучше, нежели в самых насущных проблемах вверенной ему армии. И не трудно представить, как бы эта самая армия выглядела без кавалерии.

Что же касается Сталина, то он быстро понял преимущества крупных конных частей и делал все возможное для создания на базе корпуса Буденного Первой конной армии. Возможно, это было не самое образцовое подразделение, но дрались конармейцы отчаянно и оставляли за собой целые горы трупов противника. Да что там говорить, зрелище было не для слабонервных, и, как рассказывал сам Буденный, увидевший поле кавалерийской рубки Сталин вдруг сказал: «Семен Михайлович, это же чудовищно. Нельзя ли избегать таких страшных жертв?»

Вполне возможно, что этот рассказ был придуман самим Буденным для того, чтобы показать, каким же человечным был Сталин. Но, с другой стороны, будучи штабным работником, Сталин мог только догадываться о той страшной правде войны, картина которой и повергла его в шок. Но как бы там ни было на самом деле, Красная Армия перешла в наступление и погнала деникинские войска к Азовскому и Черному морям. А 27 ноября 1919 года Сталин был награжден орденом Боевого Красного Знамени.

10 января 1919 года был взят Ростов, и Южный фронт стал называться Юго-Западным. Сталин остался при его штабе и принял участие в разработке директивы о преследовании белых армий. А еще через две недели был назначен председателем Украинского совета трудовой повинности. Вместе с частями Юго-Западного фронта этот совет занимался добычей угля.

В апреле Сталин побывал в Москве на IX съезде РКП(б) и выступил с докладом в Совете труда и обороны о положении угольной промышленности Донбасса. Он был избран в члены ЦК РКП(б) и введен в более узкий руководящий орган — Политбюро — для оперативного решения наиболее важных политических вопросов. На съезде было создано и Оргбюро для руководства текущей организационной работой партии, и Сталин тоже стал его членом. А еще через несколько дней Сталин был назначен народным комиссаром государственного контроля и сосредоточил в своих руках большую власть и влияние.

Но уже очень скоро ему снова пришлось ехать на фронт в связи с продолжавшейся войной с Польшей. Во время Первой мировой войны Польша была оккупирована Германией и Австрией. После революции в Германии в ноябре 1918 года поляки разоружили немецкие войска и передали власть Юзефу Пилсудскому. Так Польша обрела, наконец, государственность. Но Пилсудскому этого уже было мало, и он решил создать так называемую Восточную Федерацию, в состав которой вместе с Польшей вошли бы Украина, Литва и часть Белоруссии.

Ленин послал тайную миссию к Пилсудскому, и его эмиссарам удалось договориться о перемирии. Тем не менее в феврале 1919 года Польша начала военные действия и оккупировала Вильно, Минск и Киев.

В конце апреля Политбюро одобрило план операции, представленный главным командованием Красной Армии. Однако привести его в исполнение было практически невозможно из-за отсутствия вооружения, экипировки, необходимой для этого организации. И Совет труда и обороны (СТО) не сомневался, кого следует назначить председателем комиссии по снабжению Западного фронта всем необходимым для войны. Что-что, а выбивать и организовывать Сталин умел.

Уже 26 мая Сталин по решению ЦК был командирован в штаб Юго-Западного фронта, который проводил по всему югу Украины. Помимо поляков, ему теперь приходилось заниматься и засевшим в Крыму Врангелем. Принял он деятельное участие и в разработке директив по обороне Одессы и разгрому киевской группировки польских войск.

В самом начале июля окопавшиеся в Крыму войска Врангеля перешли в наступление и заняли Северную Таврию. Таким образом, возникла очень серьезная угроза в тылу наступавшей на польском фронте Красной Армии. Сталин был категоричен. «Пока Врангель имеет возможность угрожать нашим тылам, — говорил он сотруднику «Правды», — наши фронты будут хромать на обе ноги, наши успехи не могут быть прочными. Только с ликвидацией Врангеля можно считать нашу победу над польскими панами обеспеченной».

Да, войскам Юго-Западного фронта не удалось одним ударом покончить с Врангелем, но угроза его соединения с польской армией была ликвидирована. Чему весьма и весьма способствовало мощное наступление Западного фронта, в результате чего уже к июлю были освобождены западные области Украины и Белоруссии. 14 июля красные войска взяли Вильно, а еще через пять дней форсировали Неман и перешли границу. Согласно генеральному плану, польскую столицу планировалось взять силами двух фронтов: Западного во главе с Тухачевским и Юго-Западного во главе с Егоровым и членами Реввоенсовета Сталиным и Берзиным.

Но это была уже не просто военная кампания. Отнюдь! По сути это был уже крестовый поход большевизма на Запад, в ходе которого Ленин собирался пощупать Европу «красноармейским штыком», о чем и заявил на II конгрессе Коминтерна в 1920 году в Москве. В первую очередь его привлекала милая его большевистскому сердцу Германия, которая все еще пребывала в неопределенном состоянии. И он даже не сомневался, что стоит только Красной Армии подойти к Берлину, как в Германии немедленно вспыхнет социалистическая революция. А заполучив в союзницы такую мощную страну, как Германия, Россия сможет «помочь» и другим странам.

Сталина можно было понять. Как и многие видные большевики, он рассматривал Октябрьскую революцию только как прелюдию к пролетарской революции в Европе. Но, увы... надежды его не оправдывались. «Новая жизнь» писала по этому поводу в ноябре 1917 года: «Нашим Иванушкам-большевикам никак не дается в руки Жар-птица всемирной социалистической революции. Все казалось столь ясным и заманчиво простым: власть переходит к пролетариату и беднейшему крестьянству, и западные народы, дождавшись своего звездного часа, непременно по телеграфу, низвергают правительства и вводят социализм... Однако десять дней прошло со дня переворота, а народы продолжают упорно безмолвствовать».

Что оставалось «Иванушкам» в такой обстановке? Да только одно: самим подталкивать своих собратьев в Европе. Тем более что по многим городам Австро-Венгрии и Германии в январе 1918 года прокатилась волна забастовок и демонстраций в поддержку позиции советской делегации на переговорах в Бресте. И дело дошло до того, что Ленин предложил послать летчиков посмотреть с воздуха, что же происходит в Берлине!

В это же самое время левые коммунисты во главе с видным партийцем В. Оболенским (Н. Осинским) выдвинули доктрину «полевой революции». Да, говорили они, в Германии и Австро-Венгрии сложилась революционная ситуация, и теперь была необходима героическая революционная война. Эта война не только отстоит Советскую Россию, но и, вторгшись в пределы противника, внесет недостающую для восстания внешнюю силу, даст так необходимый немецким и австрийским братьям последний толчок.

Поначалу Ленин отнесся к «полевой революции» отрицательно, но при этом заявил: «Я предоставляю увлекаться международной «полевой революцией» потому, что она наступит. Все придет в свое время». Правда, затем он добавил, что «вероятный момент взрыва революции... совершенно не поддается учету».

Но уже в конце 1918 — начале 1919 года, когда рост революционного движения во всех воюющих странах достиг апогея, Ленин снова заговорил о том, что «наступает последний и решительный бой». А успех ладайского солдатского восстания в Болгарии, ноябрьская революция 1918 года в Германии и провозглашение советской республики в Венгрии в марте 1919 года лишний раз убедили вождя большевиков в скорейшей победе пролетарской революции в Европе.

И именно весной 1919 года Ленин попытался зажечь пожар европейской пролетарской революции, ноябрьская революция 1918 года в Германии породила надежду на быстрый прорыв в Европу через Польшу. Для его подготовки Минск был превращен в центр польских коммунистов, туда же была переведена и состоящая из поляков Западная стрелковая дивизия. В Польшу была нелегально направлена большая группа комсостава дивизии, которая создала военный аппарат коммунистической рабочей партии Польши и принялась за подготовку вооруженного восстания.

В марте в Берлине шли кровопролитные бои между «спартаковцами» и правительственными войсками с использованием танков, артиллерии и авиации. 21 марта была провозглашена Советская республика в Венгрии, во главе которой встал посланец Ленина Бела Кун, спустя две недели Советская республика объявлена в Баварии во главе с бывшим эсером и членом Компартии Германии Евгением Ливение.

Обрадованный таким развитием событий Ленин писал члену Реввоенсовета Южного фронта Сталину: «... для нас необходимо максимально ускорить овладение Крымом, чтобы иметь вполне свободные руки, ибо Гражданская война в Германии может заставить нас двинуться на помощь коммунистам».

В это же время передовые части Красной Армии вышли на рубеж реки Збруч. По указанию Ленина главком РККА И. Вацетис приказал Украинскому фронту прорываться в Европу, а в Венгрии началось ускоренное формирование интернациональных бригад. И уже в июне 1919 года венгерская Красная Армия совершив «Северный поход», захватила часть Чехословакии, где и была провозглашена Словацкая Советская Республика.

В марте 1919 года Центральная федерация иностранных групп РКП (б) начала формировать в Одессе и Киеве Первую Интернациональную и Первую Бессарабскую советские стрелковые дивизии из румын, болгар, югославов и чехословаков. Однако все эти начинания окончились крахом. Поляки перебросили в Восточную Галицию 70-тысячный корпус генерала Ю. Галлера, и он очень быстро разгромил армию созданной там Западно-Украинской Народной Республики и преградил путь Первой Украинской советской армии.

Успешное наступление Деникина привело к краху всего Украинского фронта и развалу советской власти на Украине. Не дождавшись помощи, одна за другой были задушены Баварская, Словацкая и Венгерская Советские республики. Попыталась поучаствовать в мировой революции и Компартия Австрии, для чего в Вену в апреле прибыл Бела Кун с кучей денег и фантастическим планом социалистической революции. Революцию Кун назначил на 15 июля, однако накануне выступления с его участниками было покончено.

В сентябре 1919 года было принято решение создать в Берлине постоянную резидентуру Коминтерна. Ее руководителем был назначен Яков Самуэ-лович Рейх. Задачу ему ставил сам Ленин. «Вы, — заявил он ему, — должны ехать в Германию... Ставить работу Коминтерна надо именно на Западе, и прежде всего в Германии».

Как вспоминал Рейх, кроме партийной и государственной кассы, у большевиков была еще одна, секретная, которой ведал сам вождь, ни перед кем, естественно, не отчитываясь. Распоряжался ею печально известный Ганецкий, бывший совсем еще недавно кассиром той самой немецкой кассы, из которой шли деньги на развал армии и подготовку революции.

«Я знал Ганецкого много лет, — вспоминал позже Рейх, — и он принял меня как старого знакомого. Выделил 1 миллион рублей в валюте — немецкой и шведской. Затем повел меня в кладовую секретной партийной кассы... Повсюду золото и драгоценности: драгоценные камни, вынутые из оправы, лежали кучками на полках, кто-то явно пытался сортировать и бросил. В ящике около входа полно колец. В других — золотая оправа, из которой уже вынуты камни. Ганецкий обвел фонарем вокруг и, улыбаясь, говорит: «Выбирайте!» Потом он объяснил, что все эти драгоценности отобраны ЧК у частных лиц по указанию Ленина. Дзержинский сдал их сюда на секретные нужды партии. «Все это добыто капиталистами путем ограбления народа — теперь должно быть употреблено на дело экспроприации экспроприаторов», — так будто бы сказал Ленин. Мне было очень неловко отбирать: как производить оценку? Ведь я в камнях ничего не понимаю.

«А я, думаете, понимаю больше? — ответил Ганецкий. — Сюда попадают только те, кому Ильич доверяет. Отбирайте на глаз, сколько считаете нужным. Ильич написал, чтобы вы взяли побольше и советовал в Германии продавать не сразу, а по мере надобности... Наложил полный чемодан камнями, золото не брал — громоздко. Никакой расписки на камни у меня не спрашивали — на валюту, конечно, расписку я выдал...»

Точно так же потом нацисты будут отбирать «бронзулетки» у евреев. Только в отличие от большевиков, пустят их на благо Германии, а не на ветер. Пройдет всего несколько лет, и у Рейха будет обнаружен дефицит в несколько миллионов рублей. Но никто и не подумает наказывать его...

Одной Европы большевикам показалось мало, и в «секретном меморандуме» на имя Ленина Л.М. Карахан (Караханян), заместитель наркома иностранных дел, перечислил те восточные страны, в которых предполагалось поднять «угнетенные массы» на революцию: Северный и Южный Китай, Корея, Персия и Индия.

Первая попытка зажечь мировую революцию весной—летом 1919 года закончилась полным провалом, и тем не менее Ленин говорил на заседании Моссовета: «Можно ручаться, что победа коммунистической революции во всех странах неминуема... победа Коммунистического Интернационала во всем мире и в срок не чрезмерно далекий — эта победа обеспечена».

И вот теперь, когда Красная Армия успешно наступала уже на польской территории, Ленин предпринял вторую попытку распространить революцию на страны Европы. Для чего польские коммунисты создавали советы, ревкомы и отряды милиции. В занятом Красной Армией Белостоке был образован Временный ревком Польши. Что же касается Троцкого, то он уже не думал, а бросил войска в наступление под лозунгом «Даешь Варшаву! Даешь Берлин!»

Особая роль отводилась Восточной Галиции, где уже была создана Галицийская Советская Республика. Просуществовала она всего два месяца, но Ленин был настроен оптимистично. «Положение в Коминтерне, — писал он в Харьков Сталину, — превосходное. Зиновьев, Бухарин, а также и я думаем, что следовало бы поощрить революцию тотчас в Италии».

В Италии ставка делалась в основном на анархистов, и в связи с этим чекисты предлагали освободить некоторых содержащихся в Бутырке анархистов для их переправки в... Италию! Что можно было ответить вождю? Наверное, только то, что и ответил ему Сталин. Высказав некоторые опасения, он заявил, что «в такой момент и при таких перспективах было бы грешно не поощрить революцию в Италии».

Да, летом 1920 года многие советские руководители были уверены, что захват Варшавы послужит сигналом для дальнейшего распространения европейской революции. Однако хорошо знавшие Польшу Дзержинский и Радек выступили против похода на Варшаву.

Против был и Сталин, не разделявший «бахвальства и самодовольства» тех товарищей, которые кричали о «марше на Варшаву». «Тыл польских войск, — писал он в Москву, — является однородным и национально спаянным... Конечно, тыл Польши неоднороден в классовом отношении, но классовые конфликты еще не достигли такой силы, чтобы прорвать чувство национального единства и заразить противоречиями разнородный в классовом отношении фронт».

Но куда там... 23 июля главком С.С. Каменев отдал приказ взять Варшаву. Командование Юго-Западного фронта выступило с предложением продолжить активные боевые действия в Галиции. Намеревавшийся взять Варшаву силами только одного Западного фронта Каменев согласился, однако уже 2 августа 1920 года Политбюро решило объединить Западный и часть Юго-Западного фронта под командованием Тухачевского. А опьяненный уже видевшимся ему заревом мировой революции Ленин во время начавшегося наступления телеграфировал Сталину в Харьков: «Думаем, что следовало бы поощрить революцию тотчас в Италии. Мое личное мнение, что для этого нужно советизировать Венгрию, также Чехию и Румынию».

Вот так! Советизировать — и никаких проблем! Ну а что думали по этому поводу перечисленные им страны, вождя мирового пролетариата, похоже, не волновало.

На том же совещании Политбюро Сталину было предложено принять меры для выделения «врангелевского участка» в отдельный фронт. «Только что, — телеграфировал ему Ленин, — провели в Политбюро разделение двух фронтов, чтобы Вы исключительно занимались Врангелем. В связи с восстаниями, особенно на Кубани, а затем в Сибири, опасность Врангеля становится громадной и внутри ЦК растет стремление тотчас заключить мир с буржуазной Польшей... С главкомом я условился, что он даст Вам больше патронов, подкреплений и аэропланы».

И вот тут-то кроется очередная загадка. Ни о каком мире с Польшей не могло быть и речи, и уже полным ходом шла подготовка наступления. Однако, прекрасно зная настроение Сталина, члены Политбюро (Ленин, Троцкий, Каменев и Крестинский) решили отделаться от него. А заодно и отобрать у него Первую конную армию, которая подходила ко Львову. На вновь созданном Южном фронте ему поручили сформировать РВС и всерьез взяться за засевшего в Крыму Врангеля, предупредить возможную интервенцию со стороны Румынии и наблюдать за южным флангом польского фронта. А чтобы подсластить пилюлю, Ленин написал о «громадной опасности» Врангеля и создании специального фронта, на котором якобы будет решаться судьба республики.

Конечно, Сталину это не понравилось. Он хорошо понимал, откуда дует ветер. Судя по всему, Троцкий сделал все, чтобы уговорить Ленина и выдвинуть своего любимца Тухачевского. По большому счету, дело было даже не столько в обиде, хотя она, наверное, была, а в том, что Ленин так легко «сдавал» человека, который столько сделал для страны и для него лично.

«Вашу записку о разделении фронтов получил, — в довольно резкой форме ответил Сталин вождю, — не следовало бы Политбюро заниматься пустяками. Я могу работать на фронте еще максимум две недели, нужен отдых, поищите заместителя. Обещаниям главкома не верю ни на минуту, он своими обещаниями только подводит. Что касается настроения ЦК в пользу мира с Польшей, нельзя не заметить, что наша дипломатия иногда очень удачно срывает результаты наших военных успехов».

Ленин сделал вид, что не понимает истинной причины сталинского раздражения. «Не совсем понимаю, — с некоторой долей наивности писал он, — почему Вы недовольны разделением фронтов. Сообщите Ваши мотивы. Мне казалось, что это необходимо, раз опасность Врангеля возрастает. Насчет заместителя сообщите Ваше мнение о кандидате. Также прошу сообщить, с какими обещаниями опаздывает главком. Наша дипломатия подчинена ЦК и никогда не сорвет наших успехов, если опасность Врангеля не вызовет колебаний внутри ЦК...»

Посоветовал он Сталину и отдохнуть. И кто знает, чем на самом деле руководствовался Ленин, когда просил уставшего соратника перед уходом на покой «найти себе заместителя»: заботой о ближнем своем или все же желанием хотя бы на время отделаться от человека, который посмел не поверить его надеждам на мировую революцию? Особенно если вспомнить, что и в социалистическую революцию Сталин тоже не особенно верил...

Сталин не стал заниматься дрязгами и предложил Ленину сохранить за Южным фронтом аппарат и имущество командования Юго-Западного фронта, а 1-ю и 12-ю Конные армии передать Западному фронту. Что и было утверждено сначала РВС, а затем и пленумом ЦК.

Но еще до пленума Ленин попросил Сталина высказать свое мнение «о характере заминок у Буденного и на фронте Врангеля, а равно и о наших военных перспективах на обоих фронтах». При этом вождь подчеркивал, что от его заключения могут зависеть чуть ли не судьбоносные политические решения.

Сталин явно еще не остыл от нанесенной ему вождем обиды, а потому отвечал все так же дерзко. «Я не знаю, для чего, собственно, Вам нужно мое мнение, поэтому я не в состоянии передать Вам требуемого заключения и ограничусь сообщением голых фактов без освещения. Заминка Буденного временная, противник бросил на Буденного Литовскую, Луцкую и Галицкую группы в целях спасения Львова. Буденный уверяет, что он разобьет противника (он уже взял большое количество пленных), но Львов будет взят, очевидно, с некоторым опозданием. Словом, заминка Буденного не означает перелома в пользу противника. Что касается Врангеля, мы теперь хотя и слабы по причинам, изложенным выше, но все же сдерживаем противника; не позднее как через неделю мы пустим в ход 30 тыс. свежих штыков...»

Пройдет совсем немного времени и из-за этой самой «заминки» Буденного Сталина обвинят в... провале наступления на Варшаву. Хотя никакой его вины не было, и началась вся эта история с того, что в самый разгар Львовского наступления командующий Юго-Западным фронтом Егоров получил приказ о передаче Тухачевскому 1-й и 12-й Конных армий. Однако Сталин якобы отказался утвердить приказ Егорова по той простой причине, что наступление на Варшаву уже началось и Буденный даже при всем своем желании не смог бы вовремя поддержать Тухачевского. И тогда Егоров приказал Первой конной армии «в самый кратчайший срок мощным ударом уничтожить противника на правом берегу Буга, форсировать реку и на плечах бегущих остатков 3-й и 6-й польских армий захватить город Львов».

Почему Сталин был против усиления Западного фронта? Многие историки считали, что он не очень хотел, чтобы пальма первенства досталась белому офицеру Тухачевскому и после взятия Львова желал сам овладеть Варшавой. И если бы ему это удалось, то именно он, а не Тухачевский с Троцким, открыл бы дверь той самой коммунистической революции в Европе. Но... не получилось, и Ленин недовольно заметил: «Ну кто же на Варшаву ходит через Львов!» Не смог он простить убиенному им в конце концов Тухачевскому и прямого обвинения чуть ли не в измене. «Войну проиграла, — заявил тот, — не политика, а стратегия Юго-Западного фронта, которым командовал получавший приказы от Сталина Егоров».

Все это было бы, наверное, очень интересно, если бы было правдой. На самом же деле вся эта история выглядела совершенно иначе. И на X съезде партии сам Ленин признал, что в войне с Польшей была сделана ошибка. При этом он даже не стал разбирать, была ли эта «ошибка стратегическая или политическая». По его словам, эта ошибка обусловлена прежде всего тем, что «перевес наших сил был переоценен нами». Ну а началась эта недооценка с Главного командования, которое уже в феврале почему-то посчитало, что самым легким фронтом будет именно польский.

При этом совершенно не принималась в расчет внутренняя слабость Польши, о чем в свое время предупреждал Сталин, когда говорил о польских тылах. Виноват был и полевой штаб, который путем отмены учета штыков и сабель и перехода на учет бойцов пехоты, конницы, артиллерии и прочих войск пытался создать внешне более приличную организационную картину.

Эти просчеты обошлись очень дорого. Да и как можно было строить какие-то планы, если ко времени сражения на Висле, 11 августа, полевой штаб оценил наши силы в 156 133 бойца против 101 500 бойцов противника. Хотя на самом деле Западный фронт располагал к этому времени всего-навсего 45—50 тысяч штыков и сабель и почти в два раза уступал противнику.

Как того и следовало ожидать, идея международного братства не трогала польских крестьян и рабочих, которые видели в русских векового врага, и советские армии они встречали в лучшем случае угрюмым молчанием. А если они что и возбуждали у них, так это тот самый польский национализм, о котором предупреждал Радек. Весьма негативную роль сыграло и то, что голодные советские армии принялись грабить польских крестьян и буржуазию. Переоценивший свои силы Тухачевский находился в глубоком тылу, и столь славное поначалу наступление захлебнулось.

Что же касается 1-й и 12-й Конных армий, которые Сталин якобы специально придержал, чтобы не дать лишний раз прославиться Троцкому и его ставленнику Тухачевскому, то и здесь дело обстояло совсем иначе. И виноват был не Сталин, а отсутствие четкой организации и элементарной дисциплины на всех уровнях командования, какими всегда «славилась» Россия.

Ну а самому С.С. Каменеву не оставалось ничего другого, как только найти виноватого. Не мог же он расписаться в собственном неумении командовать и организовывать. По всей видимости, он уже запамятовал, как всячески поощрял наступление на Львов и приказ о прекращении наступления Первой конной отдал только 11 августа, в то самое время, когда Буденный уже вел ожесточенные бои в районе Львова и Равы-Русской.

Можно подумать, что он, военный человек, не понимал, что практически невозможно целой армии вот так в одночасье выйти из боя и, преодолев 200 с лишним километров за пару дней, снова с ходу пойти в лихую атаку. Похоже, ему даже и в голову не приходило, что усталая Первая конная могла с ходу нарваться на хорошо обученные, и вооруженные, и, что самое главное, свежие польские войска со всеми вытекающими для нее печальными последствиями.

Не интересовало его и то, что вследствие царившего повсюду бардака его приказ был задержан по техническим причинам, и командование Юго-Западного фронта получило его только 13 августа, когда армии Западного фронта уже приступили к варшавской операции. О чем и Егоров, и лично Сталин своевременно уведомили главкома. И не их беда, что Буденный смог выйти из очень тяжелых боев только к 20 августа.

Потому и не было ни мощного удара, ни «бегущих остатков». Вместо всего этого было «чудо на Висле», как назвали в военной истории мощное контрнаступление Пилсудского, после которого о революции в Италии нельзя было даже и мечтать. И, конечно же, дело было отнюдь не в бунтаре Сталине, а в том, что плохо вооруженные и голодные советские армии вынуждены были сражаться, по сути дела, на вражеской территории, что и предопределило столь плачевный конец похода на Варшаву.

Польская авантюра дорого обошлась стране, которая потеряла Западную Украину и Западную Белоруссию. Помимо территориальных потерь Россия была вынуждена выплатить 30 миллионов золотых рублей и обязалась вернуть все военные трофеи и ценности, вывезенные из Польши. Нельзя не вспомнить и тех 40 тысяч красноармейцев, которые погибли в польских концлагерях.

Да, Сталину вряд ли нравилось то, что все лавры достанутся Троцкому и Тухачевскому, ему хотелось быть везде первым, но вряд ли в те очень многое решавшие времена он осмелился бы так открыто саботировать приказы высшего командования.

Что же касается Ленина, то он весьма скромно назвал советское вторжение в Польшу «просчетом». Хотя на самом деле это была его колоссальная ошибка, которая явилась следствием его схематических концепций мировых событий, политического доктринерства и догматичности. Он ошибся только потому, что считал свою идеологию непогрешимой, и истинная причина поражения в польской войне заключалась в том, что Россия была еще слишком слаба, чтобы завоевывать мир с помощью вооруженной силы, и не обладала идеей, которая могла бы его завоевать, невзирая на слабость ее носителей. Да и не носят идеи на штыках...

Похоже, в конце концов, Ленин и сам это понял, когда в частной беседе с Кларой Цеткин откровенно сказал, что «в Польше случилось то, что и должно было случиться», сославшись на пресловутую политику «военного коммунизма» и не очень хорошее знание «заграничных дел».



ГЛАВА ПЯТАЯ

В середине августа Сталин был вызван в Москву для выяснения отношений, а еще через неделю подал заявление в Политбюро о своей отставке со всех военных постов. «Ввиду распространяющихся среди партийных кругов слухов обо мне, как о человеке, затормозившем дело передачи Первой Конной армии из состава Юго-Западного фронта в состав Запфронта, — писал он, — заявляю, что директива главкома о передаче Первой Конармии Запфронту была получена Реввоенсоветом Юго-Западного фронта 11-го или 12-го (не помню числа) августа, и Первая конная в тот же день была передана Зап-фронту».

1 сентября 1920 года Политбюро освободило Сталина от должности члена РВС Юго-Западного фронта, но оставило в Реввоенсовете республики. Более того, он наконец-то получил отпуск и впервые за многие годы мог по-настоящему отдохнуть.

На IX партийной конференции Ленин осудил поведение Сталина, но сделал это как-то не... по-ленински. Куда резче о деятельности Сталина отозвался Троцкий. Но Сталина это не смутило, и он как ни в чем не бывало заявил, что «некоторые места вчерашних речей тг. Ленина и Троцкого не соответствуют действительности». Не будет он оправдываться и на закрытом заседании X съезда партии, где свалит всю вину на... главного политического комиссара Западного фронта И. Смилгу, который «не сдержал своего обещания взять Варшаву» и таким образом обманул ЦК. Однако, как писал позже Троцкий, своей речью Сталин повредил только самому себе: «Съезд с угрюмым недоброжелательством слушал угрюмого оратора с желтоватым отливом глаз; ни один голос не поддержал его».

Тем временем «варшавская» эпопея подходила к своему логическому завершению: отступление Красной Армии продолжалось, и в октябре 1920 года был подписан Рижский договор, по которому Польша получала Западную Украину и Западную Белоруссию.

Окончание польской войны позволило советскому командованию бросить все силы на Врангеля. И, как говорили знающие люди, это была самая кровопролитная битва Гражданской войны. Не найдя бродов, Красная Армия пошла на состоявшую из нескольких линий окопов оборону белых на Перекопе в лоб. Волны атакующих разбивались о считавшиеся неприступными позиции, оставляя горы трупов. Но именно эти трупы и спасли их, став своеобразной защитой от огня.

12 ноября 1920 года Врангель и остатки его армии эвакуировались на союзнических и русских кораблях в Константинополь. И если не считать затянувшихся до 1922 года военных действий на Дальнем Востоке, Гражданская война закончилась. В связи с этим хотелось бы сказать вот о чем. В огромной литературе о Сталине он, в зависимости от симпатии или антипатии к нему авторов, представляется либо военным гением, либо совершенным дилетантом.

Все это, конечно, интересно, но... только для тех, кто слепо верит (или не верит) в полководческие таланты Сталина и продолжает в высшей степени инфантильные споры на эту тему. А ведь дело было совсем не в них, и для победы под тем же Царицыном они не имели ровным счетом никакого значения. И даже если бы Сталин обладал военным гением Наполеона и Суворова, вместе взятых, вряд ли бы советская власть смогла бы выйти из Гражданской войны победительницей без необходимых для этого исторических условий.

Да, большевики оказались совершенно не готовыми к управлению огромной и еще к тому же разрушенной страной. Не было ни опыта, ни знаний, ни специалистов. В том числе и в армии, которая оказалась после ее разложения теми же большевиками, Петросоветом и Керенским в совершенно разобранном состоянии. И тем не менее в войне победили именно они.

Причин тому было несколько. Но все же главной была полнейшая несостоятельность контрреволюционных сил, и в первую очередь экономическая. Каким бы слабым ни было созданное большевиками государство, тем не менее это было уже государство со своим центральным правительством, гражданскими учреждениями и местным самоуправлением. Приступили они и к созданию военной машины.

Ничего этого не было даже в помине у их противников, и как это ни печально для белых генералов, но им так и не удалось создать сколько-нибудь жизнеспособную государственность на занятых ими территориях. За исключением, возможно, Крыма, где командовал не только генерал, но и способный инженер барон Врангель. И вся проблема заключалась в том, кто сможет выдвинуть и обосновать ту самую стратегию, которая обеспечила бы поддержку городского населения и, что было намного важнее, мелкого крестьянства, которое составляло большинство населения.

Лидеры Белого движения так ничего и не смогли предложить тому самому крестьянству, за которое, по сути, и шла война. И, восстанавливая на занятых ими территориях власть бывших хозяев, они настраивали против себя крестьян. И таким образом мечтавшие вернуться к старому помещики и не желавшая платить за спасение общего дела буржуазия сами сделали то, чего не смогла сделать поначалу Красная Армия. И, конечно, большевики со своим Декретом о земле имели гораздо большее преимущество перед так и не сумевшими понять новые веяния белыми лидерами.

За какую Россию воевали все эти поручики Голицыны и корнеты Оболенские? За ту, в которой у них были имения в десятки тысяч десятин и в которой им не надо было думать о куске хлеба. Они даже не догадывались, что дело было даже не в пришедших хамах, а в том, что феодализм давно себя изжил и

Россия нуждалась в совсем других людях. А посему и мечтали не о том, как сделать крестьян зажиточными, а как снова загнать их в их ветхие жилища, а самим въехать на Красную площадь под малиновый перезвон кремлевских колоколов на белых конях. А между тем их время уже прошло, и вишневые сады были давно уже заложены...

Помимо всего прочего, большевики имели решающее влияние на центральные районы России, в то время как окраины, на которых действовали белые армии, были разобщены. И было скорее закономерным, нежели удивительным, то, что со временем эти самые окраины превращались для белых из плацдармов для наступления в погубившую их армии трясину.

Огромную роль сыграло и то, что уже очень скоро после начала Гражданской войны многие русские офицеры начинали прозревать. Что бы им ни говорили о большевиках, но именно эти большевики и сражались сейчас за Россию против англий и франций. И, к чести всех этих поручиков и штабс-капитанов, у них не было никакого желания торговать Родиной, и они, если и не переходили к красным, то просто уходили от белых. А это дорогого стоило...

Огромное значение играл и количественный фактор. Партизанские отряды, из которых в начале войны состояла Красная Армия, были не в силах противостоять отборным офицерским частям и прошедшим империалистическую войну казакам, но что значили те несколько сот тысяч пусть и умевших воевать людей по сравнению с огромной армией в 5 миллионов человек, во главе которой стояли бывшие царские генералы и офицеры?

Да, Деникину удалось по мере наступления его войск мобилизовать почти 300 тысяч крестьян, но, как признавали все военные специалисты, именно эти новобранцы и стали причиной его поражений. Крестьяне не только не умели воевать, но и при первой же возможности дезертировали.

Ну и, конечно, огромную роль в победе в Гражданской войне сыграло то, что во главе Красной Армии стояла закаленная партия Ленина, которой не было равных во всем мире, в то время как у белых не было даже намека на единство. Конечно, и у большевиков имелись разногласия, как это было на том же Южном фронте, но они не шли ни в какое сравнение с теми драмами, которые разыгрывались в стане белых.

Какой из всего этого следует вывод? Да только тот, что не имевшее экономической базы и разобщенное Белое движение было обречено изначально, и, по большому счету, вряд ли присутствие Сталина или даже Троцкого на каком-нибудь участке фронта могло решить исход войны. Что же касается полководческих талантов Сталина... Наверное, он мог дать ценный совет, но организовать по всем правилам военного искусства оборону или разработать план наступления целого фронта ему вряд ли было под силу. О чем в свое время говорил и Г.К. Жуков, который куда больше ценил в Сталине его способность схватывать сущность вопроса. Солдатами, как известно, не рождаются, ими становятся...

Но в то же время нельзя не отметить, что каждый раз Сталин оказывался там, где складывалась самая критическая ситуация. Как это было в том же Царицыне, на Южном фронте или в Петрограде. И вряд ли это можно назвать случайностью. Ленин успел хорошо изучить «чудесного грузина» и не мог не понимать, что равных ему по напору и умению добиться результата любой ценой нет. А в те сложные времена это было подчас ценнее любых знаний...

Уход Сталина из армии ни в коем случае не означал его понижения, ни тем более охлаждения к нему со стороны Ленина. Наоборот! Советская власть утвердилась почти во всех национальных районах России, надо было срочно разбираться со «всеми туркестанскими, кавказскими и прочими вопросами», и Ленин возлагал на Сталина большие надежды. «Нам нужно, — заявил он в ответ на требование Преображенского хоть как-то ограничить полномочия Сталина (который входил во всевозможные бюро и комиссии и был назначен народным комиссаром РКП), — чтобы у нас был человек, к которому любой из представителей наций мог бы подойти и подробно рассказать, в чем дело. Где его разыскать? Я думаю, и Преображенский не мог бы назвать другой кандидатуры, кроме товарища Сталина».

И это было правильно. В России проживало огромное количество наций, и рано или поздно необходимо было придать отношениям между ними законченную форму. И, конечно, Сталин, даже со всеми своими недостатками, был сейчас незаменим. По той простой причине, что ни Троцкий, ни Каменев, ни другие видные деятели партии никогда не интересовались национальным вопросом.

Никто из них не рвался в руководство рабочим контролем. Слишком уж нудно и... бессмысленно. Тем не менее получивший этот комиссариат Сталин вовсе не был согласен с Лениным, который видел в РКП прежде всего инструмент борьбы с бюрократизмом, и направлял работу своих сотрудников не на выискивание в управленческом аппарате преступников, а на «совершенствование» проверяемых ими учреждений. Хотя как можно было добиться второго без первого, совершенно непонятно. Ну а чем окончится его правление, хорошо известно, Ленин не только выразит свое недовольство его управлением, но и поставит РКП в качестве главного примера того, как не надо руководить.

Вполне возможно, что во многих ошибках Сталина был виноват его характер. Ему не хватало терпения, гибкости и умения подчинить свои личные амбиции интересам дела. Чуть что, и он тут же впадал в обиду, начинал искать виноватых и хандрил. Но куда страшнее было то, что он никогда ничего не прощал. Да и что можно ожидать от человека, который совершенно искренне заявил Каменеву: «Высшее наслаждение — выявить врага, приготовиться, порядком отомстить и затем спокойно спать!»

И все же упрекать Сталина за развал работы в РКП было бы в высшей степени бессмысленно. Да и как можно было контролировать работу учреждений, которые совершенно не умели работать? А если к этому прибавить ужасающую нехватку специалистов всех уровней и полную профнепригодность большинства сотрудников, то надо было удивляться не тому, что у них чего-то нет, а тому, что они вообще функционируют. И лучшим доказательством всей бессмысленности этой борьбы служит наше время, когда бюрократия и коррупция подмяли под себя государство и сами диктуют ему свои условия. Так что же можно было требовать от Сталина по тем глухим временам? Надо полагать, на этом бесславном фронте не справились бы и десять Сталиных. По той простой причине, что дело было не в отдельных недостатках, а в отсутствии той системы, которая сделала бы процветание этих недостатков невозможными.

Видел ли это сам Сталин? Да, конечно, видел, потому со временем и ввел наказания в виде лишения свободы за опоздание на работу. Знал: другим не пронять! Что же касается его самого, то он мог порою «демонстрировать», как писал о нем один из его сотрудников, «чудеса неутомимости, но когда не было настроения, работал спустя рукава». Особенно его утомляли бесконечные заседания с их по большей частью бессмысленными разговорами и спорами. И когда ему становилось совсем невмоготу, он выходил «на минутку». Как правило, «минутка» затягивалась на неопределенное время, и чаще всего отправлявшийся на поиски шефа его заместитель Пестковский находил его на квартире матроса Воронцова... лежавшим на диване и курившим свою неизменную трубку.

И, по всей видимости, дело было не только в том, что Сталин не любил рутинную работу (ее не любит никто). Для многих пост наркома был пределом мечтаний, но для него он был уже пройденным этапом, и Сталин мечтал о той политической деятельности, которая определяет развитие государства. Но как это было для него ни печально, Ленин не спешил приглашать его к решению этих вопросов... Окончание Гражданской войны вовсе не означало безоблачного существования для вождя. Временно отказавшись от мировой революции и возложив все надежды на ее подготовку на Коминтерн, Ленин был вынужден обратить внимание на Россию. «Наша задача, — говорил он, — решить, как нам быть в настоящее время...»

Оно и понятно. Ведь теперь Ленин видел из своего окна не ухоженную Швейцарию, а дымившуюся в развалинах страну, и ему не оставалось ничего другого, как только жить «по государственным правилам». И вместо уничтожения государства, необходимо было всячески укреплять его. По-другому и не получилось бы. Сельское хозяйство давало всего 65% от продукции 1913 года, в промышленности было занято всего 10% городского населения, а металлургия могла обеспечить каждое крестьянское хозяйство всего... 64 граммами гвоздей!

Как собирались большевики строить свой социализм? Да точно так же, как воевали. Насилием. И не случайно главным идеологом хозяйственного строительства явился Троцкий. Что для этого было надо? Да только одно: «заставить каждого стать на то место, на котором он должен быть». Ну а основным отрядом строителей светлого будущего должны были стать «трудовые армии». Будут недовольные? Не страшно! Для них есть тюрьмы и концентрационные лагеря.

Лев Давидович видел преодоление кризиса в милитаризации рабочего класса, использовании военного комиссариата для управления промышленностью и в создании трудовых армий из военных подразделений, которые уже не принимали участия в боевых действиях. Еще в годы войны он выступил с идеей казарменного социализма, в основе которого лежала милицейская система.

Ее суть сводилась к зачислению населения данного района в полки, бригады, дивизии по месту жительства и работы, что давало возможность всем проходить курс военного обучения без отрыва от работы.

Военно-казарменные принципы должны были играть роль регуляторов не только хозяйственных, но и социальных отношений. И главным здесь было общественное питание. Все должны были питаться в принудительном порядке в общественных столовых на заводах и в учреждениях. А тем, кто желал обедать дома, надо было применить репрессии. Ну и само собой понятно, деятельность партии должна быть направлена на культивирование аскетизма и самопожертвования. Для чего было необходимо ввести нравы, близкие к спартанским. Ну а то, что такой социализм мало чем отличался от египетского рабства, его мало волновало.

Весьма оригинальные взгляды высказывал Троцкий и на переход к социализму, презрительно заявляя, что «меньшевистский путь перехода к «социализму» есть млечный путь — без хлебной монополии, без уничтожения рынка, без революционной диктатуры и без милитаризации труда». Ну и, конечно, было необходимо продолжить начатое еще во времена «военного коммунизма» издевательство над крестьянами, которых Троцкий даже не считал за людей.

Да и что можно было ожидать от человека, давшего философское обоснование необходимости террора в период диктатуры пролетариата и считавшего человека ленивым животным, которое больше всего на свете боялось инициативы и напора. И особенно это касалось русского крестьянина. «Чем болен наш русский мужик, — писал Троцкий, — так это стадностью, отсутствием личности, то есть тем, что воспело наше реакционное народничество в образе Платона Каратаева: крестьянин растворяется в общине, подчиняется земле».

И не мудрено, что, руководствуясь такими взглядами, Троцкий отводил крестьянству роль эксплуатируемого класса, а сельскому хозяйству — функции полуколонии, главное назначение которой состояло в поставке продовольствия и сырья промышленности. «Пока у нас недостаток хлеба, — со всей категоричностью заявлял он, — крестьянин должен будет давать советскому хозяйству натуральный налог в виде хлеба под страхом беспощадной расправы. Крестьянин через год привыкнет к этому и будет давать хлеб». Ну а будут недовольны, то, считал Лев Давидович, всегда стоявшие наготове 200 тысяч солдат быстро «выбьют» из деревни налог.

Как это ни печально, но так думал не один Троцкий, и ничего удивительного в таком подходе к строительству новой экономики не было. Грубость и принуждение были едва ли не единственной формой общения между вождями и низами в тот «героический период Великой русской революции», неотъемлемой частью которого стал «военный коммунизм». И все, кто сталкивался с суровой правдой российской жизни, прекрасно понимали, что без мата и плетки было невозможно сдвинуть воз с места. Но самое печальное заключалось в том, что подобная философия входила в привычку и часто казалась единственно правильной. Потому и не вызывала такого возмущения, как это неизбежно случилось бы в мирное время.

Да и сам Ленин, который всегда заявлял, что пролетарская диктатура отнюдь не «киселеобразное состояние пролетарской власти», мало в чем уступал своим соратникам. Мат, грубость, хамство, — все это было свойственно вождю мирового пролетариата (да и как можно было представить себе пролетариат без мата!), и от человека, которому была нужна «мерная поступь железных батальонов пролетариата», трудно ожидать осуждения диктаторских замашек того же Сталина и не менее его грешном в этом Троцкого. Да и, говоря откровенно, не было бы никакой победы в войне без этой самой железной поступи...

Беда была в другом, привычка к такому методу управления становилась частью характера, и бороться с нею было уже невозможно. И при первой же трудности такой человек так или иначе хватался за уже привычное для него оружие, которое так часто приносило ему нужный результат. Но то, что хорошо было на фронте, совершенно не годилось для строительства и уже тем более управления экономикой.

«С бродячей Русью мы должны покончить, — говорил в марте 1921 года Троцкий. — Мы будем создавать трудовые армии, легко мобилизуемые, легко перебрасываемые с места на место. Труд будет поощряться куском хлеба, неподчинение и недисциплинированность караться тюрьмой и смертью. А чтобы принуждение было менее тягостным, мы должны быть четкими в обеспечении инструментом, инвентарем...»

Вторил ему и Бухарин, тот самый «Бухарчик», который, по заверению Ленина, был мягче воска. «Принуждение во всех формах, — заявлял главный теоретик партии, — начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является методом выработки коммунистического человеческого материала из человеческого материала капиталистической эпохи».

Пройдет всего несколько лет, и все эти люди будут возмущаться человеконенавистническими теориями Гитлера. Но вот чем все эти подонки были лучше Розенберга и Геббельса, понять невозможно. И если «людоед» Бухарин казался мягче воска, то вряд ли можно даже догадаться о том, кого Ленин мог бы назвать железным. Да, все содрогались от сталинской жестокости, но нетрудно себе представить, что сделали бы со страной все эти Троцкие и бухарины, если бы не нашли свой, по большому счету, достойный конец.

Был ли подвержен этой общей болезни Сталин? Да, конечно, был! А чего еще можно было ожидать от человека, который каждый день общался с Лениным, Троцким и тем же Бухариным и становился палочкой-выручалочкой на самых трудных участках войны другой философии. Потому и стал состоявшийся в марте 1920 года IX съезд партии самым настоящим бенефисом Троцкого. На нем была принята почти слово в слово повторившая тезисы Троцкого резолюция «Об очередных задачах хозяйственного строительства» и одобрен курс на милитаризацию труда и внедрение принудительного труда.

Начал Троцкий с транспорта, отвратительная работа которого стала одной из причин поражения в польской кампании. По его инициативе в начале сентября 1920 года был создан Центральный комитет объединенного профессионального союза работников железнодорожного и водного транспорта (Цектран). И именно он должен был восстановить работу транспорта, «применяя... чрезвычайные меры, железную дисциплину, милитаризацию труда, единоначалие». А заодно и доказать правоту великого экономиста.

Через месяц Троцкий объявил о достигнутых успехах и потребовал перенести «цектрановский» опыт на все отрасли народного хозяйства. Для чего призвал соединить хозяйственные органы и профсоюзы по отраслям промышленности, «перетряхнуть» профсоюзы и поставить во главе их людей, которые умели «закручивать гайки». Ну а заодно и внедрить палочную дисциплину не только на работе, но и в быту.

По словам самого Троцкого, этот тюремный режим был рассчитан на многие-многие годы. Ну и само собой понятно, что дисциплинарные наказания должны были «отвечать трагизму нашего хозяйственного положения». То есть все те же расстрелы, тюрьмы и лагеря...

Однако все оказалось намного сложнее. Крестьяне были доведены до отчаяния, сказывалась всеобщая страшная усталость от войн, и в этих трагических условиях ни громкие и красивые лозунги, ни уговоры и наказания уже не действовали. Выбивание из крестьян хлеба стало напоминать военные операции, и далеко не случайно нарком продовольствия А.Д. Цюрупа докладывал в ЦК: «Везде деморализация, дезорганизация и прямое истребление нашего аппарата... Только на украинском продовольственном фронте погибло 1700 заготовителей».

В ряде мест начались восстания, апогеем которых явилась крестьянская война на Тамбовщине в 1920 году под предводительством Антонова. На крестьян были брошены стрелковые бригады, кавбригада Котовского, и в конце концов Тухачевский применил газы.

Не лучше обстояли дела и в Сибири, где, по словам все того же Цюрупы, был потерян «всякий темп работы». «Из-за резкого уменьшения производства хлеба, — говорил он, — все, что мы должны были получить для нужд и для удовлетворения потребностей пролетарских центров и голодающих районов России, все должно было быть взято из обычной нормы потребления крестьян... Отсюда проистекает такой вывод, что никто без сопротивления, активного или пассивного, не даст вырвать у себя кусок изо рта».

Да, большевики жестоко расправлялись с восставшими и многие из них были брошены в концлагеря, но положения все эти пирровы победы не меняли. Крестьяне отказывались отдавать хлеб, и, как это ни печально для большевиков, Гражданская война в стране продолжалась, только на этот раз с собственным народом. В результате этой безумной политики тотального ограбления крестьян летом 1921 года страшный голод охватит Поволжье, Лево-бережную Украину, Центрально-Черноземный район, часть Урала и Крым. Люди будут умирать тысячами, и дело дойдет даже до людоедства.

Как помогали властители новой России умиравшим от истощения людям? Да никак! И в тех самых записках Ленина, которые буквально пестрят словами «расстрелять» и «уничтожить», нет ни единого слова об оказании помощи несчастным. Более того, голод был только на руку большевикам, поскольку крестьянам было теперь не до восстаний! А когда им собрался оказать помощь

Общественный комитет помощи голодающим в России, его с удивительной поспешностью разгромили.

Конечно, хлеб много значил для крестьян, и все же истинные причины их сопротивления новой власти лежали гораздо глубже. И понять их — значит, понять многое из того, что будет происходить в стране уже при Сталине. Название этому явлению — русский бунт. Тот самый «бессмысленный и беспощадный», о котором писал еще Пушкин.

«Злоба, грустная злоба кипит в груди... Черная злоба, святая злоба...» — именно так выразил Александр Блок в своем знаменитом стихотворении «Скифы» веками копившееся в России недовольство глупыми правителями и полуголодным существованием.

И, наверное, никогда так легко не дышалось в России, как после Февраля 1917 года, когда разом обвалилась насквозь прогнившая государственная машина и народ зажил своими собственными законами и ощущениями.

Другое дело, что эта самая легкость выразилась вполне по-российски, и народ наслаждался свободой по-своему. И то, что происходило и еще долго будет происходить в России, как в капле воды, отразилось уже при штурме Зимнего. Ведь как тогда казалось, на штурм последнего оплота «кровопийц-министров» идут самые сознательные и идейные товарищи. Но, увы, не были эти «товарищи» ни идейными, ни сознательными. А скорее наоборот. Что и выразилось в насилии над попадавшимися по пути женщинами, грабежах, воровстве и, конечно же, повальном пьянстве.

И далеко не случайно одной из основных задач созданной большевиками в декабре 1917 года ВЧК была борьба с «пьяными бунтами» освобожденного революцией народа. Стоило только взять Зимний и выставить караул, как он тут же допился до беспамятства. Впрочем, известный порядок все же сохранялся, и в винные подвалы дворца допускались только солдаты. Им было предоставлено полное право напиваться до бесчувствия, а вот выносить вино они не могли. Впрочем, выход нашли быстро, и те из солдат, кто еще был способен держаться на ногах, умудрялись-таки выносить вино на улицу и продавать его измученным винной жаждой штатским.

На следующий день мудрые большевики-командиры поручили караул кавалерийской части, и уже через несколько часов, по меткому выражению одного из очевидцев, лыка не вязали даже лошади. И после того, как Временный революционный комитет провел расследование, выяснилось, что Павловский полк посчитал вино своей собственностью и то и дело присылал за ним своих каптенармусов[1 - Каптенармус — в армиях некоторых стран, в том числе и в русской, должностное лицо младшего командного состава, ведавшее хранением и выдачей снаряжения, продовольствия и т.д. (Прим. ред.).]. Но стоило только караулу возмутиться, как на помощь полковым эмиссарам прибыл вооруженный с ног до зубов батальон. Караул капитулировал и с горя принялся пьянствовать сам.

Надо ли говорить, что творилось на улицах, по которым бродили вооруженные пьяные банды и в буквальном смысле терроризировали население беспорядочной стрельбой и насилием. «Все свободные от караула солдаты латышских стрелков, — вспоминал известный анархист Федор Дутов, — состоявшие сплошь из большевиков с анархическим уклоном, были высланы на грузовиках для ликвидации погромов. Но это было непросто, солдаты громили винные погреба при полном вооружении, а иногда даже под прикрытием пулеметов. На улицы, где кутили солдаты, нельзя было высунуть носа, кругом носились пули, это солдаты отпугивали штатских от вина. Случайно подвернувшихся солдат из других частей силой затаскивали в погреб и накачивали вином. При такой обстановке, естественно, всякое появление большевиков вызывало форменное сражение, рабочие стали отказываться от участия в ликвидации погромов. Матросы тоже отказывались выступать против солдат. Погромная волна продолжалась несколько месяцев и кончилась только после того, как все винные склады были уничтожены».

Всех этих освободившихся от «капиталистического гнета» зверей можно было загнать обратно в клетки только с помощью тех же самых кнутов. Да, большевики много говорили о социализме и коммунизме, но не учли они только самого главного: все те законы и ощущения освобожденных зверей было невозможно всунуть в прокрустово ложе какой бы то ни было идеологии или организации. По той простой причине, что они жили отнюдь не идеологией, а инстинктами.

«Когда великий переворот 1917 года, — писал бывший меньшевик, а затем видный советский дипломат И.М. Майский, — смел с лица земли старый режим, когда распались оковы и народ почувствовал, что он свободен, что нет больше внешних преград, мешающих выявлению его воли и желаний, — он, это большое дитя, наивно решил, что настал великий момент осуществления тысячелетнего царства блаженства, которое должно ему принести не только частичное, но и полное освобождение».

Крестьяне шли против белых и коммуны лишь только потому, что они шли против власти вообще, и собственный народ представлял для большевиков куда большую опасность, нежели все Врангели, антанты и Деникины, вместе взятые. Мало что понимавший в России Ленин не имел даже представления о том, как же надо бороться против всероссийского бунта. Иначе не писал бы за две недели до открытия X съезда партии о том, что введение свободного рынка есть не что иное, как предательство социализма.

Но... хотели того большевики или нет, сама жизнь заставляла пересмотреть ту порочную во всех отношениях политику, которую партия с подачи Троцкого проводила в экономике. Окончание Гражданской войны подводило черту под политикой «военного коммунизма». Все надежды на перерастание Гражданской войны в России во всемирную революцию оказались пустыми, и теперь России приходилось рассчитывать только на себя. К тому же окончательный развал экономики делал ее особенно уязвимой для нападения извне, которого можно было ожидать в любую минуту.

«Опора на штык», которую Троцкий провозгласил в ноябре 1917 года, методы устрашения гражданского населения и милитаризация хозяйства, которые были оправданы в военные годы, в новых условиях оказывались уже не только не жизненными, но и вредными. Это начал понимать и сам Ленин, правда, пока еще только относительно восстановления промышленности. Он осудил негативные тенденции в работе Цектрана и предложил «перенести на все профдвижение методы повышения демократизма, самодеятельности, участия в управлении промышленностью, развития соревнования».

Но... не тут-то было! Как и всегда бывает в таких случаях, в партии сложилось два совершенно противоположных подхода к профсоюзам. Тем не менее ноябрьский пленум ЦК предложил взять курс на развитие демократии в профдвижении.

Троцкому это не понравилось, и он начал открытую борьбу против Ленина. Впрочем, он начал ее сразу же после окончания Гражданской войны, и борьба за профсоюзы являлась, по своей сути, самой обыкновенной борьбой за власть. Мощный централизованный аппарат армии и распространение ее влияния на хозяйственные сферы превращало Троцкого в одного из самых могущественных людей в стране. Он действовал напролом и предлагал «постепенное сосредоточение в руках профсоюзов всего управления производством» и пропускания всех специалистов «через фильтр профессионального союза».

Совершенно неожиданно для себя Ленин столкнулся с самой настоящей военно-административной империей второго вождя революции со всеми вытекающими для него последствиями. И, конечно, он не мог не выступить против. Воззрения Троцкого с точки зрения теории являлись самой настоящей ересью, а на практике назывались узурпацией власти.

Таким «фильтром» всегда была партия, и именно она должна была вторгаться в работу всех винтиков аппарата управления. Иначе народное хозяйство грозило перейти в руки тех самых профсоюзов, в которых преобладали беспартийные массы. Потому и писал анонимный корреспондент (в котором подозревали самого Бухарина) эмигранту Илье Британу: «Помните, когда пресловутая дискуссия о профсоюзах угрожала расколом партии и заменой Ленина Троцким (в этом сущность дискуссии, скрытая от непосвященных под тряпьем теоретического спора)».

В отличие от многих Сталин был посвященным, и за бурной деятельностью Троцкого он прекрасно видел его страстное желание затмить Ленина. Отдать власть над рабочими военному ведомству означало преподнести ее самому Льву Давидовичу!

Что же касается его централизованного «профсоюзного» государства, то оно неизбежно бы заняло промежуточную позицию между партией и пролетариатом. Сам же Сталин, как, впрочем, и Ленин, признавал только прямую диктатуру партии, без каких бы то ни было посредников, осуществляемую закаленными и проверенными коммунистами. Но он знал и то, что все предпосылки для захвата лидерства в стране у Троцкого были. После окончания Гражданской войны он пользовался не меньшей, если не большей популярностью, нежели сам Ленин. Оно и понятно: руководящая роль Ленина оставалась за партийными кулисами, в то время как разъезжавший по фронтам и митингам Троцкий был постоянно на виду.

Положение осложнялось еще и тем, что в 1921 году большинство членов партии вступило в нее в тот самый момент, когда «демон революции и организатор Красной Армии» Лев Давидович находился в ореоле славы, в его честь слагались песни, его именем назывались заводы и города. И была нешуточная опасность, что славившие Троцкого народные массы могли поддержать своего любимца не только в дискуссии о профсоюзах, что было уже гораздо серьезнее каких-то там идейных расхождений.

Конечно, спасшему в июле 1917 года партию и самого вождя Сталину все это славословие не нравилось. Став «вторым Лениным» на Кавказе, Сталин хотел быть им и в партии. Но... не тут-то было! Ленин по-своему ценил его, и все же к Троцкому относился иначе, видя в нем не только много что умевшего практика, но и выдающегося теоретика, что делало Льва Давидовича человеком его круга.

Не нравилось Сталину и то, что Троцкий лишил его надежд на воинскую славу, и, несмотря на все его несомненные заслуги, ни одна из побед в Гражданской войне не связывалась с его именем. О чем он, конечно, не мог не мечтать. Да и где еще покрывают себя той самой славой, о которой ходят легенды в народе, как не на полях сражений?

И не случайно в написанной еще в 1905 году статье «Вооруженное восстание и наша тактика» Сталин выступал против сведения роли партии только к политическому руководству массами. По его мнению, партия должна была «заручиться помощью военных из числа членов партии, а также других товарищей, которые по своим природным способностям и склонностям будут весьма полезны в этом деле». И уж, конечно, среди этих самых «наделенных природными способностями» товарищей Сталин видел в первую очередь самого себя...

Помимо всего прочего, Сталин мало верил в большевистское перерождение человека, который совсем еще недавно заявлял, что «все ленинские концепции есть ложь и фальсификация!» А потому и надеялся, что предстоящая схватка Льва Давидовича с Лениным на съезде снова превратит их в тех непримиримых противников, каким они были до Октябрьского переворота.

И все предпосылки для этого были. Борьбу за власть Троцкий начал с самого обыкновенного саботажа и всячески игнорировал работу в Профсоюзной комиссии ЦК, которую возглавлял его злейший враг Зиновьев. Ленин пока терпел, однако бунт во владениях Троцкого (входившие в Цектран водники подняли самое настоящее восстание против военных методов руководства, предложив ликвидировать политотделы в Цектране, изменить его состав и ускорить проведение съезда профсоюза транспортных работников) заставил его принимать более серьезные меры.

Однако Декабрьский пленум ЦК не поддержал Ленина, и в результате «буферной резолюции» Бухарина требование о «перетряхивании» профсоюзов снималось, но состав Цектрана оставался тем же. Спустя несколько дней водники вышли из Цектрана, и борьба в партии приняла еще более ожесточенные формы.

В выступлении на VIII Всероссийском съезде советов в конце декабря Троцкий снова высказался за свою программу «перетряхивания» профсоюзов и их милитаризации. Правда, теперь он шел еще дальше и предложил выбирать делегатов на очередной съезд партии... по платформам, что говорило о создании его собственной фракции и страстном желании превратить предстоящий X съезд партии в поле боя, на котором он собирался одержать окончательную победу.

Ленин выступил с критикой и снова заявил о том, что профсоюзы «не есть организация государственная, это не есть организация принуждения, это есть организация воспитательная, организация вовлечения, обучения, это есть школа, школа управления, школа хозяйничания, школа коммунизма».

Споры и дискуссии продолжались, но уже всем было ясно, что все будет решаться на съезде партии в марте 1921 года. И, по большому счету, это будет драка не за профсоюзы, а за власть...

Напряжение в стране нарастало, Профсоюзная комиссия подготовила «Проект постановления X съезда РКП(б) о роли и задачах профсоюзов», и 18 января 1921 года в «Правде» появилась «платформа десяти». Десять видных членов партии (девять из их являлись членами ЦК) изложили свой взгляд на участие профсоюзов в государственной деятельности, которое, по их мнению, сводилось к независимому существованию профсоюзов как рабочих организаций. Но тот факт, что остальные десять членов ЦК не подписали ленинский документ, говорил о многом.

Сталин подписал «платформу десяти» и выступил в «Правде» с направленной против Троцкого большой полемической статьей. В ней он защищал «демократизм» профсоюзов от «военно-бюрократического метода» Троцкого и доказывал, что применение к рабочему классу метода убеждения тем более необходимо в условиях, когда военная опасность уступила место менее ощутимой, но столь же серьезной угрозе хозяйственной разрухи.

Его начинание подхватил Зиновьев, что дало повод представителю группы «демократических централистов» с нескрываемой иронией заметить во время своего выступления на съезде, что кампания против оппозиции «ведется в Петрограде под предводительством искусного полководца Зиновьева, а в Москве — под руководством «военного стратега и архидемократа т. Сталина».

В продолжавшуюся дискуссию мгновенно включились сторонники «рабочей оппозиции», платформы «демократического централизма» и «рабочей демократии». С собственной платформой выступил и Бухарин, которого поддержали такие видные партийцы, как Ларин, Серебрякова, Преображенский и Сокольников. Бухарин тоже стоял за «огосударствление профсоюзов», но в то же время соглашался с требованием «рабочей оппозиции» о выдвижении профсоюзами своих людей в аппарат управления хозяйством. Идейная беспринципность всех этих платформ была настолько вопиющей, что Ленин назвал ее «верхом идейного распада».

Впрочем, дело было не только в распаде. Ленин прекрасно понимал: если придерживающиеся противоположных взглядов люди объединяются, значит, дело в том, против кого они объединяются. Иными словами, с ним желали разобраться раз и навсегда, отлучив от власти, что и подтвердил сам Троцкий, когда 23 января заявил, что снимает свою платформу и объединяется с Бухариным.

Правда, и здесь речь шла все о том же «огосударствлении профсоюзов», но уже с добавлением лозунга о «производственной демократии», который сближал их с децистами и «рабочей оппозицией» и предлагал начать борьбу с бюрократией. Если же отбросить всю эту словесную шелуху, то речь шла о создании совершенно нового класса управляющих, которые после всех пертурбаций опирались бы на «срощенные аппараты хозяйственных и профсоюзных организаций».

Ленин вел ожесточенную борьбу против «раскольников», и все же Сталин испытывал некоторое беспокойство, которое к началу партийного форума еще более возросло. По той простой причине, что Троцкий имел «за собой на съезде большинство, потому что Секретариат недоглядел и были выбраны не те представители с мест».

Но уж кто-кто, а Сталин знал: ни о какой недоглядке не могло быть и речи, поскольку этот самый Секретариат состоял из сторонников Троцкого и сделал все возможное, чтобы привести на съезд как можно больше «своих» людей.

Обстановка в партии накалилась до предела, власть Ленина повисла на ниточке, и кто знает, чем бы закончилась вся эта «профсоюзная эпопея», если бы так вовремя не вспыхнул Кронштадтский мятеж и лидер антиленинской оппозиции не отправился на его подавление.

Все началось еще 1 марта, когда на Якорной площади состоялся грандиозный массовый митинг матросов и солдат. Митинг принял резолюцию, направленную против ленинских принципов и советской практики. Она требовала перевыборов Советов тайным голосованием после свободной предвыборной агитации, свободы слова и печати для рабочих, крестьян, анархистов и социалистических партий, свободы собраний, союзов, крестьянских объединений, освобождения политических арестованных социалистов, упразднения политотделов и заградительных отрядов, уравнивания пайков, предоставления крестьянам права пользоваться землей так, как им желательно, и иметь столько домашнего скота, сколько они могут содержать, предоставления кустарям-одиночкам права заниматься своим ремеслом без помех и многого другого.

В рядах восставших насчитывалось около 10 тысяч человек, однако Ленин и не подумал идти на переговоры. Да и какие могли быть еще переговоры с людьми, которые замахнулись на самое для него святое: на диктатуру партии! А когда кронштадтцы послали своих делегатов в Петроград, их тут же арестовали. В ответ моряки создали Временный революционный комитет, и 2 марта власть в городе-крепости перешла в его руки. «Трудящиеся Кронштадта, — заявил комитет, — решили более не поддаваться краснобайству... партии, называющей себя якобы представительницей народа, тогда как на деле выходит совсем наоборот».

«Гнуснее и преступнее всего, — писала в те дни городская газета, — созданная коммунистами нравственная кабала, они наложили руку и на внутренний мир трудящихся, принуждая их думать только по-своему, прикрепив рабочих к станкам, создав новое рабство. Сама жизнь под властью диктатуры коммунистов стала страшнее смерти. Здесь поднято пламя восстания для освобождения от трехлетнего насилия и гнета».

Ленин назвал восстание мятежом, который был организован «французской контрразведкой и бывшим генералом Козловским», и 4 марта Троцкий обратился с ультиматумом к «гарнизону Кронштадта», пообещав пощадить только тех, кто сложит оружие. Таковых не оказалось, и в 6 часов 45 минут 7 марта красные войска открыли артиллерийский огонь по острову. «Стоя по колени в крови рабочих, — писали кронштадтские «Известия», — маршал Троцкий первый открыл огонь по революционному Кронштадту, восставшему против самодержавия коммунистов, чтобы восстановить настоящую власть Советов. Опять подойдут полки, подгоняемые одетыми и сытыми коммунистами, прячущимися за вашей спиной, подальше от наших снарядов, чтобы угостить нас пулеметным огнем, если вы не захотите подставлять свою голову, защищая этих разбойников. Всех комиссаров, даже палачей из «чрезвычайки», мы кормим тем же пайком, который едим сами...»

Ну а пока на кронштадтском льду лилась кровь тех самых людей, которых Ленин назвал в 1917 году гордостью русской революции, в Москве начал свою работу X съезд РКП. Почти 800 тысяч партийцев представляли 990 делегатов. Однако после того как несколько дней боев не принесли большевикам успеха и многие наступавшие перешли к мятежникам, 300 делегатов отправились на подавление мятежа.

15 марта в Кронштадте появились листовки с таким содержанием: «На горьком опыте трехлетнего властвования коммунистов мы убедились, к чему приводит партийная диктатура. Немедленно на сцену выползает ряд партийных генералов, уверенных в своей непогрешимости и не брезгующих никакими средствами для проведения в жизнь своей программы... За этими генералами тащится свора примыкающих прихвостней, не имеющих ничего общего не только с народом, но и с самой партией... Создается класс паразитов, живущих за счет масс...»

По-настоящему встревоженный Ленин бросил на подавление мятежной крепости чуть ли не целую армию под предводительством М. Тухачевского, уже успевшего прославиться газовой атакой на крестьян на Тамбовщине. 16 марта начался второй штурм Кронштадта, будущая жертва сталинизма не либеральничала, и после ожесточенного рукопашного боя крепость была взята. И сразу же начались столь любимые и Троцким, и Тухачевским казни. Матросов десятками расстреливали прямо на льду перед крепостью.

Так расправлялись с людьми, вся вина которых была только в том, что осмелились потребовать хоть какого-то подобия демократии. «В Кронштадте, — говорил корреспонденту американской «The New York Herald» Ильич, — некоторые безумцы и изменники говорили об Учредительном собрании. Но разве может человек со здравым умом допустить даже мысль об Учредительном собрании при том ненормальном состоянии, в котором находится Россия».

В своем объяснении с делегацией немецких социалистов вождь пошел еще дальше и поведал им закулисную историю событий. По его словам, власть в Кронштадте захватили предательским путем меньшевики и эсеры, эти самые предатели договорились с крупной буржуазией и выдвинули для обмана масс демагогические лозунги вроде «За Советы без коммунистов!» Именно поэтому белогвардейцы и силы международного финансового капитала поддержали мятежный Кронштадт. И именно «необходимо было немедленно освободить эту морскую крепость и очистить ее от контрреволюционной заразы (эту «контрреволюционную заразу» в 1917 году Троцкий назвал «красой и гордостью русской революции»), чтобы сорвать подготовленное выступление войск западных интервентов».

Конечно, известная доля истины в словах Ленина была, и контрреволюция приложила свою руку к мятежу. Но главным было все же не это. «Годами большевистская цензура, — на весь мир заявил бежавший в Финляндию председатель Временного революционного комитета Петриченко, — скрывала от нас, пока мы были на фронтах или в море, события, происходившие дома... Когда Гражданская война кончилась и мы стали приезжать домой в отпуск, родители нас спрашивали, почему мы воевали за угнетателей».

Но все это была надводная часть айсберга. Как говорили уже тогда некоторые «посвященные», у кронштадтского мятежа были совсем другие причины. И одним из его организаторов наряду с «белыми генералами и французской контрразведкой» был... Зиновьев. Именно он мог способствовать плохому снабжению продовольствием крепости для провоцирования на выступление, и именно он за несколько дней до восстания опубликовал в «Петроградской правде» статью «Достукались», в которой обвинил кронштадтский гарнизон в контрреволюции.

Зачем все это было надо? Только для того, чтобы удалить с партийного съезда Троцкого и не дать ему завоевать новые высоты в той жестокой схватке за власть, которая предполагалась на X съезде. Что ж, ему, если оно так и было на самом деле, блестяще удалось...

Одним из главных вопросов, которые обсуждались на съезде, стал вопрос об экономической политике государства. Крестьянские войны, забастовки рабочих и вспыхнувший накануне X съезда Кронштадтский мятеж заставили Ленина взглянуть на развитие экономики совсем другими глазами, не мечтателя, а руководителя огромной страны, три четверти населения который были те самые крестьяне, которых лупили и грабили почем зря.

И прежде чем говорить о нэпе, надо вспомнить, что же представляло собой ко времени его введения сельское хозяйство. К сожалению, во многих книгах о Сталине больше рассказывается о его неимоверной хитрости или великих достоинствах (в зависимости от автора), но нигде не дается хотя бы приблизительная характеристика состояния сельского хозяйства, за исключением общих фраз. А ведь именно в этом самом состоянии и крылись причины всей дальнейшей политики Сталина. И, не разобравшись в тех процессах, которые протекали в российской деревне, вряд ли можно понять и то, что, в конце концов, подвигло Сталина на коллективизацию, введение которой точно так же, как и многое другое, было предопределено отнюдь не личными качествами вождя, а реальной исторической обстановкой.

К лету 1918 года против аграрной политики большевиков выступали только сотрудничавшие с ними левые эсеры. Им не нравились ни те методы, какими действовали изымавшие продовольствие на селе рабочие отряды, ни создание, в противовес земельным (в которых они играли заглавную роль), комитетов бедноты, ни тенденция к организации крупных хозяйств в конфискованных у помещиков имениях.

Однако после разгрома левых эсеров уже никто не мешал большевикам проводить свои варварские эксперименты, которые Ленин оправдывал единственно возможным способом. «Своеобразный «военный коммунизм», — говорил он, — состоял в том, что мы фактически брали от крестьян все излишки и даже иногда не излишки, а часть необходимого для крестьянина продовольствия, брали для покрытия расходов на армию и на содержание рабочих. Брали большей частью в долг, за бумажные деньги. Иначе победить помещиков и капиталистов в разоренной мелкокрестьянской стране, мы не могли».

Да, теоретически все это было правильно, а вот что касается практики... Подобная политика давления на деревню вела к сокрытию запасов и нежеланию засевать больше земли. Поэтому 30 октября 1918 года и был введен натуральный налог. Вся беда была в том, что он не только не стал заменой продразверстки, но и вообще был забыт.

В том же году Ленин попытался сделать ставку в деревне на беднейшее крестьянство. Вместе с Марксом и Энгельсом Ленин тоже был уверен, что основным условием социализма является организация крупного производства как в промышленности, так и в сельском хозяйстве. И именно бедняки должны были преуспеть в развитии крупного земледелия, поскольку казались вождю безразличными к крестьянской собственности и потенциально выступающими за коллективное хозяйствование. Для чего и стали создаваться совхозы и сельскохозяйственные коммуны, на стимулирование которых Совнарком выделил огромные по тем временам суммы.

Впервые о социалистическом строительстве в деревне Ленин заговорил на I Всероссийском съезде земельных отделов, комитетов бедноты и коммун в декабре 1918 года. Напомнив, что усилиями всего крестьянства явилось «сметение и уничтожение помещичьей власти», он заявил, что «она (революция. — Прим. авт.) еще не трогала более сильного, более современного врага всех трудящихся — капитала».

Да, говорил он, комитеты бедноты прекрасно справились со своей задачей и раскололи деревню, которая «перестала быть единой». И именно это достижение, по словам Ленина, перевело «нашу революцию полностью на те социалистические рельсы, на которых рабочий класс городов твердо и решительно хотел ее поставить в Октябре». Что, в свою очередь, неизбежно влекло за собой «переход от мелких единоличных крестьянских хозяйств к общественной обработке земли».

Конечно, это было легче сказать, чем сделать, и Ленин предупреждал, что переход от мелкого единоличного крестьянского хозяйства к общей обработке земли может быть создан «только длительным трудом». И с его подачи съезд посчитал главной задачей земельной политики «последовательное и неуклонное проведение широкой организации земледельческих коммун, советских коммунистических хозяйств и общественной обработки земли».

На II Всероссийском съезде профсоюзов в январе 1919 года было заявлено, что «вопрос с пропитанием городов можно решить только за счет создания крупных производственных объединений в деревне». А еще через несколько дней декрет ВЦИК провозгласил «переход от единоличных форм землепользования к товарищеским». При этом «на все формы единоличного землепользования предлагалось смотреть как на отживающие свое», а «в основу землеустройства должно быть положено стремление создать единое производственное хозяйство, снабжающее Советскую Республику наибольшим количеством хозяйственных благ при наименьшей затрате народного труда».

Но, увы, все эти благие пожелания так и остались на бумаге: на деле коллективные хозяйства оказались настолько неэффективными, что ни о каком «снабжении хозяйственными благами» не могло быть и речи. Даже самые бедные крестьяне слабо поддерживали эту идею, а энтузиазм тех, кто все же шел в коммуну, очень быстро остывал. И, таким образом, большевики потерпели полный крах в своей аграрной политике.

Да, они «раскололи» деревню, но их главная опора — бедняки — составляли всего 40% от всех крестьян (10% — кулаки и 50% — середняки). К тому же комбеды, во главе которых в большинстве своем стояли мало что понимавшие в сельском хозяйстве большевики, находились в жесткой оппозиции с советами, чаще всего беспартийными по своему составу. В деревне сложилось двоевластие, и большевики поспешили ввести потерявшие свой независимый статус комбеды в советы.

Проиграв первую схватку, Ленин сделал ставку на середняка, что вместе с роспуском комбедов говорило о некотором смягчении политики «военного коммунизма». Это и выразилось в нахождении некоторых компромиссов с теми, кого совсем еще недавно однозначно считали «мелкобуржуазными элементами деревни». «Трудовому крестьянину надо помочь, — учил теперь Ленин, — среднего не обидеть, богатого принудить...»

Во многом причина такого «потепления» заключалась в привлечении на свою сторону всех возможных союзников в самые решающие периоды Гражданской войны. Потому Ленин и заговорил о соглашении «со средним крестьянином, с вчерашним меньшевиком из рабочих, с вчерашним саботажником из служащих или интеллигенции».

На VIII съезде партии в марте 1919 года эта идея получила свое дальнейшее развитие, теперь Ленину было уже мало «нейтрализовать» среднее крестьянство, и он заговорил о постановке отношений с ним «на почву прочного союза».

И теперь, когда наконец-то было осознано, что «мелкое крестьянское хозяйство еще долго будет существовать», партия ставила своей задачей «отделить» середняка от кулаков, «привлекать его на сторону рабочего класса внимательным отношением к его нуждам, борясь с его отсталостью мерами идейного воздействия, отнюдь не мерами подавления, стремясь во всех случаях, где затронуты его жизненные интересы, к практическим соглашениям с ним, идя на уступки ему в определении способов проведения социалистических преобразований».

Что же касается всевозможных сельскохозяйственных товариществ, то, всячески поощряя их, власти не должны были допускать «ни малейшего принуждения» при создании таковых. При этом вся тяжесть налогов ложилась на кулака, а среднее крестьянство должно было «облагаться чрезвычайно умеренно, лишь в размере, вполне посильном и необременительном для него».

Взяв, таким образом, курс на обеспечение «нерушимого союза рабочих и среднего крестьянства», партия поставила на место умершего председателя ВЦИК Я.М. Свердлова М.И. Калинина. Это был рабочий, бывший крестьянин-середняк, который, по словам Ленина, имел «тесную связь с крестьянским хозяйством... и каждый год ее (деревню) посещает». И именно ему было суждено отныне олицетворять этот самый нерушимый союз. Как... это уже другое дело...

Однако и с середняками оказалось не так просто и однозначно. Поскольку уже очень скоро они заняли традиционную крестьянскую позицию в отношении правительственного регулирования и рассматривали его как наступление на свои интересы. Ну а сама поддержка середняка привела к тому, что на «черном рынке» стал появляться хлеб. Что и привело к озабоченности вождя, который заявил на Совещании по работе в деревне в декабре 1920 года:

«Средний крестьянин производит продовольствия больше, чем ему нужно, и, таким образом, имея хлебные излишки, он становится эксплуататором голодного рабочего». И как это было ни печально для самого Ленина, далеко не все крестьяне, по его словам, понимали, что свободная торговля хлебом «есть государственное преступление».

Не помог середняк и советским хозяйствам. Что и не могло быть иначе, и сам Ленин откровенно заявил на IX съезде партии в марте 1920 года, что среднее крестьянство будет завоевано «только тогда... когда мы облегчим и улучшим экономические условия его жизни». Чего как раз и не могла сделать советская власть.

Таким образом, к окончанию Гражданской войны революция не решила ни одной проблемы в преобразовании российской деревни. Более того, мелкие земельные наделы в 1920 году стали преобладающими в земледелии России. А попытки восстановить крупные хозяйства в виде совхозов и земледельческих коммун практически повсюду встречали упорное сопротивление. Рост мелкокрестьянского земледелия имел печальные последствия в виде перехода с производства более ценных культур на производство простых средств к существованию. Беда была и в том, что город не мог предложить деревне соответствующее возмещение за производимое ей продовольствие и реквизиция оставалась единственным законным способом получить хлеб.

До поры до времени советские руководители упорно закрывали на это глаза, однако к осени 1920 года, когда недовольство крестьян достигло особенно крупных масштабов, скрывать это, причем от самих себя, было уже бессмысленно. И тем не менее на VIII Всероссийском съезде советов Ленин все еще продолжал говорить о том, что «в стране мелкого крестьянства наша главная и основная задача — суметь перейти к государственному принуждению, чтобы крестьянское хозяйство поднять».

На съезде было сломано много копий, но как это ни печально, главная беда всех спорщиков заключалась в полном непонимании того, что основная трудность заключалась не в проблеме сбора и распределения продовольствия, а в его производстве. В конце концов, с этим все же согласились и признали основной задачей аграрной политики не изъятие у крестьянина несуществующего излишка, а стимулирование сельскохозяйственного производства.

В связи с этим левые эсеры в своей резолюции предлагали, что «в целях стимулирования развития сельского хозяйства» продразверстка должна распространяться только на ту часть продуктов, в которой нуждается потребляющая сторона, а остальную часть продукта «оставлять в руках производителя либо для его собственного удовлетворения, либо для обмена ее через потребительскую кооперацию на необходимые для трудового крестьянского хозяйства предметы».

Меньшевики шли еще дальше и предложили, чтобы «все излишки, остающиеся за выполнением государственных повинностей, строго определенных, крестьянство имело возможность сбывать на основе добровольного товарообмена или устанавливаемых по соглашению с ним цен». На что один из большевиков хмуро заметил: «Это мы уже не раз слышали от всех кулаков и бандитов!» Потому, вопреки здравому смыслу, снова заговорили о том, что крестьянина можно силой или обещаниями заставить согласиться с этими требованиями.

Эта самая сила привела к тем самым восстаниям, о которых говорилось выше, и тем не менее Ленин не спешил идти на уступки крестьянам. А когда в феврале 1920 года Троцкий предложил Политбюро заменить продразверстку натуральным налогом, он довольно в резкой форме выступил против. Все это было, по мнению многих видных большевиков, возвратом к фритредерству[2 - Фритредерство — направление в экономической теории и практике, базирующееся на принципах свободной торговли и невмешательства государства в частнопредпринимательскую деятельность (Прим. ред.).] и мелкобуржуазному капитализму.

Однако жизнь брала свое, и дальше подобная практика продолжаться не могла. 8 февраля 1921 года на заседании Политбюро был заслушан доклад Н.Н. Осинского «О посевной кампании и положении крестьянства». Ленин подготовил «Предварительный черновой набросок тезисов насчет крестьянства», в котором предлагал «удовлетворить желание беспартийного крестьянства о замене разверстки (в смысле изъятия излишков) хлебным налогом и расширить свободу использования землевладельцем его излишков сверх налога в местном хозяйственном обороте при условии быстрого и полного внесения налога.

Что же, все правильно, и не зря гласит известная русская поговорка: «Перемелется — мука будет». Сама жизнь перемолола своими безжалостными жерновами догматическую веру Ленина и заставила его, в конце концов, заявить: «Мы знаем, что только соглашение с крестьянством может спасти социалистическую революцию в России, пока не наступила революция в других странах... Мы должны постараться удовлетворить требования крестьян, которые не удовлетворены, которые недовольны, и законно недовольны, и не могут быть довольны!»

И это говорил тот самый Ленин, который всего за две недели до открытия съезда писал, что «введение свободного рынка, есть не что иное, как предательство социализма»! Понятно, что Ленин пошел на нэп отнюдь не из-за своего стремления строить нормальную экономику. Дело шло к катастрофе, он был вынужден повернуться от своего догматического коммунизма к реальной жизни, и нэп стал своеобразным Брест-Литовским мирным договором. Только на этот раз со своим собственным народом...

Как их удовлетворить? Да очень просто! Дать известную свободу оборота и достать товары и продукты. Все это означало только одно: продразверстка должна быть заменена продналогом. И решение о переходе к продналогу и рынку на X съезде было принято почти без дискуссий.

Говоря откровенно, ничего нового для себя Сталин не услышал. Он лучше других знал, что значит выбивать из крестьян хлеб, и поддержал Ленина без каких бы то ни было оговорок. Ну и, конечно, как и многие другие видные большевики, рассматривал нэп как вынужденное, а потому временное отступление. Сам он выступил на съезде с докладом о задачах партии в национальном вопросе и ничего особенно запоминающегося не сказал. По его словам, суть национального вопроса состояла в том, чтобы уничтожить отсталость некоторых наций и помочь им догнать Центральную Россию во всех отношениях.

К великой радости Сталина, на X съезде Троцкий, который появился в Москве всего за два дня до его окончания, и его сторонники потерпели фиаско. Они напрочь проиграли спор о профсоюзах, а нэп явился откровенным осуждением их хозяйственной политики.

Порадовала Сталина и написанная Лениным резолюция «О единстве партии», которая объявляла любую «фракционность» недопустимой. От всей души он порадовался и другой резолюции, в которой предлагалось привлечь в партию больше рабочих и очистить ее от некоммунистических и колеблющихся элементов. Прекрасно понимая, в чей огород летят камни, Троцкий быстро сообразил, что игра пока проиграна, и поддержал введение нэпа.

Какова во всей этой партийной склоке была роль самого Ленина? Сегодня об этом не скажет уже никто. Но поразмыслить можно. Вряд ли сложившийся вокруг Троцкого ореол устраивал вождя, и, чтобы сохранить свою роль партийного и государственного лидера, ему надо было сохранить за собой большинство в центральных руководящих органах партии. Ну и, конечно, развенчать Троцкого в глазах широких народных масс. Потому и последовало назначение Троцкого на пост наркома путей сообщения. Ленин прекрасно знал, что со всеми своими способностями Троцкий совершенно не годился для рутинной работы и не имел ни единого шанса на успех.

Хотя и то, что нам известно, наводит на определенные размышления. Сразу же после открытия съезда Ленин пригласил к себе пятнадцать человек, которые подписали и поддерживали «платформу десяти». На этой встрече он говорил об опасности переизбрания ЦК в прежнем составе, в котором было много сторонников Троцкого.

Ну а чтобы избежать этого, надо было, по мысли вождя, сделать так, чтобы в новом ЦК большинство в две трети принадлежало сторонникам «платформы десяти». Что для этого было нужно? Только одно: побудить большинство делегатов съезда проголосовать за нужных Ленину людей, для чего вождь и предложил провести закрытое совещание всех делегатов съезда, которые являлись их сторонниками. Во избежание утечки информации (Ленин любил таинственность) пропуска на «тайную вечерю» были отпечатаны на гектографе, который принадлежал одному из старых большевиков.

И только один Сталин выразил опасение, что оппозиционеры, узнай они об этом собрании, обвинят самого Ленина во фракционности. «Что я слышу от заядлого фракционера?! — добродушно и в то же время недоуменно усмехнулся Ленин. — Даже он сомневается в необходимости созыва совещания делегатов, стоящих на «платформе десяти»!

Вы должны знать, — уже без улыбки продолжал он, — что Троцкий давно собирает сторонников своей платформы, да и сейчас, пока мы с вами разговариваем здесь, наверное, собрал свою фракцию. То же самое делают Шляпников и Сапронов. Зачем закрывать глаза на хотя и неприятный, но явный факт существования фракций в партии? Именно созыв такого совещания сторонников «платформы десяти» обеспечит условия, которые исключили бы всякую фракционность в нашей партии в дальнейшем».

Предложение Ленина было принято, и он вступил в тайные переговоры с различными более мелкими группировками, в том числе и с представителями оппозиции. И, как показал съезд, они оказались весьма результативными.

Какой из всего этого следовал вывод? Да только тот, что как раньше все дозволялось для свершения революции, так и теперь все было разрешено для удержания власти. И ради этого Ильич шел на все. Ну а Сталину оставалось только наматывать на ус «мудрость» вождя.

В ЦК Ленин организовал группу своих ближайших помощников из наиболее ярых противников Троцкого — Зиновьева и Сталина. Первый стал противником Льва Давидовича еще осенью 1919 года, когда Юденич двинулся на Петроград. Вялый и безвольный Зиновьев пребывал в панике, и Троцкий всячески третировал его самым непотребным образом. Чего тот, конечно, не забыл...

Сделав Зиновьева влиятельным членом ЦК и поставив его во главе Коминтерна, Ленин привлек на свою сторону и Каменева, который стал вторым человеком в Совнаркоме. Он не без оснований опасался чрезмерного влияния Троцкого, а потому всячески пытался ослабить его и отдалить от власти. Конечно же, Троцкий не мог не почувствовать всю искусственность ленинских маневров, и, к великой радости Сталина, отношения между Троцким и Лениным заметно охладились на целых два года.

Еще бы ему не радоваться! Ведь теперь он получил в свои руки мощный инструмент формирования партийных рядов, из которых он с его хитростью и изворотливостью мог изгонять неугодных и привлекать нужных ему людей! Зная позицию вождя о главенствующей роли партии в управлении страной, он прекрасно понимал, что, в конечном счете, ею будет править тот, кому эта партия будет подчиняться. Не на словах, а на деле!

И первыми жертвами Сталина стали такие признанные партийцы, как Крестинский, Преображенский и Серебряков, еще на IX съезде партии вместе со Сталиным и Рыковым избранные в Секретариат ЦК. Это были люди Троцкого, и, конечно, они очень мешали Сталину обрести верховенство в центральном партийном аппарате. До поры до времени они были неприкасаемыми, но теперь, когда все эти люди превратились в «колеблющиеся» элементы, он сумел в результате очень тонкой и на первый взгляд совершенно незаметной работы лишить их мест в ЦК и вывести из Секретариата. И, таким образом, в его новом составе оказался лишь один человек, который находился в нем с первого дня, — Сталин...

Вместо «троцкистов» в Секретариат были введены Молотов, который стал кандидатом в члены Политбюро, Ярославский и Михайлов, которых уже тогда можно было назвать твердыми сталинцами. Стараниями Сталина в ЦК были введены Ворошилов, выступивший с критикой военных взглядов Троцкого, Фрунзе и Серго Орджоникидзе, в котором Сталин видел своего наместника на Кавказе. Помог он и еще двум молодым и подававшим большие надежды людям: Валериану Куйбышеву и Сергею Кирову, которые принимали активное участие в туркестанских и кавказских событиях и стали одними из ключевых фигур в его фракции.

Что же касается Политбюро, то в него целиком вошла прежняя «пятерка»: Каменев, Ленин, Сталин, Троцкий и Зиновьев.

Да, в Политбюро Сталин еще не имел такой власти, и тем не менее после X съезда партии равновесие сил значительно изменилось в его пользу. Его подъем на самую вершину начался при Ленине и с его помощью. Да, самому Ленину был куда ближе Троцкий, но в дискуссии о профсоюзах он нарушил дисциплину и едва не привел партию к расколу, в то время как сам Сталин встал на защиту партийного единства. А партийная дисциплина была для Ленина выше и личных соображений, и даже интересов рабочего класса.

Конечно, это был большой успех Сталина, и как это ни парадоксально, но его звезда взошла именно на том самом съезде, который с молчаливой враждебностью выслушивал его оправдания в связи с польскими событиями... Вся эта нервотрепка не могла пройти даром, и после съезда Сталин попал в больницу. И, говоря откровенно, странно, что он не угодил туда намного раньше, потому что та жизнь, которую он вел на протяжении последних двадцати с лишним лет, могла свести в могилу кого угодно.

Профессор Розанов сделал ему операцию, и в конце мая Сталин уехал в Нальчик. Правда, выдержал он там всего месяц, после чего отправился в Тифлис, о чем потом очень жалел. В столице Грузии его встретили совсем не так, как принимали в Баку Орджоникидзе, который уже тогда заговорил о нем так, как будут говорить о Сталине в 1930-е годы.

«К нам в Баку, — вещал он на встрече бывшего узника Баиловской тюрьмы, — прибыл тов. Сталин, рабочий вождь исключительной самоотверженности, энергии и стойкости, единственный испытанный и всеми признанный знаток революционной тактики и вождь пролетарской революции на Кавказе и на Востоке.

ЦК АКП(б), зная скромность и нелюбовь т. Сталина к официальным торжественным встречам, должен был отказаться от специальных собраний, связанных с его приездом. ЦК АКП(б) считает, что наилучшим приветствием, лучшей встречей, которую могут оказать наши партия, пролетарии Баку и трудящиеся Азербайджана нашему дорогому вождю и учителю, будет новое и новое напряжение всех сил для всемерного укрепления партийной и советской работы. Все за дружную, боевую работу, достойную закаленного пролетарского бойца т. Сталина — первого организатора и вождя бакинского пролетариата».

«Дорогой вождь и учитель» воспринял проявление такого уважения как должное и выступил с большой речью, посвященной трехлетней годовщине Октября.

В начале июля состоялся пленум Кавказского бюро ЦК РКП(б), и Сталин принял в нем самое активное участие. В своем докладе он говорил не только о тех заметных успехах, с которыми Закавказье вступило в новую жизнь, но и о том, что неприятно поразило его:

«...по приезде в Тифлис, — с грустью говорил он, — я был поражен отсутствием былой солидарности между рабочими разных национальностей Закавказья. Среди рабочих и крестьян развился национализм, усилилось чувство недоверия к своим и национальным товарищам: антиармянского, антитатарского, антигрузинского, антирусского и всякого другого национализма хоть отбавляй... Очевидно, три года существования националистических правительств в Грузии (меньшевики), в Азербайджане (мусаватисты), в Армении (дашнаки) не прошли даром...»

7 июля начался пленум ЦК КП(б) Грузии. Он проходил за закрытыми дверями, и в дни его работы Сталин согласился выступить на митинге железнодорожных рабочих, о чем потом долго сожалел. И все основания у него для этого были. Несмотря на громкие декларации о праве наций на самоопределение, большевики не горели желанием иметь на своих южных границах самостоятельные да еще к тому же буржуазные республики, ни тем более отдавать их западным странам, которые, словно хищные птицы, кружились над этим регионом мира. Да и кемалистская Турция тоже была не прочь отведать от пышного закавказского пирога с его бокситами и нефтью.

Но если заполучить и советизировать с помощью 11-й армии часть Армении и Азербайджана большевикам удалось без особого труда, то с Грузией дело обстояло сложнее. Орджоникидзе, которого не без оснований считали большевистским проконсулом в Закавказье и который возглавлял Кавказское бюро ЦК, предложил испробовать в Грузии «азербайджанский вариант».

Что это значило? Да все то же самое! Местные большевики должны были организовать в Грузии якобы народное восстание против ее меньшевистского правительства, а Красная Армия поддержала бы это восстание штыками. Однако занятый польским походом Ленин запретил «самоопределять» Грузию. Москва признала грузинское правительство во главе с лидером меньшевиков Ноем Жорданией, и единственное, что выторговал Ленин, так это легальный статус грузинской коммунистической партии. На самом же деле большевики и не собирались оставить Грузию в покое.

И уж кто-кто, а Сталин не собирался отдавать ее никаким жорданиям. Как всегда, в таких случаях нужен был только удобный повод, и уже очень скоро он нашелся, когда в своем докладе Ленину от 20 января 1921 года народный комиссар иностранных дел Г.В. Чичерин обвинил правительство Грузии в нарушениях советско-грузинского договора и сообщал о назревании в ней кризиса. Узнав об этом послании вождю, Сталин воспользовался удобным случаем и направил членам ЦК свое собственное письмо, в котором подтвердил наличие в Грузии революционной ситуации и предложил дать директиву Орджоникидзе и коммунистическим организациям Грузии о подготовке вооруженного восстания. После недолгих разбирательств ЦК санкционировал военный захват Грузии и, словно в насмешку, посоветовал... «непременно соблюдать международные нормы!»

Все было сделано в лучших большевистских традициях. По весьма странному стечению обстоятельств в ночь на 12 февраля 1921 года в грузинской пограничной зоне, где жили грузины, армяне и русские, возникли беспорядки. А еще через три дня грузины увидели на своей земле в роли «миротворца» ту самую 11-ю армию, которая «прославилась» такими зверствами при советизации Армении и Азербайджана, что сам Сталин потребовал от Орджоникидзе призвать «миротворцев» хотя бы к относительному порядку.

27 февраля Сталин предложил мобилизовать партийцев для работы в Грузии, точно так же действовали ВЧК и другие народные комиссариаты, и вслед за «миротворцами» в Грузию хлынуло огромное количество гражданских чиновников. В Грузии начался самый настоящий кошмар, и в первую же ночь после взятия Тифлиса на Соборной площади было казнено свыше 300 человек — и мужчин, и женщин, как грузин, так и русских.

Потом стали расстреливать примерно по 100 человек в сутки. Людей вывозили за город, строили шеренгами на краю приготовленной ямы, палач Шульман с несколькими подручными шли вдоль рядов и стреляли несчастным в затылки. Всего же в ходе этой зачистки было уничтожено более 5 тысяч ни в чем не повинных людей.

Устроенный большевиками спектакль с «самоопределением» Грузии, для которого понадобилась самая настоящая интервенция, встревожил Ленина. Он потребовал найти «приемлемый компромисс» с Жорданией и вести себя как можно осторожнее.

Однако Сталин и Орджоникидзе и не подумали идти ни на какие компромиссы. Одержимые идеей завоевать Грузию, они даже не брали в расчет то, что в отличие от армян и азербайджанцев, которые видели в России спасителей от турок, грузины не только приспособились к роли независимого государства, но и весьма преуспевали под руководством меньшевиков. И перед самым падением Тифлиса Жордания бежал за границу.

Насильственная советизация и приезд «товарищей-чекистов» были восприняты как грубое нарушение национального суверенитета. Потрясенные всем случившимся грузинские товарищи, среди которых был бывший шурин Сталина и нарком иностранных дел Александр Сванидзе, отнюдь не собирались идти на поводу у Орджоникидзе, который огнем и мечом утверждал советскую власть в Закавказье. И вряд ли стоявший за Орджоникидзе Сталин мог рассчитывать на теплый прием.

Так оно и случилось, и не успел Сталин появиться на трибуне, как раздался оглушительный свист, и находившиеся в толпе пожилые грузинки принялись выкрикивать: «Проклятый!.. Предатель!.. Изменник!» Сталин побледнел и направился к выходу. Спустившись с лестницы, он столкнулся со своим старым знакомым И. Рамишвили и другим видным грузинским меньшевиком А. Дгебуадзе, появление которых собравшиеся встретили бурной овацией. «Почему ты разрушил Грузию? — даже не подав руки старому приятелю, неприязненно взглянул на него Рамишвили. — Что ты можешь предложить ей взамен?»

Пока Сталин собирался с мыслями, его оттеснили в сторону, и воодушевленная появлением своих любимцев толпа подхватила Рамишвили на руки и понесла на трибуну. В сопровождении своих телохранителей-чекистов совершенно растерянный Сталин покинул митинг. Но стоило ему только оказаться в безопасности, как председатель Революционного комитета Грузии Ф.И. Махарадзе и его помощники увидели уже совсем другого Сталина, который принялся ругать их последними словами. Словно это они были виноваты в том, что целый народ не желал ни Советов, ни власти Москвы.

Дал выход своему раздражению Сталин и в последний день пленума, когда выступал с докладом об очередных задачах коммунистов в Грузии и Закавказье. Отругав местных коммунистов за столь терпимое отношение к меньшевикам, он потребовал от них более жесткой политики по отношению к ним. С вполне объяснимой злостью он говорил о «гидре национализма», которая процветала в Грузии, и потребовал «вытравить» националистические пережитки «каленым железом». Ну а то, как хотели жить сами грузины, его уже не волновало...

Ничто в мире не проходит бесследно, не прошло без следа и испытанное Сталиным в Тифлисе унижение. С этого дня он еще больше почувствовал, что его настоящей родиной является не маленькая и так неласково встретившая его Грузия, а огромная Россия. Не обошлось, конечно, и без чувства мести, и, когда взбунтовались шахтеры в Чиатуре, он с нескрываемым удовлетворением заявил, что «Грузию придется перепахивать заново».

В Москву Сталин вернулся только в середине августа, где его с нетерпением ожидал Ленин. Оно и понятно, работы было хоть отбавляй. И все же после всего увиденного и услышанного в Тифлисе главным вопросом для него оставалась Грузия, которую Сталин намеревался во что бы то ни стало вырвать из рук тех самых меньшевиков, с которыми он столько воевал в свое время.

Сталин всегда помнил слова Лассаля, что «партия укрепляется тем, что очищает себя от скверны». И начал он это «очищение» с Махарадзе, которого отозвали в Москву и определили на работу в ЦК. Однако назначенный им новый председатель Революционного комитета П.Г. Мдивани оказался еще большим националистом, чем его предшественник. Он и не думал идти на поводу у Сталина, и в конце концов, их отношения закончилось знаменитым «грузинским делом».

Чего добивался Сталин? Создания Закавказской Федерации, в рамках которой все три закавказские республики продолжали бы существовать в виде самостоятельных, но весьма тесно связанных между собой республик. Ну а контролировало бы их политическую жизнь Кавказское бюро, во главе которого стоял преданный ему товарищ Серго. А иными словами, он сам...

3 ноября 1921 года в Баку Кавбюро сообщило в Москву об образовании Закавказской Федерации. Однако для Москвы подобное решение явилось полнейшей неожиданностью, и Политбюро запросило у Орджоникидзе дополнительную информацию. Были в недоумении и местные партийные власти, поскольку Кавбюро все решило без обсуждения с тремя закавказскими ЦК партии. Орджоникидзе получил от Сталина за прокол полной мерой и сумел-таки сломать сопротивление партийцев из Еревана и Баку. Что же касается Грузии, то там сложилась мощная оппозиционная группа во главе с Мдивани, считавшая создание Федерации «преждевременным».

Мдивани назвал Орджоникидзе «злым гением» Кавказа и в разговоре со Сталиным по телефону пожаловался на самоуправство вице-короля и просил изменить состав Кавбюро, поскольку все его члены находились под влиянием товарища Серго. Ну а самого «товарища Серго» он просил отозвать.

Никто Серго не отозвал, и он заставил ЦК Грузии установить правило, запрещающее любому его члену обращаться в вышестоящие инстанции без предоставления ЦК копии послания. А сам Сталин представил Ленину проект резолюции Политбюро относительно создания Закавказской Федерации.

Чуть ли не в тот же самый день вождь получил телеграмму от члена ЦК М.В. Фрунзе, который совершал поездку по Кавказу. В ней он сообщал вождю о недовольстве грузинских коммунистов планами Федерации и особенно тем, как эти планы им навязывались.

Ленин назвал создание Федерации Закавказских Республик «абсолютно правильным», но предложил сформулировать идею «чуточку иначе». Признав «немедленное практическое осуществление» несколько преждевременным, он предложил предоставить несколько недель для обсуждения, пропаганды и проведения снизу через Советы. При этом Центральному Комитету всех трех закавказских республик предлагалось сделать все возможное, чтобы убедить местное население и партийные органы в преимуществах Федерации.

Сталин принял поправки Ленина с одной оговоркой. Заменив «несколько недель» на «известный период времени», поскольку грузинские Советы только начинали строиться и не успели бы справиться с поставленной Лениным задачей, с чем он и согласился. Однако на этом дело не кончилось, назначенный наркомом земледелия Грузии Махарадзе встретился с Лениным и вручил ему докладную записку, в которой сообщал, что экономическое объединение Закавказья было проведено сверху и «в порядке боевых приказов».

Что же касается Федерации, то она представляла собой всего лишь «формальный акт политического объединения», ничего республикам не давала и означала лишь «создание на верхушке еще одного лишнего бюрократического аппарата, крайне непопулярного в глазах масс и совершенно изолированного от них».

Ленин с пониманием отнесся к просьбе Мдивани не спешить, что заставило Сталина еще больше усилить нажим на грузинских коммунистов. И о том, какую обстановку создал в Тифлисе Орджоникидзе, лучше всего свидетельствует письмо Сталину его родственника Сванидзе. Он просил примирить Серго и Буду (так называли Мдивани), «вырвать его из этой атмосферы» и направить на дипломатическую работу.

Мдивани с Серго Сталин не примирил, а вот вторую просьбу брата Като выполнил, и тот отправился торгпредом в Берлин. В 1922 году Закавказская Федерация стала реальностью, и страсти на время утихли. Но это было затишье перед самой настоящей бурей, которая уже очень скоро разразилась. И даже всегда осторожный и расчетливый Сталин вряд ли мог догадываться, чем могло обернуться для него «грузинское дело»...



ЧАСТЬ IV 

НЕОБЪЯВЛЕННАЯ ВОЙНА



ГЛАВА ПЕРВАЯ

В апреле 1922 года состоялся XI съезд партии, и, если не считать яростных нападок Преображенского на ленинский доклад, ничем особенным он не запомнился. Преображенский швырнул увесистый булыжник и в Сталина, который не выступал. «Мыслимо ли, — удивлялся он, — чтобы человек был в состоянии отвечать за работу двух наркоматов и, кроме того, за работу в Политбюро, в Оргбюро и в десятке чекистских комиссий?..»

Как выяснилось из речей Ленина, заступившегося за Сталина, это было мыслимо. «А кто не грешен из нас? — вопрошал вождь. — Кто не брал несколько обязанностей сразу? Да и как можно делать иначе? Что мы можем сейчас сделать, чтобы было обеспечено существующее положение в Нарком-наце, чтобы разбираться со всеми туркестанскими, кавказскими и прочими вопросами? Ведь это политические вопросы».

А всего через несколько дней после окончания съезда Преображенского ожидал новый сюрприз. Пленум ЦК партии избрал Сталина генеральным секретарем, и Сталин, будучи одновременно членом Политбюро и Оргбюро, занял три высоких поста в партии.

Если же говорить откровенно, то Сталин был скорее назначен, нежели избран, причем благодаря Ленину, который, смертельно устав от всех «рабочих» и прочих оппозиций, хотел иметь «своего» человека на столь важном партийном посту. И теперь, когда генсеком стал Сталин, вождь мог не беспокоиться за проникновение в высшие партийные эшелоны сторонников Троцкого и других оппозиционеров. Хотя сам Троцкий утверждал, что Ленин отнесся к выдвижению Сталина весьма скептически. «Этот повар, — заявил-де Ильич, — способен готовить только острые блюда!» После чего устранился от решения вопроса.

Думается, это было не так, и даже при всем желании трудно поверить в то, чтобы такое важное для партии назначение прошло мимо Ленина в той сложной обстановке, когда он опасался усиления Троцкого. Другое дело, что по тем временам пост генсека был совершенно рядовым. Хотя сам Ленин, в бытность в кресле секретаря Молотова, как-то заметил: «Вы должны передать всю техническую работу своему персоналу и сосредоточить все ваши усилия на политике!» Но это так и осталось благим пожеланием, Секретариат продолжал заниматься внутрипартийными делами и не вмешивался в государственное управление.

И было бы удивительно, если бы это было не так. Комиссариаты возглавляли видные члены ЦК, и их работа обсуждалась на Политбюро и пленумах ЦК. Не имел Секретариат никакого отношения ни к внешней политике, ни к Коминтерну. Власть принадлежала Совнаркому во главе с Лениным, который считался первым лицом в государстве. Он не имел никакого официального поста в партии, и тем не менее его лидерство воспринималось как нечто само собой разумеющееся.

Что же касается Сталина, то, несмотря на все свои заслуги, для партийной элиты он так и остался посредственностью. И, как остроумно заметил в свое время Адам Улам, «большинство членов партии только бы рассмеялись, если бы им сказали, что претенденты на пост секретаря могут рассчитывать стать руководителями партии».


* * *

Однако Сталин не смеялся, он работал. Хотя вряд ли он уже тогда понимал, какие блестящие перспективы открыл ему вождь. Ведь именно он занимался подбором и перестановкой партийных кадров в масштабе всей страны, и ему оставалось только заставить эти кадры работать на себя. Что он и начал делать, и главным критерием при подборе партийных работников постепенно становились не их личные дарования и преданность делу партии, а лояльность к ее генеральному секретарю.

Чем, конечно же, поспешили воспользоваться ринувшиеся в ряды партии карьеристы. Да и что стоило несколько раз проявить угодливость перед всесильным генсеком, чтобы потом годами гнуть в своем районе всех, кто только попадался по руку.

Помимо власти место партийного секретаря давало хорошую зарплату, прекрасную квартиру, отличное лечение (преимущественно за границей) и прочие привилегии. И надо отдать должное Сталину: он придал размах своей работе. Всего за год штат Секретариата, который состоял из нескольких отделов и бюро, он увеличил с 30 до 600 (!) человек.

Сталин окружил себя целой кучей заместителей, которые связывали свою карьеру только с лояльным отношением к ним их высокого покровителя, а потому служили и за страх и за совесть. И уже тогда среди них своим рвением и угодливостью стали выделяться В. Молотов и Л. Каганович. Молотов был одним из немногих в партии, кто имел мелкобуржуазное происхождение. В 1920 году он стал кандидатом, а в 1921 году — полноправным членом ЦК. Тогда же Сталин взял его к себе.

Выходец из бедной еврейской семьи и большевик с 1911 года Лазарь Каганович оказался на высоком посту заведующего организационно-инструкторским отделом ЦК, который в возрасте всего 29 лет контролировал областные партийные организации. В высшей степени работоспособный и очень жесткий аппаратчик, который со временем получит репутацию лучшего руководителя в СССР, он отличался еще и раболепской преданностью своему хозяину. Хорошо зная, что от него требуется, он очень быстро усвоил сталинские критерии пригодности того или иного партийного руководителя.

Прошедший великую школу подполья и тонко чувствовавший ситуацию, Сталин создал в Секретариате свое личное ведомство, свой секретный отдел в ЦК, который обслуживал Политбюро, Оргбюро и Секретариат. Даже жену он пристроил, что называется, по назначению. Теперь Надежда работала в личной канцелярии Ленина, где ей целыми днями приходилось печатать важнейшие документы, шифровать и расшифровывать телеграммы.

Надежда пользовалась полным доверием вождя, ей поручали самую секретную работу. Сложно сказать, насколько использовал ее положение сам Сталин, который, конечно же, был не прочь знать, что происходит за закрытыми дверями Ильича. Но, наверное, пользовался. Они жили под одной крышей и вольно или невольно Надежда не могла не выдавать ленинские секреты.

Что же касается крыши над головой, то пролетарский лозунг «Мир хижинам — война дворцам!» этой четы уже не касался. У них была хорошая квартира в Москве и превосходная дача на берегу Москвы-реки в Усово, принадлежавшая известному нефтепромышленнику Зубалову. Под руководством Сталина имение превратилось в великолепную усадьбу с ухоженным садом, клумбами и цветниками. Отдыхать Сталин любил с размахом. На даче всегда были гости (чаще всего друзья Сталина из высшего партийного руководства), и нередко за большим столом собиралось по тридцать человек.

Сталину очень нравилось его жилище, и он с удовольствием всячески благоустраивал его. «Отец, — рассказала дочь Светлана, — немедленно расчистил лес вокруг дома, половину его вырубил — образовались просеки, стало светлее, теплее и суше. Лес убирали, за ним следили, сгребали весной сухой лист.

Перед домом была чудесная, прозрачная, вся сиявшая белизной, молоденькая березовая роща, где мы, дети, собирали всегда грибы. Неподалеку устроили пасеку, и рядом с ней две полянки засевали каждое лето гречихой, для меда. Участки, оставленные вокруг соснового леса — стройного, сухого, — тоже тщательно чистились; там росли земляника, черника, и воздух был какой-то особенно свежий, душистый.

Я только позже, когда стала взрослой, поняла этот своеобразный интерес отца к природе, интерес практический, в основе своей — глубоко крестьянский. Он не мог просто созерцать природу, ему надо было хозяйствовать на ней, что-то вечно преобразовывать. Большие участки были засажены фруктовыми деревьями, посадили в изобилии клубнику, малину, смородину. В отдалении от дома отгородили сетками небольшую полянку кустарников и развели там фазанов, цесарок, индюшек; в небольшом бассейне плавали утки..

Все это возникло не сразу, а постепенно расцветало и разрасталось, и мы, дети, росли, по существу, в условиях маленькой помещичьей усадьбы с ее деревенским бытом, — косьбой сена, собиранием грибов и ягод, со свежим ежегодным «своим» медом, «своими» соленьями и маринадами, «своей птицей». Правда, все это хозяйство больше занимало отца, чем маму...»

И, читая эти строки, невольно задаешься вопросом, а не стучал ли прах резавшего русские глотки за свою землю бунтаря Зазы в душу его внука? Ведь даже при всем желании трудно себе представить того же Троцкого или Каменева среди индюшек и уток... Что же касается детей, а их у Сталина и Надежды будет двое, то ими будут заниматься домашние воспитатели, поскольку и мать и отец чуть ли не сутками находились на работе. Бесконечные совещания, согласования и выступления занимали уйму времени.


* * *

Как это ни удивительно, но, заняв ключевой пост в партии, Сталин держался настолько скромно, что даже вызвал недоумение у делегатов XII партийной конференции. «Я никак не мог понять, — вспоминал потом Микоян, — почему Сталин так себя ведет. Что это — действительно только скромность? А может быть, тактика? И какая? Во всяком случае, такое поведение генерального секретаря, как я понимал, не мешало, а скорее содействовало сплочению сложившегося руководящего ядра партии. Оно повышало в глазах делегатов личный престиж Сталина».

Думается, ближе к истине последнее замечание Микояна. И все основания для такого поведения у Сталина были. Поскольку он уже начинал представлять разительный контраст с тем же Троцким. После переезда в Кремль «демон революции» удивительно быстро обуржуазился. Постоянные банкеты, так раздражавшие Ленина, шумные, прямо-таки помещичьи выезды на охоту, — все это неизбежно вело к тому, что Льву Давидовичу становилось все труднее играть роль «вождя революции».

Да, его появление и речи во время парадов на Красной площади все еще волновали толпу, но, как писал Дейчер, биограф Троцкого, «он уже не мог найти тот близкий контакт с аудиторией, который безошибочно устанавливал во время Гражданской войны... Его театрализованная манера и героический стиль прежде не казались странными для людей, когда это соответствовало героическому настрою времени. Теперь они отдавали истеричностью».

Так оно и было, и не зря М. Монтень в свое время сказал об ораторском искусстве: «Это оружие, изобретенное для того, чтобы волновать толпу и управлять неупорядоченной общиной, применяется, подобно лекарствам, только в нездоровых государственных организмах... Красноречие процветало в Риме больше всего тогда, когда его потрясали бури гражданской войны, подобно тому как на невозделанном и запущенном поле пышнее всего разрастаются сорные травы».

И, конечно, Сталин с его наблюдательностью не мог не видеть намечавшегося охлаждения к «вождю революции и создателю Красной Армии». Кто-кто, а он прекрасно понимал, что пустая трескотня, которой так славились то и дело выступавшие на всевозможных конференциях Зиновьев, Каменев,

Троцкий и Бухарин, вряд ли уже могла по-настоящему интересовать кого-либо. И, в отличие от всех этих любящих себя в революции людей, он никогда не позволял себе смотреть на окружавших его простых партийцев сверху вниз (во всяком случае, внешне).

Однако это вовсе не означало, что он не «играл», когда считал это нужным. Играл, и еще как играл! Сказывалась выработанная со времен подполья привычка скрывать свои мысли, которая неизбежно вела к лицедейству. И не случайно хорошо знавшие Сталина люди утверждали, что он был великим артистом и без особого труда мог обмануть практически любого.

«Мы виделись со Сталиным, — вспоминала жена видного советского дипломата А.А. Иоффе, — встречались, например, в ложе дирекции в Большом театре на премьерах. Сталин появлялся здесь обычно в окружении ближайших соратников, были среди них Ворошилов, Каганович...

Держался он этаким простым, славным малым, очень общительный, со всеми на дружеской ноге, но не было в нем ни единого правдивого жеста... Вообще, Сталин был редкостный актер, способный всякий раз, по обстоятельствам, менять маску. И одна из любимых его масок была именно эта — простой, душа нараспашку парень... Адольф Абрамович великолепно знал эту черту Сталина. Он никогда не верил ему и еще задолго до того, как Сталин обнаружил свое подлинное лицо, уже знал ему цену...»

Возможно, Адольф Абрамович был прав, но чего, с другой стороны, стоит политик, который не умеет играть и скрывать свои мысли? Особенно если учесть, что теперь Сталину придется играть всю свою жизнь...


* * *

Как это ни удивительно, но начал свою игру Сталин с самого Ленина, для которого 1922 год тоже стал во многом переломным. Это был уже совсем другой Ленин, который раз и навсегда оставил все наивные представления о «государстве и революции» и немедленном построении социализма.

Западный пролетариат и не подумал поддерживать Россию в ее начинании, и страна могла рассчитывать только на себя. Вся беда заключалась только в том, что делать ставку было не на кого. При полном отсутствии культуры было даже теоретически невозможно обеспечить необходимый для социализма уровень гражданской и хозяйственной активности трудящихся и качественный и высокопроизводительный труд.

«Не будьте поэтом, говоря о социализме! — довольно резко заметил в одной из своих бесед с М. Владимировым Ленин. — Время Смольного и первых лет революции далеко позади. Если к самым важным вопросам мы, после пяти лет революции, не научимся подходить трезво, по-деловому, по-настоящему, значит, мы или идиоты, или безнадежные болтуны. Вследствие въевшейся в нас привычки мы слишком часто вместо дела занимаемся революционной поэзией. Например, нам ничего не стоит выпалить, что через 5—6 лет у нас будет полный социализм, полный коммунизм, полное равенство и уничтожение классов».

То, что представлялось еще совсем недавно таким простым, на деле оказалось, выражаясь ленинским языком, архисложным. Партия согласилась с нэпом, но совершенно не понимала его, душила хозяйственная и, что самое печальное, партийная бюрократия.

Взлелеявший большевистскую партию, Ленин с ужасом видел, во что она начинала превращаться. Бесконечные согласования, запросы, указания «сверху» и волокита убивали на корню любое живое дело. И все же сдаваться Ленин не собирался. Трудно сказать, удалось бы ему свернуть головы бюрократической гидре, но сражаться с ней Ильич был намерен не на жизнь, а на смерть.

Вся беда была только в том, что уже с начала 1922 года Ленин чувствовал себя все хуже и неделями не выезжал из Горок. Он и за границей обращался к специалистам по нервным болезням по поводу головных болей, внезапной раздражительности и бессонницы. Но тогда все эти недуги носили эпизодический характер. Теперь же они преследовали его каждый день.

После весеннего обострения в апреле вождя осмотрели светила европейской медицины Феликс Клемперер и бреславский специалист-невролог Р. Ферстер (своим Ленин не доверял). Врачи нашли у вождя «лишь небольшую неврастению» — следствие переутомления, посоветовали Ильичу «беречься и как следует отдохнуть».

Однако с Клемперером были согласны далеко не все осматривавшие вождя врачи, считая, что роковую роль в развитии его болезни играло ранение в шею. Именно в нем они видели причину того, что мозг не получал необходимого кровообращения и постепенно отмирал. Этим и объяснялись его раздражительность, постоянные головные боли и нежелание видеть даже жену.

Сталин проявил трогательную заботу о вожде и через Орджоникидзе предложил Ленину отправиться на Кавказ... Как можно дальше от кремлевских дел. Толком не оправившийся вождь, у которого «все еще продолжались головные боли», выразил опасение от столь длительного и утомительного путешествия: «Боюсь я, признаться, дальней поездки. Не вышло бы утомления, ерунды и сутолоки да склоки вместо лечения нервов».

Орджоникидзе заверил вождя, что все будет в порядке и предложил ему в качестве сопровождающего... Камо. Ленин не возражал и попросил Орджоникидзе выяснить «высоту намеченного дома... ибо сердце Надежды Костан-тиновны плохо и большой высоты не вынесет». И пока тот измерял высоту над уровнем моря, Ленину сделали операцию по удалению одной из сидевших в нем пуль.

Рана быстро зажила, а вот головные боли не проходили, и вместо Кавказа Ленин отправился в Горки. И именно с того времени началось его противостояние со Сталиным.

Сообщив новоиспеченному генсеку о том, что достижение в Генуе реального шага к перемирию позволяет пойти на сокращение Красной Армии на одну четверть, вождь потребовал законодательно оформить свою просьбу. Тем не менее его предложение сессия ВЦИК отвергнула. Разгневанный Ленин потребовал ВЦИК, являвший собою по сути парламент, немедленно реорганизовать. О чем и сообщил в своей записке «т. Сталину для Политбюро», предложив ввести в состав членов ВЦИК... не менее 60% рабочих и крестьян, которые не занимали никаких должностей на совслужбе.

Политбюро рассмотрело это предложение и... передало его в особую комиссию. Ни Сталину, ни другим членам Политбюро не очень-то хотелось вводить свежую кровь и изгонять уже ставших для них своими бюрократов.

И вполне возможно, что уже тогда Ленин взглянул на Сталина совсем иными глазами. Почему он передавал все свои предложения через него? Да только потому, что считал его проводником своих идей, как это было в 1917-м. Но, судя по результатам, а вернее, их отсутствию, Сталин ничего делать не собирался. Что, конечно же, не могло не наводить вождя на грустные размышления и заставляло его волноваться.



ГЛАВА ВТОРАЯ

Кончились все эти волнения печально. И 26 мая в 10 часов утра Розанову позвонила сестра Ленина и сообщила, что «Володе плохо, какие-то боли в животе, рвота». Поспешившие в Горки врачи констатировали у вождя парез, и, как вспоминал потом Розанов, «в тот день впервые смерть определенно погрозила своим пальцем». Того же мнения придерживался и сам Ленин. «Нет, — отвечал он на утешения близких, — это первый звонок...»

Все реакции на сифилис, которыми якобы болели его родственники, оказались отрицательными, и тем не менее в Астрахань, откуда происходили предки Ленина по отцовской линии, отправилась целая медицинская комиссия. Главную заботу о вожде взял на себя Сталин. Он дал инструкции находившемуся в Берлине Крестинскому «всеми средствами воздействовать на германское правительство с тем, чтобы врачи Ферстер и Клемперер были отпущены в Москву на лето... Выдать Ферстеру (Клемпереру выдадут в Москве), — писал он в своей шифрограмме, — пятьдесят тысяч золотых рублей. Могут привезти семьи, условия в Москве будут созданы наилучшие».

В начале июня профессор Клемперер осмотрел сановного пациента и снова пришел к выводу, что его болезнь является следствием того страшного напряжения, в каком вождь пребывал последние годы. В чем и не было ничего удивительного. До 1917 года Ленин тоже много работал, но это была совсем другая работа. К тому же он много отдыхал и вел здоровый образ жизни. И даже в самом страшном сне ему вряд ли могло присниться, какой адский труд его ждет в России после завоевания им власти. Только в течение одного дня — 23 февраля 1921 года — Ленин принял участие в 40 заседаниях и встретился с 68 посетителями.

Самого Ленина вся эта медицинская возня вокруг него очень раздражала, и он просил Сталина «освободить его от Клемперера и избавить от Ферстера. По той причине, что своими врачами Крамером и Кожевниковым вождь был доволен «сверх избытка». Однако Сталин не спешил «избавлять» и «освобождать» больного вождя. Более того, вопреки настояниям Ленина, Зиновьев предложил «оставить немцев», и члены Политбюро согласились с ним. Ну а заодно и огородили вождя глухой стеной молчания.

Ленин тотчас выразил недовольство Сталину. «Тов. Сталин! — с явным раздражением писал он, — врачи, видимо, создают легенду, которую нельзя оставить без опровержения. Они растерялись от сильного припадка в пятницу и сделали сугубую глупость: пытались запретить «политические» совещания (сами плохо понимая, что это значит).

Я чрезвычайно рассердился и отшил их. В четверг у меня был Каменев. Оживленный политический разговор. Прекрасный сон, чудесное самочувствие. В пятницу паралич. Я требую Вас экстренно, чтобы успеть сказать, на случай обострения болезни. Только дураки могут тут валить на политические разговоры. Если я когда и волнуюсь, то из-за отсутствия своевременных и компетентных разговоров. Надеюсь, Вы поймете это, и дурака немецкого профессора и К отошьете. О пленуме ЦК непременно приезжайте рассказать или присылайте кого-либо из участников...»

Понятно, что вся жизнь Ленина в политике, и все же «в четверг беседа, в пятницу паралич» выглядит удручающе. А если к этому прибавить еще и намерение вождя в случае отлучения от политики выращивать шампиньоны и разводить кроликов, то веселого тогда в Горках и на самом деле было мало.


* * *

В один из таких смутных для него дней, Ленин вызвал к себе Сталина, который приехал в Горки вместе с Бухариным. Сталин зашел в комнату к вождю, а Бухарин остался с сестрой вождя Марией и Крупской. Минут через десять Сталин вышел. «Простившись с нами, — рассказывала Мария Ильинична, — оба они (Бухарин и Сталин) направились мимо большого дома через домик санатория во двор к автомобилю. Я пошла проводить их.

Они о чем-то разговаривали друг с другом вполголоса, но во дворе Сталин обернулся ко мне и сказал: «Ей (он имел в виду меня) можно сказать, а Наде (Надежде Константиновне) не надо». И Сталин передал мне, что Владимир Ильич вызвал его для того, чтобы напомнить ему обещание, данное ранее, помочь ему вовремя уйти со сцены, если у него будет паралич».

«Теперь момент, о котором я Вам рассказывал раньше, — якобы сказал Владимир Ильич Сталину во время их беседы, — наступил, у меня паралич, и мне нужна Ваша помощь». «Почему В.И. обратился с этой просьбой к Сталину? — писала сестра Ленина. — Потому что он знал его за человека твердого, стального, чуждого всякой сентиментальности. Больше ему не к кому было обратиться с такого рода просьбой».

Впрочем, дело было не только в болезни Ленина, но и в его собственном взгляде на столь деликатные вопросы. Присутствуя в свое время на похоронах убивших себя Поля Лафарга и Клары Цеткин, он задумчиво произнес: «Что ж, все правильно... И если ты не можешь приносить никакой пользы делу революции выход только один — яд...»

Может быть, и так... Да и о какой пользе революции могла идти речь, если человек, который еще 30 мая не мог умножить 12 на 7, уже через месяц принимал судьбоносные для страны решения? В июне по инициативе Ленина в стране прошел первый в истории новой России открытый судебный процесс над 47 видными эсерами. Первых «врагов народа» обвинили во всех смертных грехах: от терактов при Временном правительстве до ведущих ролей в Белом движении, и 14 из них были приговорены к смертной казни.

Вряд ли так уж была велика вина этих самых эсеров, но Ленину очень нужна была показательная порка-предупреждение всем, кто не был согласен с большевиками. А таковых в стране хватало. Для чего еще в апреле, опять же по инициативе вождя, и было принято постановление ВЦИК «О внесудебных решениях ГПУ, вплоть до расстрела».

А все дело было в том, что созданное вместо ставшей притчей во языцех ЧК в рамках Народного комиссариата внутренних дел Государственное политическое управление (ГПУ) было лишено судебных функций. И вот теперь ЦК вернул ГПУ потерянное было «право непосредственного расстрела на месте бандитских элементов, захваченных на месте совершения ими преступления».

Надо ли говорить, что даже при не очень большом желании под марку «бандитских элементов» мог попасть практически любой гражданин РСФСР. Что же касается самого гуманного советского суда в мире, то... «Суд, — внушал Ленин наркомюсту Курскому во время их совместной работы над Уголовным кодексом, — должен не устранять террор: обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и прикрас. Формулировать надо как можно шире, ибо только революционное правосознание и революционная совесть поставят условия применения на деле, более или менее широкого». Так, сменив на ней только вывеску, государство совершенствовало свою карательную машину.


* * *

В сентябре Ленин выступил инициатором высылки цвета русской интеллигенции за границу. По его инициативе в изгнание отправились такие блестящие умы России, как Бердяев, Флоренский, Розанов и многие другие. Тогда же он сделал новую попытку сблизиться с Троцким, который уже почти целый год находился в состоянии конфронтации с ЦК. Еще 11 апреля на заседании Политбюро Ленин предложил ему место своего заместителя в Совнаркоме. Однако тот отказался, потому что не хотел терять контроль над вооруженными силами и был согласен заниматься экономикой только под его жесточайшим контролем. Ко всему прочему, он не имел ни малейшего желания работать в «общей команде», да еще с людьми, которые не являлись членами Политбюро.

Ленина покоробил не столько тон Троцкого, сколько его отказ. Тем не менее в сентябре он попросил Сталина поставить вопрос о назначении Троцкого своим заместителем на Политбюро. Тот снова отказался, и тогда Сталин внес предложение осудить его позицию.

Правда, в воспоминаниях самого Троцкого вся эта история выглядит несколько иначе. «Вам, — якобы сказал ему Ленин, — необходимо стать моим заместителем. Положение такое, что нам нужна радикальная личная перегруппировка. Я опять сослался на «аппарат», который все более затрудняет мне работу даже по военному ведомству. «Вот вы и сможете перетряхнуть аппарат», — живо подхватил Ленин, намекая на употребленное мною некогда выражение.

Я ответил, что имею в виду не только государственный бюрократизм, но и партийный; что суть всех трудностей состоит в сочетании двух аппаратов и во взаимном укрывательстве влиятельных групп, собирающихся вокруг иерархии партийных секретарей... Чуть подумав, Ленин поставил вопрос ребром:

«Вы, значит, предлагаете открыть борьбу не только против государственного бюрократизма, но и против Оргбюро ЦК?»

Я рассмеялся от неожиданности. Оргбюро означало самое средоточие сталинского аппарата.

«Пожалуй, выходит так».

«Ну что же, — продолжал Ленин, явно довольный тем, что мы назвали по имени существо вопроса, — я предлагаю вам блок: против бюрократов вообще, против Оргбюро в частности».

«С хорошим человеком лестно заключить хороший блок», — ответил я. Мы условились встретиться снова через некоторое время».

Откровенно говоря, ничего удивительного в такой беседе не было. Ленин уже начинал задыхаться от окружавшего его практически на всех уровнях бюрократизма и мог видеть своего соратника в борьбе с ним именно в Троцком. Хотя бы потому, что сам Лев Давидович так и не смог погрязнуть в нем, практически ничего не делал. И, как мы увидим ниже, он же был и одним из тех немногих, кто пытался бороться с ним...

Но все это будет потом, а пока Ильич мужественно боролся с тяжелой болезнью и уже 12 июля писал своему главному секретарю Фотиевой о своем выздоровлении. В чем оно выразилось? Да пока только в том, что его почерк начинал «становиться человеческим». На следующий день Ленина посетил Сталин, которому врачи запретили говорить с больным о... политике. Что вызывало у него страшное веселье. И он вместе с Лениным от души смеялся над глупыми эскулапами, которые не могли понять такую простую и само собой разумеющуюся вещь, что «профессиональным политикам нельзя не говорить о политике!»

Что же касается самого вождя, то Сталин нашел его полным желания работать. «Видно, что изголодался, — писал он в «Правде» о своем посещении. — Процесс эсеров, Генуя и Гаага, виды на урожай, промышленность и финансы — все эти вопросы мелькают один за другим...»

Вождь и на самом деле быстро поправлялся, и та же «Правда» уже 29 июля сообщила, что Ленин больше не больной, а находится в отпуске. В начале сентября Сталин снова посетил Ленина и с большим удовлетворением отметил, что он окружен грудой книг и газет. Нет больше следов усталости, переутомления... Спокойствие и уверенность вернулись к нему полностью. Наш старый Ленин, хитро глядящий на собеседника, прищурив глаз...»


* * *

Вот так же, «прищурив глаз», по всей видимости, смотрел Ленин и на представленный Сталиным в августе 1922 года проект нового государственного устройства страны. Только вместо хитрости в этом прищуре была досада: известный «специалист по национальному вопросу» предлагал сделать РСФСР единым советским государством, с вхождением в нее Украины, Белоруссии, Азербайджана, Грузии и Армении на правах автономии.

Как всегда, Сталин выступил все понимающим миротворцем и попытался сблизить позицию Зиновьева с точкой зрения на государственное устройство Раковского. И если первый предлагал отбросить пустую фразеологию и создать откровенно унитарное государство, а второй выступал за конфедерацию, то сам Сталин стоял за замену «фиктивной независимости настоящей внутренней автономией». Говорил ли в нем уже тогда тот самый государственник с имперским мышлением, в которого он уже очень скоро превратится? Кто знает... Может быть, и говорил.

Но в данном случае гораздо важнее было то, что думал и говорил по этому поводу Ленин. А он был однозначен: «Спешите, батенька!»


* * *

Мало того, что Сталин не учитывал настроение «социал-независимцев», которые и без того рассматривали практически любое вмешательство центра «как обман и лицемерие со стороны Москвы», так он еще и напрочь забыл о мировой революции. Вождь по-прежнему верил в скорую революцию в Германии, которая, став советской, не смогла бы войти в состав РСФСР. Да и угнетенным по сей день народам Азии надо было показать, что вновь образованные советские республики войдут в добровольный союз.

Ленин вызвал Сталина в Горки и потребовал внести в тезисы значительную поправку, которая придавала им совершенно иной смысл. И теперь вместо «вступления» в РСФСР речь шла о «формальном объединении вместе с РСФСР в союз советских республик Европы и Азии». Сталин сопротивлялся, как мог, разговор шел на повышенных тонах, и ушел он, крайне недовольный собой и Лениным. Да и чему ему было радоваться? С подачи самого Ильича он мнил себя великим специалистом по национальному вопросу, и тем не менее вождь устроил ему настоящую выволочку на виду у всей партии. В общем-то они расстались по-доброму. Да и что особенного в теоретическом споре. Мало ли их было среди большевиков в то время практически по всем вопросам.

И тем не менее Сталин почувствовал в вожде нечто такое, что наводило его на не совсем приятные размышления. После их споров что-то изменилось в нем. И, вполне возможно, что раз и навсегда. Но переступить через себя он уже не мог, и когда Каменев после беседы с Лениным в Горках сообщил ему о том, что «Ильич собрался на войну «в защиту независимости», он резко ответил: «Нужна, по-моему, твердость против Ильича».

Вскоре в ЦК пришло письмо Ленина, в котором тот писал об архиважности стоявшего перед ними вопроса и о том, что «Сталин немного имеет устремление торопиться».

Письмо вождя Сталин встретил в штыки и с нескрываемым раздражением заявил, что «товарищ Ленин сам «немножко поторопился». Раздражение сквозило в каждом его слове и в отправленном им в тот же день Ленину ответном послании. Да, Сталин согласился на создание Союза Советских Социалистических Республик, но по всему было видно, что согласие это чисто формальное. И не случайно он обозвал позицию Ленина «национальным либерализмом».


* * *

На пленум ЦК Ленин не смог приехать из-за флюса и прислал очередную записку Каменеву. «Великодержавному шовинизму, — писал он, — объявляю бой не на жизнь, а на смерть... Надо абсолютно настоять, чтобы в союзном ЦИКе председательствовали по очереди — русский, украинец, грузин и т.д.»

К удивлению многих, Сталин на этом послании начертал: «Правильно! И. Сталин». Что это было? Полная капитуляция или запоздалое прозрение, подобно тому, какое снизошло на Сталина весной 1917 года? Думается, что не то и не другое. Просто Сталин в какой уже раз понял, Ленина ему не сломить. Никогда! И вступать с ним в теоретические дебаты на виду у всей страны он не желал. Себе дороже...

Что думал о самоопределении сам Ленин? Да, наверное, только то, что жертвовать в конечном счете не придется ничем, поскольку все эти «свободные и независимые республики» были совершенно беспомощны и никуда уйти от России не могли даже при всем своем желании. По его твердому убеждению, только антисоветские элементы могли помышлять об отделении от СССР, и, в сущности, Ленин давал национальным республикам лишь видимость независимости, не собираясь менять принципа «демократического централизма», в котором Москва, а отнюдь не Баку, представляла собою центр.

Что же касается самого Сталина, то он всегда ощущал известную неловкость с лозунгом о праве наций на самоопределение. Да и не желал он никакого самоопределения. Даже национально-культурного, в котором отказал на X съезде партии представителю туркестанской делегации Г.И. Сафарову. Вполне возможно, что именно тогда Ленин и увидел в своем наркоме по национальным делам намек на того самого великорусского шовиниста, которого, по его словам, можно было обнаружить почти в каждом коммунисте.

Так оно и было на самом деле. Сталин давно считал себя русским и даже в ленинизме видел «высшее достижение» русской культуры. Он ненавидел само слово «независимость», хорошо знал силу сепаратистского национализма на окраинах и прекрасно понимал, что рано или поздно внешние атрибуты независимости обязательно пробудят желание достигнуть независимости по существу. Он верил только в единую и неделимую Россию, пусть и под названием Советского Союза, и будет жестоко расправляться с теми, кто хотел получить хотя бы частичную независимость.

Во всей эпопее с созданием СССР с Лениным его примиряло только одно: власть в СССР принадлежала партии, которая после его образования стала Всесоюзной. И что бы там ни говорили о независимости «националы», они были обязаны подчиняться центру в силу того самого демократического централизма, который держал их сильнее любых оков.


* * *

Не сошелся Сталин с Лениным и по вопросу о внешней торговле, монополию на которую Бухарин и нарком финансов Сокольников предложили заменить режимом торговых концессий. Вместе с министром внешней торговли Красиным Ленин выступил против и... наткнулся на стойкое сопротивление в верхних эшелонах власти.

Весьма неожиданную для него позицию занял и Сталин, который на письме Ленина с предложением запретить все разговоры об ослаблении монополии начертал: «Против «формального запрещения» шагов в сторону ослабления монополии внешней торговли на данной стадии не возражаю. Думаю все же, что ослабление становится неизбежным...»

На октябрьском пленуме ЦК в отсутствии Ленина Сталин провел резолюцию, которую Ильич счел нарушением монополии на внешнюю торговлю. «Лен стоит в России 4 рубля с полтиной, — с возмущением писал он Сталину в предназначенном для всего ЦК письме, — в Англии — 14 рублей...

Какая сила удержит крестьян и торговцев от выгоднейшей сделки?» Расценив решение пленума как срыв монополии внешней торговли, вождь потребовал отложить окончательное решение вопроса на два месяца. Многие члены ЦК во главе с Зиновьевым и Бухариным высказались против, и тем не менее Сталин сумел-таки убедить их принять требование Ленина. Правда, сам он при этом заявил, что ленинское письмо не разубедило его в правильности решения пленума.



ГЛАВА ТРЕТЬЯ

6 октября пленум ЦК принял переработанную Сталиным в соответствии с пожеланиями вождя резолюцию, и теперь первый пункт резолюции «О взаимоотношениях суверенных союзных республик» выглядел так: «Признать необходимым заключение договора между Украиной, Белоруссией, Федерацией Закавказских республик и РСФСР об объединении их в Союз Советских Социалистических Республик с оставлением за каждой из них права свободного выхода из состава Союза...»

Но не все прошло так гладко. Делегаты принялись обвинять друг друга в национализме, и больше всех досталось лидеру грузинских коммунистов Буду Мдивани. Дело в том, что стараниями возглавлявшего Закавказское бюро ЦК РКП(б) Орджоникидзе, за которым стоял Сталин, Грузия наряду с Азербайджаном и Арменией была включена в Федеративный союз. Грузинские коммунисты требовали вступления в Союз напрямую и без Орджоникидзе. Так началось знаменитое «грузинское дело».

Отношения между властным и вспыльчивым Орджоникидзе и Мдивани обострились до предела, и теперь каждое заседание ЦК превращалось в бурные сцены между двумя ненавидевшими друг друга людьми. Особенно нетерпимыми они стали после того, как Мдивани с группой товарищей встретился с Лениным, и тот спросил: «Если «автономизация» плохо, а как «Союз»?»

Обрадованные оппозиционеры в один голос заявили, что «если маленькая Грузия и Российская Федерация вступят в СССР на равных, то этим они будут козырять перед массами!» «Мы, — радостно говорили они после встречи с вождем своим оппонентам, — по Ленину, а они за военный коммунизм!» И не надо обладать семи пядями во лбу, чтобы понять, кого грузины имели в виду под словом «они»...

На пленуме Тифлисского комитета партии грузинские коммунисты принялись обсуждать вопрос о вступлении в СССР в качестве самостоятельной республики. Однако стоявший вместе со Сталиным «за военный коммунизм» Орджоникидзе устроил самый настоящий скандал и гневно заявил: «Верхушка ЦК КП(б) Грузии является шовинистической гнилью, которую надо немедленно отбросить!»

Той же ночью семь человек вместе с самим Махарадзе продиктовали по прямому проводу жалобу на имя «товарища Серго» Енукидзе для последующей ее передачи Ленину через Бухарина и Каменева (Сталину они уже давно не доверяли). А на следующий день грузинский ЦК высказался за то, чтобы ходатайствовать за вступление Грузии в СССР.

Трудно сказать по каким причинам, но эта жалоба попала к... Сталину. Тот был настроен куда как решительно. «Мы, — писал он Орджоникидзе 22 октября 1922 года, — намерены покончить со склокой в Грузии и основательно наказать грузинский ЦК. Сообщи, кого мы должны еще перебросить из Грузии, кроме отозванных четырех. По моему мнению, надо взять решительную линию, изгнав из ЦК все и всякие пережитки национализма. Получил ли телеграмму Ленина? Он взбешен и крайне недоволен грузинскими националами».

И эта телеграмма говорит сама за себя. «Покончить», «изгнать», «наказать»... Что и говорить, глаголы весьма многообещающие, а ведь Сталин не обладал еще и сотой долей той власти, которую он получит всего через семь лет. Не делает ему чести и откровенная ложь о недовольстве Ленина «грузинскими националами». Если чем вождь и был недоволен, так это самим Сталиным и его колониальной политикой.

Да, 21 октября вождь осудил ту отборную брань грузинских лидеров, которой они осыпали Орджоникидзе. Но вряд ли это можно считать серьезным замечанием, поскольку уж кто-кто, а сам Ленин отличался исключительной грубостью.

Узнав о послании Сталина, грузинский ЦК в полном составе подал в отставку, а несогласное большинство отправило новую телеграмму Ленину, в которой снимало с себя всю ответственность за разгоравшийся конфликт. Что же касается Орджоникидзе, то он понял все как надо и принялся железной метлой выметать из партии неугодных ему и Сталину членов.

Ленин наблюдал за разгоравшимся конфликтом и поведением Сталина со все большим подозрением. Особенно не нравилось ему то пренебрежение, с каким Сталин и его ставленник называли членов грузинского ЦК «уклонистами» и предлагали выжечь каленым железом их националистические настроения.

Ранила больного вождя и та деятельность, которую Сталин развернул за его спиной. Несмотря на все обвинения Ленина в торопливости, он попытал-ся-таки протащить свои предложения об автономизации через комиссию, которая составляла конституцию, не обращая при этом никакого внимания на критические замечания местных партийных работников. А затем всячески препятствовал проведению дискуссии об образовании Советского Союза в партийных организациях советских республик. И когда делегат от Украины Петровский предложил обсудить идею автономизации «в бюро республиканских губкомах партии», Сталин грубо оборвал его.

За всеми этими событиями Ленин увидел не только самоволие и распущенность своих помощников, но и уже начавшую весьма отчетливо вырисовываться зловещую фигуру «чудесного грузина». Впрочем, для самого Ильича никакого «чудесного грузина», по всей видимости, уже не было, а был... Держиморда, как Ленин стал называть Сталина в узком кругу.

Такая ненормальная ситуация не могла длиться вечно. Несмотря на все старания Сталина, в Москве забили тревогу, и Каменев предложил создать комиссию по расследованию «грузинского дела». Однако Сталин и здесь умудрился обвести вождя вокруг пальца, предложив в качестве руководителя этой самой комиссии Феликса Дзержинского, благо, тот пребывал на лечении на берегу Черного моря.

«Железный Феликс» с его более чем отрицательным отношением к самоопределению наций особого доверия у Ленина не вызывал. Но предложенный им Енукидзе весьма предусмотрительно отказался от оказанного ему высокого доверия, и в Закавказье вместе с Дзержинским поехали еще два сторонника Сталина: B.C. Мицкявичус-Капсукас и Мануильский.

Мало веря в объективность созданной Сталиным комиссии, Ленин попросил отправиться в Тифлис своего первого заместителя по Совнаркому Рыкова и провести собственное расследование. Как и следовало ожидать, ничего нового эти расследования не дали и только привели к новому конфликту. Во время беседы Рыкова с А.А. Кобахидзе, одним из помощников Мдивани, Орджоникидзе со свойственной ему бестактностью ввязался в разговор и заявил, что тот все лжет. Кобахидзе не выдержал и в нецензурных выражениях высказал «товарищу Серго» все, что о нем думает (по другой версии, он назвал его «сталинским ишаком»). Разъяренный Орджоникидзе ударил Кобахидзе по лицу.

О случившемся 12 декабря Ленин узнал от Дзержинского, когда тот пришел к нему на доклад после своей поездки. Почти два часа они беседовали, и

Ленин все больше приходил в волнение, чувствуя полнейшее безразличие «железного Феликса» к случившемуся и поддержку им Сталина. И, как знать, не сыграло ли это волнение роковую роль в обострении его болезни? Как бы там ни было на самом деле, но эта официальная беседа, которую Ленин провел в своем кремлевском кабинете, оказалась последней.

И неизбежно встает вопрос: а для чего оно вообще было нужно — «грузинское дело»? Ладно, далекий от вождя Орджоникидзе, но Сталин-то не мог не понимать, что пока еще пребывавший в здравом уме и твердой памяти Ленин не позволит ему распоряжаться судьбами целых народов. Тогда зачем? Лишний раз потрепать нервы Ильичу? Возможно, особенно если учесть то, насколько близко к сердцу принимал вождь любой намек на великодержавный шовинизм. И если это было так, то своего Сталин добился.


* * *

У Ленина пока еще хватало сил сражаться со Сталиным, но бороться с болезнью он уже не мог. И, по всей видимости, «грузинское дело» в известной степени добило его. На следующий день Ленин почувствовал себя настолько плохо, что выйти на работу уже не смог. Тем не менее ровно в половине первого к нему явился Сталин. Они беседовали около двух часов, и, вернее всего, речь снова шла о Грузии и о монополии внешней торговли.

Как вел себя Сталин? Этого уже не скажет никто. Но, судя по тому, что сразу же после его ухода раздосадованный Ленин продиктовал письмо Троцкому, воз так и остался на том же самом месте. «Я бы очень просил Вас, — писал Ильич, — взять на себя на предстоящем пленуме защиту нашей общей точки зрения о безусловной необходимости сохранения и укрепления монополии... Предыдущий пленум принял в этом отношении решение, идущее целиком вразрез с монополией внешней торговли».

Оно и понятно: Ленин опасался не только потери «золотого притока», но и того, что русский мужик сможет заключать союзы с иностранными дельцами. И что бы там ни говорили Бухарин и Сокольников, монополия позволяла Советскому Союзу платить низкую цену за сельскохозяйственную продукцию и, перепродавая ее на мировом рынке, получать большую прибыль.

Ну а то, что мгновенная потеря монополии ведет к сосредоточению миллиардных состояний в нескольких руках и обнищанию населения, мы очень хорошо познали после развала Советского Союза на собственном печальном опыте.

А вот почему за послабление монополии на внешнюю торговлю выступал сам Сталин, голосуя за «ввоз и вывоз товара по отдельным категориям товаров или в применении к отдельным границам», — большой вопрос! Что это было: свойственное ему непонимание политического момента, каким он так отличался весной 1917-го, или желание еще раз взвинтить и без того издерганного вождя? К этому времени Ленина уже окружали его люди, и Сталин знал о послании вождя «демону революции» и согласии того поддержать Ленина. Очевидно, его куда больше волновал не какой-то там лен, а наметившееся сближение вождя с Троцким.

Не осталась без внимания Сталина и написанная 15 декабря записка Ленина, в которой он от всей души благодарил Троцкого за согласие выступить на декабрьском пленуме в защиту их общей точки зрения. Да что там говорить, неисповедимы пути политика, и тот самый Ленин, который поставил Сталина на партию как заслон на пути Троцкого, теперь собирался бороться с ним с помощью того же самого Троцкого! Вот уж воистину воскрес!

Сталину очень не нравилась вся эта возня вокруг заболевшего вождя, и он очень опасался того, как бы Ильич не объявил Троцкого своим преемником. Приход в власти Троцкого для Сталина мог означать только одно: политический крах. Кто-кто, а откровенно презиравший его Лев Давидович вряд ли бы стал с ним возиться так, как возился Ленин. И ему оставалось только одно: сблизиться с врагами Троцкого Зиновьевым и Каменевым. Видевшие главную опасность в Троцком, они охотно пошли на сотрудничество с тоже ненавидевшим Троцкого Сталиным, надеясь с помощью подвластного ему теперь партийного аппарата ослабить позиции «демона революции». Сталина они не боялись и все еще продолжали его считать «серым пятном» и человеком из «второго ряда», и это заблуждение дорого обойдется и Троцкому, и им самим...


* * *

16 декабря состояние Ленина ухудшилось, и он в течение почти часа не мог сделать правой рукой и ногой ни одного движения. Вечером Крупская позвонила в Секретариат и попросила передать Сталину, что на съезде Советов Ленин выступать не будет. С того дня врачи будут писать одно и то же: «настроение стало хуже», «к вечеру стал нервничать», «настроение плохое». В Горки он ехать не мог, поскольку все дороги были занесены снегом, и несколько дней провел на своей квартире, играя с собакой.

Все это время Сталин пристально наблюдал за вождем. Он очень боялся, что именно в эти дни Ленин заключит окончательный союз с Троцким, не суливший ему ничего хорошего. Он знал от Дзержинского, как резко Ленин реагировал на грубость Орджоникидзе и поддержку его Сталиным. А письмо Ленина в ЦК от 16 декабря? «Кончил также соглашение с Троцким о защите моих взглядов на монополию внешней торговли...» — писал вождь. И защита эта была от него, от Сталина...

И, как знать, не предупреждал ли вождь всех несогласных с ним, что отныне им предстоит бороться с могучим тандемом двух выдающихся вождей революции. Предупреждение сыграло свою роль, и часть голосовавших против сохранения монополии в октябре изменила свое мнение. И в своем очередном послании Троцкому торжествующий Ленин не только выразил удовлетворение взятием позиции «без единого выстрела простым маневренным движением», но и предлагал «не останавливаться и продолжать наступление».

Прочитав ленинское послание, Сталин задумался. Продолжать наступление... Не против него ли? Уж слишком много у него накопилось противоречий с Лениным за последние месяцы. Ну а раз так, то этому наступлению следует положить конец и как можно скорее. Как? Да очень просто, окружив Ленина глухой стеной. Благо, что уже 18 декабря Политбюро приняло решение о «специальном режиме» для больного и возложило персональную ответственность за его соблюдение на Сталина.

И ничего удивительного в этом не было. Характер больного Ленина с каждым днем становился все хуже, и тот же Каменев в беседах с близкими ему людьми то и дело повторял, что в роли правителя Ленин опасен. Так Ленин оказался отрезанным от всего мира. Что, конечно же, не могло ему нравиться. «В этом запрете, — вспоминала Фотиева, — Ленин увидел уже не медицинскую рекомендацию. И Владимиру Ильичу стало хуже. Его расстроили до такой степени, что у него дрожали губы... по-видимому, у В.И. создалось впечатление, что не врачи дают указание ЦК, а ЦК дает инструкции врачам».

О чем, кстати, сам Ленин и писал Дзержинскому в обнаруженном совсем недавно письме. «Похоже, — сообщал Ленин, — что мое отсутствие больше выгодно членам ЦК, нежели врачам...» Похоже, что так оно и было. И когда изучаешь то время, то создается впечатление, что всем этим людям, которые делали вид, что преклонялись перед Лениным, он только мешал.

Ленину всегда удавалось сломить любое сопротивление своих соратников, но всякий раз как только он оказывался оторванным от них, они моментально начинали тянуть одеяло на себя. И ничего удивительного и уж тем более странного в этом не было. Каждый из них мнил себя мыслителем, в присутствии же вождя все они оказывались школярами, плохо выучившими домашние уроки. А это всегда давит, и каким бы гениальным ни был человек, рано или поздно он начинает мешать всем именно этой своей гениальностью.

Со Сталиным было еще сложнее. Много раз ходивший во времена своей подпольной молодости по краю пропасти, он всегда чувствовать опасность. Теперь эта опасность исходила от Ленина. И если того же Каменева, человека его круга, вождь еще мог простить, то Сталину рассчитывать было не на что. Он прекрасно понимал, что был нужен Ленину как противовес и своеобразный громоотвод. Но теперь, когда этот противовес стал клониться не в ту сторону, надобность в нем отпала.

Как это было ни печально, но из друга Ленин превращался в его самого опасного врага, а с врагами Сталин считаться не привык. Что же касается Ленина, то он оказался в заколдованном кругу: прогрессировавшая болезнь с каждым днем все больше ограничивала возможность его участия в политической деятельности, а каждое такое ограничение, в свою очередь, вело к ухудшению здоровья.


* * *

Несмотря на воздвигнутую вокруг него глухую стену, Ленин сдаваться не собирался и пытался всячески поддерживать связь с внешним миром. И в первую очередь с Троцким. В середине декабря Ленин еще раз предложил Троцкому стать его заместителем в Совнаркоме, и тот снова ответил отказом. Больше они на эту тему не говорили.

Не сумев сделать Троцкого своим заместителем по Совнаркому, Ленин решил пойти ему на уступки по вопросу о Госплане, который Лев Давидович соглашался возглавить при условии, что тот заменит Рабкрин и таким образом станет играть доминирующую роль в управлении хозяйством. Потому и продиктовал в одно далеко не самое прекрасное для себя утро: «Я думаю, предложить вниманию съезда придать законодательный характер на известных условиях решениям Госплана, идя в этом отношении навстречу тов. Троцкому, до известной степени и на известных условиях». Правда, самого Троцкого во главе Госплана он не видел...

Сношения с Троцким вождь осуществлял через Крупскую, которая прекрасно понимала, что мужа убивает скорее отсутствие информации, нежели ее наличие, пусть и самой отрицательной. Сталину подобное своеволие не нравилось. По каким-то ведомым только ему причинам он теперь и не думал смеяться над дураками-эскулапами, запрещавшими политику интересоваться политикой, и чуть ли не каждый день предупреждал Надежду Константиновну о необходимости соблюдать предписанный вождю режим.

«Крупская долго терпела это, — рассказывал Г. Беседовских, — но однажды, когда Сталин позвонил ей и в грубом тоне заявил, что если она будет передавать больному Ленину жалобы Троцкого, он пришлет отряд ГПУ и выбросит ее из квартиры, а возле Ленина посадит сиделку.

Крупская не выдержала и резко оборвала Сталина. В ответ она услышала по телефону грубое ругательство, которое встречается в самых низкопробных притонах». Как потом выяснилось, Сталин не только обругал ее, но и пригрозил ей Контрольной комиссией и... отлучением от мужа.

Не привыкшая к подобному обращению Надежда Константиновна забилась в истерике, а, придя в себя, пожаловалась на хамство Сталина Каменеву. Но... чем мог помочь ей этот мягкий и не очень решительный человек? Только сочувствием...


* * *

Заглянуть в чужое сознание — дело безнадежное, потому никто не может сказать, о чем на самом деле думал Ленин, когда лежал в своем кабинете в Горках, отрезанный от всего мира. Но, судя по тому, что он рыдал от отчаяния и требовал дать ему яду, в состоянии пребывал крайне угнетенном. Тем не менее 23 декабря он попросил «разрешить» ему стенографистку. Врачи разрешили, и в тот же день М.А. Володичева записала в своем дневнике: «В продолжении четырех минут диктовал. Чувствовал себя плохо. Перед тем как начал диктовать, сказал: «Я хочу продиктовать письмо к съезду. Запишите! Продиктовал быстро, но болезненное состояние его чувствовалось».

Письмо начиналось так: «Я советовал бы очень предпринять на этом съезде ряд перемен в нашем политическом строе...» Проинструктированные надлежащим образом врачи уже на следующий день отправились в Кремль и доложили Сталину, Бухарину и Каменеву о состоянии вождя и его диктовке. И те милостиво даровали больному «право» каждый день диктовать по 10—15 минут, «что не должно было носить характера переписки». Что же касается записок Ильича, то он «не должен ожидать на них ответа».

Свидания не разрешались, запрещалась любая политическая информация. Что, конечно же, не смогло еще больше ожесточить не только самого Ленина, но и его родственников, которые посчитали установленный для Ильича режим близкий к тюремному. Всего полгода назад Сталин от души потешался над глупыми эскулапами, запрещавшими «профессиональным политикам говорить о политике». Теперь ему было не до смеха...



ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

30 декабря 1922 года на I съезде Советов СССР Сталин зачитал Декларацию об образовании Союза и Договор между республиками. И вел он себя так, словно у него и не было никаких расхождений с больным вождем и всю заслугу по созданию Союза он мог приписать себе. Оно и понятно: все основные документы готовила его комиссия.

Однако Сталин не удержался от соблазна посвоевольничать даже сейчас и особенно выделил в своей речи Россию, которая, по его словам, превратила красный стяг из знамени партийного в знамя государственное, собрав вокруг него народы советских республик для объединения их в одно государство.

В тот день у Сталина был двойной праздник, поскольку ему удалось-таки втащить Грузию в состав Закавказской социалистической федерации, во главе которой было поставлено Закавказское бюро, а его секретарем был назначен Орджоникидзе, завоеватель Грузии и близкий друг Сталина. А вот погребенному в засыпанных снегом Горках вождю в тот великий для него день было не до торжеств.

Полномочия федерального, всесоюзного правительства и полномочия правительств союзных республик так и остались не разграниченными, и именно этот вопрос больше всего волновал Ленина. Что же касается плана федерализации, то и он далеко не везде встречал безоговорочную поддержку как не обеспечивающий подлинного суверенитета. Ленин прекрасно понимал, что в случае войны недовольные насильственной политикой Москвы национальные меньшинства могут встать на сторону врага, а в мирное время от них можно было ожидать саботажа, мятежей, чрезмерной медлительности и прочих неприятностей.

Если же откинуть всю лирику, то весь спор шел отнюдь не о какой-то там независимости, а только вокруг того самого самоуправления, которое надлежало представить национальным республикам.

Да и как могло быть иначе в стране, один из лидеров которой Г. Зиновьев еще в 1919 году сформулировал принципы национальной политики партии куда как ясно: «Мы не можем обойтись без азербайджанской нефти, без туркестанского хлопка. Мы берем эти продукты, которые нам необходимы, но не так, как брали старые эксплуататоры, а как старшие братья, несущие факел независимости».

Да что там говорить, лучше не скажешь! Мы будем обирать вас не как прежние хозяева, а как старшие братья! И при этом говорить о вашей же свободе от нас! Ни о какой независимости в форме отделения не могло быть и речи, и по большому счету для Ленина вопрос заключался только в том, сколько этой самой обещанной им «независимости» можно было дать республикам для удовлетворения национального самолюбия без особого ущерба для Кремля.

Полностью отрицая независимость в форме отделения, Ленин в то же время понимал, что у Сталина не хватит тонкости, чтобы наладить деликатную связь между окраинами и центром. Так, чтобы если их и обидеть, то не очень. Грубый Сталин мог наломать немало дров и довести до настоящей беды. Впрочем, он уже начал ломать их в «грузинском деле», которое во многом и стало моментом истины в отношении вождя к генсеку.

Ленин решил выступить на волновавшую его все последние месяцы тему и продиктовал «К вопросу о национальностях или об «автономизации». И именно эта статья стала первой в ряду последних творений Ленина, названных его Завещанием. Судя по тому, что было написано в статье, именно Сталина Ленин считал организатором расправы над грузинской компартией и откровенно говорил о «нашествии того... великоросса-шовиниста, в сущности подлеца и насильника, каким является типичный русский бюрократ».

Нет, он никого не назвал по имени, но умевшим читать между строк было не так уж трудно догадаться, кто же этот самый типичный русский бюрократ, с которым Ленин собирался сражаться не на жизнь, а на смерть. Доказав, что идея автономизации была в корне неверной и поспешной, он писал: «Я думаю, что тут сыграли роковую роль торопливость и администраторская увлеченность Сталина, а также его озлобление против пресловутого «социал-национализма».

Досталось и Дзержинскому с его «истинно русскими настроениями», и Орджоникидзе, которого он требовал примерно наказать, с его «русским рукоприкладством». Что же касается Сталина, то он вместе с «железным Феликсом» должен был понести политическую ответственность за свою великорусско-националистическую кампанию. А вот в чем именно должна была выразиться эта самая «политическая ответственность», Ленин не указал.

4 января вождь сделал известное добавление к своему знаменитому «Письму к съезду», которое начал диктовать в двадцатых числах декабря. «Сталин слишком груб, — писал Ленин, — и этот недостаток, вполне терпимый в среде и общении между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех отношениях отличается от т. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т.д. Это обстоятельство может показаться ничтожной мелочью. Но я думаю... это не мелочь, или это такая мелочь, которая может получить решающее значение».

Принято считать, что «Письмо к съезду» Ленин писал, руководствуясь благими намерениями сохранить единство партии, которому угрожал раскол. Потому и писал еще 23 декабря: «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью.

С другой стороны, т. Троцкий, как доказала уже его борьба против ЦК в связи с вопросом о НКПС, отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хвастающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела.

Эти два качества выдающихся вождей современного ЦК способны ненароком привести к расколу, и если наша партия не примет мер к тому, чтобы этому помешать, то раскол может наступить неожиданно». Затем Ленин дал краткую характеристику каждого из тех, кто оказался на вершине власти. «Напомню, — писал он, — лишь, что октябрьский эпизод Зиновьева и Каменева, конечно, не является случайностью, но что он также мало может быть ставим им в вину лично, как небольшевизм Троцкому.

Из молодых членов ЦК хочу сказать несколько слов о Бухарине и Пятакове. Это, по-моему, самые выдающиеся силы (из молодых сил), и относительно их надо бы иметь в виду следующее: Бухарин не только ценнейший и крупнейший теоретик партии, он также законно считается любимцем всей партии, но его теоретические воззрения очень с большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским, ибо в нем есть нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал вполне в диалектике).

Затем Пятаков — человек, несомненно, выдающейся воли и выдающихся способностей, но слишком увлекающийся администраторством и администраторской стороной дела, чтобы на него можно было положиться в серьезном политическом вопросе. Конечно, и то и другое замечания делаются мной лишь для настоящего времени в предположении, что оба эти выдающиеся и преданные работники не найдут случая дополнить свои знания и изменить свои односторонности».

Да, нечего сказать, «выдающихся людей» собрал Ленин в руководстве страны! Никогда не учившийся и ничего не понимающий в диалектике «теоретик», человек, на которого нельзя положиться в политическом вопросе, «предатели революции», которым не следовало ставить в вину их предательство, чрезмерно хвастливый и самоуверенный Троцкий и, наконец, грубый и властный Сталин.

Долгое время эта характеристика считалась чуть ли не вершиной ленинской гениальности. И все же не может не возникнуть ряд вопросов по ее поводу. Можно подумать, читая ее, что Ленин познакомился со Сталиным в тот самый момент, когда он обругал его жену.

Посылая Сталина в Царицын и выдвигая его на должность генсека как противовес в партии Троцкому, он, если что и ставил Сталину в заслугу, так именно его грубость и бесцеремонность, без которой в Царицыне делать было нечего. Поражает замечание Ленина и о том, что грубость является нормой общения коммунистов. И совершенно непонятно почему проповедовать эту самую грубость и хамство не может генсек, который только и делает, что общается с коммунистами!

Поставить на его место другого человека? Да, наверное, было бы можно, если бы этот самый более лояльный и вежливый человек прилетел бы в ЦК из прекрасного будущего или из сна Веры Павловны. Но где же по тем временам можно было бы найти такого генсека, который бы не думал о сосредоточенной в его руках власти? И кто, как не Ленин, был виноват в том, что Сталин сосредоточил эту самую «необъятную власть» в своих руках? Можно подумать, что он опять проживал в эмиграции в какой-нибудь Женеве. Так ведь нет, жил рядом, в Кремле, все видел и тем не менее...

Ну а насчет того, сумеет ли Сталин правильно воспользоваться сосредоточенной в его руках огромной властью, вопрос чисто риторический. Не собираясь говорить о личных чертах членов ЦК, Ленин тем не менее дал краткую и исчерпывающую характеристику каждому из них. Но вот главного — что же надо делать партии — так и не сказал. И при чтении его отчаянного послания складывается впечатление полнейшей безысходности. Тот не может, этот не понимает, а те не умеют...

А пожелание Ленина разбавить Центральный Комитет рабочими от станка? Неужели он серьезно полагал, что совершенно неграмотные люди могли решать важнейшие политические и экономические вопросы, которые и признанным теоретикам партии были зачастую не под силу? Или, может быть, именно они сумели бы склонить Сталина или Каменева на свою сторону? Да нет, конечно! Их очень быстро растащили бы по фракциям, и, судя по всему, эти самые не имевшие никакого политического опыта рабочие должны были служить самым обыкновенным балластом при голосовании.

За кого бы они голосовали? Да за Ленина, конечно же, за кого же еще! И далеко не случайно в свое время Преображенский очень метко и едко заметил: «Голосуй всегда с Ильичем — не ошибешься».

И если вспомнить, с каким трудом Ленин отстаивал в последнее время свои предложения в том же ЦК, понять его можно. Вывод? Направлять работу партии мог только один человек, и, как остроумно и вместе с тем очень точно заметил хорошо знавший вождя Н. Валентинов, «в своем «Письме к съезду» Ленин хотел показать, что рано считать его умершим...»


* * *

Как утверждают некоторые историки, Сталин узнал о содержании «Письма к съезду» в тот же самый день от писавшей его секретарши. По сути, это был смертельный приговор его политической деятельности. И приди Ленин на съезд, ему не удержаться в своем генсековском кресле.

Секретарем в Самару Ленин его вряд ли бы направил, а вот в какой-нибудь наркомнац обязательно бы сослал. И ему оставалось надеяться только на то, что Ленин на этот самый съезд не попадет. Волновало Сталина и так не пропавшее желание вождя сделать своим первым заместителем Троцкого. И именно с его подачи он сделал в начале года четвертое предложение Льву Давидовичу занять пост зампредседателя Совнакрома. К его великой радости, тот отказался от него и на этот раз.


* * *

К середине января 1923 года состояние Ленина улучшилось, он воспрянул духом и занялся политической публицистикой. В своем докладе на траурном заседании, посвященном пятилетию со дня смерти Ленина, Бухарин, перечислив названия пяти статей, написанных Лениным в январе — марте 1923 года, назвал их «политическим завещанием Ленина».

Эти статьи, утверждал Бухарин, не есть отдельные разрозненные кусочки, а органические части одного большого целого, одного большого плана ленинской стратегии и тактики, плана, развитого на основе совершенно определенной перспективы, которую Ленин «предвидел». «Странички из дневника», «О кооперации», «О нашей революции», «Как нам реорганизовать Рабкрин» и «Лучше меньше да лучше»... Именно эти статьи и стали ленинским Завещанием.

В двух последних статьях Ленин писал о захлестнувшем партию бюрократизме. По сути, они были направлены против Сталина, поскольку именно он несколько лет возглавлял Рабкрин, призванный бороться с бюрократией. Правда, при этом он почему-то упускал из вида, что именно в его «царствование» численность советского аппарата достигала 2,5 миллиона совслужащих, что в 10 раз превышало число чиновников в царской России.

Да и как было не появиться советской бюрократии, если с подачи самого Ильича правительство приняло замечательное для чиновников постановление «О материальном поощрении активных партработников».

Быстро набирала силу «номенклатура», численность которой составляла уже более 20 тыс. человек. Вся эта громада опиралась на бесчисленное множество всевозможных домкомов, завкомов, партячеек, парткомов и прочих «комов», а во главе их в лучшем случае стояли так блестяще описанные Булгаковым «швондеры», в худшем — сами «шариковы».

По глубокому убеждению вождя, членам ЦКК следовало «составить сплоченную группу, которая, невзирая на лица, должна будет следить за тем, чтобы ничей авторитет, ни генсека, ни кого-либо другого из других членов ЦК, не мог помешать им сделать запрос, проверить документы и вообще добиться безусловной осведомленности и строжайшей правильности дел».

И то, что слова об авторитете генсека в сталинских изданиях опускались, лучше всего говорит о том, чего хотел Ильич. Но если в статье «Как нам реорганизовать Рабкрин» Ленин больше подкалывал и намекал, то в статье «Лучше меньше да лучше» он уже обрушился на Сталина с уничтожающей критикой.

«Будем говорить прямо, — писал вождь, — наркомат Рабкрина не пользуется сейчас ни тенью авторитета. Все знают о том, что хуже поставленных учреждений, чем учреждения нашего Рабкрина, нет и что при современных условиях с этого наркомата нечего и спрашивать». Ну а чтобы все было еще понятнее, Ленин обращался к «любому из теперешних руководителей Рабкрина или лиц, прикосновенных к нему, может ли он сказать по совести — какая надобность на практике в таком наркомате, как Рабкрин?»

Далее шло уже прямое обвинение Сталина. «В скобках будь сказано, — писал Ленин, — бюрократия у нас бывает не только в советских учреждениях, но и в партийных». Все это, конечно, правильно, но невольно напрашивается вопрос: а возможно ли было победить бюрократию? В царской России с ней тоже пробовали бороться. И занималось этой борьбой третье отделение собственной канцелярии Его Императорского Величества.

«Император Николай, — объяснял создание своего департамента его первый начальник граф Бенкендорф, — стремился к искоренению злоупотреблений, вкравшихся во многие части управления...»

Что же касается самой бюрократии, то ее расцвет в России связывают с царствованием Александра I, и прежде всего с деятельностью А.Н. Сперанского. «В кабинете Сперанского, — писали современники, — в его гостиной, в его обществе... зародилось совсем новое сословие, дотоле неизвестное, которое, беспрерывно умножаясь, можно сказать, как сектой покрывает всю Россию, — сословие бюрократов». Чиновники размножились в таком несметном количестве, что появились специальные казенные города, высший круг которых состоял исключительно из должностных лиц.

Описывая «деятельность» пензенского губернатора, Вигель вспоминал: «Новый губернатор царствовал тиранически, деспотически. Он действовал как человек, который убежден, что лихоимство есть неотъемлемое священное право всех тех, кои облачены какою-либо властию, и говорил о том непринужденно, откровенно... «Хороша здесь ярмарка, — говорил он... с досадною усмешкой, — Бердичевская в Волынской губернии дает тридцать тысяч серебром губернатору; а мне здесь купчишки поднесли три пуда сахару; вот я же их!»

И что бы там Ленин ни говорил о бюрократии, во всех его рассуждениях имелся один, но весьма существенный изъян: он совершенно не учитывал, что дело ему придется иметь не с вымышленными им героями, а с обыкновенными людьми. И все они — и пролетарии, и буржуа, и крестьяне, и эсеры, и большевики — имели свои слабости и недостатки.

Помимо всего прочего, надо было понимать, что бюрократия есть естественное состояние любой системы. И там, где одна комиссия проверяла другую, ничего иного и быть не могло. Усугубляла положение однопартийная система и полнейшее отсутствие свободной прессы.

Но, увы... Ленин не проработал ни одного дня в государственном учреждении, а потому и выступал с подобной критикой. Впрочем, прозрение придет к нему быстро, он схватится за голову, но... будет уже поздно. И все же главным итогом ленинского Завещания было окончательное признание им «коренной перемены всей точки зрения... на социализм», о которой он поведал в своей знаменитой статье «О кооперации». Теперь он видел главный поворот во внутренней политике «в перенесении центра тяжести с политической борьбы на мирную организационную «культурную работу».

Под «культурничеством» он понимал отнюдь не просвещение, как это и по сей день кажется многим, а создание потребительских кооперативов. «Нам нужно, — писал он, — сделать еще очень немного с точки зрения «цивилизованного» (прежде всего грамотного) европейца для того, чтобы заставить всех поголовно участвовать не пассивно, а активно в кооперативных операциях. Собственно говоря, нам осталось «только» одно: сделать наше население настолько «цивилизованным», чтобы оно поняло все выгоды от поголовного участия в операции и наладило это участие. «Только» это. Никакие другие премудрости нам не нужны теперь для того, чтобы перейти к социализму».

Другое дело, что в такой отсталой стране, как Россия, должна была пройти целая эпоха между пролетарской революцией и наступлением социализма. Да, власть находилась в руках большевиков, что же касается экономики, то она оставляла желать много лучшего. И чтобы сделать Россию нэповскую Россией социалистической, требовалось осуществить глубокое обновление общества и преодолеть вековую отсталость практически во всех сферах экономической и социальной жизни.

Потому и рассматривал Ленин социалистическую революцию как длительный процесс. Потому и говорил об осторожном «реформистском подходе» в этом самом строительстве. В свое время Ленин только посмеялся над Робертом Оуэном, писавшем о плавном и мирном переходе капитализма в социализм, но теперь он взглянул на великого утописта совсем другими глазами.

Власть в России была в руках рабочего класса, этой власти принадлежали все средства производства, и, по словам Ленина, «задачей осталось только кооперирование населения». «А строй цивилизованных кооператоров при общественной собственности на средства производства, — писал он, — при классовой победе пролетариата над буржуазией — это есть строй социализма». И далеко не случайно это утверждение было свернуто в формулу: «Кооперативы плюс Советы равняются социализму».

Все это было, конечно, прекрасно, если бы не одно «но» и весьма существенное. Кооперация является добровольным объединением лиц, не связанных с государством, то есть людей совершенно от этого самого государства свободных. И рано или поздно организованное в кооперативы население стало бы представлять собой огромную независимую экономическую, а значит, и политическую силу.

Организованный в кооперативы народ означал бы демократию, которая неизбежно начала бы конкурировать с партийной диктатурой. Если же вспомнить, с какой яростью Ленин защищал намерение Троцкого превратить профсоюзы в сосредоточение экономической власти вне контроля партии, то не совсем понятно, как сам Ильич примирился бы с этой силой. Как бы повел он себя в 1927 году, когда, по сути дела, в СССР уже по-настоящему схлестнулись интересы рынка и социализма?

Этого теперь не скажет никто, но вполне возможно, что такой блестящий тактик, каким, несомненно, являлся Ленин, сумел бы найти выход из того тупика, в каком оказалась страна.

По словам Луиса Фишера, «умирающий мозг сделал Ленина новым человеком», раз и навсегда отбросившего наивные заблуждения Смольного, и он умудрился бы совместить несовместимое. То есть сделать то, чего так и не смог сделать поначалу было пошедший за ним Сталин, который очень быстро свернул на дорогу «военного коммунизма» и вместо строительства «строя цивилизованных кооператоров» пулеметами сгонял крестьян в колхозы.

Так было проще выбивать товарный хлеб и обезопасить себя от нэпа политического, который грозил потерей столь дорогой его большевистскому сердцу власти. Что и дало повод такому «другу» советской власти, как Черчилль, откровенно заметить, что России не повезло дважды: первый раз, когда Ленин пришел к власти, а во второй — когда он так рано умер.


* * *

Новые статьи Ленина восторга у его товарищей по партии не вызвали, а статью «Лучше меньше да лучше», учитывая болезненное состояние вождя, вообще не хотели печатать. Этому вопросу было посвящено специальное заседание Политбюро, созванное по требованию Троцкого после того, как Крупская попросила его оказать содействие в опубликовании статьи.

Сталин, Молотов, Куйбышев, Рыков, Калинин и Бухарин выступили против. Ну а для успокоения вождя Куйбышев предложил напечатать газету со статьей в единственном экземпляре. В конце концов, усилиями Троцкого и Каменева, которые заявили, что нельзя утаивать любую статью Ленина от партии, «Лучше меньше да лучше» была напечатана в «Правде» 4 марта 1923 года.



ГЛАВА ПЯТАЯ

И все же вождя похоронили рано. К несказанному удивлению врачей, Ленин чувствовал себя лучше и все чаще стал поговаривать о своем участии в работе XII съезде партии, где собирался выступить с докладом по национальному вопросу и дать Сталину настоящий бой. Для чего и попросил Фотиеву предоставить ему все материалы по расследованию, которое вела в Закавказье комиссия Дзержинского.

Но... сделать это оказалось не так-то просто. Сталин отказался передавать вождю бумаги без специального разрешения Политбюро. Когда же оно было получено, Ленин решил создать свою собственную комиссию для тщательного расследования «грузинского дела».

Одновременно он постарался заручиться поддержкой Троцкого. И он знал, что делал. Как и сам вождь, тот видел в действиях Сталина национальную ограниченность и угрозу распространения коммунистического движения в Азии. Ну а заодно это было прекрасным поводом выступить против сталинского бюрократизма вместе «с хорошим человеком». «Дело это, — писал он Троцкому 5 марта, — сейчас находится под «преследованием» Сталина и Дзержинского, и я не могу положиться на их беспристрастие. Даже совсем напротив. Если бы вы согласились взять на себя его защиту, то я бы мог быть спокойным».

Прочитав письмо Ленина вместе со статьей по национальному вопросу, Троцкий попросил разрешения ознакомить с ней Каменева, который собирался в Грузию. Ленин согласия не дал. «Каменев, — с нескрываемым раздражением заявил он, — сейчас же все покажет Сталину, а Сталин заключит гнилой компромисс и обманет!»

На вопрос Троцкого, означает ли подобное заявление то, что Ленин не собирается больше заключать со Сталиным никаких компромиссов «даже на правильной линии», последовал ответ его секретарши Фотиевой, через которую велись переговоры. «Да, — со всей категоричностью заявила она. — Ильич не верит Сталину, он хочет открыто выступить против него перед всей партией. Он готовит бомбу!»

И вот тут-то Лев Давидович лишний раз доказал всю обоснованность данного ему в свое время Ильичем прозвища «иудушка Троцкий»! Он не только отказался, сославшись на болезнь, заниматься «грузинским делом», но и сообщил Каменеву о своем нежелании снимать Сталина, исключать из партии Орджоникидзе и убрать Дзержинского с поста наркома путей сообщения!

Почему? Да только по той простой причине, что сам был автором постановления Политбюро по Грузии, направленного против группы Мдивани, которое и вдохновило товарища Серго на ратные подвиги. Уже понимая, что на Троцкого рассчитывать нельзя, 5 марта Ленин отправил послание лидерам грузинской оппозиции Мдивани и Махарадзе. «Всей душой слежу за вашим делом, — сообщал он. — Возмущен грубостью Орджоникидзе и потачками Сталина и Дзержинского. Готовлю для вас записки и речь».

Однако существует и другая версия судьбы ленинской статьи, с помощью которой Троцкий мог опрокинуть Сталина. Троцкий получил эту статью с просьбой Ленина «не показывать ее товарищам», что Троцкий и сделал. Сталин ознакомился с ленинской статьей только 16 апреля, т.е. всего за день до открытия XII съезда. Тогда же он узнал и о том, что у Троцкого уже имеется копия статьи, и устроил скандал, обвинив его в тайном сборе «компроматов» на него и ударе в спину.

Троцкий спорить не стал и тут же передал имевшийся у него вариант статьи в Политбюро. При этом он сообщил, что имел намерение сразу же ознакомить с нею членов Политбюро, однако Ленин через Фотиеву запретил делать это. Но теперь, когда он узнал, что Ленин не дал никаких распоряжений относительно «дальнейшей судьбы его статьи», он передал вопрос «на разрешение ЦК». Объяснение звучало убедительно, и Сталину пришлось принести Троцкому извинения. Но поверил ему едва ли. Даже при всем своем желании Сталин вряд ли мог понять, как можно не воспользоваться столь убийственным для него документом.

Точно так же думали и все остальные, и трижды был прав Валентинов, когда писал: «Все держалось на слухах, и из них делался вывод, что больной Ленин выражал доверие Троцкому, дал ему какие-то важные в партийном отношении поручения и полномочия».

Что же касается «Письма к съезду», то на съезде его решили не зачитывать. Дабы избежать ненужных осложнений. И Троцкий не очень-то настаивал на этом, так как в нем досталось и ему. «Письмо» будет зачитано только на XIII съезде партии, да и то по делегациям. Воочию его никто из делегатов съезда так и не увидел.


* * *

Но как бы там ни было на самом деле, весной 1923 года Сталин пережил далеко не самые лучшие дни в своей жизни, повиснув практически на волоске. Особенно если учесть, что в начале марта Ленин узнал-таки о допущенной Сталиным в отношении Крупской грубости. «Уважаемый т. Сталин! — писал он. — Вы имели грубость позвать мою жену к телефону и обругать ее. Хотя она Вам и выразила согласие забыть сказанное, но тем не менее этот факт стал известен через нее же Зиновьеву и Каменеву. Я не намерен забывать так легко то, что против меня сделано, а нечего говорить, что сделанное против жены я считаю сделанным и против меня. Потому прошу Вас известить, согласны ли вы взять сказанное назад и извиниться или предпочитаете порвать между нами отношения».

Прежде чем отправить письмо по адресу, Ленин показал его жене, и та снова пошла к Каменеву. «Владимир, — сообщила она, — только что продиктовал стенографистке письмо к Сталину. Он бы никогда не пошел на разрыв личных отношений, если бы не считал необходимым разгромить Сталина».

Прочитав письмо, Сталин только пожал плечами. «Это говорит не Ленин, — бесстрастно заметил он, — это говорит его болезнь. Я не медик, я — политик. Я — Сталин! Если бы моя жена, член партии, поступила неправильно и ее наказали бы, я не счел бы себя вправе вмешиваться в это дело. А Крупская — член партии. Но раз Владимир Ильич настаивает, я готов извиниться перед Крупской за грубость».

Конечно, он извинился, но сделал это с такой иезуитской хитростью, что всем, читавшим его письмо, было ясно: плевать ему и на Крупскую, и на самого Ленина с его рыцарством. Но в одном он был прав. Ни жену, ни родственников он не пощадит. Поражает и его восклицание: «Я — Сталин!» Он произнес эти слова так, словно уже тогда утверждал свое божественное происхождение и непогрешимость. Впрочем, кто знает, может, и утверждал... Разыграв благородное негодование, Сталин потребовал от Политбюро освободить его от опеки над больным вождем.

«Все решили, — с явной обидой говорил он на специальном заседании, — а чуть что, виноват Сталин!» Но куда там... Никто не хотел брать на себя эту полицейскую функцию по отношению к Ленину. А ну как поправится? Потому и последовало решительное: «Отклонить!» И в какой уже раз Сталин, в сущности, получил возможность делать то, чего не хотел делать никто...


* * *

После всего случившегося Сталин вряд ли мог рассчитывать на какие-то отношения с вождем, и можно понять его удивление, когда к нему явилась сама Крупская. С просьбой о яде для Ильича.

Хотя чего удивительного... По словам Крупской, Ленин переживал неимоверные страдания и дальше так жить было немыслимо. И можно только догадываться, как замучил Крупскую вождь, если она пошла за ядом к самому Сталину, которого не выносила.

В тот же день Сталин написал Зиновьеву и Каменеву: «Только что вызвала меня Надежда Константиновна и сообщила в секретном порядке, что Ильич в «ужасном» состоянии, с ним припадки, «не хочет, не может дальше жить и требует цианистого калия, обязательно». Сообщила, что пробовала дать калий, но «не хватило выдержки», ввиду чего требует «поддержки Сталина».

«Нельзя этого никак, — отвечали ему его, судя по всему, опешившие соратники. — Фёрстер дает надежды — как же можно? Да если бы и не было этого! Нельзя, нельзя, нельзя!»

Было ли это на самом деле? Да, было! В архивах партии сохранилась записка Сталина членам Политбюро от 21 марта 1923 года. В ней он сообщал о том, что в субботу, 17 марта, Крупская не только передала ему просьбу Ленина дать ему яд, но и очень настаивала «не отказывать Ильичу в его просьбе».

«И ввиду того, что В. Ильич, — писал Сталин, — требовал моего согласия, я не счел возможным ответить отказом, заявив: «Прошу В. Ильича успокоиться и верить, что, когда нужно будет, я без колебаний исполню его требование». В. Ильич действительно успокоился». Хотел ли Сталин насильственной смерти Ленина? Ответить на вопрос не сможет уже никто. Думается, вряд ли. Вернись Ленин к жизни, ему, по всей видимости, не поздоровилось бы, но куда больше ему не поздоровилось бы, если бы он на самом деле дал Ленину яд. Убийца Ленина, пусть даже и из самых лучших побуждений (а Сталин всегда считал миссию по убийству больного человека «гуманной и необходимой»), никогда бы не встал во главе страны. И уж кто-кто, а те же Троцкий с Зиновьевым не преминули бы воспользоваться столь мощным оружием в борьбе за власть.

Да и был ли смысл убивать Ленина? Со слов пользовавших вождя врачей, Сталин прекрасно знал, что тот не жилец... Но как бы там ни было на самом деле, пройдут годы, и по вечной иронии судьбы сам Сталин с инсультом будет валяться на полу своей комнаты. Никто не придет к нему на помощь, и, как знать, не вспомнит ли он в свои последние часы на этой земле страдания Ильича?


* * *

Как видно, Ленин неспроста просил яд, 10 марта 1923 года у вождя случился третий удар, и осмотревший больного Розанов нашел у него полный паралич правых конечностей и затемненное сознание.

Говорить Ленин не мог (лишь иногда у него вырывались слова «Ллойд-Джордж», «конференция», «невозможность») и объяснялся только знаками. Когда же его не понимали, он расстраивался, и у него начинались припадки. Естественно, ни о каком участии вождя в политической жизни страны не могло быть и речи. Как это и всегда бывает в высших эшелонах власти, агония вождя заставила активизироваться всех претендентов на кремлевский трон. Таковых было всего трое: Троцкий и Зиновьев, которого активно поддерживал Каменев, заменивший в Совнаркоме Ленина, и сам Сталин.

Пройдут годы, и очень многие будут говорить прямо-таки об азиатской хитрости Сталина, который в те годы только тем и занимался, что плел интриги. Думается, это не так. Сталин был слишком умен и осторожен, чтобы не понимать: его время еще не пришло (если он, конечно, верил в то, что оно вообще придет). Да, он имел определенный вес в партии, но в то же время по-прежнему оставался человеком из второго ряда и даже при всем желании не мог вступить на виду у всей страны в схватку с Троцким. Но не задумываться над тем, какие дивиденды он мог бы извлечь из противостояния Троцкого с Зиновьевым, он, конечно же, не мог. Из истории он прекрасно знал о том, как часто трон ушедшего владыки занимала третья сила, о которой до поры до времени никто даже не догадывался.

Мог он стать этой самой третьей силой? Да, конечно! Для этого надо было только одно: ждать ослабления обоих соперников и более благоприятных условий для себя самого. Тем более что «погоду» в Политбюро делала их «тройка». Что же касается Троцкого, то он вел себя настолько беззаботно, словно ленинский трон должен был достаться ему по наследству.

Да, тогда и в СССР, и за границей многие политические наблюдатели отдавали пальму первенства именно ему. Троцкий был героем революции и Гражданской войны, его слава гремела по всей стране. Но... по большому счету, эта самая слава окажется яркою заплатой на ветхом рубище певца.

Однако сам Лев Давидович об этом даже не подозревал, и когда в середине марта в «Правде» появилась статья Карела Радека «Лев Троцкий — организатор победы», Сталин увидел в ней предвыборную агитацию.

В партии, утверждал Радек, сейчас есть только один человек, чьи организаторские способности не вызывали ни у кого сомнений. Это — Троцкий! И в то время, когда везде все еще царила разруха, только Красная Армия могла похвастаться истинной организацией. Иначе, уверял автор, не могло и быть, поскольку Троцкий стоял у самых истоков ее создания, проявив удивительную силу воли и прозорливость!

А как он умел убеждать? И не случайно царский генерал Альтфатер после нескольких дней общения со Львом Давидовичем в Брест-Литовске изумленно воскликнул: «Я приехал сюда, потому что был принужден. Я вам не верил, теперь буду помогать вам и делать свое дело, как никогда я этого не делал, в глубоком убеждении, что служу Родине!» Да и красноармейцы его боготворили!

Как Троцкого боготворили красноармейцы, Сталин знал не понаслышке... Знаменитый «поезд Предвоенсовета» появлялся на фронтах в самые критические минуты, и, как правило, Троцкий всегда выравнивал положение. Но не столько из-за огромной любви к нему бойцов Красной Армии, сколько из-за того панического страха, какой вызывали его следовавшие в специальном вагоне каратели, затянутые с ног до головы в кожу. «Каждый раз появление кожаной сотни в опасном месте производило неотразимое действие, — писал сам Троцкий. — Чувствуя поезд в немногих километрах от линии огня, даже наиболее нервно настроенные части, и прежде всего их командный состав, тянулись изо всех сил».

Еще бы им не тянуться! Затянутые в кожу мастера заплечных дел быстро и с превеликим знанием дела расправлялись с виноватыми. «Нельзя строить армию без репрессий, — утверждал Троцкий. — Нельзя вести массы людей на смерть, не имея в арсенале командования смертной казни. До тех пор, пока гордые своей техникой, злые бесхвостые обезьяны, именуемые людьми, будут строить армии и воевать, командование будет ставить солдат между возможной смертью впереди и неизбежной смертью позади!»

С чем-чем, а с этим Сталин был согласен. Побывав на войне, он уже знал, что к ней нельзя относиться с воззрений мирного времени. Да и не кончилась для него война, только стала называться по-другому: борьба за власть... И велась она теперь не на полях сражений, а на пленумах и партконференциях, на съездах и на заводах, в воинских частях, на кораблях и на страницах газет — повсюду, где только одни люди могли обливать грязью других.

* * *

Прочитав статью Радека, Сталин даже не сомневался: она написана с ведома, если не по заказу Троцкого, который таким образом открывал свою «избирательную» кампанию. «У меня создается такое впечатление, — сказал он Молотову, — что Радек не может управлять своим языком... Если бы это было наоборот, он вряд ли бы написал эту идиотскую болтовню!»

Своеобразным ответом Радеку стало написанное Зиновьевым, Сталиным, Каменевым, Томским и Рыковым письмо членам ЦК, в котором они поведали партии о своей двухлетней борьбе с Троцким. «Уже не месяц и не два, — писали они, — а, пожалуй, год-два продолжается такое отношение т. Троцкого к Политбюро. Не раз и не два мы выслушивали такие огульные отрицательные характеристики работы Политбюро и в те времена, когда работы происходили под председательством Владимира Ильича».

И понять их можно. Да, они ошибались, но тем не менее хоть что-то делали, в то время как Лев Давидович предпочитал выступать этаким свободным художником, обладавшим только одним правом: критиковать и вносить постоянную напряженность в работу ведущих партийных органов. Но даже сейчас авторы послания не собирались отмахиваться от Троцкого и в какой уже раз предложили ему самому выбирать себе «ту или иную крупную отрасль хозяйственной работы».

Однако... последовал очередной отказ, и, чтобы избежать ненужной напряженной обстановки разногласия со Львом Давидовичем, было решено не выносить на XII съезд, поскольку этот съезд стал настоящим бенефисом «демона революции». Да, вместо Ленина политический доклад зачитал Зиновьев (Троцкий выступал лишь пятым), но героем дня был именно Троцкий! Он блестяще доказал, что может выполнять любую сложную работу, и является руководителем, который прекрасно разбирается в самых сложных вопросах экономики.

В своем докладе о промышленности Троцкий остановился на самой острой проблеме народного хозяйства: на разрыве цен между сельскохозяйственной и промышленной продукцией. Предложил он и собственный выход из создавшегося тупика, который заключался в совершенствовании промышленности и расширении при сохранении государственной монополии на внешнюю торговлю экспорт хлеба, за который в Европе будут платить «машинами и фабричными предметами потребления». Ну и, конечно же, он снова говорил о Госплане, который был призван защищать интересы государства как внутри СССР, так и за его пределами. И именно с помощью Госплана Троцкий обещал победить стихию рынка, что отвечало чаяниям очень многих коммунистов.

Когда же сторонники Троцкого начали жаловаться на царившую в партии дискриминацию по отношению к участникам различных группировок, Сталин решительно опроверг их нападки. «Разве можно серьезно говорить о том, — с некоторым удивлением говорил он, — что т. Троцкий без работы? Руководить такой махиной, как наша армия и флот, разве это безработица? Допустим, что для такого крупного работника, как т. Троцкий, этого мало, но я должен указать на некоторые факты, которые говорят о том, что сам т. Троцкий, видимо, не намерен, не чувствует тяги к другой, более сложной работе».

В ответном слове Лев Давидович, так толком и не объяснив, почему он отказался от сделанных ему предложений, в весьма загадочной форме поведал съезду, что ему есть о чем поговорить, но... не на съезде. Партийный форум, по его словам, был не тем местом, «где такого рода инциденты разбираются».

Потом он объяснит свое поведение тем, что его независимые действия на XII съезде против сталинской бюрократии могли быть истолкованы таким образом, будто он метил на место Ленина и что «одна мысль об этом» повергала его в ужас. Но все это скорее детские отговорки, нежели речь умного политика. Да и о каком посягательстве на трон вождя могла идти речь, если Ленин сам просил его вступить в схватку со Сталиным?

И тем не менее противостояние с Политбюро, по всей видимости, мало волновало Льва Давидовича. Внутреннее и внешнее положение страны было в высшей степени плачевным, и он даже не сомневался, что очень скоро ей понадобится его железная рука и не менее железная воля. Ибо сколоченный наспех для борьбы с ним триумвират, по его глубокому убеждению, не был способен ни на что.

Что же касается его прямо-таки бешеной популярности в те годы, то никто из лидеров партии (за исключением Ленина) даже близко не мог приблизиться к ней. Что и было лишний раз и продемонстрировано на специальном заседании съезда, посвященном приветственным выступлениям.

Час за часом звучали здравицы в его честь от многочисленных рабочих депутаций. Со всех концов огромной страны партийные организации, профсоюзы, студенты и рабочие слали свои горячие поздравления Ленину и Троцкому. Что же касается бурных оваций, которыми был встречен его доклад, то они не шли ни в какое сравнение с теми хлопками, какие выпали на долю Зиновьева и Сталина. Помимо всего прочего, Троцкий был единственным руководителем партии, который стал «почетным рабочим».


* * *

Надо ли говорить, с каким хмурым видом наблюдал Сталин за бесновавшимся залом при одном только упоминании имени Троцкого. Ему не нравилась вся эта истерия. Ведь дело уже дошло до того, что новую власть стали называть «правительством Ленина — Троцкого» как внутри страны, так и за рубежом. Подлил масла в огонь и Луначарский со своими «революционными силуэтами», в которых он назвал Троцкого одним из «двух великих вождей революции».

С ненавистью взирал на своего заклятого врага и Зиновьев. Да, он сделал доклад вместо Ленина, что ставило его на особое место, но овации зала ясно показали, кого здесь считали преемником угасавшего в Горках вождя. Не давал ему покоя и международный авторитет Троцкого, хотя именно он, Зиновьев, был председателем Исполкома Коминтерна.


* * *

Что же касается самого Сталина, то на съезде он сорвал все свое зло на ненавистных ему грузинских «националах». Без малейшего зазрения совести он обвинил грузинских коммунистов в том, что под предлогом сопротивления вхождения в федерацию они пытались извлечь выгоду в националистических целях из своего «привилегированного» положения.

Вволю поиздевавшись над Мдивани и его сторонниками, он весьма недвусмысленно заявил, что «у некоторых товарищей, работающих на некотором куске советской территории, называемой Грузией, там, на верхнем этаже, по-видимому, не все в порядке».

И напрасно Мдивани ссылался на «школу Ильича» по национальному вопросу, а лидер украинских коммунистов Николай Скрыпник жестоко критиковал присутствующее на съезде «партийное болото». Ничего не смог сделать и поддержавший грузин Н.И. Бухарин. «Я понимаю, — язвительно заметил он, — когда наш дорогой друг, т. Коба Сталин, не так остро выступает против русского шовинизма и что он, как грузин, выступает против грузинского шовинизма».

Но при всех своих достоинствах Бухарин был все же не Ленин, он не смог изменить общего русла обсуждения национальной политики. О чем, в конце концов, он откровенно поведал делегатам. «Если бы товарищ Ленин был здесь, — сказал он, — он бы задал такую баню русским шовинистам, что они бы помнили десять лет».



ГЛАВА ШЕСТАЯ

Но, увы, «товарища Ленина» на съезде не было, и никакой бани «русским шовинистам» он задать не мог. Молчал и Троцкий, по сути дела, предав «хорошего человека», который в эти минуты принимал несказанные физические и моральные мучения в Горках. И за свое предательство он заплатит самую дорогую цену.

Да, XII съезд еще больше укрепил позиции Троцкого среди рядовых партийцев и вдохнул надежду во всех его сторонников, продолжавших мечтать после поражения на X съезде партии о реванше. Но... этим мечтам уже не было суждено сбыться. По той простой причине, что история не часто предоставляет политикам такой шанс, какой она дала Троцкому в апреле 1923 года.

На XII съезде Ленин собирался пустить в ход три сильных козыря: «грузинское дело», сосредоточив при этом внимание партии на личной ответственности Сталина за раздувание великорусского национализма, вопрос о монополии на внешнюю торговлю, которой Сталин продолжал оказывать активное сопротивление, и тот самый бюрократизм, который уже начал захлестывать к тому времени государственный аппарат и партийные кадры.

Таким образом, Троцкий мог ставить на съезде любые вопросы и, опираясь на авторитет Ленина и его письма, добиться смещения Сталина. Однако он не сделал ничего: не дал бой Сталину по национальному вопросу, как того хотел Ленин, не предложил столь необходимых в руководстве кадровых перемен и не повел делегатов, а вместе с ними и всю партию за собой. Вместо того чтобы драться за власть так, как эта самая власть того требовала, он заключил со Сталиным «гнилой компромисс», сделав несколько замечаний к его тезисам в секретной записке в Политбюро и удовлетворившись чисто формальной капитуляцией генерального секретаря, признавшего ошибку.

Почему? Не верил в выздоровление Ленина и боялся остаться один против набиравшего силу Сталина? Но съезд показал, кто есть кто, и заговори он о власти, он бы эту власть получил. Однако вместо открытой дерзкой и отчаянной борьбы он предпочел те самые аппаратные согласования, над которыми так издевался и которые так ненавидел. Так что, по большому счету, ему можно было обижаться только на самого себя...

Сталин же делал все возможное, чтобы партийцы видели в нем верного сторонника и исполнителя политической воли Ленина. Вот только исполнял он ее весьма странно. Да, он согласился с предложениями вождя преобразовать партийные структуры и пошел на расширение ЦК и ЦКК. Правда, при этом полностью проигнорировал предложение Ленина ввести в эти органы не партийных бюрократов, а рядовых коммунистов из рабочих и крестьян. Да, он расширил ЦК и ЦКК, как того требовал вождь, но сделал это в свою пользу и еще более укрепил центральную власть.

Таким образом, произошло совершенно обратное тому, чего добивался Ленин. Численность Политбюро осталась прежней, а все 14 кандидатов в члены ЦК были его верными сторонниками. Что же касается ЦКК, то и здесь все было в порядке. Она расширилась с 5 человек до 15 и управлялась президиумом из шести человек, которые имели право посещать заседания ЦК и все отличались определенной степенью лояльности к генсеку.

Во главе ЦКК встал преданный Сталину В. Куйбышев. В 1926 году он будет переведен на пост председателя Высшего Совета народного хозяйства, а его место займет другой ставленник генсека — Серго Орджоникидзе. Ну а о том, как ЦКК работала, прекрасно сказал в январе 1924 года член ее президиума Гусев: «Центральный Комитет устанавливает линию партии, а ЦКК следит, чтобы не было от нее уклонений... Авторитет достигается не за счет работы, а запугиванием. И теперь ЦКК и рабоче-крестьянская инспекция (бывший Рабкрин) весьма преуспели в методах запугивания. В этом смысле их авторитет продолжает расти».

Одновременно Сталин принялся наводить порядок у себя в секретариате, во главе которого стоял его старый знакомый еще по Кавказу Амаяк Назаре-тян, умный и очень воспитанный армянин. Как и два других старых приятеля генсека Ворошилов и Орджоникидзе, он был, к явному неудовольствию Сталина, с ним на «ты». Да и не нужен ему слишком много знающий о нем человек в Кремле, где уже вовсю плелись интриги и заговоры. Сталин отослал «старого приятеля» на Урал, в 1930-х годах он разрешит ему поработать в аппарате ЦКК, а в 1937 году поставит в его биографии последнюю точку.

А вот четыре других секретаря Товстуха, Бажанов, Мехлис и Каннер будут еще долго верой и правдой служить своему хозяину. Товстуха был помощником Сталина по полутемным делам, а Каннер выполнял самые интимные поручения. Официально он занимался безопасностью, квартирами, отпусками, врачами и всем тем, что входит в понятие быта. А вот о том, что он делал на самом деле, можно было только догадываться. Что касается Бажанова, то он со временем сбежит от хозяйского гнева за границу и напишет весьма субъективные воспоминания. Поначалу Бажанова очень удивляло равнодушие к «текучке» генсека, но потом он понял, что тот был слишком занят предстоящей схваткой за власть. Куда больше его волновало, что затевали его соратники и противники, и он стал прослушивать их разговоры через специальное устройство, смонтированное в его столе. Что, конечно же, давало ему несказанное преимущество, и он был, по сути, единственным по-настоящему зрячим в этой толпе «слепых».

Все эта система была придумана Каннером, с подачи которого чешский специалист по телефонным линиям и сделал в столе Сталина этот своеобразный коммутатор. Как только чех закончил работу, Каннер позвонил в ГПУ и сообщил Ягоде, что Политбюро располагает полученными от чехословацкой компартии документами, которые уличают чехословацкого специалиста в... шпионской деятельности и его надо расстрелять. Соответствующие документы он обещал прислать в ГПУ позже.

На всякий случай Ягода позвонил Сталину, тот подтвердил сообщение своего секретаря, и Ягода с чистой совестью расстрелял чеха. Никаких документов он, конечно же, не получил. Однако такая пустая формальность не очень-то огорчила Ягоду (подумаешь, какое дело: расстрелять человека без каких-то там бумаг!), и он даже не стал настаивать на них. Конечно, это было преступление, но Сталина подобные мелочи, по всей видимости, уже не смущали. Он прекрасно понимал, что вся борьба еще впереди и готовился к ней...

Сталин не ошибался, и теперь ему предстояло сражаться не только с Троцким, но и со своими вчерашними сторонниками по триумвирату. Они были всерьез озабочены растущим влиянием генсека, и отношения между ними обострялись с каждым днем. И после того, как Сталин самовольно «перекроил» редколлегию «Правды», отдыхавший в Кисловодске Зиновьев написал Каменеву: «Мы совершенно всерьез глубоко возмущены... И ты позволяешь Сталину прямо издеваться... На деле нет никакой тройки (Сталин — Зиновьев — Каменев), а есть диктатура Сталина. Ильич был тысячу раз прав».

На этом Зиновьев не успокоился и написал лично Сталину, на что тот, особо не вдавясь в подробности, ответил: «С жиру беситесь, друзья мои!» Такой ответ «бесившимся с жиру друзьям» не понравился, и ранней осенью 1923 года в одной из пещер недалеко от Кисловодска Зиновьев созвал на «тайную вечерю» отдыхавших там Бухарина, Евдокимова, Лашевича и некоторых других видных деятелей партии и сообщил им о своем плане обуздания сталинской власти. Для чего предложил ликвидировать Политбюро и создать «политический секретариат» в составе Троцкого, Сталина и третьего лица (Зиновьева, Каменева и Бухарина), что говорило о его полнейшем непонимании ситуации. Да и как можно было объединить для «коллективного руководства» партией трех ненавидевших друг друга людей?

Мнения разделились, и, в конце концов, «заговорщики» не нашли ничего лучшего, как обратиться к самому Сталину с просьбой поддержать их начинание. Сталин отказался. «На вопрос, заданный мне в письменном виде из недр Кисловодска, — писал он, — я ответил отрицательно, заявив, что, если товарищи настаивают, я готов очистить место без шума, без дискуссии, открытой и скрытой».

Настаивать «товарищи» не стали. Каким бы ни казался им грозным Сталин, Троцкий по-видимому был еще страшнее. А вот сам Троцкий, к великому удивлению Сталина, после столь триумфального для него съезда и не подумал развивать успех и продолжал заниматься чем угодно, но только не делом. Писал статьи о нормах поведения, защищал великий и могучий русский язык, который так портили партийцы, и выступал с бесконечными лекциями о водке, церкви и кинематографе перед газетчиками и библиотекарями.

Впрочем, Сталин не сомневался: стоит только обостриться политической ситуации в стране или за рубежом, и Лев Давидович мгновенно позабудет и о кинематографе, и о водке и выступит с открытым забралом.

Так оно и случилось летом 1923 года, когда после первых успехов новая экономическая политика столкнулась с кризисом сбыта продукции. По многим городам страны прокатились забастовки, в партии появилась «рабочая группа» во главе с Г.И. Мясниковым, обвинившая партийное руководство в строительстве социализма за счет рабочего класса. Как и всегда, вернувшиеся из отпусков партийные лидеры начали выяснять, «кто виноват» и «что делать»? И пришли к выводу, что во многом виновата хозяйственная бюрократия. Однако Троцкий вместе с Лениным думали иначе, о чем Лев Давидович и поведал 8 октября в письме членам Политбюро, обвинив руководство страны в полном отсутствии «всеобщего плана» развития экономики и заявив, что хаос в стране «идет сверху».

Сталин и другие члены Политбюро истолковали выступление Троцкого по-своему. И получалось так, что теперь либо партия должна была предоставить Троцкому диктатуру в области хозяйственного и военного дела, либо Троцкий отказаться от работы в области хозяйства и оставить за собой лишь право дезорганизовывать ЦК. Ну а если отбросить тайную суть этих иносказаний, то вся вина Троцкого заключалась только в том, что он бросил вызов правящей касте. О чем откровенно поведал два года спустя сам Дзержинский. По его словам, партии пришлось развенчать Троцкого единственно за то, что он «поднял руку против единства партии».

Что ж, все правильно, и лицемерие всегда оставалось лицемерием. То, что Троцкий ничего не делал, никого не смущало. И, судя по всему, он мог бы бездельничать еще много лет. Но стоило ему только замахнуться на высшую партийную власть, как он сразу же превратился в «раскольника», «предателя» и «врага Ленина».

К великому сожалению Сталина и других членов Политбюро, Троцкий оказался не одинок, и всего через несколько дней Е. Преображенский написал письмо с критикой проводимого ими курса. «Режим, установленный в партии, — сетовал он, — совершенно нетерпим. Он убивает самодеятельность партии, подменяет партию подобранным чиновничьим аппаратом...»

К 15 октября письмо подписали еще 46 видных членов партии. Осудив руководство партии в «случайности, необдуманности и бессистемности решений и деление партийцев на секретарскую иерархию и простых мирян», авторы послания потребовали отменить запрет на фракции.

Сталин, как, впрочем, и другие члены Политбюро, даже не сомневался в том, что Троцкий знал об этом письме, если вообще не являлся его автором. И, перефразируя название известного рассказа Горького «Двадцать шесть и одна», Зиновьев метко окрестил выступление оппозиции: «Сорок шесть и один». Конечно, в обрушившейся на Политбюро критике было много справедливого, но Сталина мало волновала эта лирика. Все это он считал бутафорией, и в подоплеке гонений на бюрократизм видел все ту же борьбу за власть.

Положение осложнялось еще и тем, что на сторону «46 и одного» встали многие молодые члены партии, которые ничего не знали о далеко не безупречном прошлом их кумира. Особенно отличались своей приверженностью к «демону революции» романтически настроенные студенты. «Сторонников ЦК, — отмечал приехавший в ноябре 1923 года в Москву Микоян, — среди выступавших было очень мало, и большинство выступали не на высоком уровне. Нападки же на линию партии были весьма резки».

И как знать, чем бы закончились все эти митинги, если бы Троцкий не заболел и, по его собственным словам, не «прохворал всю дискуссию против троцкизма». Конечно, отсутствие в самый важный момент Троцкого значительно ослабило оппозицию. Но, думается, она и с ним вряд ли бы победила. К тому времени партия ориентировалась уже не на блестящих ораторов, а на указания Секретариата ЦК и лично товарища Сталина.


* * *

18 октября неожиданно для всех в Москву приехал Ленин. Он побывал в своей квартире в Кремле, заглянул в зал заседаний Совнаркома и посетил сельскохозяйственную выставку. Отобрав несколько книг в своей библиотеке, он вернулся в Горки.

Вождь ничем не выразил своего отношения к скандалу в партии (если вообще знал о нем). Тем не менее его присутствие ободрило Сталина, и 19 октября восемь членов и кандидатов в члены Политбюро обратились с письмом к членам ЦК и ЦКК, в котором осуждали раскольническую политику Троцкого и его сторонников. К этому времени уже окончательно стало ясно, что никакой мировой революции не будет, поскольку революция в Германии, на которую большевики возлагали столько надежд, потерпела поражение. Руководство партии перехватило инициативу и начало наступление на оппозицию.

Тем не менее на открытую схватку Политбюро не решилось и предложило не выносить сор из избы. Компромисс с Троцким выразился в резолюции Политбюро, ЦК и Президиума ЦКК «О партийном строительстве», над текстом которой лидеры партии работали на квартире заболевшего Троцкого. «Рабочая демократия, — говорилось в резолюции, — означает свободу открытого обсуждения, свободу дискуссий, выборность руководящих должностных лиц и коллегий». Ну и помимо всего прочего, резолюция осудила бюрократизм за то, что он во всякой критике видел «проявление фракционности».

Что же касается Троцкого, то, признавая необходимость принятия срочных мер по демократизации партийной жизни, он уже не настаивал на немедленной смене партийного руководства.

Инцидент казался исчерпанным, и Сталину, по его собственным словам, показалось, «что, собственно, не о чем драться дальше...» Более того, тот самый Сталин, который ненавидел Троцкого всей душой, сделал главному смутьяну комплимент в «Правде». «Я знаю Троцкого, — писал он в статье «О задачах партии», — как одного из тех членов ЦК, которые более всего подчеркивают действенную сторону партийной работы». Впрочем, даже здесь он не обошелся без колкости и весьма откровенно намекнул Троцкому: хватит болтать и пора браться за настоящую работу...



ГЛАВА СЕДЬМАЯ

И Лев Давидович взялся. Да так, что успокоенное было Политбюро содрогнулось. 8 января 1924 года «тяжело больной» Троцкий появился на одном из партийных собраний Москвы, где и зачитал свое знаменитое «Письмо к партийным совещаниям», названное им «Новым курсом».

Компромиссную резолюцию от 5 декабря он посчитал своей победой (в какой-то степени она ею и была) и теперь решил продолжить наступление. Более того, он уже не сводил все внимание к собственной незаурядной личности, а выступал как бы от имени партии, которая и провозгласила в резолюции от 5 декабря свой «новый курс». На демократию...

Со своей обычной резкостью Лев Давидович обрушился на «идейное оскудение» политической мысли, которое явилось следствием власти аппарата над партией.

В ленинизме он видел не набор догм, а вечно живое учение, которое, по его мнению, состояло «в мужественной свободе от консервативной оглядки назад, от связанности с прецедентами, формальными справками и цитатами». И лучшими доказательствами тому служили Брест-Литовск, создание регулярной армии и введение нэпа, то есть та самая политика «крутых поворотов», с какой Ленин смело шел навстречу жизни. Правда, при этом он весьма искусно опускал приверженность вождя к известным доктринам, лучшим примером чего являлась книга Ленина «Государство и революция», в которой тот прямо-таки жонглировал цитатами из Маркса и Энгельса. Другое дело, что Ленин, когда его «доставала» жизнь, с той же ловкостью уходил от этих самых цитат.

Не понял Троцкий и того, что теперь, когда Ленин уже не мог создать ничего нового, его «вечно живое учение» было обречено превратиться в догматический справочник большевизма. Что, в конце концов, и случилось. Да и не до ленинизма ему было. А если он ему и был нужен, то только как знамя, под которым он собирался прийти к власти. Потому и говорил о перерождении многих старых партийцев и призывал к замене их молодыми и неиспорченными коммунистами. «Вывод только один, — говорил он, — нарыв надо вскрыть и дезинфицировать, а кроме того, и это еще важнее, надо открыть окно, дабы свежий воздух мог лучше окислять кровь».

Если же откинуть тайную суть всех этих иносказаний, то это был все тот же призыв к смене партийного руководства. Только теперь Троцкий очень ловко связывал свои требования с подписанной им резолюцией Политбюро «О партстроительстве». Как того и следовало ожидать, Политбюро «Новый курс» не понравился. И, конечно, публиковать столь откровенные призывы к смене власти никто не хотел.

Однако Сталин выступил против. «Говорят, — сказал он, — что ЦК должен был запретить печатание статьи Троцкого. Это неверно, товарищи. Это было бы со стороны ЦК опаснейшим шагом. Попробуйте-ка запретить статью Троцкого, уже оглашенную в районах Москвы! ЦК не мог пойти на такой опрометчивый шаг».

Письмо Троцкого появилось в «Правде» и вызвало большой отклик по всей стране. Судя по всему, люди уже начинали понимать, что такое власть аппарата, и далеко не случайно Троцкого поддержали прежде всего служащие советских учреждений, студенты и военные. Многие партийные конференции и встречи проходили под явным влиянием сторонников Троцкого, и только на районных партийных конференциях Москвы за него было подано 36% голосов.

Особую тревогу ЦК вызывало то, что особенно широкую поддержку борьба Троцкого против бюрократизма и обновление стиля партийной работы обрела в армии. Дело дошло до того, что начальник Политуправления Красной Армии В.А. Антонов-Овсеенко приказал изменить систему партийно-политических органов Красной Армии на основе положений «нового курса». А когда Политбюро потребовало отозвать его циркуляр, Антонов-Овсеенко ответил прямыми угрозами.

В своем письме в ЦК он поведал о неких таинственных большевиках, которые пока еще молча наблюдали за всеми этими склоками. И если эти самые склоки не прекратятся, предупреждал он, то их «голос когда-нибудь призовет к порядку зарвавшихся «вождей» так, что они его услышат, несмотря на свою крайнюю фракционную глухоту».

Это было уже серьезно. Идеи идеями, но власть рождали не они, а винтовка, и уж кому-кому, а Сталину и его «друзьям» это хорошо известно по 1917 году. Сталин понял, кем были эти самые таинственные большевики. И хотя Антонов-Овсеенко не считался сторонником Троцкого, появились слухи о готовившемся троцкистами военном перевороте.

И как вспоминал член Исполкома Коминтерна А. Росмер, в 1923 году в высших партийных кругах на самом деле повсюду говорили о том, что Троцкий собирается действовать как Бонапарт. Такая возможность и на самом деле существовала, поскольку Московским военным округом командовал ярый сторонник Троцкого Н. Муратов.

Впавший в панику Зиновьев настаивал на аресте Троцкого. Пойти на арест вождя революции и создателя Красной Армии Политбюро не решилось, и тогда лидер ленинградских коммунистов предложил ввести в состав РВС и Совет обороны таких «хороших ребят», какими были Ворошилов и сам Сталин. Что привело Троцкого в неописуемую ярость, и он еще больше активизировал свою деятельность по пропаганде «нового курса». События начинали принимать угрожающий характер, в столице на каждом углу говорили о военном перевороте, и в Москву из Смоленска был срочно вызван командующий Западным фронтом М.Н. Тухачевский.

Сразу же по приезде в столицу он встретился с Антоновым-Овсеенко и сторонниками Троцкого Радеком и Пятаковым. О чем они говорили, и по сей день остается тайной. Вполне возможно, что и о перевороте. Поскольку без согласия Тухачевского он был просто невозможен. По каким-то ведомым только ему причинам Тухачевский своего согласия на переворот не дал, однако Сталин и не подумал кланяться ему за это в ноги. И будущий «немецкий» шпион отбыл восвояси. Ну а Сталину не оставалось ничего другого, как бросить на борьбу с Троцким лучшие силы партии, и по всей стране шли жаркие дискуссии.

Впрочем, это они только так назывались «лучшие силы». Да, это были по-своему преданные Сталину люди, но куда им было тягаться в красноречии с самим Троцким и его сторонниками! Потому и делали эти «лучшие силы» упор не на идейную борьбу, а на раскольническую политику Троцкого. Да, говорили они, недостатков в работе партийного аппарата хватает, но это вовсе не дает права Троцкому протипоставлять партии ее аппарат и создавать в ней свою собственную фракцию, угрожая ее единству и нарушая заповедь Ленина не устраивать из партии дискуссионный клуб.


* * *

В середине декабря с большой статьей «О дискуссии, о Рафаиле, о статьях Преображенского и Сапронова и о письмах Троцкого» в газете «Правда» выступил сам Сталин. Цель «нового курса» он видел в «дипломатической поддержке оппозиции в ее борьбе с ЦК партии, под видом защиты резолюции ЦК». «Троцкий, — писал Сталин, — состоит в блоке с демократическими централистами и частью «левых» коммунистов — в этом политический смысл выступления Троцкого».

Есть такая расхожая формула: порядок бьет класс. То же самое можно было сказать и об осенней борьбе Сталина с оппозицией. Блеску и игре мысли Троцкого Сталин противопоставил железную дисциплину малограмотных партийцев и организованную травлю в подчиненных ему средствах массовой информации Троцкого и его сторонников. Что не могло не принести свои плоды. Постепенно Сталин овладевал ситуацией, и состоявшаяся 16—18 января XIII партийная конференция констатировала полную его победу над оппозицией.

Но ему этого уже было мало. С его подачи отдельные члены ЦК в полный голос заговорили о неблагополучии в Красной Армии, в результате чего была создана Военная комиссия ЦК для изучения положения в армии. Любому посвященному достаточно было одного взгляда на состав комиссии, чтобы предсказать ее выводы. Уншлихт, Ворошилов, Андреев и Шверник были людьми Сталина и того самого аппарата, который так неосторожно предлагал «почистить» Троцкий...

Антонов-Овсеенко был снят с занимаемой должности. Его место занял А.С. Бубнов. В марте в отставку последовал и другой ярый сторонник Троцкого — заместитель Предреввоенсовета с октября 1918 года Э. Склянский. Его сменил М.В. Фрунзе. А это говорило о том, что столь мощная организация выходит из-под власти Троцкого.

Совершенно неожиданно для оппозиции Сталин огласил до сих пор засекреченную резолюцию X съезда партии «О единстве партии». И теперь знали все, что «в случае нарушения дисциплины или возрождения, или допущения фракционности все меры партийных взысканий, вплоть до исключения из партии, а по отношению к членам ЦК — перевод их в кандидаты и даже, как крайнюю меру, исключение из партии».

Сделано это было не случайно. Сталин прекрасно понимал, что съедаемый своими непомерными амбициями Троцкий не успокоится до тех пор, пока не победит или не проиграет. Да и сторонников у него в стране оставалось предостаточно.

Конечно, оппозиция возмутилась, но Сталин уже умел ставить людей на место. И когда начались очередные дискуссии о провалах в экономике и об огромной разнице цен на промышленные и сельскохозяйственные товары, он совершенно спокойно спросил: «Где была тогда оппозиция? Если не ошибаюсь, Преображенский был тогда в Крыму, Сапронов — в Кисловодске, Троцкий заканчивал в Кисловодске статьи об искусстве и собирался в Москву. Еще до их приезда ЦК поставил этот вопрос у себя на заседании. Они, придя на готовое, ни единым словом не вмешались, ни единого возражения не выставили против плана ЦК...

Я утверждаю, что ни на пленуме в сентябре, ни на совещании секретарей нынешние члены оппозиции не дали ни единого слова о «жестоком хозяйственном кризисе» или о «кризисе в партии» и о «демократии»... Оппозиция выражает настроения и устремления непролетарских элементов в партии и за пределами партии. Оппозиция, сама того не сознавая, развязывает мелкобуржуазную стихию. Фракционная работа оппозиции — вода на мельницу врагов нашей партии, на мельницу тех, которые хотят ослабить, свергнуть диктатуру пролетариата». Ну а чтобы перекрыть эту самую воду, Сталин потребовал повысить бдительность и... прекратить все дискуссии. Что и было встречено бурными аплодисментами.

Конечно, нельзя всех сторонников Сталина равнять под одну гребенку, но среди них находилось немало и тех, у кого на первом месте стояла не ответственность за страну, а чувство самосохранения, от которого напрямую зависели пайки, машины, лечение за границей и все те блага, какие уже давала должность партийного работника. Ну и, конечно, та власть, какой обладал каждый из сидевших в зале людей в зависимости от своего ранга в партийной иерархии...


* * *

В отличие от Троцкого, Сталин видел главное зло не в бюрократизации партии, а в попытках оппозиции расколоть ее. Разногласия же на почве любых идейных споров были, на его взгляд, не чем иным, как поводом для растаскивания партии. И именно на январской конференции он, по сути, впервые в истории партии заговорил о репрессиях против непокорных.

Да, говорил он, оппозиционеров следует убеждать, но если ничего из этого не выходит, то надо идти другим путем — хирургическим, отсекая таких «товарищей» сначала от руководства, а потом от партии. Пройдет совсем немного времени, Сталин приведет в исполнение свои планы и отделять инакомыслящих он будет не только от руководства и партии, но и от самой жизни. Чтобы надежнее было...

Трудно сказать, с каким выражением лица слушали партийцы эти в общем-то необычные для них откровения Сталина. Хотя бы потому, что по сей день они, по сути, лишь тем и занимались, что спорили. И Ленин позволял дискуссии. По той простой причине, что никогда и никого не боялся. Даже тогда, когда большинство было с ним не согласно. В таком случае он прилагал еще больше усилий и, в конце концов, склонял несогласных на свою сторону.

Как это ни банально, но именно в таких спорах познавалась истина, и Ленин отнюдь не кривил душой, когда говорил о том, что заблуждавшийся Каменев помогает ему понять ошибки других. Да, Ленин мог сказать грубое слово и, если надо, топнуть ногой, но он никогда и никого не наказывал. Порвать отношения — другое дело, но ни о каком «хирургическом» разрешении вопроса не могло быть и речи.

Не боялся полемизировать и Троцкий, который умел убеждать. Но беда заключалась в том, что теперь во главе партии находился человек, который признавал только один аргумент: силу.

Конечно, Сталин тоже пытался дискутировать, но это был совсем другой уровень. Это была даже не полемика, а скорее ловля оппонента на слове. «Почему Преображенский, — вопрошал он во время одной из дискуссий, — не только в период Брестского мира, но и впоследствии, в период профдискуссии, оказался в лагере противников гениального Ленина? Случайно ли все это? Нет ли тут закономерности?»

А когда не выдержавший Преображенский крикнул со своего места, что он до всего доходил своим умом, Сталин улыбнулся так, словно ждал от него именно этого. «Это очень похвально, Преображенский, — с убийственной иронией произнес он, — что вы своим умом хотели работать. Но глядите, что получается: по брестскому вопросу работали вы своим умом и промахнулись; потом при дискуссии о профсоюзах опять работали своим умом и опять промахнулись; теперь я не знаю, своим ли вы умом работаете или чужим, но ведь опять промахнулись будто».

Логика убийственная! Пытались думать и не сумели! Горе, вам, Преображенский! При этом Сталин почему-то забывал, как он сам пытался думать своим умом и что каждый раз из этого выходило. Да и рядом с «гениальным Лениным» он оказался отнюдь не из-за полного совпадения их взглядов.

Не меньшей трагедией для партии было и то, что в ней оказывалось все больше и больше тех, кто предпочитал покорность отстаиванию идей. Потому что этих самых идей у пришедших в партию карьеристов не было и они слишком держались за дарованное им генсеком хлебное место. И как это ни печально, но именно такая напрочь лишенная собственного мнения и равнодушная к истине партийная масса и превращала партию в тот самый милый сталинскому сердцу монолит, который уже не могли пробить никакие Троцкие. Да что там Троцкие, если сам Ленин в конце жизни ужаснулся уже начавшей перерождаться партии.

Имелась еще одна причина завинчивания гаек. На том крутом повороте истории, на котором находилась страна, бесконечные дискуссии ни к чему хорошему привести не могли. Рано или поздно, но кто-то должен был уйти с дороги. К счастью или несчастью для нашей страны, ушел с нее Троцкий. Впрочем, после смерти Ленина, это уже не играло особой роли, поскольку править страной так без Ильича было некому. О чем он и сообщил партии в своем «Письме к съезду».


* * *

На январской конференции Сталин постарался еще более ослабить позиции Троцкого, и с его подачи было принято решение пополнить партийные ряды 100 тысяч рабочих и закрыть доступ в партию выходцам из непролетарских слоев населения. Что ему и удалось, поскольку новые коммунисты проходили уже через его собственные фильтры. Да и сам Троцкий образца 1923 года был уже слишком далек от жизни и интересов рабочих.

Всего год минул после того, как Ленин написал свое «Письмо к съезду», в котором он опасался раскола партии из-за разногласий между Троцким и Сталиным. Прошедший год показал: да, разногласия были, а вот самого раскола не произошло. И занимавший ключевой пост в партии Сталин блестяще доказал, что именно он стоял за то самое единство партии, за которое так ратовал Ленин.

Что, конечно же, не могло не придать ему авторитет не только среди партийных деятелей всех рангов, но и среди народа. Ведь разгром троцкистской оппозиции связывался с его именем. И что бы там ни говорили, это была первая по-настоящему большая победа Сталина. Да, он много сделал в Царицыне, Петрограде и на Южном фронте, но героем революции и Гражданской войны стал Троцкий. И теперь он начал доказывать всей стране, что является не только верным последователем великого Ленина, но и самостоятельной величиной...



ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Где-то все еще шли жаркие споры, кто-то доказывал правоту или неправоту Троцкого, а в это время в Горках доигрывался последний акт трагедии под названием «Владимир Ильич Ленин». В последние дни Крупская читала мужу рассказы Джека Лондона. Особенно ему понравился «Воля к жизни», герой которого, полуживой, полубезумный, добирается-таки до цели.

Существует версия, что Крупская прочитала Ленину и резолюции партийной конференции с разгромными характеристиками Троцкого. Конечно, это не могло не подействовать на настроение вождя. Что бы там ни говорили о Льве Давидовиче, но он выступил против всего того, против чего боролся сам Ленин. И если так оно и было на самом деле, это было последнее, что вождь услышал о политике.

Вечером 21 января у Ленина резко поднялась температура, затем последовал припадок, который сопровождался острыми мышечными спазмами и потерей сознания. В 18 часов 30 минут, так и не придя в сознание, Владимир Ильич Ульянов-Ленин умер. Доктора и сестры стояли в углу комнаты. Слезы струились по их щекам. Крупская сидела на постели, поглаживая руку мужа.

Умер великий мечтатель и великий реалист, который многого хотел, но и многое умел. Пройдет еще несколько лет, и непримиримый враг советской власти Уинстон Черчилль скажет: «В XX веке Россия пережила две крупные трагедии. Первая заключалась в приходе Ленина к власти, вторая — в его преждевременном уходе...»

История не терпит сослагательного наклонения, и можно было только догадываться, что было бы с нашей страной, проживи Ленин еще лет пять. Но... хуже вряд ли было бы. И не случайно он так часто плакал в свои последние дни, сидя в своем инвалидном кресле. Видно, догадывался... Смерть вождя потрясла партию, и это был тот редкий случай, когда столь разные люди были искренни в своих чувствах.

Потрясла ли она Сталина? Возможно. Если, конечно, верить В.Д. Бонч-Бруевичу, описавшему приезд Сталина в Горки сразу же после смерти Ленина: «Он идет грузно, тяжело, решительно, держа правую руку за бортом своей полувоенной куртки. Лицо его бледно, сурово, сосредоточено. Порывисто, страстно вдруг подошел Сталин к изголовью:

«Прощай, Владимир Ильич... Прощай!» И он, бледный, схватил обеими руками голову В.И., приподнял, нагнул, почти прижал к своей груди, к своему сердцу и крепко поцеловал его в щеки и в лоб... Махнул рукой и отошел резко, словно отрубил прошлое от настоящего». Да, собственно говоря, он и на самом деле «отрубил» его. И уже очень скоро вместо строительства социализма во всем мире он будет строить его в одной стране...

Спасла ли Сталина столь своевременная смерть Ленина от политического краха? Кто знает... Возможно, он бы и покинул с помощью вождя пост генерального секретаря, но вряд ли бы затерялся среди советских служащих. Работниками такого калибра не мог разбрасываться даже Ленин. Особенно если вспомнить его всепрощение к покаявшимся грешникам. А зная Сталина, можно не сомневаться: он бы нашел что сказать, а если надо, и покаялся бы.

Что же касается Троцкого, то о смерти Ленина он узнал только 22 января, когда в его спецвагон в Тбилиси доставили телеграмму-молнию. Но в Москву Лев Давидович не поехал. Конечно, отсутствие второго вождя революции на похоронах Ленина выглядело неприличным, и, чтобы хоть как-то оправдаться, Троцкий обвинил во всем Сталина, который-де сообщил ему не тот день похорон и рекомендовал «не рисковать здоровьем и продолжить лечение». Но это была ложь. Документального подтверждения его словам и по сей день не найдено, и при очень большом желании такой могущественный человек, как Троцкий, мог добраться до столицы самолетом, благо, в стране уже работала германская воздушная компания «Люфтганза».

Мог он воспользоваться и военным самолетом. Да и с каких пор он стал вдруг так внимательно прислушиваться к тому, что ему говорил Сталин?.. Почему же он тогда все-таки не приехал? По всей видимости, решил выждать, пока забудется шум с поражением оппозиции и триумвиры начнут войну между собой...


* * *

Что на самом деле думал в те тяжкие для страны дни сам Сталин, теперь не узнает уже никто. Но если верить его бывшему секретарю Бажанову, то он никогда не видел на его лице столь радостного выражения, когда тот узнал о смерти вождя.

«У себя в кабинете, — писал он в своих воспоминаниях, — и в присутствии других секретарей он в прекрасном настроении, сияет. На собраниях и заседаниях он делает трагически скорбное лицемерное лицо, говорит лживые речи, клянется с пафосом верности Ленину. Глядя на него, я поневоле думаю: «Какой же ты подлец». О ленинской бомбе «Письма к съезду» он еще ничего не знает. Крупская выполняет до буквы волю Ленина...»

Было ли так на самом деле или это все же наветы смертельно обиженного своим хозяином лакея? Кто знает... Но, надо полагать, что уж кто-кто, а Сталин прекрасно понимал, что значил для страны Ленин и вряд ли опускался до радости собаки, лающей на мертвого льва. Слишком уж надо было не уважать себя. Тем более что смерть Ленина отнюдь не открывала ему широкой столбовой дороги. И одно дело было подчиняться Ленину (с этим его самолюбие еще могло смириться), и совсем другое — быть на вторых (если не на третьих) ролях у Троцкого или Зиновьева.

Более того, ему было бы гораздо хуже не при чуждом мести Ленине, а при Троцком или том же Зиновьеве, которые постарались бы как можно скорее отделаться от него. И что бы там ни говорили, Сталин не мог не понимать, что из жизни ушел человек, который мог сделать еще очень многое.

Дело было даже не в силе Ленина-теоретика. В отличие от других лидеров партии, Ленин обладал исключительным чутьем на потребности революционной практики, потрясающим умением приспосабливать марксизм к этим потребностям и переосмысливать его как теорию. А это дорогого стоило...

И если говорить о великих деятелях истории, то следует заметить, что все их величие заключалось отнюдь не в том, что они могли что-то там предвидеть. Не могли и не предвидели, иначе вряд ли бы Александр Македонский, Юлий Цезарь и тот же Наполеон потерпели бы столь сокрушительные поражения. Вряд ли заглядывал в оказавшееся столь непроглядным будущее и сам Ленин, когда сражался за власть в России.

Да и зачем? Любое пророчество, да еще в России, бессмысленно. Никому не дано предугадать, как наше слово отзовется. Так что же говорить о предвит дении исторических событий, где любой поворот зависел от тысячи мелочей, которые подчас оказывались решающими. И вся сила и величие этих людей заключались в том, что, пребывая уже в благоприятных для себя исторических условиях, они были отнюдь не провидцами, а великолепными тактиками и умели принимать совершенно парадоксальные решения, которые, в конце концов, оказывались единственно правильными.

Десятки тысяч людей сражались под Тулоном, и только один Наполеон сумел увидеть ключ к взятию казавшейся неприступной роялистской крепости в небольшой высоте на мысе Эгильон.

Таким Тулоном для Ленина стал нэп, который, в сущности, спас большевиков от крушения, поскольку второй гражданской войны со ста миллионами крестьян они бы не выдержали. И по большому счету, нэп был спасением не только самих большевиков, но и всей России. Чего так и не сумели понять оставшиеся у власти после смерти Ленина партийные лидеры. Ну а те, кто все-таки понимал, справиться с ним, направив в нужное русло, так и не смогли...


* * *

После смерти вождя в целом поведение большевиков можно выразить перефразированным выражением о французских королях: «Ленин умер... Да здравствует Ленин!» И это несмотря на то, что сам Ленин делал все возможное, чтобы сдержать ширившееся преклонение перед ним. А его хватало. Не случайно, в частности, Каменев заявил на XII съезде партии: «Мы знаем только одно противоядие против любого кризиса, против любого неверного решения: это учение Владимира Ильича».

Однако после смерти вождя уже ничто не мешало росту ленинского культа. И положил начало этому культу сам Сталин, которому принадлежала идея выставить забальзамированное тело Ленина в Мавзолее. И, как рассказывал Бухарин, впервые Сталин заговорил об этом еще в конце 1923 года.

Присутствовавшие на совещании руководители страны (их было шесть) стали возражать, особенно Троцкий. Он заявил, что бальзамировать останки Ленина — значит воскресить под коммунистическим флагом практику Русской Православной Церкви поклонения мощам святых угодников. С не меньшим возмущением к предложению Сталина отнесся Бухарин, который считал, что «делать из останков Ленина бальзамированную мумию оскорбительно его памяти и совершенно противоречит ленинскому мировоззрению».

Вторил им и Каменев. Да, говорил он, можно присвоить Петрограду имя Ленина, можно издать миллионными тиражами его произведения, но в бальзамировании его тела ясно видятся отголоски того «поповства», которое сам Ленин безжалостно бичевал в своих трудах. Однако после смерти Ленина настроение заметно изменилось, несмотря на недовольство Крупской. «Хотите почтить имя Владимира Ильича, — писала она в «Правде» в конце января, — устраивайте ясли, детские сады, дома, школы, библиотеки, амбулатории, больницы, дома для инвалидов и т.д. и самое главное — давайте во всем проводить в жизнь его заветы».

Но Сталина и других лидеров партии мнение Надежды Константиновны мало волновало, как, впрочем, и желание самого Ленина, который хотел быть похороненным на Волковом кладбище рядом с матерью. И уже 30 января Зиновьев восторженно писал в «Правде»: «Как хорошо, что решили хоронить Ильича в склепе! Как хорошо, что вовремя догадались это сделать! Зарыть в землю тело Ильича — это было бы слишком уж непереносимо».

По глубокому убеждению Зиновьева, очень скоро на Красной площади должен был появиться музей Ленина, а сама площадь превратиться в «Ленинский городок», куда начнется самое настоящее паломничество со всех концов мира. Он не ошибся, и как только забальзамированное тело вождя было выставлено в небольшом деревянном склепе, он сразу же превратился в святое место. Чего так опасался Троцкий. А когда в 1929 году гроб со святыми мощами был перенесен в гранитный мавзолей, культ Ленина уже прочно распространился на все стороны жизни советских людей.


* * *

Отдав должное усопшему вождю, Сталин решил, насколько возможно, укрепить свои собственные позиции. Для чего надо было как можно убедительнее высветить свою исключительную на фоне других близость к вождю. Благо, что Каменев и Зиновьев были против Ленина, возможно, на самом крутом повороте революционной истории, а до недавнего времени считавшийся претендентом номер один на ленинский трон Троцкий был основательно «замазан» с точки зрения его пусть и революционной, но далеко не безупречной биографии.

Начал Сталин с Троцкого, приказав извлечь из архивов Института партийной истории его письмо лидеру грузинских меньшевиков Н. Чхеидзе, в котором тот всячески поносил Ленина. Ничего удивительного в подобном поношении для тех лет, когда вовсю шли партийные склоки и сам Ленин с великим знанием дела поливал того же Троцкого, не было. Но появление пышущего злобой и ненавистью письма именно теперь, когда вся страна была в трауре, могло сыграть роковую роль.

Конечно, Троцкий был возмущен. Он назвал опубликование своего письма одним «из величайших подлогов в мировой истории» и уверял, что написал его Чхеидзе много лет назад. Но все было напрасно. Многие восприняли письмо как надо, и Лев Давидович с горечью признал, что в сознании читателей «хронология исчезла перед лицом голых цитат».

Нанеся столь чувствительный удар по своему врагу, Сталин пошел дальше и прекрасно использовал объявленный 31 января 1924 года массовый «ленинский» призыв в партию. Троцкистов и сочувствовавших им он отсеивал, и из 240 тыс. новых членов почти 70% были «призывниками» Сталина.

Главная беда заключалась в том, что большинство вступавших в партию были неграмотны и если о чем и мечтали, то только о том, как посредством партийного билета сделать себе карьеру.

Но как бы там ни было, к концу 1925 года в партии состояло более миллиона человек, в известной степени она стала партией уже сталинского толка. Она начинала играть все большую роль в жизни страны, но ни Сталин, ни какой-либо другой член Политбюро не могли претендовать на место Ленина даже в силу своего высокого положения. По той простой причине, что сам Ленин был правителем не по должности, а благодаря своим выдающимся способностям.

И не случайно Сокольников заявил на XIV съезде: «Ленин не был ни председателем Политбюро, ни генеральным секретарем, и т. Ленин тем не менее имел у нас в партии решающее политическое слово. И если мы против него спорили, то спорили, трижды подумав. Вот я и говорю, если т. Сталин хочет завоевать такое доверие, как т. Ленин, пусть он и завоюет это доверие».

Положение для всякого, кто мечтал о ленинском троне, осложнялось еще и тем, что после смерти Ленина ЦК объявил партию большевиков его коллективным воплощением и продолжением. «После смерти его (Ленина. — Прим. авт.), — говорил старый большевик из рабочих А.В. Медведев, — вопрос не в лицах, а в коллективной мысли...» И именно поэтому, вторил ему Зиновьев, «мы должны только на основе всей той школы, которую наша партия прошла у Владимира Ильича, на основании нашего коллективного понимания ленинизма разрешать вопросы, стоящие перед нами».

Слишком еще была жива память об ушедшем вожде, и, как это часто бывает после смерти выдающегося человека, его фигура с постоянно раздуваемым культом начинала разрастаться прямо-таки до мифологических масштабов. И сама мысль о том, что кто-то может заменить его, представлялась многим кощунственной.

Трудно сказать, насколько Троцкий был искренен, когда говорил, что он не мог «без внутреннего содрогания думать» о замене вождя. А вот Сталин, по всей видимости, о новом верховном жреце в уже построенном с его помощью ленинском храме думал без содрогания. «Руководить партией вне коллегии нельзя, — говорил он «на людях». — Глупо мечтать об этом после Ильича... глупо об этом говорить. Коллегиальная работа, коллегиальное руководство, единство в партии, единство в органах ЦК при условии подчинения меньшинства большинству — вот что нам нужно теперь».

А был ли он искренен — это еще вопрос. Да и что ему еще оставалось говорить? Заявить на всю страну, что в ней уже есть человек, готовый заменить Ленина? И куда откровеннее он высказался на этот счет в кругу близких друзей на обеде у С.М. Кирова.

«Не следует забывать, — задумчиво произнес он (так, во всяком случае, передал слова Сталина один из участников обеда Петр Чагин), — что мы живем в России, стране царей. Русским людям нравится, когда во главе государства стоит один человек». Да, так оно и было. Но затем, словно опомнившись, Сталин добавил: «Конечно, этот человек должен осуществлять волю коллектива». И если он на самом деле уже тогда думал о троне, а не рассуждал на темы русской истории, то дело было за малым: заявить о себе не только как о великолепном практике, но и выдающемся теоретике, который поведет за собой страну в новые и пока еще неизведанные дали. Да, заменить Ленина было невозможно, и тем не менее практика «коллективного руководства» и решения любых вопросов простым большинством долго продолжаться не могла. Как и природа, царские троны не терпят пустоты.

Помимо всего прочего, наступал новый период в жизни советского общества, и, хотели того большевики или нет, одного ленинизма было уже мало. Ни одно, даже самое живое учение не могло быть универсальным и распространяться на всю историю человечества.

В новом вожде испытывал потребность и народ, который пока еще был не способен жить «без царя в голове». Но чтобы этим самым царем стать, претенденту на пустующий трон надлежало указать, как и куда идти стране, и предложить народу пусть и ленинскую по форме, но уже новую по содержанию национальную идею.

А это было легче сказать, чем сделать. Особенно если учесть, что Сталин никогда не отличался новыми идеями, а если чем и прославился, так это не совсем адекватным пониманием политического момента, что имело место в 1917 году. Помимо всего прочего, ему пришлось бы противостоять записным теоретикам партии, и прежде всего Бухарину. И тем не менее он бросил им вызов, заговорив о возможности построения социализма в СССР в написанной уже в апреле 1924 года работе «Об основах ленинизма».


* * *

Книга Сталина «Об основах ленинизма» предназначалась в первую очередь для тех молодых коммунистов, которые вступили в партию после смерти Ленина и очень нуждались именно в таком учебнике.

Ленин стая для них уже самой настоящей иконой, а вот изучать его работы у них не было ни времени, ни желания, ни что самое главное — предпосылок. Чтобы читать и понимать Ленина, надо было знать Маркса, Энгельса, Плеханова, Маха, Михайловского, Кропоткина и еще множество философских и экономических трудов, что, естественно, невозможно даже теоретически для людей без образования. Новые партийцы не знали ни истории партии, ни ее старых вождей, ни тех идей, которые они проповедовали. Всего полпроцента из них имели незаконченное высшее образование, и многие вещи им надо было объяснять на пальцах. Что Сталин умел делать куда лучше Троцкого.

По сути, работа Сталина стала своеобразной систематизацией ленинского учения, правда, с заметным отклонением от самого Ленина, хотя оно и изобиловало множеством ссылок на ключевые места из произведений Ленина. И как утверждал Р. Такер, сам Ленин, прочитав сталинскую работу, наверняка воскликнул бы: «Слава богу, я не ленинец!»

Ничего, однако, удивительного в такой интерпретации не было, и Ленин не первый мыслитель, чье собственное творчество и создаваемая из него его учениками «доктрина» весьма отличались друг от друга. И по большому счету, дело было не только в учениках. Время требовало новых решений и новых идей, и они, объявив учение вождя «вечно живым», так или иначе должны были приспосабливать его к новым историческим условиям. И, конечно же, то в высшей степени рафинированное изложение ленинизма, какое Троцкий дал в своем «Новом курсе», ничего не давало этим людям.

Да и что мог простой рабочий понять из такого объяснения ленинизма, какое Троцкий дал ему в своих «Уроках Октября». «Ленинизм, — писал он, — как система революционного действия предполагает воспитанное размышлением и опытом революционное чутье, которое в области общественной — то же самое, что мышечное ощущение в физическом труде».

«Не правда ли, — иронически вопрошал Сталин, цитируя это высказывание, — и ново, и оригинально, и глубокомысленно. Вы поняли что-нибудь? Все это очень красочно, музыкально и, если хотите, даже великолепно. Не хватает только «мелочи»: простого и человеческого определения ленинизма». Ответом ему послужил дружный смех. Оно и понятно. Малограмотные люди нуждались не в умственных упражнениях, а в букваре. Работа «Об основах ленинизма» и стала таким букварем. Сам Зиновьев признавал, что сталинский труд пользовался большой популярностью.


* * *

И все же главным в «Основах ленинизма» было то, что Сталин впервые заговорил в этой работе о построении социализма в одной стране.

Потом будут много спорить о том, кто был автором этой идеи — сам Сталин или Бухарин, — и утверждать, что в основе ее лежала гипертрофированная жажда Сталиным власти. И это будут в высшей степени бессмысленные споры: выступая с этой идеей в 1924 году, Сталин не мог быть уверен в том, что победит. Более того, подобное вольнодумие могло стоить ему карьеры. Что же касается его первенства, то он еще в августе 1917 года писал: «Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь социализму...

Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь». И вот теперь он откинул его. Да и что еще оставалось в той ситуации? Сидеть и ждать той самой мировой революции, которой никто и никогда так и не увидел? Дело было даже не в страстном желании Сталина стать строителем первого в мире социалистического государства и в такой роли въехать на белом коне в мировую историю, иного пути уже не было ни у Сталина, ни у самой страны. Чего никак не хотели понимать Троцкий, Зиновьев и Каменев.

Другое дело, что, зная настроение лидеров партии, Сталину приходилось постоянно говорить о необходимости развивать и поддерживать революции в других странах, поскольку «революция победившей страны должна была рассматривать себя не как самодовлеющую величину, а как подспорье, как средство для ускорения победы пролетариата в других странах». Но никаких призывов типа «Даешь Варшаву! Даешь Берлин!» уже не было, как и желания отправить Красную Армию в Индию. И, отдавая дань все еще господствующей идее мировой революции, Сталин тем не менее утверждал автономный характер российского национального революционного процесса и то, что социализм в СССР будет построен независимо от мировой революции. Потому и предлагал строить ту самую экономику, которая обеспечила бы стране не только выживание, но и возможность защищать себя, не уповая ни на чью помощь. Ну и, конечно, ему приходилось то и дело ссылаться на Ленина. Иначе было невозможно. Создав на долгие годы культ вождя, партия жила и сверяла свои дела «по Ленину», и Сталин с первых же своих выступлений постоянно подчеркивал, что «именно Ленин, а не кто-либо другой, открыл истину о возможности победы социализма в одной стране».

Но главным было все же не желание, вернее, не только оно одно, Сталина строить социализм в «отдельно взятой стране». С одними, пусть и самыми благими, намерениями перевернуть огромную страну невозможно. Вся сила Сталина заключалась в том, что сама страна была готова к осуществлению таких намерений. Люди устали от неопределенности, от бесконечных сказок о мировой революции и светлом будущем, и когда Сталин заговорил о том, что не надо ни на кого надеяться, а делать все самим, они услышали то, что не только хотели услышать, но и о чем так или иначе думали все эти годы сами.

На волне революционной эйфории можно было верить в мировую революцию в 1917-м, но в 1924-м это было уже просто глупо. В стране хватало собственных проблем, чтобы переживать за никогда не виданных «англицких» или каких-нибудь еще «итальянских братьях».

Так, Сталин достаточно громко заявил о себе не только как о практике и верном бойце партии, но и ее рулевом, который уже тогда различал в туманном будущем светлый и ясный путь. А чтобы еще больше укрепить в сознании партии и страны свое право на лидерство, ему надо было выбить из рук Троцкого то самое оружие, с помощью которого он так успешно сражался сам: ленинизм. И главным в его критике стало принципиальное противопоставление им уже во многом своего собственного сталинского «ленинизма», который теперь идентифицировался с верой в возможность победы социализма в одной стране, и «троцкизму», который был объявлен Сталиным «полуменьшевистским, антиленинским течением», связанным в первую очередь с теорией перманентной революции.

Сам Ленин, не уставал повторять Сталин, еще в 1915 году с нескрываемой иронией отзывался о «перманентной революции» как об «оригинальной теории» Троцкого, напоминая, что тот заимствовал у большевиков их призыв к рабочим завоевать власть, а у меньшевиков — отрицание роли крестьянства. Вопрошая, куда идет революция в России, Сталин приводил высказывание Троцкого из его книги «1905», которое заканчивалось следующими словами: «...противоречия в положении рабочего правительства в отсталой стране с подавляющим большинством крестьянского населения смогут найти свое разрешение только в международном масштабе, на арене мировой революции пролетариата».

Говоря о нынешней недооценке Троцким союза рабочих с крестьянством, Сталин в очередной раз задавался вопросом: «А как быть, если международной революции суждено прийти с опозданием?» И сам же отвечал, что ничего обнадеживающего Троцкий предложить не мог и не оставлял революции никаких перспектив, кроме возможности вести растительное существование среди собственных противоречий и загнивать в ожидании мировой революции. И именно поэтому Лев Давидович и твердил все последнее время о «перерождении партии» и пророчил гибель! Ну а коль так, то теория «перманентной революции» являлась... учением «перманентной» безнадежности.

«Неверие в силы и способности нашей революции, — как бы подводил итог Сталин, — неверие в силы и способности российского пролетариата — такова подпочва теории «перманентной революции». Что, надо заметить, было не совсем так. В то время Троцкий уже не являлся проповедником «перманентной революции» и даже не отрицал возможность продвижения к социализму в России. Потому и слышал «великолепную историческую музыку растущего социализма» в контрольных цифрах Госплана.

Тем не менее Сталин был прав в главном: Троцкий по-прежнему не верил в способности России самостоятельно построить социалистическое общество. И лучше всех свое неверие он объяснил сам. «Самой крупной ошибкой Сталина, — заявил Лев Давидович, — является его теория о возможности строительства социализма в одной стране».

Поворот, или вернее, возвращение к интересам «отдельно взятой стране», означал многое, и в первую очередь возращение к ее культуре и истории, что Сталин и продемонстрировал в своем выступлении уже на похоронах Ленина, когда использовал образы из знаменитого стихотворения великого русского поэта Федора Тютчева «Море и утес». По тем временам это выглядело весьма странным, поскольку все сделанное Россией до Октября объявлялось никому не нужным хламом, выброшенным революцией на свалку истории.

Конечно, это было не случайно. Со своим русским и пока еще тайным патриотизмом Сталин никогда не охаивал, подобно Троцкому и Бухарину, ни русскую историю, ни тем более русскую культуру, которую считал величайшей культурой в мире...



ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

За неделю до открытия XIII съезда партии Крупская передала в ЦК бомбу «замедленного действия» — конверты с последними работами Ленина. Мех-лис вручил их Сталину. Тот прочитал их и, привычно обругав вдову последними словами, отправился на совещание с Каменевым и Зиновьевым.

Волновался ли он? Наверное, волновался. Выступления новоявленного теоретика не понравились записным партийным мыслителям, как не нравилось им и намерение Сталина строить социализм в одной стране. И при даже не очень большом желании они без особого труда могли бы поставить специалиста по «национальному вопросу» на его законное место. К счастью для Сталина, такого желания у них не было. «Предатели революции» по-прежнему держали его за рабочую лошадку и решили спустить дело на тормозах, потому что по-прежнему опасались Троцкого и очень надеялись на сталинский партийный аппарат. Помимо всего прочего, исполнив посмертную волю вождя, им пришлось бы пойти еще дальше и выдвинуть на первые роли «самого способного среди членов нынешнего ЦК», то есть все того же Троцкого, которого они ненавидели всей душой!

Да, за полтора года со времени написания ленинского Завещания в Москве-реке утекло много воды, и чуть ли не все выводы вождя потеряли свою актуальность. Не было никакого раскола в партии, а «самый способный человек среди нынешнего ЦК» — Троцкий — основательно подмочил свою репутацию. И все же последнее слово было за «старшими товарищами». И они сказали его, оставив все как есть. Ну а чтобы все же хоть как-то почтить усопшего вождя, было решено зачитать послание Ильича не на съезде, как того хотел сам Ленин, а на предсъездовском пленуме ЦК.

Когда Каменев прочитал на пленуме ЦК ленинское письмо, в зале воцарилась недоуменная тишина, поскольку было не очень понятно, о какой концентрации власти идет речь. Упоминание же о грубости могло вызвать у сидевших в зале разве усмешку, поскольку многие слышали самого вождя. И не случайно один из делегатов громко воскликнул: «Эка невидаль!»

Правда, один из близких к Сталину сотрудников его секретариата описывал эту сцену несколько иначе. И после того как Каменев зачитал ленинское письмо, по его словам, какая-то мучительная неловкость парализовала собрание. «Сталин, — вспоминал он, — сидевший в президиуме, чувствовал себя приниженным и жалким. Несмотря на самообладание и деланное спокойствие, по лицу Сталина было видно, что решалась его судьба».

Может все и было так, но верится в такую интерпретацию с трудом. Вряд ли хорошо понимавшие ситуацию Зиновьев и Каменев пустили бы столь серьезный вопрос на самотек и, конечно же, все решили заранее. Как это всегда и делается в подобных случаях. И Сталин наверняка знал, чем кончится весь этот спектакль. А он так и закончился. Ничем.

«Товарищи, — сказал Зиновьев, — последнюю волю, каждое слово Ильича, мы, безусловно, должны считать законом... В одном вопросе, однако, мы с радостью можем сказать, что опасение Ильича не подтвердилось. Я имею в виду вопрос, касающийся генерального секретаря. Вы все были свидетелями нашей совместной работы в последние месяцы. Как и я, вы могли убедиться в том, что опасения Ильича не оправдались». Ну а раз так, то, по словам Зиновьева, надо было оставить все как есть. К его просьбе присоединился и Каменев. Что же касается «воли Ильича», то Каменев вообще предложил не сообщать о ней съезду.

После недолгого спора было принято решение ознакомить с ленинскими документами участников съезда путем оглашения по делегациям основных партийных организаций и не обсуждать его на партийных заседаниях, было также решено не публиковать письмо Ленина в прессе.

Но на этом дело не кончилось, и вопрос о пребывании Сталина на посту генсека был поставлен на заседании делегаций съезда. Впрочем, и там все прошло по заранее написанному Зиновьевым и Каменевым сценарию, и столь пока еще нужный в их борьбе с Троцким Сталин остался на своем посту.


* * *

23 мая 1924 года начал свою работу XIII съезд партии, который, по словам Дейчера, превратился в «оргию проклятий» в адрес Троцкого. И если сравнивать тот елей, который лился на «демона революции» на предыдущем съезде с XIII, то можно было подумать, что речь идет о двух совершенно разных людях.

Сам Троцкий повел себя весьма сдержанно и долго, и нудно говорил о роли партии и закончил тем, что перефразировал известную английскую пословицу. «С гораздо большим историческим правом, — заявил он, — мы можем сказать: права или не права в отдельных частных конкретных вопросах, в отдельные моменты, но эта моя партия...» На что еще более разочарованная Крупская, которая очень надеялась на то, что Троцкий даст Сталину настоящий бой, холодно заметила, что если партия всегда права, то не стоило тогда и затевать дискуссию.

Не упустил случая как следует лягнуть своего врага и Зиновьев, который язвительно заметил: «Кисло-сладкие комплименты по адресу партии ей не нужны!» После чего обвинил Троцкого в подготовке переворота, который ленинградский партийный секретарь усмотрел в выступлении оппозиции.

Как следует приложил Льва Давидовича и Сталин, обвинив его в незнании ленинского наследия. «Партия, — заявил он, — нередко ошибается. Ильич учил нас учить партию правильному руководству на ее собственных ошибках...» Однако признания собственных ошибок от Троцкого никто так и не услышал. Отвергнув обвинения в мелкобуржуазном уклоне, Троцкий заявил, что все его действия были направлены не на изменения состава ЦК, а на развитие внутрипартийной демократии.

Троцкому на съезде досталось, но обрушившаяся на него критика никоим образом не отразилась на его положении. Он как был так и остался членом ЦК и Политбюро, а после того, как выразил желание продолжать и дальше «сражаться на большевистской баррикаде», Н.А. Угланов как бы выразил общее мнение. «Нам, т. Троцкий, — сказал он, — этого мало. Мы вас не рассматриваем как рядового стрелка, мы вас рассматриваем как командира, мы требуем от вас не только простого рядового участия на баррикадах, а требуем от вас командования, но умного командования и ясного приказа».

Да, в Троцком все еще видели «не рядового стрелка», но былым авторитетом он похвастаться уже не мог. Романтик революции, он по-прежнему жил представлениями того времени, когда его речи поднимали из окопов целые полки навстречу смерти. Он обладал многими талантами, кроме одного: той самой политической прозорливости, которая позволяет просчитывать ситуацию хотя бы на несколько ходов вперед и принимать правильные, решения. Не учитывал он и главного: в середине 1920-х годов в России сложилась уже совершенно иная политическая обстановка, и теперь многое решалось не на полях сражений, а в тиши тех самых партийных канцелярий и кабинетов, которые так возненавидел в последние годы своей жизни Ленин. Не понял он и того, что в новых условиях надо было уповать уже не столько на авторитет, сколько на реальный расклад сил.


* * *

Впрочем, XIII съезд занимался не только Троцким, но и делом. И прежде всего крестьянским. Надежды на мировую революцию быстро улетучивались, и из-за отсутствия зарубежных займов и инвестиций большевики могли рассчитывать только на внутренний рынок, и прежде всего сельскохозяйственный. Беда только в том, что никто из правящей элиты не понимал по-настоящему нужды деревни, поскольку общались лидеры партии с нею только через спущенные на село директивы. «Мы, — откровенно заявил на съезде Зиновьев, — партия слишком городская, мы слишком мало знаем деревню — это надо зарубить себе на носу, ибо иначе мы всуе будем повторять слова о смычке».

Партийцы были полностью согласны с Зиновьевым и приняли решение об усилении культурной работы в деревне и восстановлении кооперативного движения. Именно на них партия делала ставку, и именно кооперативы должны были, вытеснив частную собственность и защитив бедняков и середняков от эксплуатации кулаками, овладеть в конечном счете рынком.

Подводилась под них и идеологическая база, и в качестве «школы коллективного хозяйствования» они должны были способствовать преодолению крестьянского индивидуализма и расширению базы социалистического строительства в деревне.

Ну а поскольку кооперативы были еще очень слабы, то партия считала кооперирование «задачей на десятилетия». Столько же партия отводила и введению на селе той самой культуры, на которую пока даже не было и намека. Что полностью отвечало ленинскому плану построения социализма в СССР.

Понимали ли партийные лидеры партии все те трудности, которые их ожидали на том самом пути, где уже очень многие правители сломали себе голову? Думается, вряд ли. Среди них не было ни одного человека, который что-либо построил в своей жизни, потому и не существовало для них таких крепостей, какие бы они не смогли взять. Сейчас для большевиков такой крепостью была темная и совершенно непонятная им деревня, и тем не менее весной 1924 года они были полны решимости на новую попытку «завоевания деревни в экономическом, культурном и политическом отношении».


* * *

После съезда состоялся пленум ЦК, на котором Сталин сделал, наверное, то, что он и должен был сделать. Он подал в отставку, руководствуясь указаниями бессмертного Ленина. Правда, при этом недвусмысленно намекнул, что именно благодаря его крутости и была разбита оппозиция. Но когда необходимость в этой самой крутости отпала, он был готов подчиниться посмертной воле вождя революции. «Уверяю вас, товарищи, — закончил он свое выступление, — что партия от этого только выиграет».

Но куда там! «Товарищи» принялись его уговаривать остаться, и он, конечно же, остался. И дело было не только в том, что он тащил на себе тяжеленный партийный воз. Рядом с Каменевым и Зиновьевым сидел притихший, но все еще не смирившийся Троцкий, и они не могли не видеть в Сталине все того же крутого борца за единство партии, каким он предстал перед всей страной в недавней борьбе с оппозицией.

Но как бы там ни было, теперь все могли видеть: он не цепляется ни за какие должности и готов исполнить последнюю волю Ильича, которая была для него священна. С этой минуты уже никто не мог ткнуть в него ленинским «Завещанием». Ну а тем, кто будет его попрекать, он всегда мог ответить: «Так решили вы сами!» И был трижды прав!

Крупская была разочарована. С какой тайной радостью несла она взрывоопасное, как ей казалось, ленинское «Завещание», как надеялась на то, что ненавистный ей человек будет наказан, и — ничего...


* * *

Еще более укрепив свои позиции, Сталин, к огромному неудовольствию бывших соратников по триумвирату, и на самом деле сосредотачивал в своих руках все большую власть и влияние. Зиновьев хмуро наблюдал за тем, как Сталин все более решительно вторгался в работу руководимого им Коминтерна.

Каменев был крайне недоволен усилением позиций генсека в Московской партийной организации, где он совсем еще недавно чувствовал себя весьма уютно. И уже очень скоро в стране не осталось практически ни одной сферы, где бы не ощущалось тяжелое дыхание генсека. Впрочем, иного уже и не могло быть. После революции партия охватила своими ячейками практически всю Россию, создав огромную иерархию центральных и местных организаций. При полном главенстве первых, к чему и призывал так называемый демократический централизм. А чтобы еще больше контролировать партийные органы на местах, была установлена система контрольных комиссий.

Формально власть принадлежала Советам, однако все важные вопросы давно уже решались в ЦК и Политбюро. В этом и не было ничего странного, так как большинство их членов занимали высшие государственные посты. «Нам, — говорил Ленин, — нужен единый, сильный, мощный ЦК, который руководит всем... ЦК на то и ЦК, что он и для Советов, и для профсоюзов, и для кооперативов, и для губисполкомов, и для всего рабочего класса есть ЦК. В этом заключается его руководящая роль, в этом выражается диктатура партии». И не случайно в одной из резолюций последнего съезда было записано: «Диктатура рабочего класса не может быть обеспечена иначе, как в форме диктатуры его передового авангарда, т.е. компартии».

Что же касается низшего уровня, то здесь партийные органы активно участвовали в работе любого официального органа. Руководили партийные организации и в профсоюзах, и даже в кооперативах, которые формально не зависели от государства. «Во всех советских организациях, — гласила принятая VIII съездом партии резолюция, — необходимо образование партийных фракций, строжайше подчиняющихся партийной дисциплине. В эти фракции должны входить все члены РКП, работающие в данной советской организации». В другой резолюции указанного съезда членам партии рекомендовалось стать «активными членами своих профсоюзов».

«Как правящая партия, — писал Ленин, — мы не могли не сливать с «верхами» партийными «верхи» советские, — они у нас слиты и будут таковыми». Ну а чтобы контроль над проведением политики партии стал еще более действенным, во все отделы административного аппарата на всех уровнях вводились испытанные члены партии. И именно партия осуществляла назначение всех этих людей на ключевые административные должности.

На XII съезде партии Сталин заявил, что «правильная политическая линия» составляла только половину дела, не менее важным был еще правильный подбор работников, «способных осуществлять директивы». Вся беда была только в том, что теперь этим самым подбором занималась не партия, а лично товарищ Сталин. Через Учетно-распределительный отдел (Учраспред), в обязанности которого входили «мобилизация, перемещение и назначение членов партии».

Каждый кандидат стал проходить куда более тщательную проверку, поскольку, как говорил сам Сталин, появилась необходимость «каждого работника изучать по косточкам». Иными словами, подбирать преданных людей в первую очередь не делу, а лично ему, Сталину. И надо ли удивляться тому, что

уже очень скоро Учраспред превратился в могущественный центр контроля партии над практически всеми без исключения государственными органами.

Да, Сталина по большому счету обвинять было не в чем. На его месте любой, даже куда менее амбициозный, политик воспользовался бы предоставившимися ему возможностями приобретения и упрочения личной власти. Пресловутый Рабкрин был практически слит с Центральной Контрольной Комиссией партии, и таким образом работавшая в тесном контакте с ГПУ комиссия получила, в сущности, неограниченную возможность контролировать все органы советской администрации. Что же касается опять же подчиненного Сталину Секретариата ЦК, то он влиял на решение практически всех вопросов политического руководства, что позволяло его руководителю занимать важную стратегическую позицию в отношении с высшими совещательными органами.

Да, Сталин приглашал на заседания Оргбюро и Зиновьева, и Троцкого, и Бухарина, но без прочной позиции в Секретариате все это не имело никакого смысла. В отличие от своих соперников, Сталин был в курсе всего происходящего в стране благодаря целому институту личных помощников, отобранных прежде всего по принципу преданности, а уже затем по способностям и дарованиям.

Помощники внедрялись практически во все сферы советской жизни и держали своего босса в курсе всего происходящего в экономике, партийной жизни и внешней политике страны. И одной из главных задач этих людей было осуществление связи между Сталиным и разраставшимся бюрократическим аппаратом.

Уже достаточно отработанный к тому времени механизм сталинской власти опирался прежде всего на использование предоставленных генсеку Секретариатом возможностей создания верной ему партийной клиентуры на местах и последующего превращения местной силы в силу центра.

С помощью тонко понимавших игру босса помощников, Учраспреда и разъездных инструкторов ЦК Сталин выявлял отвечавших его требованиям партийцев и помогал им делать карьеру в губернских организациях.

Губернские, городские уездные партийные комитеты избирались на местных партийных конференциях, а партийные секретари всех трех уровней — на заседании этих комитетов. Да, их все еще выбирали, но... по рекомендациям ЦК, которые со временем стали напоминать собою приказы. И уже на XII съезде бывший секретарь ЦК Преображенский жаловался, что более 30% всех губернских секретарей были навязаны сверху.

Ну и само собой понятно, что в результате таких выборов, все больше увеличивалась пропасть между такими «выборными» и остальной массой партийцев, о чем и писали в своем письме 46 старых большевиков. Растущее влияние Сталина в провинции отражалось и на политике партийного центра. Ведь именно в Москву на всевозможные конференции, съезды и пленумы приезжали назначенные Сталиным секретари и избирали новый состав ЦК, который все больше становился сталинским.

После смерти Сталина в спорах о его возвышении будет сломано огромное количество копий. И очень многие будут объяснять его приход к власти только

его хитростью и вероломством. И все же главным были те исторические условия, которые сложились в СССР в 1920-х годах, и безграничная власть партии.

Как это ни печально, но власть партии над всеми сферами ее жизни установилась еще при Ленине и с его прямой подачи. И он сам был виноват в создании столь порочного круга, образовав Оргбюро, Секретариат, ЦК, Политбюро. И куда лучше было бы заниматься партийными делами на общественных началах, что раз и навсегда отсекло бы от всех партийных комитетов карьеристов и приживал, поскольку общественное начало подразумевает любовь к идее не за материальные блага.

Вполне возможно, что сразу после революции иначе и быть не могло, поскольку повсюду надо было иметь проверенных и надежных людей. Но как и всякая медаль, подобная практика имела и свою обратную сторону, причем довольно неприглядную. Мало того, что подчиненная демократическому централизму партия даже при всем своем желании не могла не превратиться в бюрократическую организацию, так она еще и стала прибежищем далеко не всегда живущих ее интересами людей. Чему, в конце концов, и ужаснулся сам Ленин.

Да, сила самого Ленина основывалась прежде всего на его авторитете, а не на внешней власти (создатель большевистской партии не занимал в ней официально никакого поста). Но после Ленина неизбежно должен был прийти другой человек, и не было никаких гарантий, что он не стал бы использовать в своих целях могучий партийный аппарат, который контролировал бы все стороны советской жизни. Чего так и испугался Ленин в конце своей жизни и о чем писал в своем письме к съезду.

Что же касается Сталина, то именно ему было суждено (опять же с подачи вождя) стать олицетворением партии, к чему бы на его месте стремился любой серьезный политик...

Потом много будут говорить о том, что Сталин пришел к власти во многом благодаря умению интриговать и хитрить. Но это было далеко не так. Интригами и хитростью пробиваются не очень умные и знающие свое дело люди среднего уровня. Но удержаться на самом верху только с их помощью — дело безнадежное. Хотя, конечно, не обошлось и без них. Да и какой политик мог обойтись без хитрости и интриг? И главная причина столь неожиданного для многих возвышения Сталина заключалась в том, что он находился во главе той самой партии, которая превратилась в главную движущую и направляющую силу в стране.

Хотя, конечно, были и другие причины. В частности, непонимание природы нэпа большинством партийцев и вытекавшее отсюда требование покончить с «капитализмом», отрицательное отношение рабочего класса к крестьянству, неверие в мировую революцию и усталость от всех революций вообще. И все это играло на руку Сталина, тонко улавливающего общее настроение. Имели место и такие субъективные факторы, как недооценка «самой выдающейся посредственности партии» главными претендентами на ленинский трон Троцким и Зиновьевым и их откровенная слабость и неумение вести борьбу не на жизнь, а на смерть. Как того требует схватка за власть...



ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

И все же до полной победы было еще очень далеко, и жизнь Сталина была отнюдь не такой безоблачной, как ему того хотелось. До крайности обострились его отношения с бывшими партнерами по триумвирату, напряжение в партии нарастало, и не выдержавший давления Сталин 19 августа 1924 года подал в отставку. Что лишний раз говорит о той банке с пауками, в которой ему приходилось обитать. Сталин был далеко не новичок в политике, он прошел страшную школу подполья, тюрем, ссылок и войны, и тем не менее даже он дрогнул и был готов оставить поле боя.

Смертельно устал или «достали» безобидные товарищи по партии? Вернее всего, второе, потому он и написал в своем заявлении: «Полуторагодовая совместная работа в Политбюро с тт. Зиновьевым и Каменевым после ухода, а потом и после смерти Ленина, сделала для меня совершенно ясной невозможность честной и искренней совместной политической работы с этими товарищами в рамках одной узкой коллегии.

Ввиду того, что ген. секретарем не может быть не член Пол. Бюро, прошу считать меня выбывшим из состава Секретариата (и Оргбюро) ЦК. Прошу дать отпуск для лечения месяца на два. По истечении срока прошу считать меня распределенным либо в Туруханский край, либо в Якутскую область, либо куда-либо за границу на какую-либо невидную работу.

Все эти вопросы просил бы пленум разрешить в моем отсутствии и без объяснений с моей стороны, ибо считаю вредным для дела дать объяснения, кроме тех замечаний, которые уже даны в первом абзаце этого письма. Т-ща Куйбышева просил бы раздать членам ЦК копию этого письма. С ком. прив. И. Сталин».

Откровенно говоря, странное это было заявление. Понятна просьба об отставке после победного для Сталина XIII съезда, когда он был обречен на выигрыш. Но сейчас... А ну как Зиновьев с Каменевым и вечно путавшийся у него под ногами Бухарчик уговорили бы ЦК отпустить Сталина? Что тогда? А вот тогда он навсегда выпал бы из высшего эшелона власти.

Был ли он, подавая заявление об отставке, так уж уверен в своей незаменимости? Вряд ли. Незаменимых у нас, как известно, нет. А вот непредсказуемость имеет место быть. Во всем. Да и какие у него могли быть гарантии, что верных ему людей не перевербуют или не запугают его недавние партнеры по «тройке»?

Аппаратчики обладают удивительной интуицией и, как бегущие с тонущего корабля крысы, готовы в любую минуту покинуть человека, которому совсем еще недавно поклонялись (или делали вид). А после истории с ленинским письмом и трений своего благодетеля с такими сильными мира сего, как Зиновьев и Каменев, никто ни в чем не мог быть уверен. И минутная слабость могла стоить Сталину всей дальнейшей политической карьеры.

Так что здесь вряд ли можно всерьез говорить о каком-то тонком расчете. Хотя в глубине души Сталин, прекрасно зная обстановку в стране, конечно же, не мог не надеяться на благоприятный для себя исход... И был прав. Хотя и по сей день невозможно объяснить, почему его отставка не была принята и на этот раз. Все та же начинавшая набивать оскомину боязнь Троцкого?

При желании можно было пообещать тому же аппарату оставить все как есть (иначе, наверное, уже было нельзя) и без Сталина. Ну а в случае несогласия пригрозить. Что-что, а это было одно из того немногого, что все эти люди умели делать в совершенстве.

Но нет... Отставку не приняли, и Сталин остался! И вряд ли тогда все эти зиновьевы, бухарины и каменевы понимали, что вслед за Троцким сделали свой первый шаг к уходу с политической сцены. Вполне возможно, что именно тогда Сталин начал строить планы по окончательной зачистке партии. И первым претендетом на отлучение от нее стал неугомонный Лев Давидович.

Что же касается его отношений с высшими партийцами, то они объявили себя «руководящим коллективом» и избрали свой исполнительный орган. Так называемую семерку, в которую вошли все члены Политбюро, кроме Троцкого, и председатель ЦКК В.В. Куйбышев.

По сути, это был прекрасный образчик одной из тех самых фракций, которые запретил на X съезде Ленин. Разница заключалась только в том, что эта «семерка», или, как она называла себя сама, «фракция ленинцев», действовала секретно. Что, как это и всегда бывает в таких случаях, ни для кого тайной не было. Все прекрасно знали, что «ленинцы» заранее принимают решение, а потом утверждают их на Политбюро. При этом они совершенно не интересовались тем, что думает по этому поводу сам Троцкий.

Пока шла вся эта возня вокруг власти, экономическое положение в стране становилось все хуже. Нэп так и не смог преодолеть те самые ножницы, о которых так красочно говорил Троцкий на XII съезде. Промышленное производство составило всего 39% от довоенного, и его восстановление давило на крестьян непосильным бременем.

Уровень жизни в городе падал, лидер «Рабочей оппозиции» старый большевик Г. Мясников обвинил партийных бонз в перерождении и в оппозиционном бюллетене дал новую трактовку аббревиатуры нэп: новая эксплуатация пролетариата... И она действительно имела место, поскольку поднять производительность труда можно было только за счет еще более жесткого давления на рабочих. При этом зарплата оставалась на прежнем уровне, а это уже грозило социальным взрывом.

«Когда рядовой член ячейки, работающий у станка, видит, что секретарь губкома платит в комиссию по улучшению быта коммунистов 35 золотых рублей и членский партвзнос — 5 рублей зол., — писал Сталину секретарь Полтавского обкома Б. Магидов, — а у него, рядового члена партии, работающего у станка, все заработанное жалованье составляет максимум 25—30 рублей золотом. Отсюда невольно он начинает думать о «верхах» и «низах», о вопиющем неравенстве и т.д. Потрудитесь, т. Сталин, поручить надежным товарищам побывать в гуще не только рабочих, но и партийной массы, да пусть эти товарищи не покажут вида, что они из центра».

Честный и наивный Магидов... Сам того не понимая, он попросил Сталина подрубить тот самый сук, на котором он сидел. За два года полтавский секретарь так и не понял, что сила Сталина не в стоящих у станка, а в тех самых «нерядовых», которые платили 5 золотых рублей в партийную казну.

Но особенно печальное положение сложилось в сельском хозяйстве. Лето 1924 года выдалось засушливым, многим районам грозил голод, и 10 июля была создана Комиссия по борьбе с последствиями неурожая. Как и всегда, на заседаниях комиссии очень много говорили, но, в конце концов, большевики прибегли к силе, и в последних числах июля Рыков послал в районы, производящие хлеб, семь уполномоченных, которым было приказано усилить давление на местные власти и во что бы то ни стало обеспечить выполнение планов.

В середине августа руководитель ЦСУ П.И. Попов доложил в правительстве о положении вещей. Засуха нанесла ощутимый урон, и тем не менее Попов заверил Совнарком, что «республика из неурожая 1924 года выйдет, несомненно, неослабленной».

Однако Рыкову этого показалось мало, и в августе он отправился на юг сам. Товаров он крестьянам не привез, а вот о том, что необходимо, чтобы крестьяне стали более богатыми, говорил. Вернувшись в Москву, Рыков поведал Политбюро о полнейшей пассивности местных партийных и советских органов, повсеместном усилении кулаков и полнейшей культурной отсталости.

Крестьянский вопрос настойчиво стучался в двери Политбюро и требовал своего решения. Особенно это стало ясным после того, как летом и осенью 1924 года начались массовые волнения крестьян, недовольных своей и без того тяжелой жизнью.

Наряду с непосильным для многих продналогом, который мало чем отличался от продразверстки, крестьяне жаловались на недоступные им цены на промышленные товары при очень низкой закупочной цене на хлеб. Давили на них и непосильные налоги, за неуплату которых следовала «конфискация имущества». При этом коммунисты от таких наказаний почему-то освобождались.

Но более всего обеспокоило руководство страны требование крестьян создать свою собственную партию. Почему, вопрошали они, рабочие имеют право создавать свои профсоюзы, а мы — нет. В общем-то это было совершенно нормальное требование, однако большевики увидели в нем то, что и хотели увидеть: рост влияния кулаков. Хотя из донесений ОГПУ прекрасно знали, что создания крестьянских союзов добивались в первую очередь середняки.

Нападения на сельских активистов, массовые избиения, убийства селькоров и деревенских коммунистов осенью 1924 и весной 1925 годов стали обычным явлением и освещались в центральной прессе в соответствующем духе. Что еще больше настраивало рабочих против крестьян, и все чаще слышались призывы покончить с новой экономической политикой.

Венцом крестьянских волнений явилось восстание крестьян в Грузии в конце августа 1924 года. Конечно, внесли в него свою лепту и меньшевики, чьи позиции все еще были очень сильны в Грузии и которые еще в 1922 году создали подпольный Комитет борьбы за независимость Грузии. И все же главными организаторами народного восстания были большевики со своей бездумной политикой на селе. Жили бы грузинские крестьяне достойно, никакие меньшевики с эсерами не подняли бы их на борьбу.

Восстание началось 28 августа 1924 года в Чиатуре и охватило преимущественно сельские районы Западной Грузии. Москва отреагировала так, как только и могла реагировать: насилием. Уже через несколько дней восстание было подавлено Красной Армией и частями ОГПУ. И по сей день, по неуточ-ненным данным, тысячи людей пали в неравном бою или были ликвидированы чекистами, многие арестованы и сосланы в трудовые лагеря на север.

Как всегда, не обошлось и без большевистской таинственности. ОГПУ знало о намерении находившегося в Париже меньшевистского правительства Грузии поднять восстание, но по каким-то своим причинам не приняло превентивных мер. Знал ли о грядущем восстании Сталин? Конечно, знал. И не от кого-нибудь, а от самого Берии. Почему допустил его? Знал только он один.

Но догадаться можно. Лучше всего на людей действуют не слова и увещевания, а наглядный пример. Возможно, именно таким примером и стало подавление восстания в Грузии. Чтобы другим неповадно было...


* * *

На состоявшемся сразу же после подавления восстания собрании партийных секретарей деревни Сталин назвал восстание в Грузии «бутафорским, не народным, а искусственным», и возможным оно стало только потому, что «в некоторых местах меньшевикам удалось вовлечь часть крестьянской массы». Однако уже на октябрьском пленуме ЦК он ушел от дешевой идеологии для малограмотных и назвал основной причиной грузинского бунта плохое экономическое положение крестьянства и очень высокие цены на промышленные товары.

На том же пленуме «крестьянофил» Зиновьев, как его окрестило московское студенчество, говорил о полном игнорировании партией коренных крестьянских интересов. «Крестьянством, — вещал он, — мы начинаем интересоваться лишь тогда, когда нужно брать продналог».

Новый защитник крестьян предложил покончить с грубой антирелигиозной пропагандой на селе, «окрестьянить народные комиссариаты и местные исполкомы и... увеличить число беспартийных крестьян. Повторил он и выдвинутый им еще в июне лозунг «Лицом к деревне», которым отныне должна была руководствоваться партия.

С лозунгом согласились все, поскольку понимали опасность дальнейшего пренебрежения к крестьянам. А вот с остальным... «Я думаю, — заявил Сталин, — что создание такой фракции означало бы начало организации политической партии крестьян. Я против... Руль должен остаться в руках партии теперь больше, чем когда бы то ни было. А потому лучше воздержаться от таких экспериментов...» Оно и понятно. Судьбы десятков миллионов людей и в конечном счете судьба страны его мало волновали, а вот возможность потерять «руль» пугала уже по-настоящему.

Возникла бурная дискуссия с Зиновьевым, и, в конце концов, слово «фракция» было заменено на «группу». Постановление пленума рекомендовало членам ЦК и ЦКК поехать на два-три месяца в деревню и своими глазами увидеть, как там обстоят дела.

Что же касается грузинского урока, то партия восприняла его как «тревожный сигнал» и решила пересмотреть всю свою политику в отношении деревни, чтобы избежать подобных эксцессов в будущем. Особенно проявил «заботу» о крестьянах Сталин, заговоривший о необходимости «чуткого подхода» к ним. В своем обращении к сельским секретарям он подчеркивал: «Не только учить беспартийных, но и учиться у них. А учиться нам есть чему».

Для оживления крестьянской жизни октябрьский пленум принял решение провести свободные выборы в Советы. Крестьяне и не думали идти в сельсоветы, где заседали одни коммунисты, и президиум ЦИК признал осенние выборы во всех областях, где доля участвовавших была ниже 35%, недействительными и провести в следующем году повторные выборы.

Лидеры партии намеревались таким образом привлечь беспартийных крестьян к работе в Советах, передав им часть полномочий совершенно непопулярных в деревне и малоэффективных сельских партийных ячеек. Что лишний раз говорило о непонимании всех тех процессов, которые происходили на селе. Позиции партии были очень слабы, и сельсоветы могли превратиться в оплот зажиточных крестьян, что, в конце концов, во многих районах и случилось.

Но как бы там ни было, пленум принял зиновьевский лозунг и провозгласил курс «Лицом к деревне», который должен был наложить свой отпечаток на всю внутриполитическую жизнь страны и изменить эту самую жизнь к лучшему.

Что и говорить, намерения были, конечно, благие, дело было за малым: действительно повернуться лицом к деревне в условиях становившейся все более могущественной системы партийной бюрократии, которая уже начинала сращиваться с хозяйственной и советской. Это и было главной причиной неэффективного управления советской экономикой.

Вот что писал об этом самом управлении председатель ВСНХ Ф. Дзержинский: «Из поездки своей... я вынес твердое убеждение о непригодности в настоящее время нашей системы управления, базирующейся на всеобщем недоверии, требующей от подчиненных органов всевозможных отчетов, справок, сведений.., губящей всякое живое дело и растрачивающей колоссальные средства и силы».

Комментарии, как принято говорить в подобных случаях, излишни, особенно если учесть, что эти слова принадлежат не какому-то там отъявленному оппозиционеру, а одному из ведущих партийцев. Впрочем, иначе и быть не могло, поскольку партия и на самом деле вырождалась. «Подавляющее большинство ее, — говорил Троцкому А. Иоффе, — во всяком случае, решающее большинство — чиновники; они гораздо больше заинтересованы в назначениях, повышениях, льготах, привилегиях, чем в вопросах социалистической теории или в событиях международной революции».

Были ли в стране люди, которые хотя бы теоретически разбирались в проблемах деревни и видели хоть какой-то свет в затянувшем деревню экономическом и политическом мраке? Наверное, были. Но беда их была в том, что их мало кто слушал, да и пробить воздвигнутую перед ними бюрократическую стену было для них делом уже безнадежным.

Что же касается партийной верхушки, то, мало что понимая в проблемах села, она всю свою деятельность сосредоточила на борьбе с Троцким, словно от этого зависела, по крайней мере, реставрация царизма. И повод для этого, как всегда, нашелся. Дело в том, что Троцкий решил уже «по-настоящему» сразиться с постоянно критиковавшими его «товарищами» по партии. И все основания для подобного выступления у него были. Ведь именно он, а отнюдь не Ленин, первым заговорил о возможности социалистической революции в отсталой стране еще в... 1905 году.

Тогда Ленин по своему обыкновению высмеял Троцкого. Как видно, только для того, чтобы в 1917-м согласиться с идеей перерастания буржузаной революции в социалистическую. В 1922 году Троцкий напомнил об этом открытии своей «перманентной революции», заявив, что «русская революция, перед которой непосредственно стоят буржуазные цели, не сможет, однако, на них остановиться». Что, в сущности, говорило о всем том же строительстве социализма в одной стране.

И вот теперь, когда, по сути дела, человеку, который опередил самого Ленина, ставили в вину его отход от ленинизма и все время припоминали его далеко не большевистское прошлое, Троцкий не мог больше смолчать. В предисловии к вышедшему в июне 1924 года третьему тому своих сочинений, названным им «Уроки Октября», он поведал стране как о самой революции, так и о прошлом тех, кто так старательно критиковал его. Для чего он и подверг уничижительной критике поведение в октябре 1917 года Зиновьева и Каменева, «которые проводили ложную политику». При этом Лев Давидович повел речь о событиях 1917-го таким образом, что у всех читавших его статью не оставалось и тени сомнения: в том, что революция произошла в России, она обязана именно ему и никому другому! Более того, каждый, кто читал «Уроки Октября», приходил к неизбежному выводу: в стране был только один человек, способный понимать всю сложность ситуации и вести ее к светлому будущему. И этим человеком был не кто иной, как сам Лев Давидович Троцкий.

Если же рассматривать «Уроки Октября» с точки зрения политики, то это был вызов тем «отдельным товарищам», которые ничего не понимали и ничего не умели. Ни в политике, ни в экономике. «Отдельные товарищи» все поняли как надо и нанесли ответный удар. Как и всегда в таких случаях, в средствах не стеснялись. Стали распространяться слухи о желании Троцкого стать «красным Бонапартом» и поставить крест на большевистской революции. Разносчики этих слухов очень убедительно доказывали, что Троцкий всю свою жизнь ненавидел Ленина и его дело, обманом втерся к нему в доверие и теперь, когда вождь болен, решился показать свое истинное лицо.

Особый успех имел листок, озаглавленный «Маленькая биография большого человека». Троцкому, с нескрываемой иронией писал неизвестный автор, очень нравится называть себя старым большевиком, непонятно только, когда же он успел им стать? В партию-то он вступил лишь в 1917 году, и по большому счету Троцкому следовало называть себя старым меньшевиком, каковым он и являлся на протяжении целых четырнадцати лет.

Удар был нанесен мастерски, листок с биографией Троцкого пользовался большим успехом и заставил некоторых его сторонников задуматься... Но куда более сильное впечатление произвела листовка под интригующим названием «Что писал и думал Ильич о Троцком», в которой содержались все ругательства Ленина по его адресу начиная с 1904 года.

Появились другие документы, из коих следовало, что у Ленина все это время не было злейшего врага, нежели Лев Давидович. Но это не совсем так. По своим воззрениям Троцкий стоял между двумя воюющими фракциями, а после 1917 года выступал как ближайший сподвижник Ленина. Конечно, он имел свои собственные взгляды на все насущные проблемы развития страны.

Нельзя сказать, что этим слухам сразу же и безоговорочно поверили, но известные сомнения они вызывали. Еще больше эти сомнения усилились, когда в партийной печати началась настоящая «литературная» дискуссия на тему: «Кто есть кто в руководстве партии». Первой ласточкой стала неподписанная статья в «Правде» под названием «Как не нужно писать историю Октября», автором которой был Бухарин. В ней Николай Иванович отчаянно защищал Зиновьева и Каменева и объяснял их ошибки «временным разногласием» с вождем.

Затем в бой вступили сами «предатели революции», которые не пожалели черной краски для ее «демона». Конечно, они прекрасно понимали истинную суть «Уроков», о чем прекрасно скажет позже сам Зиновьев. «Уроки Октября», — откровенничал он, — были только предлогом... Ведь надо же понять, что было. А была борьба за власть. Все искусство состояло в том, чтобы связать старые разногласия с новыми проблемами. Для этого и был выдвинут «троцкизм»...»

Зиновьев выступил с циклом лекций по истории партии до февраля 1917 года, и Троцкий упоминался в них все пять раз. Да и то далеко не с самой лучшей стороны. Не забыл он и его меньшевистское прошлое, и дружбу с «мерзавцем» Парвусом, и «августовский» блок.

Ну а затем, словно по мановению волшебной палочки (которая была уже в руках у искусного дирижера), на Льва Давидовича обрушился поток ругани. Против него выступили такие видные деятели партии, как Калинин, Рыков, Бухарин, Молотов, Сокольников и даже сочувствовавший Троцкому Дзержинский. Ему припомнили и небольшевистское прошлое, и ругань Ленина, и более чем странное поведение в Брест-Литовске.

Как это ни удивительно, но тот самый Сталин, который по своим воззрениям примыкал весной 1917-го к меньшевикам, в творении Троцкого не упоминался. Не было желания тратить чернила на «выдающуюся бюрократическую посредственность партии»? Думается, вряд ли. По всей видимости, Троцкий, хорошо зная о плохих отношениях Сталина с бывшими соратниками и нанося по ним удар, полагал, что генсек не упустит случая расправиться с ними с его помощью.

Но... ничего из этого не получилось. А вот Сталин не захотел упускать представившийся ему великолепный шанс вбить свой первый гвоздь в крышку будущего гроба для Троцкого. Он решил использовать развернувшуюся «литературную дискуссию» для того, чтобы уничтожить Троцкого как теоретика и противопоставить «троцкизм» «ленинизму».

Обвинив «бывшего меньшевика» Троцкого в недоверии лидерам партии, Сталин определил «троцкизм» как «недоверие к большевистской партийности, к ее монолитности». «Троцкизм в области организационной, — писал он, — есть теория сожительства революционеров и оппортунистов, их групп и группировок в недрах единой партии».

Напомнив об основополагающем положении Троцкого, что «подлинный подъем социалистического хозяйства в России станет возможным только после победы пролетариата в важнейших странах Европы», Сталин противопоставил ему целый ряд высказываний Ленина о возможности построения социализма в отдельно взятой стране.

«Чем, — вопрошал он, — отличается теория Троцкого от обычной теории меньшевизма о том, что победа социализма в одной стране, да еще отсталой, невозможна без предварительной победы пролетарской революции в «основных странах Западной Европы?» И сам же отвечал: «По сути ничем. Сомнения невозможны. Теория «перманентной революции» Троцкого есть разновидность меньшевизма».

Развенчивая теорию «перманентной революции», заигравшийся Сталин совершил непростительный промах, написав, что «никто из большевиков не помышлял о немедленном захвате власти на другой день после февральской революции». Напрочь «позабыв», что Ленину пришлось добиваться выдвижения лозунга «Вся власть Советам!» вопреки сопротивлению Каменева и его собственного.

Да и зачем помнить о таких пустяках? Шла отчаянная драка за власть, и все средства были хороши. Что же касается поведения самого Сталина, то как тут не вспомнить хорошо ему известное из Библии «Единожды солгав...» И после того как он солгал себе весной 1917-го, прозрев в два дня, лгать другим не представляло никакого труда. Да и не мог он во всеуслышание заявить: «Да, товарищи, весной 1917-го я расходился с Лениным по всем принципиальным вопросам большевистской тактики, но затем в два дня прозрел и стал верным ленинцем».

Впрочем, чего удивительного! Ложь и подмена понятий — точно такой же инструмент политика, как и компроматы, которые теперь сыпались на поникшего Троцкого со всех сторон.

Разбив Троцкого как теоретика, Сталин не замедлил ударить и по Троцко-му-практику. Потому и последовало его категоричное: «...никакой особой роли ни в партии, ни в Октябрьском восстании Троцкий не играл и играть не мог». Да и как он мог ее играть, если был человеком «сравнительно новым для нашей партии в период Октября»?

Троцкого уже ничто не могло спасти, и даже его заявление о том, что он «шел к Ленину с боями, но пришел к нему полностью и целиком», осталось гласом вопиющего в пустыне. По указанию Сталина во всех партийных организациях принимались резолюции против Троцкого, коммунисты армии и флота требовали его смещения с поста военного министра. Однако дальше всех пошел не забывший своего позора при обороне Петрограда Зиновьев, и с его подачи Ленинградский губком предложил исключить Льва Давидовича из партии.

Конечно, не всем военным нравилась отставка Троцкого, и прежде всего тем будущим командармам и комбригам, которые учились в военной академии и все как один стояли на позициях Троцкого. И, как повествует одна из легенд, они предложили ему арестовать Сталина и все его окружение. Троцкий продумал целую ночь и только под утро ответил: «Не могу...» Видимо, понял: даже с его красноречием ему уже не поднять Красную Армию против ЦК и Политбюро. Хотя кто знает... Смогли же большевики взять власть практически без выстрелов...



ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Судьба опального «демона революции» решалась на январском пленуме ЦК РКП(б) 1925 года, на котором его и заменили на посту наркомвоенмора на Михаила Фрунзе. Но вот в партии оставили. И как это было ни удивительно для всех, за него вступился сам Сталин. Да, теперь он мог поиграть. Что только про него не говорили! И грубый, и властный, и подлый! Хотя и обращение с инакомыслящими самого Ленина вряд ли можно было признать за образец корректности.

Но при всей своей грубости Ленин был напрочь лишен мстительности или обиды, и раскаявшийся грешник был для него зачастую дороже ортодоксального партийца. Потому он и считал, что «без особой надобности неправильно вспоминать такие ошибки, которые вполне исправлены». «Ленин, — вспоминала сестра М.И. Ульянова, — умел быть снисходительным к ошибкам товарищей, если эти ошибки вызывались не злой волей или неведением... и тогда потерпевший товарищ находил всегда поддержку у Ильича и защиту...»

«Ленин был диктатором, — писал в своей знаменитой книге «Жизнь Ленина» Луис Фишер, — но не таким, каким позже стал Сталин. Он относился с величайшей беспощадностью к тем, кого считал своими политическими врагами, т.е. к тем, кто оспаривал монополию коммунистической партии и правомочность ее эдиктов. Но внутри большевистского аппарата власти он предпочитал пользоваться орудиями убеждения, он изматывал противников ожесточенными спорами, в худшем случае понижая или увольняя их; иногда он прибегал к таким мерам, как исключение из партии, изредка — к ссылке, но никогда не посылал товарищей по партии на расстрел лишь за то, что они не разделяли некоторых его мнений.

Его диктатура была диктатурой воли, упорства, жизнеспособности, знаний, практического чутья и убедительности. Сила и сама по себе представляет сильный довод. В руках такого хитрого политика, как Ленин, с его авторитетом и престижем (он спас советскую революцию), сила служила лучшим доводом против внутрипартийной оппозиции.

Его ум и решительность подавляли противника, убежденного в непобедимости Ленина: приняв решение, Ленин не отступал от него, а в правоте своего решения он не сомневался никогда. Он был силен и никогда не страдал от чувства личной неполноценности. Его самоотверженность была такова, что никто не мог обвинить его в личном тщеславии или корыстолюбии. Другие большевистские вожди Троцкий, Рыков, Дзержинский, Сталин, Каменев, Бухарин, Зиновьев не обладали и малой долей ленинской уверенности в себе, в которой политический фанатизм сочетался с трезвостью.

Ленин не раз признавал свои ошибки, потому что его позиция была неуязвимой. Он приветствовал критику и тем самым обезоруживал ее. Его законом было единоначалие, не ограниченное никаким народным вето. Такая система власти существовала в России веками. Ленин ее усовершенствовал. Он знал, что сидел в Кремле потому, что царь и Керенский не проявили вовремя твердости. Понятно, что сам он никаких поблажек не давал».

И как тут не вспомнить одно из заседаний IV Всероссийского съезда профсоюзов, на котором разъяренный Сталин чуть ли не матом крыл Рязанова и Томского. А когда Рязанов ответил ему тем же, он грубо оборвал его: «Замолчите, шут гороховый!» Тогда в дискуссию, которая превратилась в самый обыкновенный кухонный скандал, вмешался Ленин. Он тоже критиковал Рязанова и Томского, но сделал это так деликатно, что их фракция не только отменила свою резолюцию, но и как ни в чем не бывало проголосовала за решение ЦК.

И если уж он простил по прошествии времени предательство Зиновьева и Каменева, то мог простить и «национальные» заблуждения Сталина. Если бы, конечно, поправился. Ведь что бы там ни говорили, но болезнь не могла не действовать на его отношение к людям. И если уж его раздражала сама Крупская, то что же говорить о Сталине. Особенно если учесть, что именно он олицетворял в тот период в сознании Ленина наложенные на него запреты. Да и не мог он даже при всем желании бросаться такими кадрами...


* * *

Отношение к ошибавшимся Сталина было иным. Он открыто ругал их, и те, кто осмеливался выступить против него, навсегда становились его врагами, независимо от того, были ли они правы или нет.

Сталин никогда не стремился переубедить своих оппонентов, а пытался сломить их сопротивление подчинением своей воле. Когда же это не удавалось, он без жалости расставался с такими людьми. Сначала изгоняя их из своего окружения, а потом и из жизни. И, кто знает, вполне возможно, что хорошо знавший его Сосо Иремашвили был не далек от истины, когда говорил, что главное для его приятеля было внушить страх и одержать победу...

«Его ум, — заявлял Троцкий, — лишен не только блеска и полета, но даже способности к логическому мышлению. Каждая фраза его речи преследует какую-то практическую цель; но речь в целом никогда не поднимается до логического построения». Зато, согласно тому же Троцкому, такие свойства интеллекта, как хитрость, вероломство, способность играть на низких свойствах человеческой натуры, «развиты у Сталина необычайно и при сильном характере представляют могущественные орудия в борьбе». Конечно, Сталин прекрасно знал, что говорили у него за спиной, и вот теперь он, смеясь над всеми опешившими простаками, куда как убедительно доказал им: все это только ничего не стоящие слова.

Да, он был груб, но только с врагами! Да, он мог проявить и проявлял свою «необъятную власть, но только тогда, когда надо было спасать партию! Но он, как теперь все могли увидеть, не был ни злопамятным, ни мстительным. И его защита поверженного Троцкого служила тому лучшим примером! «Мы не согласились с Каменевым и Зиновьевым, — терпеливо объяснял он свою «мирную» позицию несказанно удивленным его странным либерализмом партийцам, — потому что знали, что политика отсечения чревата большими опасностями для партии, что метод отсечения, метод пускания крови — а они требовали крови — опасен, заразителен: сегодня одного отсекли, завтра другого, послезавтра третьего, — что же у нас останется в партии?»

Такое нравилось, и параллель напрашивалась сама собой. Вот так же вел себя с раскаявшимися противниками и сам Ленин. Разве не он, требовавший исключения Каменева и Зиновьева из партии, в конце концов, заступился за них и сказал: «Хватит, товарищи! Повинную голову меч не сечет!» Что на самом деле лежало за всепрощением Сталина, в который могли верить лишь неискушенные в дворцовых играх простаки? Да, со стороны все казалось странным. Троцкий не верил ни в какие социализмы и ни в какие россии, боролся против всех, и в то же время остался не только в партии, но и в Политбюро. И остался он в партии с подачи того самого Сталина, который ненавидел его так, как только может один человек ненавидеть другого! Воистину странно...

Но... ничего странного не было. Настоящий политик ничего не делает просто так, тем более в отношении тех людей, которых опасается или недолюбливает.


* * *

Вряд ли Сталин верил в благодарность Троцкого, который не мог не понимать, что сделал для него на январском пленуме ЦК Сталин. Да и не за что ему было благодарить его! Все, что делал Сталин, он делал в первую очередь для себя. Исключить же Троцкого из партии в то время, когда в ней оставались тысячи его сторонников, означало только усилить симпатии к опальному «демону революции» и укрепить его позиции. Что-что, а как умеют жалеть на Руси обиженных Сталин хорошо знал. К тому же Троцкий мог пригодиться ему в качестве противовеса против Зиновьева и Каменева, до которых рано или поздно тоже должна была дойти очередь. И куда лучше было иметь Троцкого под рукой, нежели отпустить его на все четыре стороны. Ну а если придется, то и снова использовать его в качестве козыря, которого до поры до времени держат в рукаве...

Ну а то, как на самом деле относился Сталин к Троцкому, прекрасно иллюстрирует эпизод с книгой американского коммуниста Макса Истмена «После смерти Ленина». Книга стала настоящей сенсацией. Истмен писал ее на основе своих бесед со многими видными большевиками, и теперь весь мир узнал о спрятанном от страны «Завещании» Ленина, о преследовании Троцкого и постоянной грызне между лидерами партии.

Сталин потребовал от Троцкого публично опровергнуть все написанное Истменом. Троцкий оказался в сложном положении. Выбор был прост: либо отречение от американца и сохранение места в партии, либо подтверждение всего написанного в ней, поддержка опасавшихся «термидора» в России лидеров мирового коммунистического движения вокруг него и... изгнание из партии.

Лев Давидович попытался отделаться общими фразами. Но ничего из этого не вышло. Сталин был настроен очень решительно, и, в конце концов, Троцкому не осталось ничего другого, как только согласовывать свою статью с генсеком. Более того, Сталин собирался дать в печать некоторые документы, из которых становилось ясно, что Троцкий отнюдь не раскаялся, а написал свое опровержение на книгу Истмена под давлением партии.

Но Сталин переиграл. Он стал знакомить своих соратников с предварительным текстом статьи Троцкого, дабы лишний раз убедить их в непоследовательности Льва Давидовича. Один из таких текстов попал к члену президиума Коминтерна Д. Мануильскому, который, толком не разобравшись в чем дело, дал статью для ее опубликования в «Юманите».

Теперь возмутился уже Троцкий. Ведь что бы он теперь ни написал, это выглядело бы слишком натянутым, и всем стало бы ясно, что он был вынужден писать под давлением. Сталин попробовал было нажать на него, однако его обвинили в интриганстве и запретили публиковать свою собственную статью о Троцком.

«Юманите» пришлось дать опровержение, и тем не менее Троцкий все же дал в печать последний вариант своего отречения от Истмена. Сталин по достоинству оценил этот поступок Троцкого и в своем послании к Молотову писал, что своим ответом на книгу Истмена Троцкий «предопределил свою судьбу, т.е. спас себя».

В качестве награды за свое отречение Троцкий стал членом президиума ВСНХ, начальником Главэлектро и председателем по вопросам качества продукции и Главного концессионного комитета при СНК. Конечно, он хотел сесть в кресло Дзержинского, однако пока Сталин полностью не простил его, об этом нельзя было даже и думать. Тем не менее нападки на Троцкого в прессе прекратились, и Лев Давидович ждал своего часа...


* * *

Как уже говорилось, после печальных событий летом и осенью 1924 года на первый план вышли крестьянские проблемы, и на состоявшемся 3 января 1925 года заседании Политбюро разбирался только один вопрос: «О положении в кооперации». И именно это самое «положение» во многом определило всю дальнейшую политику партии на селе. На заседание были приглашены руководитель Центросоюза Л.М. Хинчук и председатель Селькосоюза Г.Н. Каминский.

Каминский выступил с острой критикой вмешательства партии в работу местных кооператоров, призвал прекратить исключение из кооперативов крепких крестьянских хозяйств: «Мы теряем в кооперации наиболее крепкие хозяйства, что экономически ослабляет кооперацию... Нам важно в сельскохозяйственной кооперации объединить все крестьянство, пусть даже кулаков, потому что гораздо выгоднее нам иметь кулака в сельскохозяйственной кооперации под нашим наблюдением, нежели вне ее, распыленного, следовательно, несравненно более бедного и опасного».

В свою очередь, Сокольников говорил о том, что ни о какой «настоящей» кооперации не может быть даже и речи. Да и откуда ей взяться, если средства, которые вносил крестьянин в кооперативы, составляли ничтожную часть их имущества, что объяснялось его бедностью. Кооперация, заявил Сокольников, может развиваться в больших масштабах только при известном уровне подъема крестьянского хозяйства. А чтобы «паупер-крестьянин» стал «мелким фермером», надо добиться того, чтобы старательный крестьянин не был дискриминирован и не боялся накопления.

Члены Политбюро внимательно слушали. Но вся беда была в том, что, по большому счету, во всем руководстве страны только народные комиссары финансов и земледелия Г.Я. Сокольников и А.П. Смирнов понимали, о чем идет речь. Что же касается Сталина и Бухарина, то, судя по тем вопросам, которые они задавали, вывод был однозначен: ни главный теоретик партии, ни ее главный организатор толком даже не понимали, что спрашивали. Г.Н. Каминского поддержали А.П. Смирнов и М.И. Калинин, которые тоже выступили против господствующего тогда понимания понятия «кулак».

А вот сдержанность Каменева, и особенно «крестьянофила» Зиновьева, на январском заседании удивила всех. Свое отношение к кулаку они высказывали весьма неопределенно и, судя по всему, не очень одобряли поворот к нему. Итог дискуссии подвел Сталин. «Кулака, — сказал он, — в кооперацию надо обязательно допустить... но не надо допускать в правление общества... В правлении общества даже один кулак будет опасен. Кулак — человек умный и опытный. В составе правления он может повести за собой десять некулаков».

Странное заявление. Речь шла о строительстве новой деревни, а людей «умных и опытных» предлагалось не допускать к управлению этим самым строительством. И если бы речь шла о партии, то слова Сталина звучали приблизительно так: «Коммунистов можно и нужно пускать в партию, но что касается Центрального Комитета и Политбюро, то там им делать нечего...»

И получалось так, что к управлению кооперативами привлекались отнюдь не «умные и опытные» люди, а преданные делу партии неучи. Но как бы там ни было, теперь все дело — за комиссиями, призванными разработать различные проблемы кооперации для вынесения их на апрельский пленум и XIV партийную конференцию.

Несмотря на такое, во многом показное, внимание к деревне, настоящая связь с нею так и не была установлена. Тем не менее зимой и весной 1925 года кампания «лицом к деревне» достигла своего апогея. В то же время началась подготовка к проведению экономических реформ на селе, и прежде всего в отношении кооперации. Именно потому вопросы крестьянской политики в начале 1925 года стояли первыми на повестке дня всех партийных и советских собраний.

Центральные газеты печатали посвященные битве за деревню материалы на первых страницах. Партийные функционеры старались перещеголять друг друга «заботливым» отношением к крестьянам, что выразилось в их поездках по стране.

Известные слова Ленина о том, что нэп — это «всерьез и надолго», Зиновьев перефразировал на свой лад: «Лицом к деревне» — всерьез, надолго... навсегда...» Но дальше всех пошел Бухарин, который в выступлении 17 апреля 1925 года на Московской губернской конференции заявил: «В общем и целом всему крестьянству, всем его слоям нужно сказать: обогащайтесь, накапливайте, развивайте свое хозяйство!»

Столь дерзкий призыв еще выйдет ему боком, но пока романтически настроенный Николай Иванович даже не предполагал, чем для него обернутся эти совершенно в общем-то естественные слова.

Хотя было бы куда удивительнее, если бы в тот самый момент, когда партия повернулась «лицом к деревне» (лучше бы не поворачивалась!), один из ее лидеров заявил бы тем самым крестьянам, с помощью которых должна была строиться промышленность: «Беднейте, ничего не копите и не развивайте свое хозяйство!»



ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

XIV партконференцию, состоявшуюся в апреле 1925 года, многие историки и по сей день считают апогеем нэпа. Главной ее темой стали новая крестьянская политика и дальнейшее развитие кооперации. Во многом это объяснялось все той же невразумительной политикой руководства страны в отношении к деревне и в первую очередь нереалистическими представлениями о кулаке. Судя по докладу Рыкова, она сводилась к следующему. Для развития производительных сил деревни было необходимо использовать имевшуюся в наличии свободную землю и свободную рабочую силу. Вопросы найма рабочей силы и аренды земли должны были решаться без административного давления. С частным капиталом можно было конкурировать только экономическими методами.

Кулак получал право на участие в кооперативах, так как только путем использования его хозяйственных возможностей можно было поднять национальный доход. Применение наемного труда и аренда должны были уменьшить безработицу, вызванную «аграрным перенаселением». Что уже начинало сказываться на городах с их отсутствием рабочих мест и жилья.. И эти самые рабочие места надо было создавать в сельском хозяйстве.

По-новому была сформулирована и роль кооперации, которую было решено вывести на высокий экономический уровень российских товариществ довоенного периода, когда кооперация объединяла около 12 миллионов крестьянских хозяйств.

Не обошлось, конечно, и без идеологии. В ее основе лежала ленинская статья «О кооперации», в которой Бухарин видел «на долгие годы программу нашей партии». Что же касается правительства, то Рыков считал кооперативы «нашим главным, почти единственным рычагом», способным привести «докапиталистические и частично капиталистические формы хозяйствования к социализму».

Но в то же время было совершенно непонятно, каким образом кооперирование с его ориентированностью на сферу обращения должно быть связано с созданием коллективного социалистического хозяйства, которое предстояло направить на развитие сферы производства.

Идея о переходе крестьянских хозяйств «от организации торговли к организации коллективного производства» принадлежала Бухарину. А вот как это должно было выглядеть на практике, не знал никто, включая и самого Николая Ивановича.

Против предложенного эволюционного плана развития выступил известный политический диссидент Ю. Ларин. Для него поворот лицом к деревне означал лишь усиление классовой борьбы. И он был не один, кто видел главную задачу в уничтожении мелкого крестьянства. Тем не менее все партийное руководство во главе со Сталиным отвергло идею ускоренной коллективизации и решительно осудило теорию классовой борьбы.

Более того, повернувшиеся «лицом к деревне» лидеры партии пошли на известные уступки. Были снижены налоги, цены на сельхозмашины, увеличены кредиты, разрешены аренда, наемный труд на селе, ослаблен контроль за мелкой торговлей.


* * *

XIV партконференция вошла в историю не только решениями по сельскому хозяйству (которые так и останутся на бумаге), но в первую очередь еще и тем, что именно на ней был принят сталинский план построения социализма в одной стране. Окончательно разуверившись в мировой революции, если он вообще в нее верил, Сталин призывал к решению внутренних проблем.

«На одной лишь трескотне о «мировой политике», — говорил он, — о Чемберлене и Макдональде теперь далеко не уедешь». И руководить страной, по его мнению, могли лишь те, кто умел «прийти мужику на помощь в деле хозяйственного строительства». (Интересно бы узнать, кто же это был.)

Подводя итоги партконференции, Сталин обратил внимание делегатов на то, что «изменение международной обстановки и замедленный темп революции диктовали выбор наименее болезненных, хотя бы и длительных, путей для приобщения крестьянства к социалистическому строительству, для строительства социализма вместе с крестьянством». И главную задачу партии он теперь видел в том, чтобы «сплотить середняков вокруг пролетариата, завоевать их вновь».

Партконференция поддержала идею Сталина о возможности построения социализма в одной стране. Однако троцкисты выступили против, и их теоретик Преображенский сформировал «закон первоначального социалистического накопления», который подразумевал ускоренный рост промышленности за счет крестьянства. Поведав об этом делегатам съезда, Преображенский набросился на выдвинутый Бухариным лозунг «Обогащайтесь!», который, по сути, игнорировал классовое расслоение в деревне.

Однако Зиновьев не дал ему говорить на эту в общем-то щекотливую для многих тему, и на какое-то время бухаринский лозунг был снят.


* * *

И все же будет, наверное, неправильным сводить идею построения социализма в одной стране только к Сталину. Одного желания в таком деле мало. Для «построения социализма в одной стране», или к переходу на позиции «национал-большевизма», требовались еще и определенные условия. Таковые условия в стране были, и в связи с этим надо напомнить вот о чем. Еще в 1918 году один из самых светлых российских умов П.Б. Струве говорил, что период войн и катастроф в России неизбежно приведет к идее ее национального возрождения, то есть к тому самому социал-большевизму, против которого был так настроен Троцкий.

Эту идею развил молодой профессор-правовед Н.В. Устрялов. Волею революционных судеб он оказался в 1919 году в столице колчаковского правительства — Омске. И уже тогда высказал весьма неординарную для русского интеллигента мысль о том, что если большевики победят, значит, именно они нужны России и именно через них пойдет дальнейшая история страны. Устрялов предсказал и переход от демократии к диктатуре, поскольку он, по его мнению, был не только исторически неизбежен, но и необходим. Несмотря на все то зло, которое принесли с собой большевики, уверял Устрялов, именно они «диалектически становятся орудиями добра».

Следовательно... «советская власть есть единственно национально-русская власть, несмотря на ее видимый интернационализм». И в данных исторических условиях восстановить русское национальное государство и его мощь могли только большевики. Что же касается их интернационализма, то он, по словам Устрялова, был в большей степени декларативным, и Ленин со своим союзом, и Сталин со своей «автономизацией», по сути дела, стремились к одному и тому же: могучему и неделимому государству.

Ну а все вместе сказанное означало только одно: каждый любящий Россию должен не бороться с большевиками, а помогать им. Этот призыв нашел весьма широкий отклик как в самой России, так и среди эмигрантских кругов. Оставшейся в России интеллигенции он как бы давал вторую жизнь, и получалось так, что они не продались большевикам за хороший паек, а работали на будущее страны.

Большевики быстро поняли ту огромную пользу, какую можно было извлечь из подобных идей и не препятствовали их распространению через знаменитый журнал Устрялова «Смена вех». А тот шел все дальше и, увидев в нэпе мощный инструмент укрепления государства, говорил о политической трансформации режима «к окончательной и всецелой национализации революции». Иными словами, «к неизбежному в этих исторических условиях «возвращению потерянной России».

В явлениях окружавшей его жизни Устрялов видел не только начало возрождения России, но и перерождение большевистского режима, тот самый пресловутый термидор, о котором писала вся эмигрантская пресса и которого так боялся Троцкий. Более того, по Устрялову выходило так, что большевистский переворот не только не прервал естественный ход истории, но и сохранил страну от окончательного распада.

В известной степени так и было на самом деле, потому именно национал-большевизм Сталина и виделся Устрялову единственным выходом из возникшего и уже начинавшего мешать противоречия между интернационалистскими утопиями и реальным историческим заказом сохранения Российской империи, которая теперь стала называться Советским Союзом.

И далеко не случайно такой духовный наставник младороссов (так называли себя национально мыслящие молодые русские эмигранты), как А. Кази-Бек, считал, что старый режим был источен «наркотиками и сифилисом», прогнил до основания и большевики обошлись с ним именно так, как он того заслуживал. Он даже не сомневался в том, что поддерживаемая народом диктатура есть идеальная форма для правления Россией.

Да что там младороссы, если летом 1924 года будущий идеолог фашизма доктор Геббельс объявил себя национал-большевиком и заявил: «У государственного социализма есть будущее. Я верую в Россию. Кто знает, для чего нужно, чтобы эта святая страна прошла через большевизм... Мы должны преодолеть усталость государства... С Востока идет идея новой государственности, индивидуальной связи и ответственной дисциплины перед государством... Национальная общность — единственная возможность социального равенства». И ничего странного в таком заявлении Геббельса не было. Не только Россия, вся послевоенная Европа стояла на перепутье исторических путей.

Старая система изжила себя, и не случайно самой популярной книгой того времени стало сочинение О. Шпенглера «Закат Европы», на волне идей которой возникли и идеи «нового порядка». И больше всего подверженными этим идеям оказались молодые люди, которые желали видеть свои страны не только великими, но и обновленными.

Очень много от социал-большевизма взял и нарождавшийся фашизм. При этом Россия и не думала копировать опыт итальянских и немецких социал-националистов. «Зачем нам фашизм, — вопрошал тот же Устрялов, — если у нас есть большевизм? Видно, суженого конем не объедешь. Тут не случай, тут судьба... Конечно, русский большевизм и итальянский фашизм — явления родственные, знамения некоей эпохи. Они ненавидят друг друга «ненавистью братьев». И тот и другой — вестники «цезаризма», звучавшего где-то далеко, туманною музыкой будущего. В этой музыке — мотивы и фашизма, и большевизма. Она объемлет их в себе, «примиряет» их... в категориях диалектики.

Оно и понятно, тогда еще никто не мог предвидеть, чем закончится создание «обновленных» государств, и всем казалось, что разброд и разруху Первой мировой войны могут преодолеть только национал-большевистские и национал-социалистические идеи обновления общества. Впрочем, так оно и было на самом деле, и примеры России и той же Германии — лучшее тому доказательство.

Сколько ни бились немцы со своей страной, расцвела она (и всего за каких-то шесть лет) лишь при Гитлере. И, конечно, переход Сталина к национал-большевизму был вполне закономерен и подготовлен самой жизнью. Да и не был, по большому счету, национал-социализм доктриной одного Сталина, иначе он никогда не пришел бы к власти. О нем мечтало и все население огромной страны, которое куда больше волновали собственные проблемы, нежели какая-то там совершенно непонятная (да и вряд ли кому нужная) мировая революция.

Страна устала от великих потрясений, мучивших Россию со времен первой русской революции, и никто не имел желания ходить в походы на Варшаву или Берлин. А вот строить Днепрогэс и Магнитку люди уже хотели.

Вспомним знаменитый спор Сталина с Лениным относительно формы будущего советского государства. Уже тогда Сталин ратовал за создание единого национал-большевистского государства. Просто ленинский план предусматривал путь к нему более медленный и осторожный. И когда Сталин выступил с идеей строительства социализма в одной стране, это означало ускорение процесса формирования СССР как единой и неделимой советской державы. Уже тогда, в самый разгар нэпа, Сталин закладывал основы будущей имперской, национально-державной концепции правящего режима и того самого возврата и к казачьей форме, и к генеральским званиям, и к воссозданию патриархата, который так больно ударит по чувствам никогда не имевшего отечества Троцкого.

В свою очередь, выдвижение идеи строительства «социализма в одной стране» означало переход к заключительным фазам национально-государственной эволюции большевистского режима.

Конечно, идеи Сталина появились не на пустом месте. Сам Ленин в последних работах уже не привязывал построение социализма в СССР с мировой революцией. А Бухарин в 1922 году на IV Конгрессе Коминтерна говорил об «отсталых формах российского социализма».

Да что там Бухарин, если такой фанатик мировой революции, как Троцкий, указывал на возможность строительства социализма в России без ссылки на мировую революцию. Потому и говорил весной 1923 года слушателям университета им. Свердлова, что «у нас на одном полюсе очень концентрированная и квалифицированная индустрия и что, если весь мир, кроме России, «провалился бы», то Россия при ее средствах не погибла бы!»

Однако все это было пока только в теории. На практике же едва ли не все партийное руководство продолжало ожидать мировую революцию, которая, по его убеждению, и должна была стать сигналом к началу развернутого социалистического строительства.


* * *

Сталин, по всей видимости, уже тогда не верил ни в какие победоносные европейские революции, а потому был готов отказаться от прежних идейных, по сути, уже догматических установок марксизма и перенести акценты на национально-государственный уровень. Однако столь резкий поворот мог поставить точку на его политической карьере, поскольку все еще ослепленная идеей мировой революции партия просто побоялась бы идти за ним.

И как знать, не об этом ли говорил в «Социалистическом вестнике» в феврале 1925 года пожелавший остаться неизвестным автор. «Не буду утверждать, — писал он, — что... наша беда в том, что у нас нет лица, которое могло бы решиться на этот шаг. Все боятся — пойдет ли за ними партия... За последнее время пошли слухи, что Сталин всех перехитрил: он сам взялся за трудный маневр поворота. Его последние выступления на заседаниях Политбюро говорят, что Сталин думает, что он, как единственно безупречный в прошлом и притом держащий в своих руках весь партийный аппарат, может решиться на опасный шаг».

О каком повороте идет речь? И на какой «опасный шаг» мог решиться Сталин? Не на отказ ли от мировой революции? И не потому ли остальные партийцы боялись этот самый шаг сделать, что он явился бы вызовом марксизму? Если это было так, то как бы повторялась ситуация с «Апрельскими тезисами» Ленина, когда никто и слышать не хотел ни о какой социалистической революции, поскольку на том этапе она являлась отходом от традиционных воззрений Маркса. И точно так же теперь никто не мог даже помыслить об окончательном уходе от идей мировой революции и о торжестве национал-большевизма.

Да, тогда Ленину удалось переломить ситуацию и заставить, если и не поверить ему, то, во всяком случае, пойти за ним. Но то был Ленин, признанный лидер партии и ее теоретик. Сталин ленинской харизмой не обладал, и ни Каменев, ни Зиновьев, ни тем более Троцкий не могли даже и помыслить о том, что правы не они, а тот «азиат», как однажды назвал Ленин Сталина, никогда не блиставшего в теории.

Точно так же смотрел на попытки недоучившегося семинариста заниматься высшими материями и признанный самим Лениным главный теоретик партии Бухарин.

И до поры до времени Сталин был обязан представляться рьяным сторонником мировой революции, что он с успехом и делал. Умело превратив отклонения от нее в подготовку к будущему наступлению, он заговорил о «двух стабилизациях»: капитализма (крестьянство) и советского строя, который закреплял завоеванные позиции и шел вперед по пути к победе. «Мы, — говорил он, — можем построить социализм, и мы будем в строительстве вместе с крестьянством, под руководством рабочего класса». И это самое «руководство» означало многое.

Сталин как бы соглашался на многое, но вместе с тем давал ясно понять: ни о каком завоевании крестьянством власти, о котором предупреждал Устрялов, не может быть и речи. И в то же время, как бы отвечая Бухарину, подчеркивал, что полная победа социалистического уклада над «элементами капитализма» является вопросом ближайших лет. Да, он соглашался с Бухариным, но только на словах.

В отличие от него, Сталина не устраивал столь длительный период, и он мечтал о максимально быстром достижении окончательной победы. Именно тогда он, по сути дела, впервые вышел из привычной для него тени на ярко освещенную политическую сцену и повел себя не как закулисный боец, а как стратег, который многое знал и видел то, чего не видели другие. Поэтому и проповедовал строительство социализма в одной стране в довольно резкой манере. Более того, сама идея получала у него как бы второе рождение, и он вкладывал в нее вполне определенный политический и идеологический смысл.

И если так оно и было на самом деле, то надо отметить в высшей степени то изумительное политическое чутье, которое позволяло Сталину лавировать между «освящением» новой политики партии на селе и своими собственными намерениями решительного штурма нэпа, что, в сущности, и явилось окончательным оформлением его теории построения социализма в одной стране с переходом на позиции радикального национал-социализма.



ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Состоявшийся после партконференции III съезд Советов принял ряд важных мер «для быстрейшего укрепления и подъема всей массы крестьянских хозяйств с целью поднятия их доходности».

Дело оставалось за малым: за претворением всего начертанного в жизнь, что оказалось весьма проблематичным в рамках той партийной и хозяйственной бюрократической системы, в рамках которой должен был строиться социализм. Несмотря на то что после состоявшихся в начале года перевыборов в Советы и некоторого оживления крестьян доля коммунистов в сельсоветах значительно упала, а влияние кулаков и «антисоветских элементов» усилилось, лидеры партии увидели в них первую ласточку в сторону поворота «лицом к деревне».

Положение осложнялось еще и тем, что не очень многие партийные и советские руководители понимали, как надо сочетать свободный рынок с тоталитарным государственным строем. И вся беда большевиков заключалась в том, что та концепция кооперации, которую они выработали весной 1925 года, была изначально обречена на неудачу. По той простой причине, что в своей установке на кооперацию они исходили из противоречащих друг другу целевых установок. С одной стороны, их усилия были направлены на перевод средств зажиточных крестьян на «социалистические рельсы», с другой — они хотели использовать кооперативы «в качестве средства проведения государственной социальной политики», с помощью которой собирались поддерживать бедняков.

Идея Бухарина о «кооперативных ступенях», которые должны были разрешить эти противоречия и согласно которой колхозы были задуманы для бедняков, потребительские кооперативы — для середняков, а кредитные кооперативы — для зажиточных крестьян, оказалась изначально нежизнеспособной. И не случайно известный экономист В.П. Данилов назвал замысел Бухарина данью «схоластике, возникшей из восторга перед абстрактно-логическими конструкциями».

Противоречивость кооперативной политики заключалась и в различиях идеологических и экономических взглядов. Об экономическом повороте в аграрной политике можно было говорить скорее в теоретическом, нежели в практическом смысле. Поворот лицом к деревне не означал отказа от конечной цели — коллективизации. Скорее наоборот, принятые меры должны были лечь в основу последующей коллективизации. Тем не менее большая часть намеченных мероприятий не была реализована, и уже к концу 1925 года у партии появились новые политические ориентиры.

Решающую роль в конечной смене курса сыграли дискуссии о расслоении крестьянства и «кулацкой опасности». Потому с такой злостью и набросился Зиновьев летом 1925 года на провозглашенный Бухариным лозунг «Обогащайтесь!», доказывая его вредность в обстановке, когда «кулак в деревне стал опаснее, чем нэпман в городе». Он на дух не принимал идеи национал-большевизма и предлагал ввести специальный курс по изучению устряловских идей как крайне опасных и вредоносных. Его поддержала Крупская, на что Бухарин ответил резкой отповедью.

Политбюро запретило печатать статьи спорщиков и особого внимания на перепалку между ними не обратило. Лидерам партии было не до споров, и все свое внимание они обратили на уже начатое ускоренное индустриальное строительство.


* * *

Но... все это было только началом. И вся беда заключалась в том, что, несмотря на прекрасный урожай 1925 года, полученных доходов было недостаточно для совершенно необдуманного строительства в стране 111 новых заводов и шахт, запланированного на январь.

Страну поразил товарный голод, богатые крестьяне не спешили продавать хлеб, поскольку покупать им было нечего. Планы индустриального развития и экспорт провалились, положение пришлось спасать посредством замораживания нового капитального строительства, продажи водки и повышения косвенных налогов.

Как и всегда в таких случаях, начались споры о том, кто виноват, идеологи правых во главе с Бухариным, которые добились значительных уступок крестьянству, или исполнительные органы: СТО во главе с Каменевым и Совнарком Рыкова. И лучше всех причины неудач объяснил министр финансов Г. Сокольников. «Пока в Лондоне и Нью-Йорке нет советской власти, а в СССР преобладают рыночные отношения, — заявил он, — говорить о реалистичных планах (а значит, и о марксистском социализме) не приходится. То мировая конъюнктура, то крестьянство будут поправлять советское правительство, вносить «поправки крестплана к нашему Госплану».

Осенью 1925 года стало окончательно ясно: свободные в своем выборе крестьяне будут отдавать хлеб только в обмен на промышленные товары, что было возможно только при увеличении производительности труда. Для чего, в свою очередь, требовалось техническое переоснащение за счет ввоза оборудования из-за рубежа или путем строительства машиностроительных, металлургических и энергопроизводящих предприятий в СССР. Чего опять же было невозможно добиться без ввоза технологий и оборудования из-за границы.

Но чтобы получить необходимые для этого средства, надо было вывозить сельскохозяйственную продукцию за рубеж. Иными словами решившие строить социализм в одной стране правые большевики были вынуждены идти на поклон к капиталистам и своему крестьянству. Таким образом, экономика оказалась загнанной в тупик. И если Рыков, Бухарин и Сталин все еще продолжали надеяться на то, что крестьянский рынок позволит стране получить необходимые для рывка средства, то Зиновьев и Каменев уже тогда думали иначе.


* * *

Сегодня уже никто не скажет, чем же на самом деле руководствовались «предатели революции» в своей политике — желанием сбросить Сталина или вывести страну из экономического тупика. Но дожидаться нового кризиса они явно не собирались. Пока же они довольно вяло нападали на партийную линию, и тем не менее многим было ясно, что настоящая война не за горами.

Как и всегда в сложных ситуациях, Сталин выжидал. Он продолжал говорить о строительстве социализма в одной стране, а вот пути-дороги к нему предоставил искать другим. Но дело в том, что искать эти самые пути-дороги было некому, а тот, наверное, единственный человек, который мог бы их найти, уже больше года лежал в мавзолее.

И, зная Ленина, можно не сомневаться: он бы нашел в очередной раз «что делать». Только по той простой причине, что умел думать и делать порой самые парадоксальные, но, как зачастую оказывалось, самые верные выводы. Что же касается остальных лидеров партии, включая и Сталина, то они могли спорить, подменять понятия, хитрить, обманывать и до бесконечности выяснять, «кто виноват». Не могли они только одного: видеть свет к конце все более затягивавшегося мраком тоннеля.

По большому счету, повторялась ситуация весны 1917-го, когда сидевшие в Петрограде Сталин, Каменев и другие с важностью надували щеки и строили из себя великих теоретиков. Но как уже очень скоро выяснилось, все их теории не стоили ломаного гроша. Потому, наверное, и говорил Черчилль, что Россия пережила два великих несчастья: приход Ленина к власти и его столь преждевременный уход из жизни...


* * *

Как того и следовало ожидать, сложная ситуация в стране, бесконечные дрязги между партийными лидерами и непонимание того, что же надо делать, не могли не вызывать новый конфликт. Несмотря на запрещение X съездом фракционной борьбы, после смерти вождя в партии существовало несколько группировок.

В центре стоял сам Сталин. Левыми, к которым примыкали такие видные партийцы, как Пятаков, Сребряков, Крестинский, Иоффе и Радек, руководил Троцкий. Зиновьев и Каменев возглавляли группировку, опиравшуюся на ленинградскую партийную организацию. «Фракцию» так называемых умеренных во главе с Бухариным, Рыковым и Томским поддерживала молодая партийная интеллигенция. Идейным лидером «молодых» был Бухарин, который занимался международным марксистским движением и то и дело менял свои взгляды относительно темпов развития СССР, считая его становление важным, но отнюдь не решающим этапом мировой революции.

Но в то же время он считал жизненно необходимым развивать рыночные отношения в стране, поскольку только они могли сохранить страну для резерва мировой революции. Потому Троцкий и называл Бухарина представителем «национально-крестьянского уклона». Вместе со своими ближайшими соратниками Рыковым и Томским Бухарин стоял за продолжительное развитие нэпа, союз со средним крестьянством и выступал против коллективизации.

Что касается Троцкого, то он ошибочно полагал, что в партии есть только две фракции: «стариков» (Зиновьев, Сталин, Каменев) и «молодых» (Бухарин, Рыков, Томский). И ожидал неизбежной схватки между ними. И, конечно, он был весьма удивлен, когда увидел, что основная борьба началась между Бухариным и Зиновьевым, столкновения между школами которых становились все более ожесточенными.

Но так или иначе в конфликт оказались втянутыми и сами политические тяжеловесы, поскольку нападки их молодых сторонников задевали их самих.


* * *

На этот раз все началось с выступления в начале 1925 года секретаря одного из ленинградских райкомов Д. Саркиса на конференции ленинградской парторганизации. Обрушив шквал критики на Бухарина, Саркис обвинил его в синдикализме за приверженность к идее широкой автономии крестьянских организаций. Если же смотреть шире, то именно так ленинградские партийные лидеры высказали свое недовольство проводимой Политбюро политикой.

И надо заметить, что все предпосылки для начала борьбы против наступления капитализма у оппозиционеров были. Да, после введения нэпа народное хозяйство быстро восстанавливалось, продналог дал положительные результаты не только с экономической, но и с политической точки зрения, поскольку крестьяне уже не испытывали такой ненависти к грабившей их советской власти.

«Я был в Ростове до «новой экономической политики», — писал один из корреспондентов меньшевистского «Социалистического вестника», — и был совершенно поражен той переменой, которую я нашел там: вместо пустого, мертвого, совершенно разоренного города с заколоченными магазинами, который я недавно оставил, я нашел живой, торговый город, все магазины которого заполнены товарами, начиная с пирожных и кончая мехами и... брильянтами, совершенно открыто продаются, покупаются, уплачиваются миллионы рублей за вещи, толпа шумит, женщины блестят нарядами, мехами и жемчугами, театры все открыты и всюду переполнено».

Да, все так, и тем не менее многие люди не понимали введения свободного рынка и видели в нем не столько временное отступление, сколько отречение от завоеваний революции.

Наблюдалось известное смятение и в самой партии, поскольку многие партийцы усматривали в нэпе капитуляцию перед капиталистами. В результате начался массовый выход из партии тех самых рядовых коммунистов, которые посчитали себя обманутыми громкими лозунгами о мировой революции и мировом социализме. Что же касается рабочих, то многие из них были против «свободной торговли» и в своих посланиях Ленину «слезно просили» уничтожить свободу торговли.

Была и еще одна негативная сторона новой политики. Нэп легализовал жажду советской бюрократии к обогащению, и появился мощный слой «красных директоров», переведенных на хозрасчет предприятий. Они шли на увеличение прибыли любой ценой, держали монопольные цены, урезывали зарплату и «удивительно быстро освоили нравы и вкусы бывших хозяев-капиталистов». Ну и само собой понятно, что «красные директора» делали все возможное, чтобы выйти из-под опеки государства.

Что это означало для рабочих и служащих? Резкое сокращение, рост безработицы и полное отсутствие социального обеспечения. И как могли эти самые рабочие, многие из которых были членами партии, воспринимать подобное, когда вместо обещанного рая жить становилось с каждым днем все труднее. Вид заваленных дорогими и недоступными им товарами магазинов вызывал естественное озлобление, и именно отсюда шло вполне объяснимое недовольство теми, кто выдумал нэп, и доверие к тем, кто его критиковал.

Всем этим людям постоянно твердили, что советская власть есть власть в первую очередь пролетариата, а он влачил самое жалкое существование по сравнению с теми же крестьянами, которые, хотели того идеологи партии или нет, в их глазах давно уже превратились в людей второго сорта. Отстаивая интересы нанимателя в его отношениях с наемным трудом, она гарантировала легальные условия для частнопредпринимательской деятельности.

Таким образом, на взгляд многих рабочих в стране сложилась куда как странная ситуация: та самая партия, которая боролась за защиту пролетариата и частью которой она якобы являлась, теперь вместе с любым частником и «красным директором» становилась организатором возрождения капитализма.

Хозяйственный кризис, нэпмановские кутежи на фоне растущей безработицы и ухудшение материального положения рабочего класса вызывали у многих коммунистов чувство растерянности, вели к утрате жизненных ориентиров, погружали в состояние глубокой депрессии. Современники отмечали: «Уже ходят печальные слухи, там застрелился, придя домой, один из героев войны. Не выдержал мелкой и гнусной придирки. Лишняя капля переполнила чашу. Как кровь, лежит пролетарский орден на остывшей груди. А там говорят о преждевременной смерти молодого рабочего, члена союза молодежи. И тоже из-за пустяков... Правда, и мыслящим сейчас трудно разобраться.

Так перемешались два вражеских стана, слились друг в друга, как два зубчатых колеса. Противоречия растут. Социализм, ведущий биржу, пролетарий, царствующий над буржуа. Собственник под охраной рабоче-крестьянской милиции. Где здесь свое и чужое, где враг и друг». Так что все предпосылки для нападок на защищавшего крестьян Сталина у оппозиции были. Однако тот и не думал сдавать свои позиции. Во всяком случае, пока...



ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Ну а пока суд да дело, ситуация складывалась куда как интересная. Апологет эволюционного развития экономики Бухарин во многом опирался на Ленина, но на него опирались и его идеологические противники, пользуясь тем, что вождь так и не сумел поставить все точки над «i» в своем понимании пути развития социализма. Ленин утверждал, что нэп есть не что иное, как «стратегическое отступление пролетарского государства», и Каменев вместе с Зиновьевым цеплялись за эту формулировку как за спасительный круг. Ну а слова вождя о том, что нэп вводится «всерьез и надолго», они опускали...

Сам Сталин активного участия в дискуссии не принимал и до некоторого времени только наблюдал за всем происходящим. И лишь однажды, когда совсем еще недавние защитники крестьянства обвинили партию в «кулацком уклоне», он вступил в спор и очень убедительно доказал, что страна по-прежнему нуждалась в товарном хлебе и даже частичное введение политики «военного коммунизма» не только неправильно, но и опасно. Да и какая могла быть сейчас опасность от развития кулацких хозяйств? Наоборот, польза! И не о догмах теории им надо было заботиться, а о как можно большем поступлении в бюджет части накоплений богатых слоев крестьянства.

Инициаторами уступок крестьянам был и нарком земледелия А.П. Смирнов, и известный экономист-народник Н.Д. Кондратьев. Тот самый Кондратьев, который предупреждал о том, что запасы хлебы растут гораздо медленнее, нежели требуется для развития промышленности. И делал вывод: «Далеко не всякий более быстрый рост индустрии желателен, так как далеко не всякий рост ее объективно возможен без нарушения равновесия всего народного хозяйства, без расстройства рынка и валюты, без отчуждения города и деревни». Что, по сути дела, ставило крест на стратегии Бухарина, Троцкого и самого Сталина.

Тем не менее до нового кризиса все это казалось обычной перепалкой соперничавших между собой теоретиков, с одной стороны, и пытавшихся любой ценой свалить Сталина Зиновьева и Каменева — с другой. Единственное, что очень не нравилось Сталину, так это излишняя, на его взгляд, самостоятельность ленинградской партийной и комсомольской организаций. Потому он и предложил Зиновьеву выступать со своими теоретическими изысканиями как члену Политбюро, а не как руководителю ленинградских коммунистов.

Однако к марту обстановка обострилась настолько, что Орджоникидзе с грустью писал Ворошилову, что обе стороны готовятся к истреблению. Тем не менее до декабря 1925 года эти разногласия оставались для большинства рядовых партийцев тайной. Как это ни печально, но именно тогда коммунисты стали делиться не по идейным платформам, а по месту жительства, что еще больше вело к деградации партии, поскольку члены партии отстаивали не свои убеждения, а сражались за своих вождей.

Да и что оставалось делать поддерживавшим того же Сталина ленинградским коммунистам, которые теперь боялись выступать против Зиновьева, уже успевшего превратиться в местного партийного князя. О Сталине и говорить нечего. В Москве за вольнодумие головы откручивали сразу. И, конечно же, все эти выступления «удельных князей» ему не нравились. Ведь именно они в конечном счете и губили могучие империи. Помимо всего прочего, он прекрасно помнил «грузинский урок» и восстание в Грузии.

Было, конечно, и личное, и «теоретика» Сталина, каким он снова начал себя мнить, несказанно возмущали попытки Зиновьева и близкого к нему Каменева выдавать себя за единственных хранителей чистоты первозданного ленинизма, что очень мешало выработке общей стратегии партии в постоянно менявшихся условиях. Однако Зиновьев оказался честнее Сталина и уже в 1924 году заявил, что в стране нет никакой диктатуры пролетариата, а есть диктатура партии, с чем Сталин, конечно же, не согласился. Он заявил, что делает доклады на съездах от имени ЦК, но единственным идеологом партии не является.

Зиновьев был согласен с ним лишь частично, поскольку идеологом Сталина вообще не считал и в роли первосвященника в построенном Лениным храме видел только себя. А потому и решил бросить вызов Сталину, написавшему учебник по ленинизму для малограмотных, своей «Философией эпохи».


* * *

В новой работе Зиновьев убеждал партию, а вместе с ней и огромную страну, что нэп основан на неравенстве и необходимо как можно быстрее нейтрализовать крестьянство, которое в силу своей природы противостоит диктатуре пролетарита, или скорее диктатуре партии. И, судя по изложенным в «Философии эпохи» взглядам, Зиновьева можно было теперь, как и Троцкого, обвинить в подрыве союза с крестьянством.

Книга Зиновьева, в которой, по мнению Сталина, было все, что угодно, кроме самой «философии эпохи», ему не понравилась. И он ответил грубой критикой, разгромив ее в пух и прах. Зиновьев не выдержал и вместе с Каменевым потребовал смещения Сталина с поста генсека. И повод у них был: к тому времени реальная власть оказалась сосредоточенной в Секретариате ЦК, или, иными словами, в руках Сталина.

Что же касается Каменева, Зиновьева и Троцкого, то их как бы уже не существовало в природе, и тем более в Политбюро. Все вопросы обсуждались заранее, а все их предложения тотчас торпедировались или затягивались на долгое время. Познавшие теперь на своем уже горьком опыте, что такое партийный бюрократизм, униженные вожди требовали превращения Секретариата в чисто технический отдел и возвращения всей верховной власти Политбюро. При этом оба напрочь позабыли о том, что не кто иной, как они сами совсем еще недавно создали руководящую «семерку», отрезав таким образом от правления страной Троцкого.

Вскоре группу «ленинцев» покинул и Дзержинский, предварительно назвав восстание Зиновьева и Каменева «Кронштадтом внутри партии». Феликс Эдмундович однозначно считал, что бывшие вожди раскалывают партию и прокладывают своими необдуманными действиями дорогу будущему Бонапарту, которого он по-прежнему видел не в умеренном Сталине, а в Троцком. Его он ненавидел ничуть не меньше первого.

Сместить Сталина Каменев и Зиновьев намеревались на том самом заседании антитроцкистской фракции, где должна была обсуждаться книга «Философия эпохи». На место генсека они прочили давшего им свое согласие кандидата в члены Политбюро Рудзутака, который, по их мнению, должен был оставаться над схваткой. Однако в самый последний момент тот одумался и на решающее заседание не явился. За что уже в следующем году и стал с подачи Сталина членом Политбюро. Он же будет и первым из высшего руководства, кого арестуют в 1937 году.

Тем не менее обстановка сложилась напряженная. И если Троцкий казался уже отрезанным ломтем, то разрыв с Зиновьевым мог дорого обойтись партии. Его поддерживала не только партийная организация Ленинграда, но и такие выдающиеся в партии люди, как Каменев, Сокольников и Крупская. Да и не было у партии людей, которые в одночасье могли бы заменить столь видную фигуру.

Прекрасно понимавший взрывоопасную ситуацию Сталин схитрил и в качестве пробного шара выпустил Рыкова, который по части грубости мог поспорить с самим генсеком. Рыков взял, что называется, с места в карьер и, не стесняясь в выражениях, принялся обвинять Зиновьева и его группу в подрыве единства партии. «И чем быстрее вы уйдете из партии, — завершил он свою речь, — тем будет лучше для партии!»

Затем случилось то, чего не ожидал никто. Разобиженный Зиновьев даже не стал оправдываться и вместе с Каменевым, Крупской, Евдокимовым и Лашевичем покинул заседание. Напряжение было таким, что Орджоникидзе расплакался, бросив Рыкову гневное: «Что ты делаешь?!» И бросился вслед за группой Зиновьева. Надо было как-то выходить из положения, и за ушедшими послали целую делегацию. И на этот раз они дали уговорить себя вернуться и, по словам Микояна, «договорились не обострять положение, сохранять единство».

Что же касается пресловутой «Философии эпохи», то она была подвергнута суровой правке членами Политбюро, после чего 19 сентября благополучно вышла в свет в самом что ни на есть искаженном виде.


* * *

Оскорбленный в лучших чувствах Зиновьев сдаваться не собирался, и в тот же день ЦК получил подписанное им, а также Каменевым, Сокольниковым и Крупской письмо, которое было названо «платформой четырех». Четверка обвинила партию в «кулацком уклоне» и требовала возвращения к политике «военного коммунизма» и введения «диктатуры промышленности», для форсированного развития которой новые раскольники настаивали на более массовом изъятии средств из деревни. Ну а заодно авторы письма потребовали общепартийной дискуссии на предстоящем съезде.

Возмущенная «девятка» ответила письмом «О фракционной платформе четырех», одно название которого уже ставило Зиновьева и его сторонников в оппозицию к партии. Ваш документ, писал Сталин со товарищи, является полностью «лицемерным и беспринципным», а его истинной целью является не забота о партии и государстве, а новый кризис в руководстве страны.

Сталин был разозлен настойчивостью и неуступчивостью Зиновьева и Каменева и намеревался разобраться с ними уже по-серьезному. И тем не менее Крупская написала в ответном послании: «Ваши обвинения — либо плод больных нервов, либо недостойный шахматный ход, мелкий прием борьбы». Как бы там ни было, еще больше нагнетать атмосферу стороны не решились и перед октябрьским пленумом ЦК с огромным трудом договорились не выносить свои противоречия за пределы кулуарной риторики.

Зиновьев согласовал резолюцию Ленинградской областной организации с Политбюро, а Бухарин «признал» ошибочность своего лозунга «Обогащайтесь!», который так травмировал нежные революционные души Зиновьева, Каменева и Крупской.


* * *

Отказ Бухарина от совершенно естественного для любой нормальной страны лозунга означал не только известную капитуляцию самого Николая Ивановича, но и, как это ни прискорбно, крах всей аграрной политики. И именно тогда, осенью 1925 года, были заложены основы той политики, в результате которой был поставлен крест на ленинском плане создания класса цивилизованных кооператоров.

И чтобы лучше понять, почему это случилось, надо посмотреть, что же происходило в это время с тем самым «лицом», каким партия повернулась к деревне. А не происходило ничего хорошего. Для деревни. По той простой причине, что мало было повернуться к ней лицом, надо было еще эту самую деревню знать. Партия деревню так и не узнала, и именно поэтому ее аграрная политика была обречена. С одной стороны, большевики видели экономическую необходимость сделать крестьян богаче, с другой — они так и не смогли удержаться от борьбы с фантомом «кулака», не имея даже точного определения этого понятия.

И именно поэтому все дискуссии в партии о кулацкой опасности основывались на неадекватной классовой модели крестьянства, принятой на вооружение большевиками и свидетельствовавшей скорее о страхе за существование правящей партии, чем о заботе о самой деревне и понимании происходящих в ней реальных социальных процессах.

Ну и само собой разумеется, что взгляд большевиков на деревню с позиции классовой борьбы был совершенно несовместим с политикой развития производительных сил сельского хозяйства. Руководители страны явно переоценивали процесс дифференциации деревни, которая в 1920-е годы все еще находилась в стадии экономического возрождения.

Сыграло свою отрицательную роль и то, что слова «кулак» и «бедняк» использовались партийными лидерами чаще всего как средство политической борьбы, а не как понятия социального анализа. И как это ни печально для руководства страны, крестьяне понимали ситуацию в деревне куда лучше высокопоставленных авторов партийной аграрной политики. «Если при определении кулака, — говорил один из крестьян, очень тонко уловивший противоречие между политикой классовой борьбы и курсом «лицом к деревне», — принимается во внимание мощность хозяйства, то тогда не нужно власти писать и говорить об улучшении сельского хозяйства в общем, так как известно, что улучшенные формы землепользования делают хозяйство мощным».

Однако никто и не собирался прислушиваться к голосу тех самых людей, из-за которых и разгорелся весь сыр-бор. Страх перед крестьянской контрреволюцией и превращении нэпа экономического в нэп политический направлял дискуссию о социальном расслоении деревни на неверный путь и стал одним из основных мотивов радикального «решения» крестьянского вопроса к концу десятилетия. И в то время как «ленинградская оппозиция» сталинско-бухаринскому руководству продолжала нападки на решения XIV партконференции, расценив их как откровенную поддержку кулака, председатель правительства Рыков всячески защищал аграрную программу партии.

«Строить могучую сеть кооперативных организаций, охватывающих со всех сторон крестьянскую экономику, на одной бедноте, — говорил он, — на разжигании антагонизма между нею и середняками, на обострении классовой борьбы между нею и кулаком, даже самые «ультралевые» деревенские работники, не смогут».

Что же касается выступившего еще в июне вместе с Молотовым и Андреевым против бухаринского лозунга «Обогащайтесь!» Сталина, то он, как всегда, выжидал.

В сентябре состоялся пленум ЦК, посвященный «работе среди деревенской бедноты». Молотов, надо полагать, с подачи Сталина потребовал создания групп бедняков по «совместному с середняками выдвижению кандидатов при перевыборах».

Так, в какой уже раз политика оказалась довлеющей над экономикой. Сталину очень не нравилось, что в сельсоветах первую скрипку стали играть «умные и опытные» кулаки, и он стремился вытеснить их оттуда любой ценой. Потому он и требовал организовать бедноту «для руководящей работы во всех общественных органах деревни, поскольку только она (беднота) считалась «наиболее крепкой опорой коммунистической партии в деревне». Что в конечном счете эту самую деревню и сгубило. Опора на бедноту хороша тогда, когда надо сжигать помещичьи усадьбы и бунтовать. Что же касается строительства, то ничего хорошего от «бедноты» ждать было нельзя.

И уже осенью 1925 года в политике партии явно наметился новый поворот. И как это ни печально, но он стал отнюдь не тем тактическим маневром, с помощью которого партия собиралась «сгладить опасения бедняков и идейных активистов», а пока еще неявным отказом от провозглашенной на XIV партконференции политики «лицом к деревне». Чисто экономические факторы 1924—1925 годов во многом были следствием непродуманной аграрной политики.

Расчет на рекордный урожай 1925 года, который позволил бы совершить за счет экспорта зерна большой скачок в промышленности, не оправдал себя. Из-за дороговизны промышленных товаров крестьяне не спешили продавать хлеб, рассчитывая на увеличение цены. Это привело к значительному замедлению хода хлебозаготовок, в результате чего пришлось вместо запланированного экспорта ввозить хлеб.

Большую роль сыграли и очень низкие по сравнению с частным рынком расценки, по которым кооперативы и госзаготовители расплачивались с крестьянами, что отрицательно отразилось на хлебозаготовках. В конце концов, даже урезанный план оказался невыполненным. Вместо ожидаемой прибыли в 35 миллионов рублей имел место дефицит в 80 миллионов рублей. Надежды на быстрый рост промышленности рухнули, а план Госплана, Рыкова и Каменева был перечеркнут «планом» крестьянина, а также «планом» мирового рынка, основанном на снижающейся цене на хлеб.

Провал заготовительной кампании осенью 1925 года привел к невыполнению аграрной программы. Вместе с тем росло и сопротивление новой крестьянской политике в самой партии, и прежде всего среди деревенских коммунистов, которые после перевыборов потеряли власть, а вместе с нею и теплые места. И именно это самое сопротивление, по всей видимости, во многом повлияло на поворот Сталина к методам военного коммунизма и варварской коллективизации.

Оно и понятно. Новый курс сельские коммунисты встретили в штыки, и уже с осени 1924 года в центр стали поступать сообщения о широком сопротивлении партийных низов новой политике партии в отношении крестьян. Лозунг о свободных выборах без партийного принуждения и о привлечении беспартийных в Советы воспринимался коммунистами провинции с обидой, а порою и с озлоблением: за что кровь проливали?

А работники Курского укома прямо писали, что позиция ЦК в отношении «свободных» выборов и вовлечения беспартийных неправильна: «Так, выполняя директиву ЦК, мы не удержим за собой руководства в Советах». Да и в самом ЦК открыто признавали, что после объявления нового курса среди деревенских коммунистов господствовали «угнетение, уныние и растерянность».

Естественно, ведь из всемогущих правителей они превращались в рядовых работников. Ну а сам новый курс означал для многих партийцев, занимавших посты председателей сельсоветов, лишение их средств к существованию, не говоря уже о потере власти и привилегий.

Значительная часть сельских коммунистов воспринимала новую политику как «поворот лицом к кулаку», и особенно была недовольна постановлениями об аренде и наемном труде. Сыграла свою роль и извечная российская неразбериха, следствием которой явилось отсутствие нормальной координации с центром. И если весной 1925 года ЦК упрекал партийных работников за проведение предвыборной кампании административными методами, то осенью им досталось за то, что они плохо организовывали работу с бедняками.

Большое значение имело и то, что те самые экономические методы, о которых столько говорилось, так и не были предварены в жизнь. И на местах продолжали действовать по старинке, используя чаще всего принудительные меры. Как всегда, в таких случаях перед руководством страны встал извечный российский вопрос: что делать? Повышение закупочных цен способствовало сбыту зерна, однако при этом возникала опасность инфляции и нерентабельности экспорта; снижение же цен вело к уменьшению объема продаж.

Более низкие цены могли улучшить положение государственных заготовителей и кооперативов по сравнению с частниками. Повышение прямых налогов увеличило бы сбыт и уменьшило трудности заготовок, но эта мера противоречила принятой осенью 1924 года политической линии по отношению к крестьянству. Каменев видел основную причину провала заготовок в сокрытии хлеба зажиточными крестьянами, в так называемой забастовке кулаков. В своем заявлении он опирался на июньские данные ЦСУ, согласно которым 12% богатых крестьян владели 33% всего хлеба и 54% — его излишками, которые они скрывали от рынка.

В результате этих ссылок Рыков добился снятия руководителя ЦСУ Попова за допущенные «крупные ошибки». По всей видимости, это было сделано еще и для того, чтобы накануне съезда дискредитировать лидеров оппозиции Каменева и Зиновьева.

Но это уже ровным счетом ничего не решало. С осени 1925 года интерес к крестьянскому вопросу начал быстро падать, что объяснялось прежде всего провалом политики «лицом к деревне». Сообщения из деревни с передовиц были загнаны на последние страницы газетных полос и уменьшились в объеме. Да и само политическое настроение по отношению к крестьянам заметно изменилось: из дружественного оно становилось все более настороженным, а подчас и озлобленным.

После провала практически всех своих наполеоновских планов в отношении сельскохозяйственных заготовок и последующего рывка в промышленности партийное руководство на всех уровнях было разочаровано. И хотя речь о смене политического курса еще не шла, сама идея уже витала в воздухе.

Наиболее четко новую линию партии в отношении деревни выразил В. Куйбышев в своей речи на пленуме ЦКК в апреле 1926 года. Многие, говорил он, после XIV съезда партии решили, что партия отвернулась от села и повернулась «лицом» к промышленности. Но это, убеждал он, не так. И если для развития промышленности требовались огромные капитальные вложения, сельское хозяйство, по мнению руководства партии, могло развиваться без внешней помощи.

Так оно и было. И после того как крестьяне получили значительные уступки, в партии господствовало явно ошибочное мнение, будто быстрый рост сельского хозяйства может происходить «автоматически» и главным образом за счет населения. Именно такой и представала теперь политика партии в отношении села. И Сталин явно лукавил, когда говорил об отсутствии в природе тех крепостей, которые большевики не могут взять.

Да, они могли побеждать, но большей частью только там, где не надо было считать, предвидеть и думать, как это имело место при политике «военного коммунизма», к которой постепенно, но уверенно катилась страна.

Что же касается крестьянского вопроса, то он оказался для руководства партии, привыкшего решать любые проблемы с шашками наголо, неразрешимым. Руководство очутилось в тупике, в результате случилось то, что и должно было случиться, и уже к осени 1925 года партия отвернула свое «лицо» от деревни. Так, направленная на дальнейший подъем сельского хозяйства политика постепенно сворачивалась и заменялась хорошо апробированной во время «военного коммунизма» концепцией классовой борьбы.

Как это ни печально, но так шумно провозглашенный курс «лицом к деревне» просуществовал всего лишь один год. Первоочередные задачи планового развития промышленности оттеснили проблемы деревни на второй план.

Основываясь на ложных предпосылках, согласно которым сельское хозяйство могло развиваться за счет собственных средств, важные решения весны 1925 года были отброшены. Что и привело к ликвидации распространения нэпа на крестьянство, отражавшее суть политики «лицом к деревне». Умением и знаниями взять крестьянскую крепость большевикам не удалось. Оставалось снова пустить в ход силу, что уже очень скоро и будет сделано...



ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Ну а что же проповедник эволюционного пути Бухарин, так легко выдвигавший свои лозунги и так же легко отказывавшийся от них? Спорил, боролся, стоял на своем? Да нет, поддавшись общему настроению, он тоже не отрицал «кулацкой» опасности. И хотя лидеры правых выступали против политики классовой борьбы, растущего влияния кулака на широкие деревенские массы они не отрицали. В то же время вместе с пока еще глухим сопротивлением партийных низов нарастал конфликт и в высших эшелонах власти.

Большая «тройка» — Сталин, Каменев и Зиновьев — распалась. Провал заготкампании 1925 года дал лишние козыри в руки оппозиции, и, используя недовольство рабочих растущими дороговизной и безработицей, она требовала решительных действий против кулаков и частной торговли.

Атмосфера в партии продолжала накаляться. Да и что значило какое-то заключенное ее лидерами примирение там, где ставкой являлась власть? Да и не только во власти было дело. Сталин ненавидел Каменева и Зиновьева за их пренебрежительное отношение к нему, за близость к Ленину, за барство.

Те же презирали его за серость и за то, что он, человек из второго ряда, не только влез в их ложу, но и начал вытеснять их из нее. С каждым днем взаимная неприязнь становилась все сильнее, и никакие временные компромиссы положения исправить уже не могли.

Масла в огонь подлила начавшаяся приблизительно в то же время в Ленинграде публикация новой книги Зиновьева «Ленинизм». По сути, это был расширенный вариант все той же «Философии эпохи», где автор снова доказывал, что к социалистической революции надо идти не со всем крестьянством, а с беднейшими слоями деревни. Ну а чтобы все выглядело как можно более доказательно, Зиновьев приводил множество взятых к месту и не к месту ленинских цитат.

Сталин ответил тем же и в очередной раз поведал о союзе с середняком против кулака и о кооперативном пути к социализму. Началась война ленинских цитат, которыми оба оппонента жонглировали с ловкостью фокусников. И все же главным было не это. Несмотря на решительную борьбу с оппозицией, ее взгляды оказали заметное влияние на точку зрения партийного большинства. И именно поэтому на октябрьском пленуме ЦК 1925 года Молотов заговорил уже о двух уклонах, первый из которых заключался в «недооценке отрицательных сторон нэпа», а второй — в «недопонимании значения нэпа как необходимого этапа перехода к социализму». И если второй уклон подвергал опасности союз рабочих и крестьян, то первый пренебрегал интересами бедняков и игнорировал «кулацкую» опасность.

Пленум отклонил все требования «новой оппозиции» и осудил оба уклона. Однако напряжение в партии не спало. Бухарин считал себя наиболее последовательным защитником нэпа и рыночных отношений в городе и деревне, и после скандала с «Философией эпохи» его отношения с Зиновьевым, который, как и прежде, критиковал его за уступки «классовым врагам», стали еще хуже.

Тем не менее Каменев сумел договориться после пленума со Сталиным о том, что на партийный съезд они пойдут «с единогласно принятыми резолюциями по всем основным вопросам нашего строительства».


* * *

Пока противники вели подготовку к решающим битвам, в стране разыгралась другая драма, связанная со смертью Фрунзе. Никаких доказательств участия Сталина в удивительно своевременной кончине Фрунзе нет, и тем не менее его смерть и сегодня выглядит странной. Даже не столько сама смерть, сколько та совершенно ненормальная обстановка, которая сложилась вокруг его далеко не самой смертельной болезни.

«Я сейчас чувствую себя абсолютно здоровым и даже как-то смешно не только идти, а даже думать об операции, — писал Фрунзе жене. — Тем не менее оба консилиума постановили ее делать». И еще бы им не постановить! Ведь вопрос об операции Фрунзе обсуждался на Политбюро, и на проведении операции, по странному стечению обстоятельств, больше всех настаивали Ворошилов и Сталин.

Предчувствовал что-то нехорошее и сам Фрунзе. «Незадолго до операции, — вспоминал И.К. Гамбург, старый большевик и друг полководца, — я зашел к нему повидаться. Он был расстроен и сказал, что не хотел бы ложиться на операционный стол... Предчувствие какого-то неблагополучия, чего-то непоправимого угнетало его... Я убеждал Михаила Васильевича отказаться от операции, поскольку мысль о ней его угнетает. Но он отрицательно покачивал головой: «Сталин настаивает на операции, говорит, что надо раз и навсегда освободиться от язвы желудка. Я решил лечь под нож...»

Операция началась 29 октября в 12 часов 40 минут. Наркоз подействовал плохо, и профессор Розанов увеличил дозу хлороформа почти двое. Сердце не выдержало чрезмерной нагрузки, и через тридцать часов после операции Фрунзе скончался.

Правительственное сообщение, путаные объяснения врачей вызвали недоумение в стране, и иваново-вознесенские коммунисты потребовали создать специальную комиссию для расследования причин смерти Фрунзе. А историк А. Антонов-Овсеенко даже не сомневался в том, что смерть полководца явилась «политической акцией устранения».

Конечно, теперь, когда стало многое известно о том, как и что творилось за кремлевскими стенами, можно предполагать все, что угодно: и злую волю, и плохих врачей, о чем и заявил сам Семашко на собрании старых большевиков. Возможно, Сталин и не собирался убивать Фрунзе, но почему же тогда он так настаивал на этой операции? Зная его полнейшее безразличие к людям, каким он отличался еще в детстве, вряд ли можно согласиться с тем, что его и на самом деле волновало здоровье Фрунзе.

Можно, конечно, предположить, что, будучи великим актером, он продолжал играть под Ленина, который демонстрировал прямо-таки удивительную заботу о людях из своего окружения. Правда, заботился он только о тех, кто ему был нужен. Чего он и не скрывал, упрекая одного из видных партийцев в том, что он, не уделяя должного внимания своему здоровью, разбазаривает казенное (!) имущество.

А Ворошилов? Этому-то какое было дело до язвы Фрунзе? И надо полагать, что его куда больше устроил бы больной Фрунзе, которого в любой момент можно было заменить именно под этим предлогом. А тут... Впрочем, поразмышлять на заданную тему можно. Вряд ли я сделаю открытие, сказав, что любой правитель пытается прежде всего распространить свое влияние на армию.

Не был исключением и Сталин, который, конечно же, желал иметь во главе ее «своего человека». Такого, как тот же Ворошилов, несмотря на полное отсутствие у него воинских и организационных талантов. О чем Сталин, в отличие от Троцкого, по словам которого Ворошилову можно было доверить от силы полк, тогда, похоже, даже и не подозревал. Мог ли стать таким человеком Фрунзе? Думается, вряд ли. И даже не потому, что он считался протеже Зиновьева. Слишком уж порядочным для тех игр, в которые играл Сталин и его окружение, был Михаил Васильевич.

Конечно, это вовсе не означало, что не замеченный в интригах Фрунзе не будет замешан в них и впредь. Особенно после того, как из фигуры военной он превратился в крупного политического деятеля, что ко многому обязывало. И все же вряд ли бы он принял такое активное участие в уничтожении той самой армии, которую сам и построил. Особенно если учесть, что по своему авторитету и влиянию Фрунзе уже тогда стоял куда выше членов ЦК и Политбюро и других органов ЦК, пользовавшихся огромным уважением в армии.

К сожалению, политики превыше всех дарований ставят личную преданность. И особенно настороженно Сталин взглянул на Фрунзе после того, как тот представил ему список высших военных, которых он хотел видеть на ключевых постах в армии. Все эти люди никогда не пользовались его симпатией, и не случайно увидевший список секретарь Сталина Бажанов сказал: «Если бы я намеревался осуществить военный переворот, я бы взял именно тех людей, которых предложил Фрунзе!»

Но... до военного переворота дело не дошло. Фрунзе своевременно умер, и на траурной церемонии Сталин не нашел ничего лучше, чем промолвить: «Может быть, это так именно и нужно, чтобы старые товарищи так легко и так просто опускались в могилу». А вот кому именно было нужно это «легкое» опускание в могилу, он так и не уточнил.

Да и не надо было. На пост военного министра взгромоздился Клим Ворошилов, и теперь Сталин в какой-то мере мог быть спокоен за свои армейские тылы, потому что большинство высших офицеров, включая военную академию, прекрасно знали цену бывшему слесарю и по-прежнему являлись сторонниками Троцкого.



ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Тем временем скандал в партии продолжался, и теперь он выразился уже в откровенном конфликте между Москвой и вотчиной Зиновьева — Ленинградом. И огромная страна с громадным интересом следила за развернувшимся

между московской и ленинградской прессой сражением. «Да никакие это были не оппозиции, — писал в своих воспоминаниях бывший Бажанов, — а самая обыкновенная борьба за власть!»

Главными действующими лицами стали газеты «Правда» и «Ленинградская правда». Грязь лилась ведрами, и борьба шла с переменным успехом. Вся беда была только в том, что вне «родной стороны» Зиновьева поддерживало всего несколько человек, хотя среди них и были такие видные партийцы, как Каменев, Сокольников, Лашевич и Крупская.

Что же касается регионов, то они выступали за Сталина. При этом мало кто из рядовых партийцев понимал, в чем же заключались разногласия между школами Зиновьева и Бухарина, и все они выступали на стороне своего начальства. А если вспомнить, что практически уже все региональные партсекретари были назначены Сталиным, то вывод напрашивался сам собой.

И далеко не случайно член РСДРП с 1901 года М.М. Лашевич с горечью вспоминал: «Можно только сказать, что все было подготовлено чрезвычайно искусно, — это мы должны признать, — и нас заставили принять бой тогда, когда соотношение сил такое, что бой принять не следует».

Тем не менее готовившийся к избиению «новой оппозиции» на предстоящем съезде партии Сталин был далек от эйфории. Особенно после того, как Политбюро согласилось на требование Зиновьева на содоклад, в котором он намеревался объяснить свою позицию.

Как и всегда в таких случаях, генсек стал искать союзников, и его взор упал на... Льва Давидовича Троцкого. Хотя, по идее, Троцкий должен был поддерживать не Сталина, а Зиновьева и Каменева, чьи взгляды ему были куда ближе. И как тут не вспомнить его презрительное заявление о том, что «вся полоса хозяйственно-политического развития страны оказалась окрашенной пассивным преклонением перед состоянием крестьянского рынка». Но в то же время он люто ненавидел вождей «новой оппозиции» и не мог им простить той травли, которой они его подвергли совсем недавно.

Была у не имевшего никакого интереса к сельскому хозяйству Льва Давидовича еще одна мечта: возглавить ВСНХ. Что без прямой поддержки Сталина было невозможно.

Сталин был слишком осторожен, чтобы говорить о подобном сотрудничестве с самим Троцким. А вот его стороннику Л. Серебрякову он весьма прозрачно намекнул, что было бы неплохо его фракции помочь ему «в деле разгрома зиновьевской оппозиции». Несколько опешивший от такого предложения Серебряков поспешил заявить, что никаких фракций у них нет.

— Леонид, — поморщился Сталин, — я пригласил тебя для серьезного разговора. Так что пусть ваш «старик» подумает над моим предложением...

Судя по дальнейшему поведению «старика», Троцкий согласился. Нет, он не стал выступать на стороне Сталина, но в то же время не поддержал Зиновьева, чего было по тем временам уже достаточно. Поддержка такого политика, как Троцкий, стоила тогда дорогого... Правда, никаких дивидендов за свою лояльность Лев Давидович так и не получил.

15 декабря поддерживавшие Сталина члены Политбюро предъявили лидерам оппозиции ультиматум, в котором предлагали не выступать друг против друга на съезде, принять за основу резолюцию Московской конференции, отмежеваться от отдельных формулировок Саркиса и Сафарова и восстановить выведенных из состава ленинградской делегации на партийный съезд коммунистов, которые поддерживали большинство Политбюро.

Как всегда, Сталин хитрил. Он дал слово Каменеву оставить на съезде оппозицию в покое, но делать этого, конечно же, не собирался. Да и как можно было упускать такой удобный для расправы случай! Вместе с тем он прекрасно понимал, что согласие Зиновьева на его, по своей сути, неприемлемые предложения было для него и его сторонников равносильно поражению.

Конечно, Зиновьев не пошел на предложенный Сталиным компромисс и отказался передать Ленинградскую партийную организацию под контроль ЦК. Более того, «ленинградцы» снова заговорили о предложенной еще осенью 1923 года Зиновьевым реорганизации высших органов власти. И за насколько дней до съезда с подачи Зиновьева и Каменева несколько видных партийных деятелей собрались на квартире у старого большевика Г.И. Петровского, где обсудили план замены Сталина Дзержинским.

Однако Орджоникидзе, который якобы увидел в этом шаге уступку Троцкому, настолько горячо выступил против, что вопрос отпал сам собой. Впрочем, удивительным во всей этой более чем странной истории кажется не демарш Орджоникидзе, а то, зачем заговорщики пригласили на свою «тайную вечерю» «сталинского ишака», как когда-то назвал Орджоникидзе помощник Мдивани.


* * *

Атмосфера открывшегося 18 декабря 1925 года XIV съезда партии была крайне напряженной и нервозной. «Помню, — вспоминал Н.С. Хрущев, — когда мы приехали на съезд, уже, как говорится, воробьи обо всем чирикали, и довольно громко был слышен в народе глас, даже и для обывателей, что в партии наметился глубокий раскол. Разногласия в ходе обсуждения на съезде, как в ходе дискуссии 1923 года, были сразу же перенесены большинством Политбюро в плоскость борьбы двух «линий» — Центрального Комитета и противостоящей ему оппозиции. Сталин, Бухарин и Рыков выступали за линию ЦК, то есть за линию Сталина. Это грубовато, но так говорили — вот линия ЦК, а там — линия оппозиции...»

Выступивший с содокладом Зиновьев был настроен довольно мирно и попытался объяснить причины, по которым «ленинградцы» оказались в оппозиции. И главная из них заключалась в том, что серьезные вопросы не были обсуждены вовремя, а загнаны внутрь. О том же самом говорил и Каменев, заявивший, что партия всегда решала идейные споры в борьбе, а не после нее.

Делавший основной доклад Сталин заявил, что лично у него нет никаких глубоких разногласий ни с кем из руководства партии. Напомнив о победе над троцкистами, он все же заметил: «Нынче мы вступили, к сожалению, в полосу новой дискуссии. Я уверен, что партия быстро преодолеет и эту дискуссию и ничего особенного случиться не может... Чтобы не предвосхищать событий и не растравлять людей, я не буду в данный момент касаться существа (дискуссии. — Прим. авт.)... Я думаю, члены съезда это скажут сами, а я подведу итоги в заключительном слове».

Наученный опытом Сталин изначально поставил себя в более выгодную позицию, прекрасно понимая, что чаще всего прав тот, кто выступает последним. Он это понял давно, еще во времена своей подпольной молодости, и теперь предпочитал говорить последним и преподносить собственную точку зрения как окончательную. Тем не менее он четко изложил свою позицию:

«Мы должны приложить все силы к тому, чтобы сделать нашу страну экономически самостоятельной, независимой, базирующейся на внутреннем рынке, страной, которая послужит очагом для притягивания к себе всех других стран, понемногу отпадающих от капитализма и вливающихся в русло социалистического хозяйства. Эта линия требует максимального развертывания нашей промышленности, однако в меру и в соответствии с теми ресурсами, которые у нас есть».

Затем он решительно отвел все обвинения «новой» оппозиции о «кулацком уклоне» в партии и заговорил о чрезмерной переоценке кулацкой опасности. По его словам, все расхождения между большинством Политбюро и группой Зиновьева не касались социализма как такового. «Мы, — сказал он, — спорим лишь о том, можно ли окончательно построить социализм... в одной стране, и притом не в такой стране, как Америка, а в нашей, крестьянской».

Впрочем, спора к этому часу уже не было, раздавалась самая настоящая ругань. Во время выступления Зиновьева с содокладом в зале стоял невообразимый шум, время от времени слышались грубые выкрики. Начавшаяся на заседаниях съезда дискуссия, по словам Хрущева, «продолжалась затем между группами и индивидуально, при личных схватках и во время перерывов между заседаниями съезда, в Георгиевском зале и в коридорах». «Одним словом, — вспоминал он, — везде, где встречались двое, уже шла дискуссия, если эти люди принадлежали к разным лагерям». Эта борьба «разных лагерей» была столь ожесточенной, что на съезде Хрущеву «пришлось встретиться не как с другом, а как с врагом» с его хорошим товарищем, который теперь возглавлял один из райкомов партии в Ленинграде.

Да и не было уже никакой дискуссии, а шло самое обыкновенное подавление инакомыслящих, чего никогда не имело места при Ленине. Но напрасно оппозиционеры призывали не подменять обсуждение принципиальных вопросов организационными склоками и не прикрывать те или иные взгляды ленинизмом. «Ты, — обращался Каменев к Сталину, — твердый человек, но ты не даешь партии твердо отвергнуть эту линию, которую большинство партии считает неправильной...

Если лозунг «Обогащайтесь» мог гулять в течение полугодия по нашей партии, то кто в этом виноват? Виноват товарищ Сталин. Теперь я вижу, товарищи, что товарищ Сталин целиком попал в плен этой неправильной линии, творцом и подлинным представителем которой является товарищ Бухарин. Я неоднократно говорил группе товарищей-ленинцев, я повторяю это на съезде: я пришел к убеждению, что товарищ Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского штаба... Эту часть моей речи я начал словами: мы против теории единоначалия, мы против того, чтобы создавать вождя! Этими словами я кончаю свою речь!»

К великому удивлению делегатов, третий оратор большевистской партии, каким всегда считался Зиновьев, скорее мямлил, чем говорил все о том же правом уклоне в партии, в недооценке кулака, который, в конце концов, должен был соединиться с нэпманами и буржуазной интеллигенцией и сожрать партию и революцию. А поскольку единства не было и среди оппозиции, все остальные ораторы говорили еще более невнятно и тянули кто в лес, кто по дрова. Что и неудивительно. Слишком уж разные люди собрались под ее знаменами, и далеко не случайно и Троцкий, и сам Сталин были весьма удивлены столь странным составом очередной «платформы».

Депутаты несколько поутихли во время выступления Крупской, которая поддержала Каменева и Зиновьева, и говорила об ужесточении внутрипартийного режима, о недопустимости устранения лидеров оппозиции с ведущих партийных постов и настоятельной просьбы к участникам оппозиции не только выполнять требования большинства, но и публично отказаться от своих убеждений. Ленин, бросала она в умолкший на какое-то время зал, никогда не выдвигал таких требований. Что же касается того самого большинства, каким кичился съезд, то оно отнюдь не всегда принимало правильные решения. Сталин вежливо ответил ей с трибуны, зато в перерыве выразился уже в своем духе. «Если она ходила в один нужник с Лениным, — заявил он, — то это еще не значит, что она понимает ленинизм».

Что касается подобранных им делегатов, то они отпустили Крупскую, что называется, «с миром», как-никак, а вдова вождя. Но стоило только подняться на трибуну Каменеву и снова заговорить о том, что он и его сторонники выступают против теории вождя и Сталин не является той фигурой, которая может выполнить роль объединителя большевистского штаба, как зал словно прорвало. «Неверно! Чепуха! — во все горло кричали делегаты. — Сталина! Сталина! Вот и раскрыли карты! Да здравствует товарищ Сталин!»

Сталин смотрел на бесновавшийся зал с чуть заметной улыбкой. Нет, не зря он так упорно работал все эти годы и так кропотливо подбирал кадры. Свои кадры. И теперь эти самые кадры решали все. В его пользу. Да и уроки вождя не прошли даром. Он хорошо помнил, как использовал Ленин при разгоне Учредительного собрания свистящий и орущий зал, и только повторил прием вождя. В заключительном слове Сталин очень умело доказал, что «платформа четырех» есть нечто аморфное, и единственное, в чем сходились ее авторы, так это в реформе Секретариата ЦК. «Партия хочет единства, — продолжал он под одобрительные выкрики с мест, — и она добьется его вместе с Каменевым и Зиновьевым, если они этого захотят, без них — если они этого не захотят».

«Новая оппозиция» была бита, и партия отвергла притязания Каменева и Зиновьева на руководство в ЦК точно так же, как она не приняла два года назад устремлений Троцкого. Да и не было у них уже никаких шансов. Слишком уж не равны были силы «ленинградцев», Каменева и Крупской, подобранных и подготовленных Сталиным делегатов, а также хранившего гробовое молчание Троцкого.

Съезд осудил сразу два уклона: тот, который состоял в недооценке дифференциации в деревне, не видящей опасностей, связанных с ростом кулачества, и другой, который затушевывал «борьбу за середняка... как основной организационной формы движения деревни к социализму». И именно с этим, вторым, уклоном Сталин призывал бороться более упорно, ибо он грозил «возвратом к политике раскулачивания». Сталин одержал новую победу и еще больше укрепил свои позиции на виду у всей страны. Постепенно он уже начал превращаться в того самого великого Сталина, которого в исступлении будут славить даже те, кого он отправит на расстрел.

Да, тогда он был за продолжение «временного отступления», и все же, оставляя за собой свободу маневра, произнес зловещую фразу о том, что 99% партийцев готовы расправиться с кулаком в любую минуту. И этой самой свободой он еще воспользуется... В отличие от Каменева, пониженного до кандидата в члены Политбюро, Зиновьев в нем был оставлен, но какой был в этом теперь смысл, если в нем заседали такие верные «сталинцы», как Ворошилов, Молотов и Калинин?!

Остался в Политбюро и Троцкий, который хранил на съезде удивительное для него молчание и с некоторым злорадством наблюдал за избиением своих врагов. Однако, как уже говорилось выше, Сталин не оценил его лояльности, и проболевший почти весь 1926 год Лев Давидович, в конце концов, отправился на лечение в Германию. Но как это ни печально для него, он даже после XIV съезда так ничего и не понял и продолжал считать Сталина... пешкой в руках Бухарина!

Именно в нем он видел главную опасность и в чьи верные сторонники поспешил записать Ворошилова и Буденного, несмотря на их «царицынские» корни. И даже осенью 1928 года он будет убежден, что именно они закончат уже шедшее полным ходом в стране контрреволюционное преобразование общества с помощью бонапартистского переворота в стиле 18 брюмера. При этом он явно недооценил как многолетнее знакомство Сталина с Ворошиловым и Буденным, так и его постоянно растущий авторитет в партии. Более того, уже с зимы 1926 года он стал заигрывать с Бухариным. Они начали оживленную переписку, в которой Бухарин уговаривал Троцкого «пересмотреть большие социальные вопросы революции», а тот всячески пытался выказать опасность раскола между Москвой и Ленинградом.

Подобное отношение к Сталину было свойственно и Бухарину, который, наверное, и подумать не мог, что этот человек может захватить верховную власть. По своему положению в партии Николай Иванович в то время мало чем уступал самому Сталину. Что и дало С. Коэну заговорить о «дуумвирате» Сталина—Бухарина, который пришел на смену отыгравшим свое триумвирам: Зиновьеву, Каменеву и Сталину.

Но как бы там ни было, съезд еще более укрепил и без того сильные позиции Сталина, подтвердив его курс на построение социализма в одной стране. Сталин снова стал членом ЦК, а январский пленум избрал его в Политбюро и Оргбюро, утвердил в должности генерального секретаря и продлил его полномочия делегата в Исполнительном Комитете Коммунистического Интернационала Молодежи.

XIV съезд партии вошел в историю как съезд, взявший курс на индустриализацию страны. На нем было принято решение отныне называть партию Всесоюзной коммунистической партией (большевиков). И одним из ее первых решений стало постановление «О фракционной деятельности Ленинградского губкома». Он вошел в историю еще и тем, что, по своей сути, стал последним партийным съездом, на котором еще шли свободные дискуссии по принципиальным вопросам. Впрочем, их уже и не могло быть в будущем. Для того чтобы вести дискуссии о государственном строительстве и экономике, надо было быть в высшей степени образованным человеком.

Как это ни печально, но такие люди не рвались в партию (да их туда и не пускали), и все последующие съезды будут славить генсеков и «линию ЦК», что бы она из себя ни представляла. Так постепенно вырождалась партия, все больше превращаясь не в союз умных, грамотных и болеющих за свою страну людей, а в сборище бюрократов, для которых высшей истиной являлось мнение вышестоящего начальства. Падал теоретический уровень партийцев, и выражение Ленина о том, что «коммунистом может быть лишь только тот, кто обогатил свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество», звучало уже даже не насмешкой.

Впрочем, именно такое положение устраивало Сталина куда больше. Да и не престало рядовым и не очень рядовым бойцам партии рассуждать. Их дело — слепо выполнять все предписанное им. А многие знания, как было известно Сталину из Библии, только множили печали. По тому, что надо было делать и что так никогда и не было сделано... Оппозиция проиграла, но ни о каком идейном смирении не могло быть и речи. И, конечно же, Зиновьев со товарищи делали все возможное, чтобы сохранить свои позиции в Ленинграде. Он, в частности, предложил Сталину компромисс: прекратить травлю его сторонников в обмен на признание решений съезда. Однако Сталина подобный расклад не устраивал, поскольку он не желал терпеть оппозиционеров у себя под боком. ЦК отверг предложение ленинградцев и снова потребовал полной капитуляции. Зиновьев отказался. Дело дошло до того, что сторонников сталинской линии перестали пускать на ленинградские заводы.

Сталин решил усилить давление, и для окончательного разгрома «новой оппозиции» в Ленинград направил специальную партийную группу в составе Орджоникидзе, Кирова, Микояна и Калинина. Вскоре после их приезда редакция «Ленинградской правды» была почти полностью заменена на сторонников Сталина.

Куда сложнее пришлось с рабочими, которые в большинстве своем поддерживали Зиновьева (да и как не поддерживать человека, который хотел улучшить их жизнь за счет крестьян!) и сделали все возможное, чтобы сорвать на Путиловском заводе выступление Калинина. И только после того, как им пригрозили массовым увольнением, всесоюзный староста стал излагать вбитые ему Сталиным идеи. Вслед за рабочими под еще больше усилившимся давлением из Москвы дрогнули ленинградские коммунисты, и руководителем Ленинградской парторганизации был избран Киров.

Во втором акте разыгравшейся в «колыбели революции» драме Сталин принялся за лидеров, которым очень быстро нашел работу в отдаленных от обеих столиц районах. Что же касается самого Зиновьева, то ему и Евдокимову разрешили приезжать в Ленинград только по личным делам. Интересно, что сказал бы Ленин, узнав о той участи, которая выпала на долю его любимого ученика... Впрочем, это были только цветочки, и до тех самых ягодок, которые для многих обернутся «стенкой», оставалось еще несколько лет...



ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

В апреле 1926 года Сталин сделал доклад по итогам апрельского пленума перед активом Ленинградской партийной организации. Он целиком посвятил его экономике и говорил о начале второго этапа развития нэпа. И если первый этап был связан с восстановлением сельского хозяйства и позволил создать внутренний рынок, наладить производство сельскохозяйственного сырья и дать населению продовольствие, то второй этап предусматривал «прямое развертывание индустриализации».

Не обошлось, конечно, и без ложки дегтя на пленуме, где будущая объединенная оппозиция показала зубы и потребовала планов более интенсивной индустриализации страны. Досталось, конечно же, и партийным бюрократам, и самому Сталину. Но в то же время пленум признал неудачи планирования, которые выразились в завышении планов по сбору зерна, экспорту, валютным поступлениям и капитальному строительству.

Партия снова оказывалась в заколдованном круге, когда все решал купленный у крестьян хлеб. А дальше все шло по цепочке: меньше хлеба — меньше промышленных товаров, меньше промышленных товаров — меньше хлеба. Выход был только один: создание мощной промышленности. И выступивший на апрельском пленуме Рыков говорил о росте промышленности «по затухающей кривой», когда после прорыва следовал куда более размеренный и спокойный этап возведения промышленности.

Троцкому подобные идеи не понравились, он назвал их «черепашьим шагом к социализму», а затем проголосовал за поправки Каменева к проекту подготовленной Рыковым резолюции. Это весьма насторожило Сталина. Как-никак, а Троцкий тем самым выразил поддержку уже изрядно помятым лидерам ленинградской оппозиции. Однако так и не получившего в обмен на свою лояльность на съезде столь желанный пост председателя ВСНХ Троцкого недовольство Сталина уже мало волновало. И, судя по всему, Лев Давидович уже все решил для себя.

После пленума он встретился с Каменевым и Зиновьевым, и именно эта встреча положила начало их в общем-то недолгому и такому же бесславному сотрудничеству. О чем они говорили? Да, конечно же, о борьбе против Сталина, о чем же еще! Однако Троцкий снова не вовремя заболел и после того, как он отправился на лечение в Германию, вопрос о создании новой оппозиции был отложен до его возвращения.

В конце мая Сталин уехал в Грузию, где увидел первую в Закавказье Земо-Авчальскую ГЭС. 8 июня 1926 года он выступил на собрании рабочих Главных железнодорожных мастерских. И кто знает, не вспомнил ли он в тот солнечный веселый день себя, совсем еще молодого марксиста, по сути дела, начавшего свой революционный путь с этих самых мастерских.

Да, с той поры утекло много воды. Романтик Коба превратился в повидавшего виды политика, отвечавшего уже не за какие-то там кружки, а за огромную страну. Все было на этом долгом и трудном пути: и победы, и поражения. И все-таки побед было больше, иначе бы он никогда не стал тем, кем стал. 4 июля Сталин выехал в Москву и в буквальном смысле попал с корабля на бал, который для него подготовила новая оппозиция, теперь уже объединенная...

Впрочем, все началось еще в июне, когда из Берлина вернулся Троцкий. Поначалу он повел себя куда как скромно. Если не сказать, странно. Он по-прежнему посещал заседания Политбюро, но только для того, чтобы демонстративно читать на них французские романы. Но уже 6 июня Лев Давидович направил в Политбюро письмо, в котором предлагал создать новое руководство партией и страной «на более высоком культурно-политическом уровне». Он требовал изменения партийного режима, которое должно было обеспечить «за пролетариатом надлежащее место» в хозяйственной и культурной жизни страны и осуществить курс на рабочую и внутрипартийную демократию.

В то же время Троцкий принялся сколачивать уже целый оппозиционный блок. Теперь, когда «бездарный» Сталин создал мощнейший партийный аппарат и искусно перекрывал ему все пути, он ругал себя последними словами за то, что не послушался в свое время Радека и не присоединился к Каменеву и Зиновьеву. «В «Уроках Октября», — писал вдруг прозревший Лев Давидович, — я связывал оппортунистические сдвиги политики с именами Зиновьева и Каменева».

Как выяснилось, «это было крупной ошибкой». Лев Давидович вовремя исправил свою ошибку и теперь нисколько не сомневался в том, что «оппортунистические сдвиги вызывались группой, возглавляемой Сталиным против тт. Зиновьева и Каменева». «В конце концов, — продолжал он, — такого рода вопросы решаются не психологическими, а политическими оценками. Зиновьев и Каменев открыто признали, что троцкисты были правы в борьбе против них в 1923 г. Они приняли основы нашей платформы. Нельзя было при таких условиях не заключить с ними блока, тем более что за их спиною стояли тысячи ленинградских рабочих-революционеров».

Как это ни удивительно, и Каменев, и Зиновьев даже сейчас, после прекрасно разыгранной Сталиным шахматной партии, так и не увидели в нем серьезного противника и были до наивности уверены: как только партия узнает об их союзе с Троцким, большинство ее членов встанут на их сторону.

Обрадованный созданием «объединенной оппозиции», Каменев едва ли не со слезами на глазах воскликнул, обращаясь к Троцкому: «Как только вы появитесь на трибуне рука об руку с Зиновьевым, партия скажет: «Вот Центральный Комитет! Вот правительство!» И тот самый Троцкий, который совсем еще недавно с необыкновенной патетикой заявлял, как ему «невыносима сама мысль о борьбе за власть», на этот раз был категоричен. «Нужно готовиться к борьбе всерьез и надолго», — заявил он.

И они готовились. Сторонники оппозиции устраивали тайные сборища, создавали подпольные группы и распространяли нелегальную литературу. В конце концов, дело дошло до того, что в июне было проведено секретное совещание. Его организатор работник Коминтерна Беленький позаботился о патрулях и паролях, словно дело происходило в царской России. Конечно, Зиновьев был в курсе всего происходящего под Москвой, а кандидат в члены ЦК и заместитель председателя РВС Лашевич призвал «лесных братьев» к прямой борьбе с партийным руководством.

Троцкий заметно воспрянул духом. Несмотря на предупреждение хорошо знавшего всех партийных лидеров С. Мрачковского: «Сталин обманет, а Зиновьев убежит...» Но, увы! Лев Давидович не внял товарищу и вместе с Зиновьевым и Каменевым начал борьбу против Сталина. Не понял он и своей обреченности. Да и о какой победе могла идти речь, если против них работала вся мощь Секретариата ЦК. Сталин, повсюду имевший свои уши, в корне пресекал любые попытки оппозиции наладить рассылку своих материалов на места.

Секретарь Краснопресненского райкома партии М. Рютин узнал о маевке в лесу и сразу же сообщил о ней Сталину. Тот все истолковал как надо: оппозиционеры создали подпольную организацию внутри партии. А затем начал вдумчивую и кропотливую работу по превращению своих главных теперь уже, наверное, врагов в политических отщепенцев. Соответствующим образом были настроены партийцы на местах. Сторонников Каменева, Зиновьева и Троцкого перемещали с места на место, снова появились компроматы об их «недостойном» прошлом.

Все это делалось с большим знанием дела, куда большим, нежели то, какое Сталин и его окружение проявляли в управлении страной. И в то время, когда страна буквально задыхалась от экономических проблем, руководившие ею люди соревновались не в знаниях и поисках выхода их тупика, а в том, кто окажется хитрее в подковерной борьбе. Сталин умело настраивал аппарат, а новый триумвират то и дело втягивал членов ЦК в споры, затевал никому ненужные дискуссии, срывал важные заседания и постоянно конфликтовал.

Окончательное оформление объединенной оппозиции произошло перед июльским пленумом ЦК 1926 года, когда в Центральный Комитет был направлен программный документ оппозиции, более известный как «Заявление 13-ти», которое подписали такие видные партийцы, как Троцкий, Каменев, Зиновьев, Муратов, Крупская, Пятаков, Лашевич и другие. Подчеркнув необходимость борьбы за демократию и перечислив острые проблемы, авторы письма затянули уже однажды спетую в послании «сорока шести и одного» песню.

А все дело заключалось в том, что за это время Каменев и Зиновьев доказали наконец Троцкому, что главную опасность для него представляют не они, а казавшийся серым Сталин. Поэтому главным лейтмотивом письма и стала идея о том, что всеми своими сложностями страна была обязана не столько трудностям переходного периода и послевоенной разрухе, а полнейшему неумению ее руководства правильно оценить направление политической и экономической работы.

В ход снова пошло ленинское «Письмо к съезду», и авторы «Заявления 13-ти» писали: «Вместе с Лениным, который ясно и точно формулировал свою мысль в документе, известном под именем «Завещание», мы на основании опыта последних лет глубочайшим образом убеждены в том, что организационная политика Сталина и его группы грозит дальнейшим дроблением основных кадров, как и дальнейшими сдвигами с классовой линии».

Что ж, ошибались все, и Сталин был далеко не подарок. Но страшно себе представить, что сделали бы со страной фанатики мировой революции Зиновьев и Троцкий вместе с записным бездельником Каменевым. Никакой мировой революции, конечно же, не было бы. А был бы новый бунт доведенного до отчаяния всеобщей милитаризацией населения.

Не задумавшись о последствиях, Лев Давидович бросил бы Красную Армию на штурм капиталистических твердынь в Европу, где ее очень быстро бы расколотили (как в Польше). Затем последовал бы не менее бесславный поход в Индию и... очередная эмиграция Троцкого, в которой он продолжил бы разработку своих бредовых планов мировой революции.

Не лучше обстояло дело и с другим претендентом в вожди Зиновьевым. Считавшийся третьим (после Ленина и Троцкого) оратором партии, он был не только одним из самых способных учеников Ленина, но и его «цепным псом», как его называли меньшевики. Несмотря на то, что он обладал определенными способностями, все же выдающимся политическим деятелем так и не стал. Невыдержанный, неразборчивый в средствах, истинный сибарит и исключительно тщеславный, он не пользовался особой любовью у товарищей по партии. И не случайно Свердлов так определил его сущность: «Зиновьев — это паника». Впрочем, Ленин готовил своего ученика совсем для других подвигов и назначил его председателем Исполнительного Комитета Коминтерна. И не кто иной, как Зиновьев, на съезде народов Востока объявил священную войну английскому империализму.

Вряд ли тянул на роль вождя и Лев Борисович Каменев, который предстает из воспоминаний М.П. Якубовича «человеком высокоталантливым, широко и разносторонне образованным, преданным идее социалистической революции, способным быстро ориентироваться в сложной политической обстановке». Он был прекрасным журналистом и теоретиком, и не случайно именно Каменева просил Ленин в июле 1917 года издать его книгу «Государство и революция», если его самого, как он выразился, все-таки «укокошат». И именно ему во время болезни Ильич передал свой архив.

Как и всякий одаренный человек, Каменев не был честолюбив, был уступчив и по-человечески мягок. Он заметно превосходил в интеллекте и Сталина, и Зиновьева, но уступал им как политик и администратор, что предопределило его подчиненную роль в союзе с Зиновьевым и последовавший затем политический крах. Да, очень важно было хорошо и правильно думать и говорить, но рано или поздно на первое место выходили кулаки. И здесь Лев Борисович был бессилен. Помимо всего прочего, Каменев не любил... работать. Поспорить, поговорить — другое дело. Но каждый день решать хозяйственные проблемы... нет, это не для него. И именно он, как-то приехав из Парижа, сказал весьма примечательную фразу: «Как я люблю бывать в этом городе! Жалко, если и до него докатится революция...»

Кто оставался еще? Бухарин? Ну тут и говорить было не о чем. «Мягкий воск» вряд ли был способен руководить научно-исследовательским институтом.


* * *

Июльский пленум отличался крайней непримиримостью сторон. Скандалы начались с первого же заседания, и как ни старался Сталин перевести дебаты в русло экономических проблем, оппозиция продолжала обвинять руководителей партии в «национал-крестьянском» уклоне, измене делу мировой революции и навязывала в высшей степени бессмысленные дискуссии по международным вопросам.

Впрочем, иначе и быть не могло. Да и что мог сказать тот же Каменев, о котором Сталин как-то заметил Микояну: «Вот Каменев работает. Чем и как он может лучше вести дело? Ничем! Почему? Потому что во многих вопросах внутренней экономической политики Каменев не разбирается, работает поверхностно, ничего не знает о заготовках, плохо разбирается в сельском хозяйстве и других вопросах... Во внешней торговле Каменев также не понимает и не имеет опыта... Каменев вел мало практической работы в Наркомате — он больше был занят своей политической оппозиционной деятельностью...»

И это было сущей правдой. Каменев, Зиновьев, да и сам Троцкий, как черти от ладана, бежали оттуда, где надо было скрупулезно, день за днем налаживать производство или заготовки. Спорить до хрипоты о милой их сердцу мировой революции еще куда ни шло, но работать... От оппозиции выступил Троцкий. Да, партия увидела его на одной трибуне вместе с Каменевым и Зиновьевым, но, вопреки ожиданиям первого, никто и не подумал воскликнуть: «Вот оно, наше правительство!» — и уже тем более: «Вот наш ЦК!»

Как ни печально для Льва Давидовича, но его поезд уже ушел. Хотя оппозиционеры и поведали пленуму страшную тайну о том, что и без них в партии существовала самая настоящая фракция, в которую входили шесть членов Политбюро во главе со Сталиным и председатель ЦКК В. Куйбышев. Однако пленум сделал вид, что ничего подобного просто не могло быть. По той простой причине, что все сидевшие в зале знали, что это правда. Признавать же эту правду было себе дороже...

И тогда оппозиция зацепилась за последний шанс и потребовала от Сталина прочитать последние письма и статьи Ленина. Без особого удовольствия тот прочитал их, однако никаких организационных выводов сделано не было. Дискуссии с каждым часом становились все острее, и, в конце концов, напряжение на пленуме достигло такого уровня, что не выдержало и без того слабое сердце Дзержинского, который умер сразу же после своего выступления.

Как и после смерти Фрунзе, по стране стали ходить неприятные слухи о том, что уход Дзержинского был выгоден Сталину. Но, как и в первом случае, никто по сей день так и не смог доказать причастности Сталина к смерти Дзержинского. Хотя определенные странности в смерти руководителя ОГПУ просматривались.

И если прочитать заключение целой группы врачей, производивших вскрытие тела Дзержинского, то нельзя не увидеть, что там все написано правильно. За исключением одной весьма существенной детали. Того, что в легких умершего не замечено никаких изменений. Чего просто не могло не быть! По той простой причине, что Дзержинский был болен туберкулезом, следы которого заметил бы даже студент. А если вспомнить, что вскрытие тела Дзержинского производилось под руководством не только лучшего в стране патологоанатома, но и ведущего специалиста в Европе по легочным болезням, то такой просмотр просто исключался.

Что же оставалось? Да кто его знает! И если верить показанному по телевидению в 2004 году фильму, посвященному этой загадке, то вполне возможно, что тело, которое вскрывали врачи, принадлежало вовсе не Дзержинскому. Конечно, это только версии, истинной правды мы не узнаем уже никогда... Выгодна ли была смерть «железного Феликса» Сталину? Скорее все-таки да. «Железный Феликс» не разделял взглядов Каменева и Зиновьева, но не испытывал любви и к Сталину, откровенно высказываясь против его методов.

Дзержинский не скрывал отвращения к бюрократизму и в этом отношении был близок к взглядам оппозиции. И не кто иной, как «железный Феликс» Дзержинский заявил на одном из пленумов, что «приходит в ужас от нашей системы управления с ее неслыханным бюрократизмом». На что Троцкий тут же заметил: «Осторожнее указывайте на разлагающий партию бюрократизм! Вы рискуете со всеми вытекающими отсюда последствиями быть записанным в лагерь оппозиции».

Сложно сказать, примкнул бы Дзержинский к оппозиции, но на поводу у Сталина он бы точно не пошел, и рано или поздно они бы обязательно столкнулись на узкой дорожке.

«Железный Феликс», которого не без основания называли «рыцарем революции», никогда не заигрывал со Сталиным и имел свое собственное мнение о происходящем. Сталина мало трогало его «рыцарство», а вот то, что этот самый «рыцарь» был главным чекистом страны и председателем Высшего Совета Народного Хозяйства, который никогда не смотрел ему в рот, не могло не волновать.

Конечно, просто так свалить Дзержинского ему бы никто не позволил, и тем не менее, по всей вероятности, уже начинавший подумывать об абсолютной власти Сталин не собирался (да и не мог) оставить карательные органы в руках человека, который в его глазах был самым настоящим троцкистом. А вот прибрать к рукам могущественный аппарат ОГПУ при Дзержинском ему вряд ли бы удалось.

Да, председателем ОГПУ был назначен верный соратник «железного Феликса» В.Р. Менжинский. Но Сталин все рассчитал правильно, соратник еще не сам Феликс! Менжинский не имел и сотой доли того авторитета, каким пользовался в партии Феликс Эдмундович. К тому же он часто болел, и все большую роль в работе чекистов стали играть его заместители, среди которых выделялся ставленник Сталина Генрих Ягода.

Гроб с телом Дзержинского вместе со Сталиным несли Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин и Рыков, как бы демонстрируя трогательное единство. Но... никакого единства не было и в помине, и всем посвященным в необъявленную партийную войну было ясно, что не успеет гроб опуститься в могилу, как эти люди снова встанут по разные стороны баррикады... Так оно и случилось, и после похорон скандалы вспыхнули с новой силой. И о том, насколько они были бессмысленными, говорит тот факт, что с подачи оппозиции разговор шел о... поведении британских профсоюзов.

Пока шли дискуссии по экономическим вопросам, Сталин молча наблюдал за спорящими, предоставив Бухарину говорить от своего имени. Но, в конце концов, обрушился на оппозицию со всей яростью. Он нашел блестящий тактический ход и обвинил лидеров оппозиции в... полнейшей беспринципности. Да и чего может стоит эта самая объединенная оппозиция, говорил он, лидеры которой еще вчера поливали друг друга грязью, а теперь, дружно взявшись за руки, пошли на приступ партийных бастионов! Затем из колоды был извлечен вечный козырь о расшатывании партийного единства и раздувании фракционной борьбы, против чего так выступал великий Ленин.

«Партия, — повторил он слова вождя, — не дискуссионный клуб!» Его слова были встречены громовыми аплодисментами. И дело было даже не столько в том, что в зале находились его сторонники. Для всех сидевших сейчас в зале людей революция давно кончилась, и они не нуждались ни в каких потрясениях, за которые продолжали ратовать лидеры оппозиции. У них было все: высокие оклады, пайки, прекрасные врачи и служебные машины, и Троцкий со своими сторонниками вызывал у них естественную неприязнь. Они хорошо помнили о его намерении ввести общие столовые и жизнь на казарменном положении...

Оппозиция и на этот раз потерпела сокрушительное поражение. Сталин еще больше укрепил свои позиции, и с его подачи в состав кандидатов в члены Политбюро были введены такие его верные сторонники, как Микоян, Киров, Каганович, Андреев, Орджоникидзе. По решению пленума организатор «тайной вечери» в подмосковном лесу Лашевич был исключен из ЦК и снят с поста заместителя военного наркома.

Крепко ударили и по Зиновьеву, который был выведен из Политбюро и позже снят с поста председателя Коминтерна. Подал в отставку с поста наркома торговли и Каменев, который сказал принимавшему у него дела Микояну: «Мы идем к катастрофической развязке революции... Правда, этот кризис в партии наступит раньше, чем в стране. Необходимо дать выход пролетарским тенденциям, надо дать легальную оппозицию».

Наивный! Даже сейчас, после откровенного гонения на инакомыслящих, он, похоже, так и не понял, с кем имел дело...



ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

После пленума Троцкий отправился отдыхать на Северный Кавказ, где, как он писал Радеку, «понемногу писал, принимал гостей и стрелял перепелов». Он забыл только указать, что гостями его были либо откровенные оппозиционеры, либо сочувствовавшие им. Впрочем, Сталин и не нуждался в его откровениях, он и без него прекрасно знал, с кем встречался Лев Давидович. А потому даже и не сомневался в том, что уже очень скоро последует продолжение.

Уже 30 августа 1926 года генсек получил «Обращение в ЦК» Троцкого и Зиновьева, в котором они уверяли его членов в том, что «верхушка сталинской фракции» намеревалась «обеспечить безусловный перевес Сталина над Томским, Рыковым, Бухариным». Расчет был прост: запугать перечисленных товарищей и с их помощью добиться раскола среди своих победителей. Ставка была сделана на рядовых партийцев, и оппозиционеры всеми возможными способами распространяли свои призывы и обращения.

Сталин тоже не дремал и постепенно избавлялся от сторонников оппозиции, снимая их со своих постов. Тем самым он как бы проверял, готовы ли лидеры оппозиции по-настоящему драться за своих людей. Как оказалось, готовы, и в первом же своем сражении в Коммунистической академии после возвращения в конце сентября из отпуска Троцкий и Зиновьев подвергли политику Политбюро уничижительной критике. Слушая их речи, Сталин лишний раз убедился, что далеко еще не все кончено, и даже сейчас блестящие ораторы способны вести за собой обработанных им людей. Не доставили ему радости и походы лидеров «объединенной оппозиции» в рабочие ячейки, где их ждал довольно теплый прием. Как правило, эти собрания проходили бурно, но настоящая битва развернулась на заседании парторганизации Рязанской железной дороги после того, как лидер группы «Демократического централизма» Т. Сапронов объяснил собравшимся, что двух коммунистов исключили из партии за их взгляды. А когда потерявшая управление собрание администрация попробовала удалить Сапронова, возмущенные рабочие «потребовали» Троцкого.

Лев Давидович явился незамедлительно. И в то время как райкомщики «подняли крик, шум, гам и свист», рабочие, по словам очевидца, устроили ему овацию. Разъяренное начальство объявило собрание незаконным и покинуло его, тогда как рабочие еще долго слушали «демона революции», а затем приняли соответствующую резолюцию и спели «Интернационал». «Мы, — говорилось в ней, — рабочие партийцы, хотим принимать непосредственное участие в управлении нашей собственной партией... Нам говорят, что оппозиция ошибается, а что говорит сама оппозиция, мы не знаем».

Ну а то, что они постепенно узнавали, не могло их не вдохновлять. Прекрасно чувствуя момент, лидеры оппозиции умело играли на чувствах живущих все хуже обозленных рабочих. «На полмиллиарда сократить расходы за счет бюрократизма, — говорили они. — Взять за ребро кулака, нэпмана — получим еще полмиллиарда. Один миллиард выиграем, поделим между промышленностью и зарплатой. Вот в двух словах наша хозяйственная программа».

Как это ни печально, но в управляемой Сталиным партии уже почти не осталось людей, способных сражаться с такими блестящими ораторами, как Троцкий и Зиновьев. Особенно если учесть, что били они по самому больному — низкому уровню жизни и плохой зарплате. А те шли все дальше, их речи будоражили сознание рабочих, заставляли их задуматься над их бедственным положением и наконец-то заговорить. И уже очень скоро яростные дискуссии захлестнули заводские партийные ячейки, хозяйственные учреждения и воинские подразделения.

Сталин с растущей тревогой наблюдал за успехами оппозиционеров. Экономическое положение в стране становилось все более шатким, и он очень опасался социального взрыва. Не вселяло в него особого оптимизма и то, что в Москве и Ленинграде за оппозицию проголосовали всего 496 человек. Недовольных в стране было гораздо больше, и Сталин со своими многочисленными «ушами» и «глазами» прекрасно знал это. Сложно сказать, насколько это правда, однако, по данным чехословацкого дипломата Й. Гирсы, только в одной Москве на стороне оппозиции были почти 45% коммунистов.

Не отставал от столицы и опальный Ленинград, где все еще оставалось много сторонников Зиновьева. И когда он неожиданно для всех появился на собрании рабочих самого крупного в Ленинграде завода «Красный пути-ловец», его встретили овацией. Несмотря на то, что на заводе присутствовал Киров. Конечно, были и такие коллективы, где оппозиционеров встречали в штыки. Что и дало повод биографу Троцкого Дейчеру написать: «Впервые за почти тридцать лет, впервые с тех пор как он начал свою карьеру как революционный оратор, Троцкий обнаружил, что стоит беспомощно перед толпой. Его самые неоспоримые аргументы, его гений убеждения, его мощный, звенящий металлом голос не помогали перед лицом возмущенного рева, который его встретил. Оскорбления, которым подверглись другие ораторы, были еще более грубыми. Ясно, что первое совместное обращение оппозиции к партийному мнению кончилось полным провалом». Но это было скорее исключением из общего правила. Куда чаще речи Троцкого вызывали интерес рабочих и яростное негодование начальства. Хотя и оно чаще всего было показным.

И тем не менее оппозиция проиграла. Причин тому было несколько. И прежде всего, конечно же, та работа, которую вел Сталин по дискредитации лидеров оппозиции. А сделать это было не так уж и трудно. Очень многие помнили тяжелую руки «демократов» Троцкого и Зиновьева, какими те правили в вверенных им вотчинах.

Решающую роль сыграло и отсутствие у главных оппозиционеров возможности выступать перед широкой аудиторией, поскольку практически все средства массовой информации оставались в руках Сталина и его сторонников из Политбюро. Особенно старался Бухарин. Его обвинения оппозиционеров были настолько нелепыми, что в них нельзя было не поверить. Очень умело он играл и на еврейском происхождении многих оппозиционеров.

«Идейная борьба, — писал позже Троцкий, — заменилась административной механикой: телефонными вызовами бюрократии на собрания партийных ячеек.., хорошо организованными свистом и ревом при появлении оппозиционеров на трибуне. Правящая фракция давила механической концентрацией своих сил, угрозой репрессий. Прежде чем партийная масса успела что-нибудь услышать, понять и сказать, она испугалась раскола и катастрофы. Оппозиции пришлось отступить».

Взбунтовалась было и Крупская, выступившая против расправы над ближайшими соратниками ее мужа. Однако Сталин не стал с ней даже разговаривать. «Переговоры с Крупской, — заявил он, — не только не уместны теперь, но и политически вредны. Крупская — раскольница...»

Пообещав подобрать Ленину «другую вдову», он отправил ее в Центральную контрольную комиссию, которая будет утверждать совершенно новую историю партии, в которой ее многие выдающиеся деятели предстанут не менее выдающимися врагами... В результате... никакой борьбы «всерьез и надолго не получилось», и, чувствуя всю бесперспективность дальнейшей борьбы, лидеры оппозиции обратились в ЦК с просьбой прекратить полемику.

Однако Сталина, которого Троцкий назвал «могильщиком революции», мало волновало их признание, и он потребовал полнейшего подчинения. В качестве компенсации он обязался признать их право на отстаивание своих взглядов в партийных ячейках и изложение их на съездах партии в дискуссионном листке. И эта самая компенсация говорила только о том, что Сталин и его сторонники еще не чувствовали себя в достаточной безопасности и по-прежнему предпочитали худой мир доброй ссоре. Потому и отзывалась 15 октября «Правда» об оппозиции в довольно мирных тонах. А уже на следующий день ее лидеры подписали заявление, в котором осудили фракционную борьбу и признали «некоторые ошибки». Но в то же время в этом заявлении говорилось и о том, что оппозиция осталась верна своим взглядам.

Судя по всему, не был убаюкан мирным исходом борьбы и сам Сталин, потому и усыпил бдительность оппозиционеров, когда писал в заявлении ЦК о том, что после достижения определенного успеха в борьбе с оппозицией главной задачей партии является идейная борьба с «принципиальными ошибками оппозиции». Оппозиция воспрянула духом, но уже на октябрьском пленуме ЦК и ЦКК ей в какой уже раз пришлось вспомнить о тех «гнилых копромиссах», признанным мастером которых был Сталин.

Троцкий был исключен из Политбюро, а Каменев выведен из числа кандидатов в него. Слетели со своих высоких кресел и такие противники Сталина, как Крестинский, Антонов-Овсеенко, Раковский, Пятаков. Да, Троцкий и Зиновьев все еще оставались членами ЦК, но если учесть, что Центральный Комитет состоял уже из 63 человек и большинство из них поддерживали Сталина, их роль была практически сведена к нулю.

Что же касается Зиновьева, то, по предложению Кирова, его отозвали из руководства Коминтерном. Однако Сталину этого было мало, и он подверг «предателя революции» еще одному унизительному испытанию. И чтобы доказать свою лояльность, Зиновьев теперь должен был выступить против тех оппозиционеров, которые требовали отказа от однопартийной системы.

Ну а если называть вещи своими именами, то ему предложили покончить с лидером выдвигавшего подобное требование уклона С. Медведевым. «Либо престиж свой и партии, либо Медведев», — развел руками Зиновьев и... выступил. Да так, что уже через несколько дней тот заявил о признании своих ошибок. Впрочем, в его раскаяние мало кто верил. Все знали, каким путем добивается Сталин смирения, и ни для кого не было секретом, что своим «покаянием» Медведев купил себе место в партии.

Впрочем, Сталина мало волновали чувства Медведева и других оппозиционеров. Главным для него было то, что он добился своего: заставив одну группировку покаяться, а другую отрезав от возможного союзника. Таким образом возможный широкий фронт потенциальной оппозиции был расколот. Отныне он станет постоянно применять эту тактику и использовать «троцкистов» против «зиновьевцев» и наоборот.


Вопреки всем ожиданиям, всего через десять дней после «покаяния» оппозиции Бухарин на XV партконференции снова обрушился на нее с сокрушительной критикой. Затем с докладом «О социал-демократическом уклоне в нашей партии» выступил сам Сталин, который доказал полнейшую беспринципность оппозиции и ее полнейший разрыв с ленинизмом.

Лидеры оппозиции попытались было оправдаться, и тогда Сталин выдвинул самый настоящий ультиматум из восьми пунктов, каждый из которых начинался со слов: «Партия не может и не будет больше терпеть...»

Понимая, что в покое их в любом случае не оставят, оппозиционеры не смирились с уготованной им участью и продолжили свою подрывную работу. Почти все они прошли школу революционного подполья и, тряхнув стариной, вспоминали пройденное. И как писал Дейчер, «они собирались небольшими группами на кладбищах, в лесах, на окраинах городов и т.д.; они выставляли охрану и патрули для защиты своих митингов».

Более того, в стране начала действовать подпольная партия «большевиков-ленинцев», со своими обкомами, райкомами и взносами. И в то время когда «официальные» партийцы заседали на XV партийной конференции, нелегалы устроили свое собственное сборище.

Знал ли об этом Сталин? Да, конечно, знал! «Я думаю, — говорил он, — что они рассчитывают на ухудшение положения в стране и партии... Но раз они готовятся к борьбе и ждут «лучших времен», чтобы возобновить открытую борьбу с партией, то и партии зевать не полагается».

Ну а после того как оппозиция выступила с заявлением от имени рабочих, Сталин заявил: «Значит, оппозиционеры хотят драться и впредь, значит, мало им наложили, значит, надо их бить и впредь!» И он бил. Нарушив достигнутый 16 октября компромисс, он проводил пока еще организационный террор, изгоняя из партии любого ее члена, посмевшего высказать собственное мнение.

Но самое интересное заключалось в том, что, осудив троцкистов, партконференция приняла их же программу по развитию индустриализации. «Необходимо стремиться к тому, — говорилось в ее резолюции, — чтобы в минимальный исторический срок нагнать, а затем и превзойти уровень индустриального развития передовых капиталистических стран». Что ж, надежды на это еще были, но уже следующий, 1927 год похоронит их раз и навсегда...


* * *

Ну а пока оппозиция повела наступление на Сталина, избрав на этот раз мишенью его внешнюю политику, результатом которой явилось поражение революции в Китае. Расчет был прост: человек, потерпевший сокрушительное поражение и не понимавший перспектив развития мировой революции, не может управлять страной. Но прежде чем говорить о Сталине и его политике в Китае, надо вспомнить, что представляла собою эта страна в середине 1920-х годов.

В 1911 году в результате антимонархической, или как ее еще называют, Синьхайской революции, в Китае была образована Китайская Республика. Ее временным президентом стал Сунь Ятсен, выступавший за единство нации. Однако уже очень скоро революция начала терпеть временные поражения и во главе республики оказался Юань Шикай, быстро взявший курс на восстановление монархии. Сунь Ятсен вынужден был бежать в Японию.

Конечно, Москва не могла оставить без внимания рволюционное движение в Китае, и уже в марте 1920 года Дальневосточное бюро РКП(б) с одобрения Коминтерна направило в Поднебесную Григория Войтинского. Войтинский принял самое активное участие в организации марксистских кружков, помог наладить издание журнала «Коммунист» и способствовал становлению Лиги социалистической молодежи.

Но большевикам этого было мало. Летом 1921 года при непосредственном участии эмиссара Ленина Хендрике Снеевлите, который прибыл в Китай в качестве первого представителя Коминтерна, в Китае была создана коммунистическая партия.

Тем не менее делегаты I съезда Коммунистической партии Китая (КПК) отказались признать главенствующую роль Москвы, а сам Коминтерн рассматривали в качестве равного партнера. Наметились расхождения и в отношениях Москвы и КПК и к Гоминьдану, который был создан Сунь Ятсеном в 1894 году. По сути, эта была самая настоящая националистическая партия, которая должна была стать руководящей партией Китая. Однако коммунисты думали иначе и были против какого-либо участия в организации, чья «политика... не имела ничего общего с коммунизмом».

И все же давление из Москвы продолжалось, причем на обе стороны, и уже II съезд КПК декларировал свою преданность делу Коминтерна и напоминал своим членам, что вступать в любые другие политические организации они могут только с разрешения ЦК. В августе Снеевлите привез из Москвы директиву Коминтерна, согласно которой Гоминьдан теперь считался революционной партией, а члены КПК должны были вступать в него как частные лица.

Стратегия «внутреннего блока» должна была позволить китайским коммунистам использовать этот мезальянс для дальнейшего продвижения к своим конечным целям. Под все усиливавшимся давлением Коминтерна коммунисты стали вступать в Гоминьдан, осыпая при этом и того и другого проклятиями. В 1924 году его членом стал сам Мао Цзэдун.

Конечно, коммунисты не смирились и вносили больше сумятицы в работу Гоминьдана, нежели порядка и организации. Сам Гоминьдан оказался расколот надвое, коммунисты вовсю сотрудничали с его левым крылом и в то же время боролись с правыми всеми доступными методами. Своей главной задачей КПК считала организацию рабочего класса. Что же касается крестьян, то они... должны были освобождать себя сами. Лидеры партии полностью игнорировали тезис Ленина о том, что без прочного союза с крестьянством партия не победит. Что, конечно же, не могло не беспокоить Коминтерн.

В 1923 году в Китае быстро нарастали революционные события, и в феврале Сунь Ятсен создал в Гуанчжоу правительство генералиссимуса, заняв пост генералиссимуса сухопутных и военно-морских сил. На должность начальника генерального штаба он назначает своего сторонника Чан Кайши, националиста и патриота. Понимая, что для победы необходима мощная армия, которую он может создать только с помощью Советского Союза, Сунь Ятсен послал Чан Кайши в СССР. В Москву тот отправился во главе «делегации доктора Сунь Ятсена», которая состояла из представителей Гоминьдана и коммунистов. Переговоры в Москве были сложными, и тем не менее советские правители согласились оказать помощь Сунь Ятсену в создании вооруженных сил.

Уже тогда Зиновьев и другие руководители Коминтерна попытались навязать Чан Кайши руководство коммунистов, однако тот очень четко дал понять, что «пропагандистскую работу над коммунистическими лозунгами» можно считать возможной только после завершения первого этапа китайской революции. Уже тогда Чан Кайши не строил никаких иллюзий в отношении своих «старших братьев». Потому и заявил при осмотре музея новой истории: «Тут на каждом шагу кровь и слезы. Разве посетитель почувствует вдохновение, захочет бороться?»

Что же касается политической системы Советов, то она показалась Чан Кайши организацией, для которой прежде всего характерны диктатура и террор. Но как бы там ни было, Москва через Чан Кайши заверила «доктора», что в борьбе за воссоединение страны и достижение полной независимости Китай «располагает самым горячим сочувствием русского народа и может рассчитывать на поддержку России».

Вряд ли Сунь Ятсен нуждался в «горячем сочувствии», но деньги, советников и оружие принимал от Советского Союза и Коминтерна с большим удовольствием. Как того и следовало ожидать, никакого союза коммунистов с гоминьдановцами, несмотря на приказ Коминтерна смириться, так и не получилось. Слишком разнились их цели, чтобы идти к освобождению страны одним путем.

Положение становилось все напряженнее, и, в конце концов, Троцкий предложил вывести коммунистов из Гоминьдана. Зиновьев на этот раз промолчал. С одной стороны, ему очень хотелось превратить Гоминьдан в мощную антиимпериалистическую силу на Востоке, но в то же время он очень опасался необратимых последствий все более усилившихся разногласий между националистами и коммунистами.

Что же касается Сталина, то он, уже на деле осознав все преимущества власти аппарата, попытался проводить точно такую же политику и в Китае. «Задача коммунистов и вообще революционеров Китая, — заявил он, — состоит в том, чтобы проникать в аппарат новой власти, сближать этот аппарат с крестьянскими массами и помогать крестьянским массам». По сути, Сталин предлагал идти не революционным, а самым что ни на есть бюрократическим путем. Что, конечно же, самим китайским коммунистам не понравилось. Более того, Сталин дал указание всячески сдерживать классовую борьбу в деревне, поскольку «развязывание гражданской войны могло ослабить Гоминьдан». Не рекомендовалось и вооружать рабочих без разрешения буржуазии.

В сентябре 1926 года Троцкий потребовал «перевести взаимоотношения компартии и Гоминьдана на путь союза двух самостоятельных партий». Сталин снова выступил против, посчитав уход коммунистов из Гоминьдана сдачей мощной революционной организации антикоммунистам. А тем, кто призывал создавать крестьянские советы под руководством самостоятельной КПК, Сталин отвечал, что строить Советы в деревне никак нельзя, поскольку в таком случае будут обойдены промышленные центры Китая.

Мало что понимая в восточных делах, Сталин даже не мог себе представить, что пройдет всего несколько лет, и китайские коммунисты будут строить свой коммунизм, опираясь прежде всего на деревенские коммуны, а не на города. И начнут они с образования крестьянских Советов, которые уже после разгрома оппозиции поддержит... он сам.

Оппозиция выступила против, и считавшийся специалистом по Китаю К. Радек предупреждал, что при сдвиге Гоминьдана вправо в стране «не будет организационного стержня для масс, отходящих от Гоминьдана». Однако Сталин оставил эти предложения без внимания и на сей раз. В марте 1927 года ситуация в Китае резко обострилась, рабочие все чаще стали выступать против чанкайшистов, в самом гоминьдане росли антиимпериалистические и примиренческие настроения.

Москва забеспокоилась, Сталин выступил с куда более радикальных позиций и потребовал развертывания рабочего и... крестьянского движения. Что вызвало полное недоумение китайцев, от которых совсем еще недавно тот же Сталин требовал оставить крестьян в покое. В то же время он продолжал настаивать на участии коммунистов в Гоминьдане. «Хорошо подготовленный «тихий» коммунистический переворот внутри Гоминьдана, — писал историк А. Панцов, — стал к тому времени настоящей сталинской идеей фикс».

В марте коммунисты и левые гоминьдановцы стали готовить устранение от власти Чан Кайши. Тот узнал о заговоре и, захватив в апреле власть в свои руки, изгнал коммунистов из армии и из партии. В Шанхае же коммунистам была устроена самая настоящая кровавая баня. Освобожденная территория разделилась пополам. Приморские районы поддерживали Чан Кайши, а центральное — уханьское правительство левых гоминьдановцев, которому Сталин продолжал оказывать всяческую помощь и которому он теперь отдал знамя Гоминьдана — «самое популярное из всех знамен в Китае». Но это были всего лишь красивые слова, а сам Сталин стал заложником своей собственной политики, и в новых условиях ему не оставалось ничего другого, как только использовать осколки Гоминьдана.

Однако оппозиция решительно выступила против провалившейся политики, и Зиновьев потребовал пересмотреть линию на «оставление компартии в Гоминьдане в положении придатка к Гоминьдану». «Выставить лозунг Советов в Китае, — писал он, — значит, по мнению Сталина, «перепутать все карты», смешать все перспективы». Но чьи карты и перспективы надо было путать и мешать, так и осталось непонятным.

Как и в Советском Союзе, в Китае снова сошлись две силы: радикальная (оппозиция) и выжидательная (Сталин). Сказалась и их непримиримая вражда, и в то время когда оппозиция выступала за Советы, Сталин поддерживал Гоминьдан. Но стоило Сталину только покончить с оппозицией, как он тут же повернулся в сторону Советов.

Все это лишний раз говорило о том, что борьба шла не за идеи, а за власть, и смена курса могла быть возможна только по устранении оппозиции. Что, в конце концов, и произошло. Очень скоро сторонники Сталина объявят его победу над Троцким и Зиновьевым проявлением величайшего гения. Начисто при этом забывая о том, что ничего нового Сталин не выдумал и, по сути, дела проводил политику тех же Троцкого и Зиновьева, только... уже без них...

Но все это будет потом, а пока Сталин заявил, что после того как они использовали «уханьскую верхушку», ее можно отбросить. В то время как Коминтерн призывал к тому, чтобы сделать Ухань центром, который поведет Китай по другому пути развития. И, наученный печальным опытом общения с Чан Кайши, дал указание коммунистам строить «свои вооруженные силы».

Но... было уже поздно. Заметив военные приготовления коммунистов, левые гоминьдановцы разгромили их и соединились с Чан Кайши. Коммунисты решили использовать свой последний шанс и попытались поднять восстания в городах. Для чего в Кантон прибыли видные эмиссары Коминтерна во главе с известным большевиком В. Ломинадзе. Однако... все было напрасно. Население и не подумало поддерживать коммунистов, и их выступления были потоплены в крови.



ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Поражение китайских коммунистов, которое иначе чем катастрофой не назовешь, произвело тягостное впечатление на мировую коммунистическую общественность. И весьма порадовало оппозицию: сталинская политика потерпела полный крах, и ее собственные шансы на победу в борьбе со Сталиным, как ей, во всяком случае, казалось, значительно возросли. «Буржуазия, — писал по этому поводу торжествующий Троцкий, — о которой говорилось, что мы ее используем и выбросим, как выжатый лимон, использовала на деле нас. Мы помогли ей сесть в стремя, она нас ногой отбросила, захватила всю власть, обескровила пролетариат. А за неделю до этого Сталин брал на себя всю ответственность за политическую линию Чан Кайши. Это худший обман партии — этого никогда не было в истории нашей партии, говорят, что Центральный Комитет «все предвидел», а на деле было противоположное».

Какой из всего этого следовал вывод? Сталин очень плохой теоретик и тактик, он плохо разбирается в революционном движении и точно так же, как он ошибся в Китае, он ошибается и в отношении нэпа. А раз так...

Возможно, Троцкий и был прав. Но только по результату. Как развивались бы события при прямой конфронтации китайских коммунистов с Гоминьданом, сегодня не скажет никто. Хотя лучше вряд ли было бы, и, по всей вероятности, куда более сильный Чан Кайши перебил бы коммунистов намного раньше, только и всего. Но не об этом речь. Да, Сталин ошибался, и было бы, наверное, удивительно, если бы он, до поры до времени и не подозревавший, что есть такая страна Китай, оказался прав. Поражает другое! Как все эти люди, которые и в собственной-то революции мало что понимали, в то же время учили народ совершенно другой культуры и менталитета!

Ну что Троцкий, Зиновьев и тот же Сталин могли понимать в истории Китая, его народе и перспективах китайской революции, если они напрочь запутались в своей собственной? Да ничего! И тем не менее «учили» китайцев «жить». Впрочем, иначе не могло и быть. И беда всех без исключения революционеров в том, что они ломали и строили, руководствуясь не столь необходимыми (особенно для строительства) знаниями, а революционной необходимостью и совершенно неуместными классовыми теориями.

Могли ли китайские коммунисты и Чан Кайши не слушаться своих «старших», но далеко не самых умных «товарищей»? Как это ни печально для них, не могли, поскольку столь необходимое им оружие и деньги давали именно они. И в этом была трагедия и коммунистов, и гоминьдановцев, которые впоследствии оказались разменными картами в спорах Сталина и оппозиции... И как знать, не аукнулись ли все эти споры Советскому Союзу в шестидесятых, когда в Китае набирала силу Культурная революция, а Мао Цзэдун вовсю критиковал советских «ревизионистов».

Китай не был единственной страной, которую подняла на свой щит оппозиция. Осложнились отношения с Великобританией, в столице которой постоянно нападали на советские представительства. Весной 1927 года Англия разорвала дипломатические отношения с СССР, что объяснялось не совсем продуманной советской политикой и прежде всего поддержкой стачки английских шахтеров.

7 июня в Варшаве был убит советский посол П. Войков, и это убийство сравнивали с выстрелами в Сараево, которые, как известно, спровоцировали Первую мировую войну. В Советском Союзе началась самая настоящая паника. Дело дошло до того, что в стране резко увеличилось количество санитарных поездов, а многие заводы и фабрики начали работать на оборону.

10 июня ОГПУ расстреляло 20 белогвардейцев. Пусть и постепенно, страна возвращалась во времена «военного коммунизма». Что несказанно обрадовало оппозицию, которая рассчитывала на то, что именно теперь, в условиях военной опасности, ее лидеры будут призваны спасать Советский Союз. Но, увы... Сталин не собирался никого приглашать и, обозвав этих самых лидеров «условными оборонцами» и «пораженцами», заявил, что оппозиция намерена защищать страну «на своих условиях», чем вызвал несказанное возмущение Троцкого и Зиновьева.

Ожидание войны еще больше обострило кризис нэпа. Этим не замедлила воспользоваться оппозиция. В мае Троцкий, Каменев и Зиновьев собрали подписи 83 старых большевиков и отправили открытое письмо в Центральный Комитет. Они считали необходимым созвать пленум для обсуждения провала коммунистического движения в Китае и вовсю критиковали как внешнюю, так и внутреннюю политику руководства страны. Они ратовали и за введение внутрипартийной демократии в партии (о демократии вне ее речь не шла).

Жесточайшей критике подвергла оппозиция нэп, который тащил партию к термидору. Хотя в данном случае это был скорее условный термин. Под классическим термидором принято понимать завершение революции и приход к власти буржуазии. И если с революцией в СССР и на самом деле было покончено, то у власти находилась партия.

Но как бы там ни было, оппозиционеры выступали в защиту рабочего класса от натиска новой буржуазии, кулака и бюрократа. Отставание крупной промышленности от требований настоящего момента, по мнению оппозиции, неизбежно вело «к усилению капиталистических элементов в хозяйстве Советского Союза, особенно в деревне». Лидеры оппозиции требовали исправить существующее положение. Они прекрасно понимали, что для них вопрос стоял очень просто: сейчас или никогда!

«Письмо 83» сыграло роль катализатора: повсюду прошли полулегальные собрания, на которые приходили как партийцы, так и простые рабочие. В конце июня к Троцкому и его сторонникам присоединилась группа «Демократического централизма» во главе с Т. Сапроновым и В. Смирновым, направившая в ЦК заявление «Под знаменем Ленина», более известное как «Платформа 15».

Как и во время профсоюзной дискуссии, «децисты» выступали за демократизацию на производстве и усиление участия рабочей массы в его управлении. Группа Сапронова была настроена по отношению к Сталину куда более непримиримо и призывала наивного Троцкого отбросить все иллюзии на то, что Сталин сможет «полеветь».

В стране стали восстанавливаться группы сторонников оппозиции, печатались их книги, шла критика Политбюро. Более того, даже на заседаниях партийного суда, куда ЦКК то и дело вызывало оппозиционеров, «судьи» мгновенно превращались в обвиняемых и ничего не могли противопоставить натиску Троцкого и Зиновьева. «Получается впечатление сплошного конфуза для ЦКК, — хмуро заметил Сталин после одного из таких судилищ. — Допрашивали и обвиняли не члены ЦКК, а Зиновьев и Троцкий».

Более того, проводы уезжавшего 9 июня на Дальний Восток Смилги Троцкий и Зиновьев превратили в антипартийную демонстрацию на Ярославском вокзале. Возник стихийный митинг, и Троцкий принялся обличать Сталина. В эти дни он получал довольно много писем и снова вступил на тропу войны. И на этот раз все выглядело намного солиднее и организованнее.

Во многих городах страны были созданы фракционные группы, члены которых занимали высокие посты в местном самоуправлении. Оппозиция печатала свои материалы в государственных типографиях; дело дошло до того, что даже в Москве под самым носом у ОГПУ работала их нелегальная типография. «В разных концах Москвы и Ленинграда, — будет вспоминать Троцкий, — происходили тайные собрания рабочих, работниц, студентов, собиравшихся в числе от 20 до 200 человек и для того, чтобы выслушать одного из представителей оппозиции. Они обычно происходили на рабочих квартирах».

Да, все этом имело место, и все же воспрянувший духом Лев Давидович преувеличивал размах оппозиционного движения в стране.

Все эти люди были способны пошуметь, покричать, напечатать несколько брошюр, статей, но ни на что серьезное они уже были не способны. Не сидел сложа руки и Сталин. По его прямому указанию аппаратчики под любыми предлогами очищали партию от оппозиционеров и сочувствующих им, что делало оппозиционеров еще более воинственными. «Сталинский аппарат, — вещал на всю страну Смилга, — не побеждает идейно оппозицию, а подавляет, ломает, обезличивает, политически разлагает и убивает отдельных лиц».

Да и какая могла там еще быть идейная война? Если бы у партии были люди, способные эти самые идеи рождать и проводить в жизнь, то, возможно, и не было бы никакой оппозиции. И беда партии как раз и заключалась в том, что она могла уже только покорно голосовать. А чтобы победить Троцкого в открытой полемике, этого было мало...

И, конечно, Сталин все чаще задумывался над тем, что дальше так продолжаться не может, иначе, в конце концов, не у дел окажется и он сам. Но прежде чем переходить к той самой хирургии, о которой он уже однажды говорил, он попытался еще раз сразиться с лидерами оппозиции. Для чего и выставил против них объединенный пленум ЦК и ЦКК, который продолжал свою работу целых десять дней: с 29 июля по 9 августа. И на этот раз Сталин преуспел. «Было приятно видеть, — вспоминал А.И. Микоян, — как генеральный секретарь начал бой с оппозицией: дал возможность членам ЦК вступить в драку с оппозицией, а когда все карты оппозиции были раскрыты и частично биты, он сам стал их добивать со спокойствием и достоинством, не в тоне обострения, а, наоборот, успокоения».

Если же говорить откровенно, то, по большому счету, это была пиррова победа. Троцкому просто-напросто не дали говорить. Да и как он вместе с Зиновьевым мог сломить сопротивление нескольких десятков озлобленных аппаратчиков, которые были полны решимости исключить их из Центрального Комитета.

На заседание от 6 августа опальные вожди, посчитав себя уже исключенными, не пришли. И когда вошедший в раж Орджоникидзе стал обращаться к ним, то Каменев ответил: «Они ничего вам не могут ответить, так как исключены вами из ЦК!» Последовала немая сцена из «Ревизора», лидеров оппозиции тут же пригласили на заседание и объяснили, что никто их ниоткуда не исключал. А вот последний шанс дали.

И Сталин знал, что делал. Немедленное исключение лидеров оппозиции в столь тревожной обстановке могло окончательно расколоть партию (сторонников у них хватало), что только усилило бы напряжение в условиях предполагаемой войны. А потому и собирался держать их «на грани исключения».

После теперь уже не очень долгих дебатов было решено заключить очередной компромисс. Заявив о невозможности создания второй партии, лидеры оппозиции согласились признать, что партия не переродилась, хотя такая угроза и существовала. В качестве компенсации они потребовали официальной дискуссии по ее идеям, и Сталин был вынужден пойти на их условия. «То, что предлагает нам оппозиция, — сказал он, — нельзя считать миром в партии. Не надо поддаваться иллюзии... Это есть временное перемирие, которое может при известных условиях явиться некоторым шагом вперед, но может и не явиться».

А когда кто-то из зала выкрикнул:

— Нам не надо перемирия, нам нужен мир!

Сталин возразил:

— Нет, товарищи, нам перемирие нужно, вы тут ошибаетесь. Если уж брать примеры, лучше было бы взять пример у гоголевского Осипа, который говорил: «Веревочка? Давайте сюда, и веревочка пригодится!» Мы не так богаты ресурсами и не так сильны, чтобы пренебрегать веревочкой... Яснее не скажешь! Пока у меня нет достаточных сил, чтобы раздавить оппозицию, но время придет, и тогда мы пустим в ход не веревочку, а кнут...»

Тем более что спорить с оппозицией было сложно. Говоря о том, что «группа Сталина ведет партию вслепую», оппозиционеры небезосновательно обвиняли генсека в медленном росте промышленности и заработной платы, тяжелом положении бедняков и батраков, росте безработицы, потворстве кулачеству, которое продолжало и по сей день контролировать большую часть товарного хлеба.

Оппозиционеры в пух и прах разбили проект пятилетнего плана, особенно досталось рыковским «затухающим» темпам роста. Где брать деньги на быстрое развитие промышленности? Да там же, вещали лидеры оппозиции, где они и всегда берутся в таких случаях: за счет увеличения огосударствления экономики, обложения всех видов сверхприбыли частных предпринимателей и изъятия в порядке займа у зажиточных крестьян не менее 150 миллионов пудов хлеба. Ну и, конечно же, необходимо значительно снизить цены на промышленные товары, сократить бюрократический аппарат.

Что же касается проваленной Сталиным внешней политики, то оппозиционеры предлагали отказаться от каких бы то ни было уступок и «взять курс на международную революцию». Как и всегда, Сталин решил выиграть время и, собрав силы, поставить наконец точку в этой затянувшейся драке за власть. Он прекрасно понимал, что оппозиция постарается дать решительный бой на XV съезде партии. Нет, ни о какой победе не могло быть и речи, как и всегда, делегаты будут тщательно подобраны и проголосуют как надо. Но лишний шум ему был, конечно, ни к чему.

А вот оппозиция ждать не хотела, и уже 3 сентября 13 членов ЦК и ЦКК во главе с Троцким, Зиновьевым и Каменевым подготовили к XV съезду проект «Платформы большевиков-ленинцев (оппозиции)». Еще через три дня Троцкий, Зиновьев, Мурадов и Петерсон, ссылаясь на сокращение сроков предсъездовской дискуссии до одного месяца, потребовали созыва пленума ЦК 15—20 сентября.

Ну а затем произошло то, что, наверное, рано или поздно должно было произойти. «Чтобы скрыть нашу платформу, — объяснил все произошедшее позже Зиновьев, — Сталину ничего не оставалось, как «перекрыть» политику «уголовщиной». 13 сентября был разгромлен центр перепечатки троцкистских материалов и обнаружена подпольная типография. Были изъяты две пишущие машинки, стеклограф и ротатор, которые принадлежали Преображенскому, Серебрякову и Шарову.

Еще через несколько дней были арестованы некие Щербаков и Тверской, которые обсуждали с бывшим белогвардейцем план военного переворота и намеревались приобрести типографское оборудование. По странному стечению обстоятельств белогвардеец оказался агентом ГПУ, и... машина завертелась. Белогвардейщину связали с оппозицией, что после нескольких террористических актов в июне прозвучало особенно зловеще.

Кто были эти террористы? Да те самые борцы с Советами из знаменитого «Треста», которые, осознав, что все это время работали на ГПУ, занялись террором. Однако никаких прямых улик не было, и Сталин ограничился лишь тем, что весьма осторожно перевел некоторых особо сочувствовавших Троцкому военных в далекие от Москвы гарнизоны.

Тем не менее Троцкий поспешил вернуться из отпуска, который проводил в Нальчике, и выслушал речь Сталина на объединенном заседании президиума исполкома Коминтерна. На этот раз Сталин поставил вопрос ребром: «Либо с Коминтерном и ВКП, и тогда — война... против всех всяких ренегатов. Либо против ВКП и Коминтерна, и тогда — скатертью дорога... ко всяким ренегатам и перерожденцам, ко всяким Щербаковым и прочей дряни».

Заверил он Троцкого и в том, что после того как оппозиция нарушила данное ею обещание о ликвидации своей фракции в специальном «заявлении» от 8 августа, «для мягкости не остается уже никакого места». Общий же вывод был такой: «Товарищ Троцкий не понимает нашей партии. У него нет правильного представления о нашей партии. Он смотрит на нашу партию так же, как дворянин на чернь или как бюрократ на подчиненных».

Да, наверное, это не очень хорошо, когда на партию смотрят как на чернь, но куда хуже, когда на нее смотрят как на сборище предателей и агентов гестапо и уничтожают по самому малейшему обвинению... После недолгой дискуссии в исполкоме Троцкий был исключен из его состава. А в своем выступлении 26 октября Молотов еще более усилил давление на Льва Давидовича и прямо заявил, что «заострение борьбы на личных нападках... может служить прямым подогреванием преступных террористических настроений против лидеров партии».

Это заявление вызвало саркастические насмешки оппозиционеров, и один из ее лидеров пророчески заметил: «Зная, с кем мы имеем дело, мы предполагаем, что ко всем эффектам с «врангелевским офицером» хотят прибавить еще какой-либо эффект с «покушением» на лидера — чтобы развязать себе руки для какой-нибудь расправы».

Что ж, все правильно, и после убийства Кирова все именно так и будет. Тем не менее тезисы оппозиции стали появляться в дискуссионном листке «Правды» под названием «Контртезисы троцкистской оппозиции о работе в деревне». А вот затем оппозиционеры оступились, что называется, на ровном месте. Постоянно защищая рабочих от партийных бюрократов и кулаков, они совершенно неожиданно для последних выступили против введения семичасового рабочего дня, чем оттолкнули от себя многих рабочих.

Конечно, это вовсе не означает того, что, выступи они за предложение Политбюро и им была бы обеспечена самая широкая поддержка. Оппозиционеры несколько оторвались от земли и забыли, что обывателей мало волновали общие рассуждения о Гоминьдане и Клемансо и вместо победоносной китайской революции они предпочитали прибавку к жалованью.

Тем не менее они выступили в Ленинграде, где после юбилейной сессии ЦИК 17 октября состоялась праздничная демонстрация. И когда демонстранты проходили мимо трибуны, на которой стояли руководители страны, то совершенно неожиданно для себя натыкались на грузовики, в кузовах которых стояли Зиновьев, Троцкий и другие лидеры оппозиции. Особого сочувствия у рабочих они не вызывали, хотя некоторые из них и приветственно махали им руками. Тем не менее Троцкий и на этот раз принял желаемое за действительное и на очередном пленуме ЦК говорил о рабочих Ленинграда, которые в яркой форме выразили свое недовольство «ростом бюрократизма и зажима».



ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

На этот раз Сталин либеральничать не собирался, и на объединенном октябрьском пленуме ЦК и ЦКК Троцкий и Зиновьев были выведены из состава Центрального Комитета. На этот раз он сам вспомнил о «Завещании» Ленина. «Да, — явно кокетничая, сказал он, — я груб, товарищи, в отношении

тех, которые грубо и вероломно разрушают и раскалывают нашу партию. Я этого не скрывал и не скрываю. Возможно, что здесь требуется известная мягкость в отношении раскольников. Но этого у меня не получается».

Почувствовав свою силу, Сталин и думать не хотел ни о каком компромиссе с Троцким и его сторонниками. Потому и заявил: «Теперь нам надо стоять в первых рядах тех товарищей, которые требуют исключения Троцкого и Зиновьева из партии». Что и было с огромным удовлетворением поддержано пленумом...

Сталин умело нагнетал обстановку, обвиняя оппозицию во всех смертных грехах, и особенно осудив ее нежелание вводить семичасовой рабочий день. Конечно, Троцкий попытался возражать, однако его слова потонули в возмущенных криках «Долой!» и «Вон!» И лидерам оппозиции не осталось ничего другого, как покинуть кипевший от возмущения и ненависти к ним зал.

А когда через несколько дней Сталин получил очередное донесение с Лубянки, он не мог сдержать улыбки. Эти глупцы не нашли ничего лучшего, как устроить демонстрацию 7 ноября, в день десятилетия Октябрьской революции. Да, вот что значит быть «писателем» и совершенно ничего не понимать в реальной жизни!

Неожиданно Сталин вспомнил, как в теперь уже далеком 1904 году к нему на конспиративную квартиру в Баку явились два незнакомых ему господина. Это были представители фирмы братьев Нобелей. «Мы знаем вас как одного из организаторов забастовки, — заявил один из них, — и готовы внести в вашу кассу 30 тысяч рублей при условии, что забастовка продлится еще две недели...»

И ничего удивительного в этом предложении не было, поскольку всем предпринимателям давно известно, что «спокойная забастовка полезна для цен», и многие часто прибегали к ней для того, чтобы избежать залежей товаров и сырья. То же касалось и демонстраций, поскольку иногда они были гораздо выгоднее тем, против кого они устраивались.

Еще раз усмехнувшись над наивностью своих неискушенных в практической борьбе противников, Сталин согнал улыбку с лица, и оно стало жестким и холодным. Ну что же, пусть устраивают, мешать он им не будет, наоборот, поможет. И помог! Как только толпа студентов двинулась на Красную площадь с транспарантами в руках, на которых было написано: «Повернем огонь направо — против кулака и нэпмана!», «Да здравствуют вожди мировой революции — Троцкий и Зиновьев!», — к демонстрантам примкнули подобранные чекистами «не очень широкие народные массы».

Возмутились и праздновавшие свой святой праздник «трудящиеся», потребовав наведения порядка. Который и был наведен группой «возмущенных» граждан во главе с секретарем одного из райкомов партии Рютиным. Под одобрительные крики «трудового народа»: «Бей оппозиционеров!» и «Долой жидов-оппозиционеров!» Справедливости ради надо заметить, что и очень многие демонстранты выразили свое возмущение новой выходкой оппозиции, которая мгновенно превратилась в целую цепь скандалов, драк и потасовок.


* * *

В это время Сергей Эйзенштейн монтировал картину «Октябрь», которую собирался показать после торжественного заседания в Большом театре. Ночью в монтажной неожиданно для всех появился Сталин и приказал вырезать все кадры с Троцким и раз и навсегда забыть о его существовании. Что и было исполнено...

Через неделю «Октябрь» вышел на экраны, но уже без «демона революции». Фильм очень понравился Крупской, и она восторженно писала в «Правде»: «Чувствуется, что зародилось и у нас и уже оформляется новое искусство...» И была права. Именно тогда у нас зародилось и оформилось новое искусство. Почти на целых 80 лет, в течение которых партийные чиновники издевались над здравым смыслом и забивали неугодных. Порой даже насмерть...


* * *

16 ноября 1927 года на совместном заседании ЦК и ЦКК после обсуждения событий 7 ноября на Красной площади было принято решение исключить Троцкого и Зиновьева из партии. Что же касается остальных активных участников оппозиции, то все они были выведены из состава ЦК и ЦКК. Исключение Троцкого из партии стало причиной самоубийства видного советского дипломата А.А. Иоффе, достаточно известного в партийных и государственных кругах. Его похороны были устроены по самому высшему разряду.

Гроб с телом Иоффе установили в здании Наркоминдела на Большой Лубянке. Собралась огромная толпа, большинство которой состояло из поклонников и сторонников Троцкого, и под их приветственные возгласы лидеры оппозиции с великим трудом пробирались сквозь плотные ряды пришедших проститься с Иоффе. Когда гроб был доставлен на Новодевичье кладбище, от имени ЦК выступил Чичерин, а за ним говорили Троцкий, Каменев и Зиновьев. Против своего обыкновения, Троцкий говорил довольно вяло, никаких выпадок на партию и Сталина не допускал и долго мямлил о необходимости партийного единства.

Зато Зиновьев в тот день показал все, на что был способен, и, забыв, по всей видимости, почему он оказался на кладбище, заговорил о преступлениях Сталина, который предал интересы партии и попирал права ее членов. Но самое неприятное случилось после того, как гроб был опущен в могилу и все направились к выходу, где стояла воинская часть, присланная то ли для салюта, то ли для поддержания порядка.

Из окружения Троцкого выскочил какой-то молодой человек весьма экзальтированного вида и, подбежав к строю, прокричал: «Товарищи красноармейцы! Кричите «ура» вождю Красной Армии товарищу Троцкому!» «Наступила критическая минута, — вспоминал очевидец этих событий Якубович. — Никто в строю не шевельнулся. Царила мертвая тишина. Л.Д. Троцкий стоял в нескольких десятках шагов — тоже молча — и смотрел в землю. Потом повернулся и пошел к автомобилю. За ним последовали Зиновьев и Каменев».

Что ж, все правильно. Новое поколение красноармейцев не знало Троцкого, не участвовало в Гражданской войне и было воспитано в новом духе. И имя Троцкого им ни о чем не говорило. Да и с «пролетарской опорой» дела обстояли далеко не блестяще. И как показали итоги предсъездовской дискуссии, политику ЦК поддерживали 738 тысяч членов партии, в то время как за оппозицию стояли всего 4000 человек.

И не случайно, выступая на Московской губернской партконференции 23 ноября, Сталин заявил: «Провал оппозиции объясняется ее полной оторванностью от партии, от рабочего класса, от революции. Оппозиция оказалась кучкой оторвавшихся от жизни, кучкой оторвавшихся от революции интеллигентов,— вот где корень скандального провала оппозиции».

В декабре 1927 года открылся XV съезд партии, оппозиция на нем была представлена всего несколькими делегатами, да и то с совещательными голосами. Да и тем не давали говорить. И стоило только на трибуне появиться Каменеву и Раковскому, как на них посыпались проклятия и отборная ругань. Хотя сражаться они уже не собирались. И, как очень тонко заметил Троцкий, после событий 7 ноября единственным желанием Зиновьева и его сторонников было как можно скорее капитулировать.

Недалеко от них ушли и сами троцкисты, и уже 10 декабря съезд получил послания самых видных из них с просьбой разрешить им сохранить свои взгляды и обещанием распустить фракции. Однако Сталин был непреклонен. «Я думаю, товарищи, — под одобрительный гул заявил он, — что ничего из этой штуки не выйдет». В результате съезд пришел к выводу, что «оппозиция идейно разорвала с ленинизмом и переродилась в меньшевистскую группу», и исключил из партии 75 лидеров «объединенной» оппозиции и 15 «децистов». Троцкий, Зиновьев, Каменев, Радек, Раков-ский, Смилга, Пятаков, Лашевич и многие другие известные в партии люди оказались изгоями.

Так очень ненавязчиво, как бы подчиняясь другим, Сталин приступил к тому, о чем уже говорил на одной из партконференций: к хирургическому вмешательству и отсечению от партии ненужных ему в ней людей. Чуть ли не на следующий день зиновьевцы попросились назад. На что съезд предложил им обращаться в свои парторганизации в индивидуальном порядке, а самим парторганизациям рекомендовал «очистить свои ряды от всех явно неисправимых элементов троцкистской оппозиции».

Даже при всем желании два предыдущих партийных форума было трудно упрекнуть в демократизме, но тот откровенно тоталитарный разгул, который царил на XV съезде, не шел ни в какое сравнение с теми отдельными инцидентами, которые имели место раньше. И стоило только взойти на трибуну кому-нибудь из замеченных в симпатиях к оппозиции, в зале поднимался невообразимый шум, слышались грубая ругань и оскорбительные выкрики.

Да что там выкрики! Многие верные Сталину партийцы требовали расправы над членами оппозиции и прекращения каких бы то ни было дискуссий в партии. «Надо установить жесткий режим в партии, — уже даже не говорил, а кричал член ЦК Ф. Голощекин, — надо установить жесткий режим в советской работе. Мы, товарищи, на этом срежемся, если будем миндальничать с оппозицией!» Председатель Совнаркома А. Рыков шел еще дальше. «По обстановке, которую оппозиция пыталась создать, сидят в тюрьмах очень мало, — заявил он. — Я думаю, что нельзя ручаться за то, что население тюрем не придется несколько увеличить в ближайшее время!» А делегат от Москвы Г. Михайловский потребовал запретить любые дискуссии в партии, как это и было раньше.

Конечно, он лгал, при Ленине дискуссии были, и еще какие, но всем этим людям было уже не до Ленина. Как бы ни был велик Ленин, но он был мертв и лежал в мавзолее. А вот за столом президиума сидел Сталин, от одного слова которого зависела судьба практически любого делегата, значит...

— Довольно издеваться над партией! — то и дело слышались выкрики. — Партия и пролетариат этого не потерпят! Мы хотим работать, нам некогда заниматься дрязгами, создавать комиссии по поводу всяких разборов. Мы хотим работать, а мешающих работать — вон из партии!

И когда на трибуне наконец появился Сталин, делегаты все как один вскочили, приветствуя нового вождя. Многие смотрели на него с искренним восхищением. Да и как не восхищаться! Ведь перед ними стоял человек, который видел дальше всех, думал лучше всех и делал лучше всех! И в своем заключительном слове Сталин оправдал их надежды.

— Условие у нас одно, — по своему обыкновению медленно подбирая слова, произнес он в наступившей тишине, — оппозиция должна отказаться от своих взглядов, открыто и честно перед всем миром. Она должна заклеймить ошибки, ею совершенные... она должна передать нам свои ячейки, чтобы партия имела возможность распустить их без остатка. Либо так, либо пусть уходят из партии. А не уйдут — вышибем!

Надо ли говорить, с какой радостью делегаты восприняли последнее заявление Сталина.

— Правильно! Долой обманщиков партии! Не давать веры! — неслось со всех сторон.

— По всем законам, — продолжал Сталин, — за такие попытки активных деятелей оппозиции должны были бы переарестовать. Мы не сделали этого только потому, что пожалели их, проявили великодушие и хотели дать им возможность одуматься...

Пряча довольную усмешку в усы, Сталин одобрительно покачивал головой. Он был доволен. Ведь только сейчас он по-настоящему увидел плоды результата труда. Неожиданно Сталин вспомнил Тифлис и свое выступление на том самом митинге, где его освистали. Это был горький урок, но он пошел ему на пользу. И теперь все эти Троцкие и Зиновьевы пожинали плоды своего высокомерия и совершенного непонимания реальной жизни. Да, в глазах всех этих людей он, по всей видимости, продолжал оставаться тем самым «серым пятном», о каком когда-то писал Суханов. Тогда почему же торжествует он, а не светлые головы Троцкий и тот же Каменев?

Конечно, он мог ответить почему. Сидевшие в зале не шли ни в какое сравнение ни с блестящим Радеком, ни с аристократом духа Иоффе, ни с образованнейшим Каменевым. Да и откуда было взяться в СССР умным и грамотным людям, если до недавнего времени высшее образование означало немедленный расстрел.

Хорошо ли это? Вряд ли... Но лучше было иметь абсолютную власть над такими, как Молотов и Ворошилов, нежели жить в постоянном напряжении, находясь рядом с Троцким и Преображенским со всеми их талантами.

Очевидно, имелась еще одна причина его неприязни ко всем этим радекам и иоффе, никогда не воспринимавших его как равного. Да, он имел над ними власть административную и при желании мог исключить из партии или даже посадить в тюрьму. Но в то же время он прекрасно понимал, что даже со всем своим ОГПУ ему никогда не иметь над ними духовной власти.

Этого не дано было даже стоявшему на несколько порядков выше его Ленину, и именно поэтому он в свое время изгнал из СССР целый пароход философов и писателей. Конечно, он мог поступить проще и сгноить всех этих бердяевых и Флоренских в подвалах Лубянки. Но не сгноил. И отнюдь не из-за опасения, что Запад поднимет шум. Плевать ему на этот шум. Ленин был слишком умен для того, чтобы не понимать, что, убив их, он расписался бы в собственном поражении. Не большевика Ленина, а Ленина мыслителя...

И кто знает, о чем на самом деле думал Сталин, глядя в ревущий от оваций зал. Не о том ли, что полной победы над Троцким и его приспешниками он все же еще не одержал. Да, их изгнали отовсюду, откуда их только можно было выгнать. Но оставалось самое страшное: их идеи. Что бы там ни говорили, но они оставались знаковыми личностями в истории революции. А их сторонники?

Сталин отнюдь не обманывался на счет кричавшего проклятия Троцкому и Зиновьеву зала. И уж, конечно, его не вводили в заблуждение всего три тысячи партийцев, поддержавших оппозицию. Все дело в том, какие это партийцы! Многие из них продолжали занимать высокие посты в партии и правительстве и стоили тысяч простых членов партии.

Да, сейчас они затаились, вот только навсегда ли? И кто знает, не поменяют ли они снова свои убеждения, как только что поменяли их под его силой? Подобные метаморфозы он видел много раз.

Взять того же Тухачевского. Троцкий вскормил его, можно сказать, со своей руки, холил и лелеял, но как только запахло жареным, он предал своего благодетеля и переметнулся к тому самому Ворошилову, которого презирал всеми фибрами своей дворянской души. А сколько их было, таких Тухачевских во всей армии, которая и по сей день считала своим вождем отнюдь не его, а все того же Троцкого. И все вместе это означало только одно: борьба еще не кончена и решающие сражения — еще впереди...

И Сталин не ошибся. По той простой причине, что он смог разгромить оппозицию только организационно, но отнюдь не идейно. Особенно это касалось левой оппозиции, поскольку именно ее идеи начинала претворять в жизнь победившая ее партия. Она сохранила некоторую часть своих подпольных структур, печатала листовки, а в одиннадцатую годовщину Октябрьской революции провела свои демонстрации сразу в нескольких городах страны. Именно представители левой оппозиции после массовых арестов троцкистов в Киеве организовали в СССР первую демонстрацию против репрессивных органов.

Тем не менее оппозиция была обречена. И одной из главных причин ее поражения явилось то, что она не мыслила своего существования вне партии. Хотя та партия, в которую они вступали, ох, как отличалась от той партии, из которой их исключили. Первая была партией ленинской с ее установкой на единство и свободой мнений, а другая — партия сталинская, где побеждали не идеи, а преданность ее генеральному секретарю и уже полное непонимание тех сложнейших экономических и политических процессов, которые происходили в стране.


* * *

И по сей день в очень многих работах по истории сталинского периода можно узнать о том, каким плохим был Троцкий и каким хорошим Сталин. Более того, читая иного историка, создается впечатление, что победа Сталина над оппозицией была чуть ли не самым счастливым событием в истории нашей страны.

«Поражение Троцкого, — с великим восторгом пишет известный российский историк Ю. Емельянов, — означало, что страна окончательно освобождалась от людей, которые видели ее будущее лишь в слепом подчинении стихии мировых политических и хозяйственных процессов. Страна выбирала курс на создание своей современной экономики, высокоразвитой науки и техники, могучей армии... Троцкий же был отброшен на обочину исторического пути развития...»

Ничего не скажешь, звучит по-коммунистически, и особенно впечатляет «обочина». И со всем этим можно было бы согласиться, если бы это и... на самом деле было так.

Да, можно приветствовать победу над любой оппозицией, если бы после этого народ и зажил бы пусть и не счастливой, но уж, во всяком случае, достойной жизнью. Но какой был смысл во всей этой возне с Троцким, если после его изгнания Сталин принялся проповедовать его идеи? Во всяком случае, в сельском хозяйстве, где всего за несколько лет он уничтожил весь цвет российского крестьянства.

Может быть, победа над Троцким и Зиновьевым дала расцвет «могучей армии», которой руководил бездарный Ворошилов и которая уже в Финляндии показала полную беспомощность и отступила в 1941 году до Москвы? А бесконечное избиение лучших научных, военных, творческих и тех же партийных кадров? Это что — тоже достижение победы над оппозицией? Или Емельянов забыл, что именно благодаря Сталину в Советском Союзе в течение шести с лишним десятков лет человек не мог назвать белое черным, а черное белым?

Да, Сталин «освободился» от Троцкого, Каменева, Зиновьева, Радека, Преображенского, Рыкова, Томского и многих других партийных лидеров. Но кого он привел им на смену? Мехлис, Ворошилов, Жданов, Тимошенко, Молотов, Микоян, Берия, Маленков, Суслов — все эти имена и по сей день воспринимаются как нечто нарицательное.

И каким бы ни был «плохим» Троцкий, вряд ли кому-нибудь придет в голову сравнивать его по одаренности с Мехлисом или тем же Ждановым, которые за всю свою жизнь не высказали ни одной живой и интересной мысли. Да, вполне возможно, что по тем сложным временам, когда в партии уже не было Ленина, страна куда больше нуждалась в известной определенности, а не в борьбе идей. Но это вовсе не означало, что эта самая определенность должна была выразиться в ее избиении на протяжении почти тридцати лет, которая опоясана ее колючей проволокой ГУЛАГа и превратила ее народ в бессловесную аморфную массу. И если именно в этом видится заслуга победы над Троцким и Зиновьевым, то, по большому счету, это пиррова победа...


* * *

И все же XV съезд вошел в историю отнюдь не окончательным прославлением Станина, а тем, что именно на нем был взят курс на коллективизацию.

Оно и понятно. К началу 1927 года снова обозначился хлебный кризис. Возникли трудности со снабжением городов. Кулаки и середняки не спешили продавать государству хлеб и ждали более выгодных цен и столь нужных селу промышленных товаров. Конечно, оппозиция попыталась использовать перебои с хлебом в своих целях, и Каменев обвинил политическое руководство в недооценке капиталистических элементов в деревне и призвал ужесточить курс против кулаков.

Однако Сталин возразил.

— Не правы те товарищи, — сказал он, — которые думают, что можно и нужно покончить с кулаком в порядке административных мер, через ГПУ: сказал, приложил печать и точка. Это средство легкое, но далеко не действенное. Кулака надо взять мерами экономического порядка. И на основе советской законности. А советская законность есть не пустая фраза...

Да, а в этом Сталин был трижды прав. Советская законность никогда не была пустой фразой, поскольку всегда стояла не на страже закона, а охраняла партию. Сталину вторил Молотов, который в своем докладе о работе партии говорил о том, что «развитие индивидуального хозяйства по пути к социализму есть путь медленный и длительный» и что в этом процессе недопустимо насилие.

— Тот, — говорил он, — кто теперь предлагает нам эту политику принудительного займа, принудительного изъятия 150—200 млн. пудов хлеба, хотя бы у десяти процентов крестьянских хозяйств, т.е. не только у кулацкого, но и у части середняцкого слоя деревни, то, каким бы добрым желанием ни было это предложение проникнуто, — тот враг рабочих и крестьян, враг союза рабочих и крестьян...

На этом месте Сталин не выдержал и выкрикнул:

— Правильно!

В самые последние минуты работы съезда, когда шло голосование по резолюции о сельскохозяйственной политике, в ее текст была поспешно включена поправка: «В настоящий период задача преобразования мелких индивидуальных хозяйств в крупное коллективное хозяйство должна быть поставлена в качестве основной задачи партии в деревне».

Но... не все было так гладко. И уже при подготовке резолюции по отчету ЦК Бухарин, Рыков, Томский и Угланов выступили против этой основной задачи. В партии назревал новый раскол... На первом же, после XV съезда партии, пленуме Сталин подал в отставку.

— Я думаю, — заявил он, — что до последнего времени были условия, ставящие партию в необходимость иметь меня на посту (то есть на посту генсека), как человека более или менее крутого, представляющего известное противоядие оппозиции... Но теперь эти условия отпали... Сейчас оппозиция не только разбита, но и исключена из партии. А между тем у нас имеется указание Ленина, которое, по-моему, надо провести в жизнь. Поэтому прошу пленум освободить меня от поста генерального секретаря. Уверяю вас, товарищи, что партия от этого только выиграет.

Однако не вняли «товарищи» уверениям Сталина и практически единогласно проголосовали против отставки. Был, правда, один воздержавшийся на свою голову. И когда начнется великая чистка, Сталин вспомнит о нем и оценит его воздержание в двадцать пять лет лагерей...



ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

После XV съезда многим начинало казаться, что теперь-то деревня пойдет тем эволюционном путем, о котором говорили на нем Молотов и сам Сталин. Но... не тут-то было, и после съезда Сталин стал все чаще поговаривать о необходимости ускорения коллективизации и индустриализации.

Ему очень понравилась статья будущего академика С.Г. Струмилина, в которой тот писал, что «наша задача не в том, чтобы изучать экономику, а в том, чтобы переделывать ее и что никакие законы нас не связывают». И когда осенью 1927 года возникли очередные трудности с заготовкой хлеба, Сталин вспомнил о революционной свободе от законов и вернулся к испытанным методам изъятия хлеба времен «военного коммунизма».

Почему возникли эти трудности? Прежде всего сыграла свою крайне отрицательную роль военная истерия, и в ожидании скорой войны крестьяне не хотели продавать хлеб. Другой причиной явились все те же слишком низкие закупочные цены, поскольку государство намеревалось таким образом создать капитальные резервы для индустриализации. Ну и, конечно, то, что у крестьян остались излишки хлеба с прошлого урожая, которые они собирались продать весной по более высокой цене. Что выглядело совершенно естественно в условиях рыночной экономики. Крестьяне могли обменять хлеб и на промышленные товары, но их не было.

Государство растерялось. Резервных запасов хлеба не было (много хлеба уходило за границу), образовался большой дефицит, который мог отразиться самым негативным образом на снабжении городов, армии и экспортных поставках. По сути дела, повторялась ситуация осени 1925 года, когда партия, так и не повернувшись «лицом к деревне», навсегда отвернулась от нее.

Только на этот раз Сталин знал, что делать. И уже в конце декабря, по завершении съезда, за подписью генсека на места полетели грозные директивы с требованием усилить нажим на кулака и начать непосредственную работу по коллективизации.

Не мудрствуя лукаво, правители страны пошли по самому простому пути и, тут же позабыв о своих разногласиях с «левыми», приказали изымать хлеб у кулаков и зажиточных крестьян. Не был против и Бухарин, поскольку в директивах ЦК речь шла о «временном характере» насильственных мер. Очень скоро он опомнится, но будет уже поздно, и руководство страны снова окажется расколотым на два непримиримых лагеря.

Тем не менее партийцы на местах растерялись, поскольку полученные из Москвы директивы шли вразрез с решениями XV съезда. И у многих стало складываться впечатление, что ими руководит разбитая в пух и прах оппозиция за попытки «давить кулака». Для разъяснения курса партии в деревню выехал большой отряд коммунистов. Вслед за ними в поездки по стране отправились и члены ЦК.

В начале января в Сибирь, где накопилось много хлеба, выехал «тряхнуть стариной» и сам Сталин. Ему вспомнилась битва за хлеб во время Гражданской войны на юге, и он ругал последними словами местных партийцев за их мягкотелость и нерешительность. Он приказал сдавать хлеб по существующим ценам, а в случае отказа — конфисковывать его и распределять 25% среди бедняков по твердым низким ценам или в кредит.

Помимо всего прочего, Сталин дал указание привлекать всех уклонявшихся от ответственности по статье 107 Уголовного кодекса, которая предусматривала строгое наказание за спекуляцию. Когда же местные власти заявили, что это есть не что иное, как чрезвычайные меры, Сталин совершенно спокойно ответил: «Допустим, что это так и есть. Что же из этого следует?»

И началось! Заготовительные отряды и местные власти закрывали рынки, ставили посты на дорогах, чтобы не давать крестьянам сбывать зерно частным перекупщикам, обыскивали амбары, арестовывали кулаков, мельников и других «укрывателей», конфисковывали зерно, лошадей, молотилки и другое имущество.

Невыполнение планов по хлебозаготовкам рассматривалось как политическое преступление. Государственные уполномоченные произносили перед крестьянами речи и то и дело пускали в ход кулаки. Как и в 1918 году, бедняки вознаграждались за донесения о зажиточных односельчанах, прячущих зерно. При этом доставалось не только кулакам. Обирали и арестовывали середняков и даже бедняков. Постепенно подобная практика распространилась по всей стране.

Своего Сталин добился: хлеб в закрома пошел, но... ненадолго, и уже в апреле 1928 года Сталин приказал еще больше усилить действие чрезвычайных мер, которые теперь били не только по кулаку и зажиточным крестьянам, но и по середняку. А в сделанном в мае 1928 года докладе «На хлебном фронте» он дал ясно понять, что коллективизация являет самую насущную задачу, от которой во многом зависело и существование самой страны.

По его словам, советская индустрия не могла зависеть от капризов кулака, и в течение трех-четырех лет надо было создать достаточное количество колхозов и совхозов для того, чтобы хотя бы на треть удовлетворить потребности страны в зерне. Мандатом на такие действия являлось положение о коллективизации, которое было включено в самый последний момент в резолюцию XV съезда о сельскохозяйственной политике. «Наша обязанность, — говорил Сталин, — выполнить все эти указания!»

Пока Сталин разъезжал по Сибири, в Москве разыгрывался очередной акт драмы под названием «Лев Троцкий и как с ним бороться». 17 января в квартиру в доме Белобородова, куда Троцкий переехал после выселения из Кремля, явилась группа сотрудников ОГПУ. Льву Давидовичу сообщили о его депортации в Казахстан. Троцкий отказался, его скрутили и до самого поезда на Казанском вокзале несли на руках, поскольку идти он не хотел.

— Смотрите, товарищи, — голосил его сын, — как уносят товарища Троцкого!

Товарищи смотрели, но скорее с любопытством, нежели с сочувствием. Никто и не подумал вступиться за «демона революции».

По прибытии на место привыкший к роскоши Лев Давидович вынужден был поселиться в какую-то заштатную гостиницу без элементарных удобств. Положение его осложнялось еще и тем, что после комфортной жизни в доме одного из авторов приказа о расстреле царской семьи он попал в руки другого палача Романовых, который ненавидел троцкистов лютой ненавистью. Этим человеком был Ф.И. Голощекин, возглавлявший краевую парторганизацию. В свое время он отличился тем, что в пылу дискуссии запустил в голову Троцкого увесистым справочником. Что дало повод Сталину иронично заметить: «Филипп, я понимаю твои чувства, но это — не аргумент».

Этот самый Филипп создал Троцкому такой уют, что тот уже очень скоро прислал в Москву телеграмму отчаянного содержания. «Условия тюремного заключения, — писал он Калинину и Орджоникидзе, — можно было создать в Москве. Незачем ссылать за 4 тысячи верст». Условия были изменены, и Троцкий несколько успокоился. Поначалу он предавался занятиям охотой и рыбалкой, но скоро ему эти занятия наскучили, и он принялся налаживать связи с Москвой, чтобы установить местонахождение лидеров оппозиции и знать обстановку в Кремле.

В Москве же происходило следующее. Поддержавшие решение Политбюро о введении временных чрезвычайных мер Бухарин, Рыков и Томский стали возмущаться характером их проведения и вовсю критиковали политику Сталина в отношении деревни.

Оно и понятно. Насильственное изъятие зерна вело к сокращению посевов и восстаниям. И уже к маю в стране было зарегистрировано около 200 крестьянских выступлений, которые подавлялись в истинно сталинском духе — беспощадно. Особенно критиковал нового вождя Н.И. Бухарин, второй (после Ленина) теоретик партии.

Николай Иванович Бухарин родился в 1988 году в Москве в семье учителей средней школы. Уже в детстве Коля проявил самые разносторонние способности и «решительно порвал с религией». В 14 лет он начал читать нелегальную литературу, в 17 лет участвовал в митингах и демонстрациях, а в 18 лет вступил в партию и перешел на нелегальное положение. После нескольких арестов был выслан в Онегу, откуда он бежал за границу. Он объездил почти все ведущие западные страны и приобрел весьма широкие познания в области экономики. В мае 1917 года вернулся в Россию и сыграл большую роль в организации вооруженного восстания в Москве.

После Октября Бухарин занимал весьма крайние позиции по многим вопросам и был, возможно, самой видной фигурой среди «левых» коммунистов.

Бухарин яростно боролся против заключения мира с Германией, но, в конце концов, признал свои ошибки и открыто заявил: «Мы... были не правы, прав был т. Ленин, ибо передышка дала нам возможность сконцентрировать силы, организовать сильную Красную Армию». Что, впрочем, не мешало ему постоянно дискутировать с Лениным, и не случайно С. Коэн писал: «Среди ведущих большевиков не было никого, кто оспаривал бы ленинские взгляды чаще, чем Бухарин; тем не менее он стал любимцем Ленина. Их связывали привязанность, даже любовь и взаимное уважение».

В годы войны Бухарин руководил партийной печатью и заведовал международными связями партии. Во время дискуссии о профсоюзах поддержал Троцкого, чем вызвал недовольство от Ленина. «До сих пор, — писал тот, — «главным» в борьбе был Троцкий. Теперь Бухарин далеко «обогнал» и совершенно «затмил» его, создал совершенно новое соотношение в борьбе, ибо договорился до ошибки, во сто крат более крупной, чем все ошибки Троцкого, взятые вместе. Мы знаем всю мягкость тов. Бухарина, одно из свойств, за которое его так любят и не могут не любить. Мы знаем, что его не раз звали в шутку «мягкий воск». Оказывается, на этом «мягком воске» может писать что угодно любой беспринципный человек, любой демагог».

Бухарин без оговорок принял новую экономическую политику и стал глашатаем. Более того, в своих воззрениях на нэп он явил себя еще большим эволюционистом, нежели сам вождь. «Мы будем, — писал он, — многие десятки лет медленно врастать в социализм: через рост нашей промышленности, через кооперацию, через возрастающее влияние нашей банковской системы, через тысячу и одну промежуточную форму».

После разгрома зиновьевской оппозиции Бухарин стал официальным теоретиком партии и руководителем Коминтерна, и теперь многие политические наблюдатели и аналитики заговорили о двуумвирате Сталина и Бухарина. И были правы. Именно Бухарин стал апологетом большевизма в середине двадцатых годов, и именно его теории лежали в основе внутренней и внешней политики СССР. И не случайно именно он был главным редактором «Правды» и журнала ЦК «Большевик».

Сталин до поры до времени весьма охотно пошел на такое разделение труда, и пока Николай Иванович шлифовал теорию, он занимался организационными вопросами. Но в то же время он весьма ревниво следил за тем, как с каждым днем повышался авторитет его партнера теперь уже по «двойке» по всей стране, и особенно среди молодежи. И, действительно, в Бухарине располагало все: и мягкая улыбка, и полное отсутствие свойственной для Троцкого позы и превосходства. Не было в нем и той подозрительности и склонности к интригам, которые отличали самого Сталина.

Ну а поскольку сам Бухарин был ответственным редактором «Правды», вокруг него сплотилась «школа молодых профессоров», которые проповедовали идеи своего кумира. Имелись у него сторонники и в партии, особенно много их у него было в Москве во главе с секретарем столичной парторганизации Н.А. Углановым, который очень быстро стал «правым».

И вот теперь этот самый Бухарин, без которого, как поговаривали, Сталин никогда не голосовал в последнее время, выступил против генсека. Сталин оправдывал жесткие методы изъятия хлеба сложившейся ситуаций. Бухарин не соглашался и доказывал, что нельзя до бесконечности давить на крестьян.

Справедливости ради надо заметить, что дело было уже не только в Сталине и его желании отнимать у крестьян хлеб. По деревням и весям разъезжали люди, хорошо набившие себе руки во времена «военного коммунизма», и удивляться жестокости вряд ли приходится. Особенно если учесть, что очень многие такие продотряды состояли из откровенных уголовников, для которых грабеж был обыкновенной работой. И если верить истории, то главаря одного их таких продотрядов-банд арестовал начальник районного ОГПУ. Только зря он старался. Зарвавшегося уголовника в Москве простили и направили в другой район.

Всю весну продолжалась отчаянная борьба между Сталиным и группой Бухарина. В марте 1929 года атмосфера накалилась до предела, и не выдержавший напряжения Рыков подал в отставку. Политбюро отставку не приняло, а Сталин написал на его заявлении: «Дело надо сделать так: надо собраться нам, выпить маленько и поговорить по душам. Там и решим все недоразумения». Трудно сказать, сколько выпил Рыков со Сталиным на этих посиделках, но общее дело, судя по всему, у них уже не шло. И в партии все чаще стали поговаривать о правом уклоне.

Странные это были разговоры. Не упоминалось ни одно имя, да и «самый правый» Бухарин весьма преуспевал в критике этого таинственного уклона. И тем не менее о правом уклоне не только уже говорили, но и всячески его критиковали. В апреле после долгих и бурных дискуссий лидеры нашли-таки компромисс: «чрезвычайку» и грядущую коллективизацию признали правильной, но меры, какими осуществлялось изъятие хлеба, — не очень. Поклялись, конечно, и в приверженности к нэпу.

Перед пленумом Сталин несколько раз беседовал с Углановым, стремясь оторвать его от группы Бухарина. Но все было напрасно. Угланов упрямо стоял на своем, и именно он вместе с Рыковым и Томским на апрельском пленуме 1928 года объяснил трудности в стране не объективными сложностями, а ошибочной политикой Сталина.

Генеральный секретарь не стал превращать пленум в «дискуссионный клуб», но уже через несколько дней на собрании актива Московской парторганизации швырнул весьма увесистый булыжник в огород уклонистов. «Кто думает, — заявил он под громкий одобрительный смех зала, — что союз с крестьянством при наших условиях означает союз с кулаком, тот не имеет ничего общего с ленинизмом. Кто думает вести в деревне такую политику, которая всем понравится, и богатым, и бедным, тот не марксист, а дурак, ибо такой политики не существует в природе, товарищи. Наша политика есть политика классовая!»

Остается только добавить, что хорошо было бы, если бы политику на деревне проводили не марксисты, а знающие ее экономисты. Но что бы теперь ни говорил Сталин, с каждой своей речью он все больше и больше вставал на те самые позиции, за которые еще совсем недавно так нещадно бил Троцкого, лишний раз подтверждая, что ничего своего он не имел.

Любые компромиссы только для того и заключаются, чтобы рано или поздно скандалы вспыхнули с новой силой. Так было и с компромиссом о «чрезвычайных мерах». И уже 25 апреля Секретариат ЦК дал директиву об усилении кампании по хлебозаготовкам. «Пока существуют кулаки, — заявил Сталин, — будет существовать и саботаж хлебозаготовок и поставить нашу индустрию в зависимость от кулацких капризов мы не можем...»

16 мая вышло постановление ЦК «За социалистическое переустройство деревни», которое, по сути дела, уже разрешало раскулачивание. Что, конечно же, еще больше ожесточило споры между образовавшимся триумвиратом (Рыков, Бухарин и Томский) и Сталиным. До поры до времени Сталин разрешал все спорные вопросы в беседах с Бухариным с глазу на глаз. «Мы с тобой, — то ли в шутку, а скорее всего уже всерьез говорил Сталин, — возвышаемся словно Гималаи над пигмеями».

Однако «Коля-балабол», как называли Бухарина товарищи по партии, на одном из заседаний поведал этим самым «пигмеям», за кого Сталин держал их. Разгорелся грандиозный скандал, и потерявший на какие-то секунды хладнокровие Сталин на весь зал зло бросил Бухарину:

— Ты все врешь!

Возможно, именно с этой самой минуты Сталин взглянул на «Колю-бала-бола» совсем другими глазами, никаких посиделок вдвоем уже не было и после одного из жестоких споров Сталин заметил:

— Бухашка, ты можешь даже слону испортить нервы!

И хотя эти слова он произнес с улыбкой, было в этой улыбке нечто такое, что заставило бы любого другого человека насторожиться. Бухарин не насторожился. Как ни удивительно, он так и не понял, что представляет собой Сталин, и продолжал считать горной вершиной только себя. Да и у кого другого мог повернуться язык, чтобы обозвать Сталина «неотроцкистом».

Сталин выводы сделал. Но в бой с открытым забралом не бросился, а, верный своей подпольной тактике, внимательно следил за своим ни о чем не подозревавшим противником. Так опытный боксер наблюдает на ринге за действиями своего визави. Тот постоянно нападает и создает впечатление преимущества, но стоит ему лишь на мгновение расслабиться, как следует молниеносный удар, от которого его уже ничто не может спасти.

Таким рингом была политика, и Сталин не спешил раскрывать свои карты. И не только потому, что собирался посчитаться с Бухариным. Он выжидал. И если бы, в конце концов, победила бухаринская линия, то вряд ли Сталин убил бы первого теоретика. Скорее всего, он нашел бы способ приписать все заслуги по исполнению ленинского плана по строительству класса строя цивилизованных кооператоров себе. Как это уже было с революцией и Гражданской войной.

Но, увы... Наша история пошла в другом направлении. Что же касается Сталина, то он продолжал критиковать таинственный правый уклон, ограничиваясь пока в общем-то безличными обвинениями вроде: «Есть люди, которые усматривают выход из положения в возврате к кулацкому хозяйству...»

Бухарин продолжал лезть на рожон и на VIII съезде комсомола в мае 1928 года осудил призывы к «классовой борьбе» и «рывку в области сельского хозяйства». В своей речи на том же съезде Сталин напрочь отверг положение Бухарина о том, что «у нас нет уже классовых врагов, что они побиты и ликвидированы». И определил одну из самых насущных задач партии в подъеме боевой готовности рабочего класса против его классовых врагов.

Через две недели Бухарин снова выступил с разгромной речью «анонимных проповедников» «индустриального чудовища», которое, по его глубокому мнению, паразитировало на сельском хозяйстве.

Сталин откликнулся незамедлительно. «Может быть, — говорил он, — следовало бы для большей «осторожности» задержать развитие тяжелой промышленности с тем, чтобы сделать легкую промышленность, работающую, главным образом, на крестьянский рынок, базой нашей промышленности? Ни в коем случае! Это было бы самоубийством, подрывом всей нашей промышленности, в том числе и легкой промышленности. Это означало бы отход от лозунга индустриализации нашей страны, превращение нашей страны в придаток мировой капиталистической системы!»


Трещина в отношениях с Бухариным становилась все больше, и уже был недалек тот день, который навсегда расставит их по разные стороны баррикад. Да, до поры до времени Сталин и Бухарин шли, что называется, в одной упряжке, и, по словам Сталина, он брал «девять десятых» из рекомендаций и советов Николая Ивановича. Но, как видно, перевесила все же та одна десятая, которая принадлежала самому Сталину. И не разойтись они уже не могли. Бухарин требовал продолжения нэпа, Сталин считал его неприемлемым для становления страны, и в первую очередь для быстрой индустриализации.

Теперь Сталин будет проповедовать то, что совсем еще недавно отрицал. Еще осенью 1927 года он осуждал Зиновьева и Троцкого за их стремление к раскулачиванию, но всего через несколько недель сам потребовал введения чрезвычайных мер.

В конце концов, дело дошло до того, что многие разбитые именно за нападки на кулачество оппозиционеры выступили на стороне Сталина, которых Лев Давидович из своей далекой Алма-Аты всячески уговаривал не идти на сближение с ним. Правда, несколько позже он выразил мнение, что сторонники Сталина и троцкисты будут стоять в одном ряду против надвигавшейся на страну угрозы бонапартизма, которую он видел прежде всего в... Ворошилове и Буденном. По той простой причине, что оба красных маршала были весьма недовольны новым пришествием «военного коммунизма», которое не могло не отразиться на армии. Ведь это она только так называлась: Рабоче-крестьянская Красная Армия! На самом-то деле она была все-таки крестьянской, и высшие военачальники в общем-то весьма справедливо опасались ее ослабления.

Что же касается отношений Сталина с «первым теоретиком партии», то... Бухарин был обречен. И не только из-за того, что был представителем какого-то там уклона. В партии мог быть только один теоретик, этим теоретиком был Сталин, а все остальное вытекало из первого. К этому времени у Сталина с подачи Бухарина уже сложилась модель построения социализма, и он больше в нем не нуждался. Сталину не нравилось, что Бухарин отличался независимым образом мышления и всегда высказывал то, что думал даже тогда, когда его мысли шли вразрез с позицией всей партии. И, конечно, такой вольнодумец был совершенно не нужен Сталину...

С не меньшим вниманием Сталин следил и за двумя наиболее близкими союзниками Бухарина — А.И. Рыковым и М.П. Томским. Оба они принадлежали к ленинской партийной гвардии, пользовались огромным авторитетом в партии и стране и занимали важные посты. Рыков возглавлял правительство, Томский — ВЦСПС. И, конечно же, расправиться с ними одним махом Сталин пока не мог, поскольку политический расклад был не в его пользу. Если бы против коллективизации выступили только бухаринцы, это было еще полбеды. Куда хуже то, что даже такие его верные друзья, как Ворошилов и Буденный, весьма прохладно отнеслись к его намерению начать «вторую гражданскую». Конечно, их речи не шли ни в какое сравнение с обвинениями «тройки», и все же...

Будучи наркомом обороны, Ворошилов очень опасался, что новая война с крестьянством отразится на боеспособности Красной Армии, если она, конечно, у нее в тот период была.

Не проявлял особой радости и Калинин, который в силу своей репутации «всесоюзного старосты» был вынужден стоять на защите народных интересов и прежде всего крестьянства. Рудзутак и Орджоникидзе тоже колебались, против генсека было большинство членов ЦК и Московская партийная организация во главе с кандидатом в члены Политбюро Н.А. Углановым.

Поддерживали Бухарина Совнарком и Госплан. Что же касается ОГПУ, то, в отличие от Менжинского, стоявшего на стороне Сталина, два его первых зама Г. Ягода и М. Трилиссер высказывались в поддержку решений XV съезда. И прояви Бухарин больше твердости и настойчивости, кто знает, чем бы закончилось это противостояние.

Однако «мягкий воск» и на этот раз остался воском и не подумал открыть широкую дискуссию по столь жизненно важному вопросу для дальнейшего развития страны. Вместо широкой полемики с привлечением пока еще подвластной ему газеты «Правда», он ограничился двумя «закрытыми» записками в ЦК, в которых выражал несогласие с наступлением на деревню.

За Сталина стояли только Куйбышев и Молотов, потому он даже при всем своем желании не мог расправиться с непокорными. Потому и выжидал того самого сладкого, по его же собственным словам, мгновения в своей жизни, когда ему будет можно как следует поиздеваться над поверженным противником...

Надо полагать, что уже тогда он начал задумываться и о том, чтобы привести к своему знаменателю и Политбюро. Да, та самая «рядовая» партия, с помощью которой он громил оппозицию, была уже с известными оговорками его партией. Но чего стоил этот самый миллион партийных билетов без безраздельной власти над Политбюро. И как знать, не ждал ли уже тогда Сталин того радостного для него дня, когда он наконец сможет сказать: «Это — моя партия, это мой Центральный Комитет и это мое Политбюро!»



ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Тем временем война с правыми вышла на новый виток. На этот раз катализатором послужило письмо заместителя наркома финансов М. Фрумкина членам Политбюро, в котором он выступил с резкой критикой экономической политики партии. Отбросив уже набившие оскомину иносказания, нарком прямо писал, что плохое состояние экономики является прямым следствием политики чрезвычайных мер, и выступал против поспешного создания колхозов.

Письмо стало известно многим партийцам, однако члены Политбюро так и не смогли составить коллективный ответ Фрумкину, и его пришлось подготовить Сталину, который был возмущен больше всех. До сего дня о его просчетах только говорили, Фрумкин же осмелился писать о них так, словно речь шла не о свалившем три оппозиции подряд умудренным опытом генсеке, а о рядовом работнике райкома, провалившем план по хлебозаготовкам.

Ну а поскольку Сталину давно требовалась обреченная на заклание крупная фигура, то именно Фрумкин и стал первым «правым уклонистом», которого партия наконец-то назвала по имени. Как и всегда в таких случаях, Сталин пошел на откровенную подмену понятий и приписал приверженцу «буржуазно-либеральной идеологии» то, чего тот не только никогда не говорил, но даже и не думал.

На ноябрьском пленуме ЦК Фрумкин с необычайной легкостью отвергнул все обвинения. Вся беда была только в том, что настроенные Сталиным члены ЦК уже не слышали его. Потому что не слушали. Да и зачем? Жертва очередной оппозиции была намечена сверху, а их дело маленькое. И выступивший вслед за Фрумкиным Л.А. Шацкий гневно бросил ему в лицо: «Всю вашу позицию можно выразить одной фразой: «Не мешайте развиваться кулаку!»

Надо ли удивляться, что после пленума вся пропагандистская мощь партии обрушилась на наконец-то четко обозначенный правый уклон. Приложил свою руку в набиравшей силу кампании и Н.И. Бухарин. Ну а заодно в очередной раз ударили и по левой оппозиции, утверждавшей, что партия переродилась и власть принадлежит бюрократам. Во всей огромной стране таких бюрократов нашлось около тысячи человек, которых с треском изгнали с их теплых кресел, не забыв при этом обвинить в... правом уклоне!

Одновременно Сталин нанес мощный удар по «школе Бухарина», который осмелился, помимо всего прочего, создать из своих учеников некое подобие собственного секретариата. Для чего систематически принялся сгонять «красных профессоров», как называли учеников Бухарина, с их довольно высоких постов.

И весьма примечателен эпизод с неким Слепковым, которого всего год назад Зиновьев назвал «ревизионистом не хуже Бернштейна». Тогда ему ответили руганью и угрозами. Теперь сам Сталин согласился с опальным вождем. Бухарин не сдавался и в очередной раз потребовал прекратить чрезвычайщину. Преданный генсеку Молотов тут же сориентировался и завел старую песню о расколе в партии и создании новой оппозиции.

Однако сам Сталин не спешил. Слишком серьезный вопрос стоял на повестке дня, и слишком многие члены ЦК и Политбюро так пока и не пришли к окончательному решению. На свободную дискуссию с Бухариным ему выходить не хотелось. Как-никак, а именно Николай Иванович защищал ленинский план построения социализма в СССР, и мало кто в стране знал генсека как экономиста. Чтобы выиграть драгоценное время, он предложил создать специальную комиссию, в которую и вошел вместе с Бухариным.

В результате долгих переговоров и споров Политбюро приняло в высшей степени разумное решение покончить с чрезвычайщиной, повысить закупочные цены, чего и добивались в первую очередь крестьяне, и восстановить рынок.

Но... все оказалось очередным «гнилым компромиссом». Благие пожелания так и остались на бумаге, и деревню продолжали давить с еще большей силой. На июльском пленуме ЦК правые снова атаковали руководство партии, и Рыков заявил, что страна стоит на пороге новой Гражданской войны. Дальше тянуть было уже опасно, и Сталин выступил с полным оправданием своей политики.

Да, говорил он, нельзя забывать о крестьянах, но надо постоянно помнить и об ускоренных темпах развития промышленности. А затем неожиданно для всех впервые заговорил о своей быстро ставшей знаменитой теории обострения классовой борьбы по мере приближения к социализму:

«По мере нашего продвижения вперед сопротивление капиталистических элементов будет возрастать, классовая борьба будет обостряться, а советская власть, силы которой будут возрастать все больше и больше, будет проводить политику изоляции этих элементов, политику разложения врагов рабочего класса, наконец, политику подавления сопротивления эксплуататоров, создавая базу для дальнейшего продвижения вперед рабочего класса и основных масс крестьянства».

К этому времени Сталин был уже уверен в том, что с классовыми врагами партии придется бороться не только в деревне. И «шахтинское дело», в котором были арестованы более 50 инженеров по обвинению во вредительстве, служило для него лучшим доказательством его правоты. И теперь он даже не сомневался в том, что существует прямая угроза от «буржуазных контрреволюционных специалистов». «Шахтинское дело», — считал он, — есть экономическая контрреволюция, затеянная частью буржуазных спецов, владевших раньше угольной промышленностью».

Более того, Сталин был уверен в наличии связей между «шахтинцами» и заграницей, а потому и заявлял: «Мы имеем здесь дело с экономической интервенцией западноевропейских антисоветских капиталистических организаций в дела нашей промышленности». Ну а раз так, то партия должна быть готова к тому, «что международный капитал будет нам устраивать и впредь всякие пакости, все равно, будет ли это шахтинское дело или что-нибудь другое, подобное ему».

Если говорить о повороте Сталина влево, то нельзя не признать, что он сыграл весьма отрицательную роль на его отношениях с так называемыми спецами. Те прекрасно понимали, что форсированное и мало чем подкрепленное развитие промышленности могло привести к хозяйственному краху и высказывали вполне понятные сомнения с чисто экономических позиций.

Однако Сталин слышал во всех этих возражениях только то, что хотел слышать: возражения «бывших», не желавших строить никакой социализм. Да и зачем ему было прислушиваться к мнению людей, которые, по его выражению, воняли как хорьки. «А чтобы вонь всех этих специалистов, и военных, и штатских, — говорил он, — не заражала и не отравляла партию, нужно их держать на приличном от себя расстоянии». И это говорил не ненавидевший интеллигенцию люмпен, а руководитель огромной страны, которой предстояло строить целые отрасли индустрии и развивать передовую науку.

Впрочем, так думали и многие другие руководители, для которых никогда не было секретом, что творческая интеллигенция не любила советскую власть и мечтала о возвращении старого порядка.

И еще бы ей не мечтать! Если средний рабочий в 1917 году получал около 50 рублей, а мясо при проклятом царизме стоило 30 копеек за килограмм, хлеб — пять копеек, то... о чем говорить! Что же касается самого вождя мирового пролетариата, то всего на восьмирублевое пособие в ссылке он имел в своем распоряжении полдома, хороший стол, стирку и починку белья и при этом еще считалось, что он дорого платит.

Так что же было говорить об инженерах, техниках и всех тех, кого Сталин считал «хорьками»? Помимо всего прочего, всех этих людей ценили, так чего же им было не мечтать о возврате к нормальной жизни?

Потому с такой злостью и говорил о событиях в Донбассе Томский: «Мое мнение таково, что не мешало бы еще полдюжины коммунистов посадить». Впрочем, жизнь возьмет свое, и Сталин будет недолго фрондировать. Как только он убедится, что без специалистов не будет никакого Днепрогэса и Комсомольска, он изменит, нет, не мнение, а отношение к ним.

Но все это будет позже, а пока Сталин как ни в чем не бывало заявил о том, что «люди, думающие превратить чрезвычайные меры в постоянный и длительный курс нашей партии, — опасные люди, ибо они играют с огнем и создают угрозу для смычки». И тут же, верный себе, оставил лазейку, заметив, что зарекаться от применения «комбедовских» мер в деревне в обозримом будущем не следует.

В целом же июльский пленум ЦК прошел довольно вяло. Никто не хотел обострять отношения. Бухарин снова показал свою политическую и экономическую незрелость. Он оправдывал чрезвычайные меры и не хотел только того, чтобы они вошли в систему.

А вот сам Сталин на пленуме совершил весьма серьезную ошибку. Рассказывая делегатам об отношении к крестьянам, он откровенно поведал о намерении партии продолжать обирать деревню. «Эти переплаты и недополучения, — заявил он в дискуссии по поводу ножниц цен, — составляют сверхналог на крестьянство, нечто вроде «дани», добавочный налог в пользу индустриализации, который мы должны обязательно уничтожить, но который мы уничтожить не можем теперь же, если не думаем подорвать нашу индустрию...»

Бухарин не поверил своим ушам, поскольку Сталин в эту минуту повторял почти слово в слово главного теоретика Троцкого — Преображенского, которого сам же Николай Иванович разбил, как ему тогда казалось, в пух и прах. Но теперь, когда «неотроцкист» Сталин заговорил на языке классических троцкистов, до него наконец-то начало доходить, как он ошибался.

Дальше... все было уже не интересно, и пленум закончился так, как он и должен был закончиться: в очередной раз оправдав чрезвычайные меры и подтвердив их временный характер. Чего, похоже, уже начинавший понимать что к чему Бухарин и боялся больше всего. Ведь нет ничего более постоянного, нежели это самое «временное».

Чувствуя, как почва постепенно уходит у него из-под ног, Бухарин решился на отчаянный шаг и 11 июля 1928 года (за день до закрытия пленума) отправился на квартиру к восстановленному в партии в июне и назначенному начальником Научно-технического управления ВСНХ Каменеву.

Вынудил его к этому крайне необдуманному шагу все тот же Сталин, который вдруг принялся возвращать в партию зиновьевцев. И понять его можно. «Левым» уже не о чем было спорить с ним, вставшим на те самые позиции, за которые их совсем недавно изгоняли из партии. И лучше всех остальных высказался на этот счет такой непримиримый оппонент Сталина, как Преображенский. «Оппозиция, — предельно откровенно заявил он, — это организация, смысл существования которой утерян...»

Что ж, все правильно, лучше не скажешь, и после того как партия приняла экономическую программу троцкистов, у «левых» не было теперь никаких поводов нападать на Сталина. Наоборот, большинство бывших оппозиционеров теперь всячески поддерживали его.

Более того, акция по восстановлению всех этих людей в партии выглядела куда как демократично и не могла не действовать на сознание обывателей. И мало кто понимал, что таким необычным способом Сталин готовил себе из бывших оппозиционеров платформу, на которую он мог бы опереться, если бы развитие событий пошло не по его сценарию.

Уже очень скоро были восстановлены в партии и получили различные высокие посты в государстве Зиновьев, Пятаков, Преображенский, Радек, Смилга, Смирнов и многие другие. Конечно, Сталин не верил никому из «раскаявшихся», потому и не допустил ни одного из них в руководящую группу...

Понимая, что Сталин может при первом же удобном случае заменить его на кого-нибудь из «прощенных и покаявшихся», Бухарин решил поговорить о положении дел в партии и ближайших перспективах с пока еще остававшимся не у дел Каменевым (только в ноябре Сталин разрешит ему печататься в «Правде»),

Николай Иванович пустил в ход все свое красноречие и описал печальное будущее страны, если она будет развиваться по намеченному генсеком авторитарному плану. Поведал он и о повороте в политике ЦК, и о соответствующих изменениях в его составе. «Сталин, — говорил он, — это Чингисхан и беспринципный интриган, который все подчиняет сохранению своей власти. Сталин знает одно средство — месть и в то же время всаживает нож в спину. Поверьте, очень скоро Сталин нас будет резать. Я очень сожалею, что помогал этому Чингисхану, который загубил революцию, бороться с оппозицией!»

Бухарин приходил к Каменеву еще несколько раз и каждый раз заводил речь о той самой Гражданской войне, к которой тащил страну Сталин. А чтобы этого не случилось, Сталина, по глубочайшему убеждению Бухарина, надо бьшо как можно быстрее снять с поста генерального секретаря партии. И предпосылки у него для этого были. Из девяти членов Политбюро он опирался на сочувствовавшего правым Калинина и на все еще колебавшихся Ворошилова, Куйбышева и Рудзутака. Да и в Оргбюро против трех сталинистов стояло два сторонника правого уклона.

После смерти Сталина будут часто упрекать в интриганстве и азиатской хитрости. Почему-то при этом забывая, что интриги — такая же неотъемлемая часть политики, как вода для реки.

Но вот что заявлял «не интриган» Бухарин: «Наши потенциальные силы огромны. Рыков, Томский, Угланов абсолютно наши сторонники. Я пытаюсь оторвать от Сталина других членов Политбюро, но пока получается плохо.

Орджоникидзе не рыцарь. Ходил ко мне и ругательски ругал Сталина, а в решающий момент предал. Ворошилов с Калининым тоже изменили нам в последний момент. Я думаю, что Сталин держит их какими-то особыми цепями. Оргбюро ЦК ВКП(б) наше. Руководители ОГПУ Ягода и Трилиссер — тоже. Андреев тоже за нас».

«Я просил бы, чтобы вы с Зиновьевым одобрениями Сталина не помогали ему душить нас, — просил Николай Иванович Каменева во время своих посещений опального политика. — Прошу вас сказать своим, чтобы они не нападали на нас». Ну а после казни Каменева и Зиновьева кристально чистый Бухарин с великой радостью напишет все тому же Сталину: «Страшно рад, что расстреляли этих собак!» Комментарии, как говорится, излишни...

Да что там Сталин, если еще в 1918 году, когда в партии шла борьба вокруг Брестского мира, Николай Иванович тайно сносился с левыми эсерами, пытаясь за спиной вождя сколотить блок против него. С теми самыми эсерами, которые собирались арестовать Ленина.

Каменев, на которого Бухарин произвел «впечатление обреченности», пообещал хранить их встречу в тайне и чуть ли не на следующий день послал сделанную им запись их разговора Зиновьеву. Теперь уже никто не скажет, как она попала к Троцкому (поговаривали, что через Швальбе, секретаря Каменева), который решил опубликовать ее в тот самый момент, как только наметится сближение между Бухариным и Сталиным.

Позже эта бомба и на самом деле взорвется, ну а пока Николай Иванович имел повод для радости: возглавляемое его сторонником Рыковым правительство запретило чрезвычайные меры. Новый триумвират надеялся заполучить зерно через повышение цен. Однако из этого ничего не вышло, поскольку на должный уровень цены поднять было невозможно, а тех денег, которые правительство предложило крестьянам, явно не хватало для покупки дорогих промышленных товаров.

Сталин не замедлил ударить по Бухарину и, явно издеваясь над «первым теоретиком», попросил Микояна выразить ему свое соболезнование по поводу потери возможности вести «форсированное наступление на кулака» с помощью повышения закупочных цен.



ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Лето 1928 года выдалось на редкость жарким, может быть, именно поэтому никто не спешил переходить в решительное наступление. Более того, со стороны могло показаться, что между непримиримыми противниками наметилось некоторое согласие.

Но это только казалось. Похоже, жара на Сталина не действовала, и перед отпуском он сумел уломать всех тех, кто так или иначе колебался в выборе окончательной позиции. Ворошилова и Орджоникидзе он склонил на свою сторону без особого труда. Не долго сопротивлялся и «всесоюзный староста», особенно после того, как ему весьма деликатно намекнули, что генсек располагает некими не совсем приятными для Михаила Ивановича компроматами. Оставались еще Микоян и Куйбышев. С первым Сталин быстро нашел общий язык, а на Куйбышева надавил с помощью какого-то таинственного письма «Томского против Куйбышева». Искусно сталкивая своих противников и сторонников, Сталин смог заручиться поддержкой большинства членов Политбюро, которое теперь было за него, и никакие экономические знания не шли ни в какое сравнение с этим достижением.

Таким образом, Сталин окружил Бухарина глухой стеной, так и не сумевшего воспользоваться благоприятным моментом, когда Политбюро пребывало в сомнениях, и теперь ему надеяться было не на кого. Заручившись поддержкой самых влиятельных людей в партии и государстве, Сталин дал по Бухарину предварительный залп, умело сыграв на международном партийном строительстве.

А все дело было в том, что Бухарин выдвинул идею о том, что в ближайшее время на Западе не надо ожидать никаких кризисов, а потому компартии должны придерживаться умеренного курса, в то время как сам Сталин и его сторонники решительно стояли за более активную политику зарубежных компартий, которые были обязаны подчиняться только Коминтерну. И уже на очередном съезде Коминтерна советская партийная делегация совершенно неожиданно для Николая Ивановича обрушилась на его тезисы о международном положении и задачах Коминтерна.

Конечно, Бухарин защищался, но все было напрасно. Не спасло его и напоминание о провале сталинской политики в Китае. Делегация советских коммунистов поддержала линию партии, или, иными словами, Сталина. Обиженный Бухарин потребовал отставки, однако его не отпустили. Сталин не хотел «такого» ухода Николая Ивановича. Полностью дискредитировать, вдоволь поиздеваться, а потом изгнать на виду у всей страны — другое дело...

В сентябре ситуация с хлебозаготовками из-за неурожая на Северном Кавказе и на Украине снова обострилась. И снова в ход пошла «чрезвычайщина». Большинство партийцев поддерживало жестокое обращение с крестьянами: очень уж им резали глаза богатые нэпманы и сытые крестьяне.

Помимо всего прочего, сказался и крайне низкий образовательный уровень большинства не только рядовых коммунистов, но и партийных руководителей. Ленина, которым они будут прикрываться всю свою оставшуюся жизнь, никто из них никогда не читал и читать не будет, а все эти споры с заумными интеллигентами вроде Троцкого и Каменева уже изрядно набили партийным бюрократам оскомину. Они ничего не смыслили ни в экономике, ни в государственном строительстве, и проблемы рынка навсегда остались для них тайной за семью печатями. Зато такие простые понятия, как «надавить», «отнять», «запретить», были для них не только ясны, но и близки. И если им говорили, что с помощью давления на село можно избежать всей этой возни с крестьянами и вытекавшими отсюда кризисами, они были готовы давить этих самых крестьян.

Что же касается заглавных действующих лиц, то для них сложилась весьма интересная ситуация. Чтобы возглавить «правый» уклон, Бухарину надо было выступать с троцкистских политических позиций и таким образом снова бросить вызов тупой чиновничьей массе. А это равносильно поражению. Тем временем не брезговавший ничем в борьбе за власть Сталин, нисколько не смущаясь, критиковал Николая Ивановича с тех самых экономических позиций, которые выдвигал Троцкий.

И далеко не случайно внимательно следивший за всем происходящим в Москве Троцкий язвительно заметил: «Нельзя отрицать все же, что в некоторых элементарных вопросах Сталин подучивается... Все, что он говорит против «правых», было уже не раз сказано против него самого. Ни одного слова он не прибавил». «Политика партии, — вторил ему Преображенский, — в некоторых существенных пунктах сдвинулась на правильный путь». Потому и предлагал «коллективное выступление навстречу партии».

Осенью 1928 года были обнародованы контрольные цифры на следующий хозяйственный год. Комиссия, в которую вместе со Сталиным входили Бухарин и Рыков, работала над этим документом целых десять дней. Все это время «правые» пытались навязать комиссии свою волю, а когда убедились в полной невозможности влиять на членов комиссии, подали заявления об отставке со всех занимаемых ими постов. А посты эти выглядели весьма внушительно: редактор газеты «Правда», секретарь Исполкома Коминтерна, председатели СНК СССР и ВЦСПС.

Сталин не согласился. По всей видимости, ему еще очень нужны были люди, на которых он, в случае провала своей политики, мог бы отыграться. Он обещал прекратить преследования «бухаринцев» и сократить капиталовложения в промышленность, и те пошли на компромисс.

И тем не менее основные затраты было решено направить на развитие тяжелой промышленности. Бухарин был сражен. Забвение легкой промышленности означало, по сути, забвение крестьян и продолжение чрезвычайных мер, поскольку крестьяне ясно показали, что не собираются просто так продавать хлеб. Об этом он и поведал стране в опубликованных в «Правде» «Заметках экономиста», в которых, продолжая нападать на Троцкого, с жестокой критикой обрушился на Сталина и близкого к нему Куйбышева. Основной идеей «Заметок» Бухарина было положение о том, что нельзя добиться быстрого развития промышленности без быстро растущего сельского хозяйства. А потому промышленность должна сама обеспечивать себя, а не паразитировать на сельском хозяйстве. Подобное было под силу только легкой промышленности.

Таким образом, Бухарин как бы выдвигал политическую линию, отличную от решений XV съезда партии, и предлагал развивать в первую очередь не тяжелую промышленность, а легкую и сельское хозяйство. Но в то же время он так и не указал, на чем надо было экономить и откуда брать огромные суммы, необходимые для развития тяжелой индустрии. Более того, «первый теоретик» партии продолжал выдвигать явно нереальные планы, поскольку даже при всем своем желании было невозможно в такой технически отсталой стране, как СССР, победить товарный голод и в то же время прекратить давление на деревню.

И все же главная беда Николая Ивановича была даже не в том, что он выдвигал фантастические планы (Россию фантастикой не испугаешь), а в том, что в очередной раз обвинил, пусть и между строк, Сталина в неотроцкизме. Что, конечно же, очень не понравилось ни генсеку, ни поддерживавших его членам Политбюро. Надеясь на свое интеллектуальное превосходство, Бухарин как бы приглашал Сталина на открытую дискуссию, в которой намеревался одержать победу на виду у всей страны.

На этот раз Сталин отсиживаться в тени не собирался и даже начал готовить к печати статью, в которой намеревался рассказать о тех противоречиях, которые увидел в «Заметках экономиста». Но... ничего из этого не вышло. По той простой причине, что «ответ на уровне конкретного анализа экономических проблем не получился», поскольку «оказался Сталину не по плечу». Так, во всяком случае, считали некоторые посвященные в кремлевские игры специалисты. Впрочем, могла быть и другая причина, по которой Сталин не спешил выходить на ристалище. Верный своим привычкам, он решил как следует подготовить наступление, с учетом того, что в ноябре должен был состояться пленум ЦК.

Гонения на Бухарина Сталин начал с выговора, который тот получил от Политбюро за публикацию столь дискуссионной статьи без ведома ЦК. Затем последовало наступление на те учреждения, которые считались вотчиной правых: Московскую парторганизацию, редакцию газеты «Правда» и Институт красной профессуры. Главным в антибухаринской кампании стала битва за московских коммунистов. Здесь Сталин все решил просто, натравив на секретаря Московской парторганизации рядовых коммунистов, чье недовольство нэпом росло не по дням, а по часам.

И уже очень скоро Орджоникидзе писал в письме Ворошилову: «По всем районам начались погромы, стали сбрасывать секретарей районов и громить МК». Кончилась вся эта затея, в которой Сталин принимал личное участие, посетив расширенное бюро Московского комитета партии, основательной чисткой партийных рядов. Что же касается самого Угланова, то на его место был посажен верный Молотов.

Ни Рыков, ни Томский не сделали ничего, чтобы хоть как-то прикрыть своих сторонников. Вернувшийся из отпуска Бухарин на протяжении шести часов выяснял отношения со Сталиным. Но, в конце концов, отчаялся и вместе с Рыковым и Томским подал в отставку в знак протеста против нападок на рядовых коммунистов. Сталин и на этот раз остался Сталиным и предложил (может быть, опять же и с вином) решить все «по-хорошему». «Ну что вы нас все время шантажируете своими отставками, — сказал он, — это не по-большевистски...»

Постарался примирить враждующие стороны и Орджоникидзе, в результате чего Томский и Рыков забрали свои заявления назад. А вот Бухарин остался стоять на своем. Он решил не принимать участия в ноябрьском пленуме, но проект резолюции для него тем не менее написал. И судя по тому, что он в нем написал, Ленин в своем «Завещании» не зря упрекал Бухарина в полном непонимании диалектики.

Соглашаясь с форсированным развитием промышленности и предлагая несколько «сузить фронт» этого самого развития, он в то же время требовал обратить особое внимание на сельскохозяйственное машиностроение, черную металлургию и при этом не забывать легкую промышленность. Что по тем временам было невозможно уже не только практически, но даже чисто теоретически.

На ноябрьском пленуме ЦК 1928 года доклады о хозяйственных задачах делали сразу три человека: председатель Совнаркома Рыков, председатель Госплана Кржижановский и председатель ВСНХ Куйбышев. Что лишний раз говорило о наличии нескольких взглядов на эту проблему и о все той же скрытой борьбе в партии.

Признав некоторые успехи, Рыков в очередной раз поведал о положении в деревне, о нежелании крестьян работать в условиях «чрезвычайки» и о том, что продовольствие в ближайшие годы будет давать «хозяйство индивидуального типа», несмотря на всю свою малопродуктивность.

И все же главным событием пленума стало выступление Сталина, который не стал вступать в спор с Рыковым. А вот наличие уклонов признал. «Если «правые» говорят: «Не тронь кулака, дай ему свободу развиваться», а «левые», наоборот, возражают: «Бей не только кулака, но и середняка, потому что он такой же частный собственник, как и кулак», то надо признать, — заявил Сталин, — что разница, очевидно, есть». Он вообще говорил в высшей степени мирно и даже ссылался на Рыкова. Но в то же время напомнил, что надо сделать все возможное, чтобы как можно быстрее «догнать и перегнать» Запад.

Против ожидания, пленум прошел довольно спокойно. Рыкова критиковали, но никто не вышел за рамки приличия. А в одном случае за него заступился сам Сталин.

Более того, принятая пленумом резолюция являлась лучшим доказательством того, что между Сталиным и «правыми» достигнуто известное соглашение. Иначе как можно было договориться о борьбе на два фронта: против оппортунистического правого и троцкистского левого уклонов. Но самом же деле все обстояло иначе. Уже в ближайшее время страна должна была пойти по какому-то одному пути, и Сталин считал, что это должен быть его путь.

Да, он вел себя на пленуме этаким радушным хозяином, который не хотел обижать гостей. Однако за его улыбками и мирными речами стоял холодный расчет: усыпить бдительность и в нужное время нанести точный и расчетливый удар, от которого уже невозможно будет оправиться. И Сталин нанес этот удар. На сей раз по председателю ВЦСПС Томскому, и на VTII съезде профсоюзов был повторен уже принесший Сталину успех сценарий при избиении Московской партийной организации.

Едва начался съезд, как «представители с мест» стали обвинять Томского в бюрократизме и полной оторванности от «рабочих масс». Томский возмутился, но чего стоили все его объяснения, если хуливших его «представителей» поддержало Политбюро. Он снова повел себя не «по-большевистски» и подал в отставку, которая не была принята. Единственное, чего пока добился Сталин, так это введения в ВЦСПС Лазаря Кагановича, очень быстро превратившегося, по меткому выражению Бухарина, в «руководителя в руководстве».

Но даже сейчас, когда все так удачно для него складывалось, выступать с открытым забралом Сталин не спешил. Да, члены ЦК были за него, но кто мог знать, как они поведут себя под влиянием Рыкова, который считался лучшим экономистом Советского Союза. Сложившаяся в экономике страны ситуация напоминала собой двоевластие 1917 года. Поскольку в ней, по словам Бухарина, существовали две линии: закрепленная в решениях и резолюциях и та, что проводилась в жизнь на самом деле.

Правые прекрасно понимали Сталина, который соглашался с ними на бумаге, но в то же время проводил свой курс на форсированную индустриализацию. Но единственное, на что они оказались способны, так это на ту в высшей степени аллегорическую критику, которую вел в отношении Сталина Бухарин. Чувствуя, что проигрывает, тот пошел ва-банк.

На траурном заседании, посвященном пятилетию смерти Ленина, он выступил с докладом «Политическое завещание Ленина». И сделал его так, что мало кто не увидел огромной разницы между тем, что завещал Ленин, и той внешней и внутренней политикой, которую проводил Сталин. «Надо, — закончил он свою яркую речь словами Ленина, — проникнуться спасительным недоверием к скоропалительно-быстрому движению вперед, ко всякому хвастовству и так далее...»

Конечно, Сталину все эти куда как прозрачные иносказания не понравились, но... против Ленина не пошел. Зато лишний раз убедился в том, что Бухарин становится все более опасным... Как это часто бывает, помощь пришла от того, от кого он ее не мог ожидать даже при всем желании. От Троцкого, который сразу же после выступления Бухарина на траурном заседании пустил в ход запись разговора Николая Ивановича с Каменевым. Однако Лев Давидович и на этот раз весьма опасался усиления отнюдь не Сталина, а Бухарина и поспешил покончить с ним именно таким образом.

Впрочем, есть и другая версия случившегося, согласно которой интриги Бухарина не стали секретом для гэпэушников, и в начале января 1929 года на стол Сталина лег их доклад о визитах Бухарина к Каменеву. В это же время Менжинский сообщил ему, что «бухаринцам» удалось наладить связь с Троцким. Сношения Бухарина с теми самыми троцкистами, которых он совсем еще недавно обвинял во всех смертных грехах, выглядели для него убийственными, и 30 января Политбюро и Президиум ЦКК потребовал от него объяснений. Бухарин назвал все происходящее «гнусной провокацией», но вместе с тем признал и факт встречи, и подлинность записанных Каменевым слов.

Назвав свою встречу с Каменевым ошибкой, Бухарин отмел от себя все обвинения в фракционности, а затем перешел в наступление, обвинив ЦК в «военно-феодальной эксплуатации крестьян». Что же касается Сталина, то ему Бухарин приписал разгром и дезорганизацию считавшихся правыми организаций. «Картина яркая, — говорил он, — в «Правде» — два политкома, в ВЦСПС — «двоецентрие», в Коминтерне — предварительная политическая дискредитация...»

Несмотря ни на что, Бухарин чувствовал себя все еще довольно уверенно, поскольку обвинить его, автора чуть ли не всех резолюций и последнего съезда партии, и ее пленумов, во фракционности было практически невозможно даже с помощью обнародованной Троцким листовки. Однако Бухарин не учел другого. Та грязь, которой он полил в своих беседах с Каменевым практически всех членов Политбюро, настроила их против него. И что бы он теперь ни говорил, все обиженные им были против него. А это дорогого стоило. И особенно эмоциональный Орджоникидзе долго с несказанной грустью и обидой повторял: «Как неприлично, как некрасиво лгать на товарищей!»

Для выхода из положения была создана специальная комиссия ЦКК. Бухарин тоже был включен в нее, однако на ее заседания его так ни разу и не пригласили. Уже очень скоро Бухарин узнал, что его встреча с Каменевым была признана «фракционными переговорами», что звучало довольно зловеще. И напрасно Николай Иванович доказывал, что Сталин, против которого он выступал, это не ЦК и Политбюро, чьи решения он не обсуждал. Его заявления так и остались гласом вопиющего в пустыне.

На этот раз за Бухарина вступились Рыков и Томский, которые не замедлили обрушиться на Сталина с новой критикой, чья политика «дани» вела к новым трудностям в заготовках хлеба. Но все было напрасно. ЦКК осудила поведение Бухарина за его «фракционный акт» и нарушение элементарной порядочности. Ну а заодно и признала, что товарищ Бухарин сползает на позиции Фрумкина и становится правым оппортунистом.

Тем не менее Сталин не спешил с публичным осуждением Бухарина и дал указание до поры до времени не разглашать выводы ЦКК. Что не мешало партийным и государственным лидерам вовсю критиковать Бухарина и его школу. Ударил по нему и такой «специалист» по экономическим вопросам, как Ворошилов. Чем вызвал неописуемый восторг Сталина. «Хороший, принципиальный доклад, — писал он верному оруженосцу. — Всем гуверам, Чемберленам и бухариным попало по заднице».

Бухарин оказался в сложном положении. Он прекрасно понимал, что сочувствующих у него было куда больше, нежели у Сталина и всего Политбюро, вместе взятых. По той простой причине, что он защищал тех самых крестьян, которые составляли основное население страны. Да и специалисты были на его стороне. А вот обратиться непосредственно к народу он побоялся, поскольку это означало в его глазах раскол в партии, на который он, упертый большевик, пойти не посмел.

Помимо всего прочего, и крестьяне, и «спецы» в глазах остального общества так и остались «мелкобуржуазной стихией», и апелляция к ним означала чуть ли не призыв к Гражданской войне. Оставаясь же заложником своих большевистских взглядов, Бухарин был обречен, поскольку о победе в уже почти полностью контролируемой Сталиным партии ему нельзя было даже и мечтать.

Первым не выдержал напряжения Рыков. После долгих раздумий он выбрал сталинский план развития экономики страны. Да и как не выбрать, если Сталин заявил: «Сейчас дело обстоит так, что два члена Политбюро систематически нарушают решения ЦК, упорно отказываясь остаться на тех постах, которые им предоставлены партией, а ЦК партии вместо того, чтобы наказать их, вот уже два месяца уговаривает их остаться на своих постах. А как поступал Ленин в таких случаях — припомните-ка. Разве не помните, что товарищ Ленин из-за одной маленькой ошибки со стороны Томского угнал его в Туркестан?!»

Что же касается Бухарина, который так пока и не смог смириться с главенствующим положением Сталина в партии, а значит, и в экономике, то он продолжал критиковать его по всякому поводу. Добился же он совершенно обратных результатов, и чем больше ругал Сталина, тем невозмутимее становился генсек и тем большему давлению подвергался сам Бухарин.

Но... долго вся эта возня продолжаться не могла, слишком серьезным было положение в стране, и мало кто из посвященных в партийную кухню сомневался в окончательном поражении Бухарина, что вовсе не означало легкой победы для самого Сталина. По той простой причине, что Бухарин и его сторонники не только поддерживали, но и являлись авторами практически всех партийных решений и в отличие от Троцкого не создавали оппозиционных групп. Да и сам Николай Иванович чуть ли не после каждого скандала с известной долей злорадства заявлял: «Новой оппозиции вы не получите!»



ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Поверив Николаю Ивановичу на слово, Сталин решил обезопасить себя на всякий случай от другой хорошо известной ему оппозиции — троцкистской. Благо, что обосновавшийся в Алма-Ате Лев Давидович не успокоился и вел оживленную переписку со многими своими сторонниками. Понятно, что легальная ее часть проходила через цензуру ГПУ. И, читая его творения, Сталин все больше убеждался: пора всему этому положить конец.

Предварительная работа уже велась, и еще в декабре 1928 года на квартиру Троцкого в сопровождении двух сотрудников ОГПУ явился эмиссар Сталина

В. Волынский и зачитал ему следующее послание: «Работа ваших единомышленников в стране приняла за последнее время явно контрреволюционный характер; условия, в которые вы поставлены в Алма-Ате, дают вам возможность руководить этой работой; ввиду этого коллегия ОГПУ решила потребовать от вас категорического обязательства прекратить вашу деятельность — иначе коллегия окажется вынужденной изменить условия вашего существования: в смысле полной изоляции вас от политической жизни, в связи с чем встанет также вопрос о перемене места вашего жительства».

Троцкий разразился гневным письмом в адрес ЦК партии и Исполкома Коминтерна, но никаких послаблений не последовало. Что же касается своей деятельности, то он ее, конечно же, не прекратил.

Но теперь, когда явно просматривалась связь между правым уклоном и троцкистами, тянуть дальше с высылкой Троцкого было опасно. Поэтому на одном из заседаний Политбюро Сталин заговорил о необходимости изоляции Троцкого. Но широкой поддержки не получил. Тогда он вытащил из стола доклады ОГПУ о тайной переписке Троцкого и, зачитав несколько особенно ярких выдержек, хмуро спросил: «Из ЦК и партии вышибли, но уроков перерожденец не извлек. Что же, будем ждать, когда Троцкий организует террор или мятеж?» На этот раз никто не возразил, и Сталин огласил давно уже принятое им решение: «Предлагаю выслать за границу. Одумается... путь обратно не закрыт».

Волынский снова явился к Троцкому и вручил ему выписку из протокола особого совещания при коллегии ОГПУ от 18 января 1929 года «о высылке гражданина Троцкого Льва Давидовича из пределов СССР за организацию нелегальной антисоветской партии, деятельность которой за последнее время направлена к провоцированию антисоветских выступлений и к подготовке вооруженной борьбы против советской власти».

Троцкий дал Волынскому расписку в том, что «преступное по существу и беззаконное по форме постановление» получил, и тут же заявил о своем полном несогласии.

Но... все было напрасно, и, поскольку Германия, куда намеревались выслать поначалу Троцкого, категорически отказалась принять столь одиозную фигуру, Лев Давидович отправился в Турцию. В советском консульстве Троцкому вручили полторы тысячи долларов, и он отбыл на один из Принцевых островов. И Льву Давидовичу оставалось только грустно усмехнуться: именно на эти самые острова ссылали неугодных византийским императорам соперников.

На островах Троцкий проживет 53 месяца, и с помощью сына восстановит связь с «большой землей». Он будет получать целые мешки корреспонденции, а его дом станет местом настоящего паломничества. Порою в нем будет проживать по нескольку десятков человек.

Нуждаться он ни в чем не будет: многие западные газеты горели желанием заполучить его статью по тому или иному вопросу об СССР. Что принесет ему немалые гонорары. Ну и, конечно, он свяжется со своими единомышленниками в СССР и будет давать им советы и всевозможные рекомендации.

Летом 1929 года Троцкого посетит печально известный Яков Блюмкин, который в июле 1918-го убил немецкого посла Мирбаха. В свое время Троцкий спас ему жизнь, и Блюмкин навсегда останется его верным сторонником. Они проговорят более четырех часов. «Когда эта личная часть беседы была окончена, — напишет в своих показаниях Блюмкин после ареста, — Троцкий направил нашу беседу на политические рельсы. Он не занимался сколько-нибудь полным изложением своего политического настроения, очевидно полагая, что я достаточно о нем осведомлен. Прежде всего я услышал от него совершенно ясную точку зрения на возможность падения советского режима не как на отдаленную перспективу, а как на возможность ближайших месяцев. Помню его дословное выражение: «Раньше волна шла вверх, а теперь она идет вниз, стремительно вниз».

Блюмкин скажет и о том, что высылка Троцкого из СССР является признаком скорого краха сталинской диктатуры. «Не пройдет трех-четырех месяцев, — передал он слова Троцкого, — как большевики пригласят меня выступить с докладом на тему «Что делать?» И задачу оппозиции он видел в том, чтобы найти среди членов партии таких людей, которые бы в силу своих убеждений и способностей смогли бы сплотить левые элементы пролетариата. Для чего, конечно же, надо было создать мощную и хорошо законспирированную организацию.

Во время встречи с Блюмкиным Троцкий уделит большое внимание способам конспиративной связи с оппозиционерами в СССР, и в итоге решит, что сам Блюмкин будет поддерживать связь с Львом Давидовичем через его сына. Он же и передаст ему директиву Троцкого оппозиционерам: любым способом наладить с ним связь. Из всех активных оппозиционеров Блюмкин знал лучше других Карла Радека, который и сдаст его чекистам. Ну а все остальное будет уже делом техники. Сталин прикажет Ягоде установить слежку за Блюмкиным, его арестуют и приговорят к расстрелу.

Трудно сказать, правда или нет, но поговаривали, что через Я.С. Агранова Сталин попытался выяснить давно интересовавший его вопрос об участии Блюмкина в покушении на Мирбаха. Да и как иначе можно объяснить тот удивительный факт, что сам Блюмкин не только уцелел (при аресте его не узнают и дадут уйти), но и был снова принят на работу в ЧК. И в самом деле! Человек намеревался сорвать брестский мир и... вышел сухим из воды в то время, когда по всей Москве лилась кровь левых эсеров. А вот что поведал Агранову Блюмкин, если, конечно, поведал, так навсегда и осталось тайной...

Что же касается Троцкого, то 20 февраля 1932 года он сам, его жена, сын и дочь будут лишены советского гражданства. После долгих проволочек Троцкий получит разрешение на выезд во Францию, куда он и отправится 17 июля 1933 года. В конце концов, он окажется в Мексике, однако его «лучший друг» найдет его и там...

Но все это будет потом, а пока Бухарин наконец-то сошелся со Сталиным лицом к лицу. Случилось это на объединенном пленуме ЦК и ЦКК в апреле 1929 года. И основания у него для нападок на генсека имелись, поскольку все поправки правых к резолюции о пятилетке Сталин отверг. Не совсем понятно только, на что он надеялся. ЦК и ЦКК состояли сплошь из сталинистов, и у него не было ни единого шанса повернуть эту бюрократическую мощь в своем направлении. Тем более что среди сторонников самого Бухарина начался разброд, и первым его предал Рыков, который проголосовал за сталинский план развития народного хозяйства. За ним побежали от своего вождя и другие.

Тем не менее дискуссия на пленуме разгорелась, и Сталина снова обвинили в насильственном отборе зерна у крестьян. Особенно не давала правым покоя та самая «дань», с помощью которой генсек собирался развивать промышленность.

Сталин ответил, что выразился в переносном смысле. А когда Д. Розит, один из самых преданных сторонников Бухарина, словно не слыша Сталина, заметил, что никто еще не употреблял это слово по отношению к середняку,

тот ответил весьма своеобразно: «Много я видел на свете дубин, но такой еще не встречал!» И как тут не вспомнить Ленина и его выражение: «У нас, у большевиков, грубость обычное дело».

Еще раз напомнив о безжалостном ограблении крестьян и создании бюрократического государства, Бухарин остановился на провозглашенной Сталиным на июльском пленуме ЦК теории обострения классовой борьбы. «Эта странная теория, — говорил он, — возводит самый факт теперешнего обострения классовой борьбы в какой-то неизбежный закон нашего развития. По этой странной теории выходит, что чем дальше мы идем вперед в деле продвижения к социализму, тем больше трудностей набирается, тем больше обостряется классовая борьба, и у самых ворот социализма мы, очевидно, должны открыть Гражданскую войну, или подохнуть с голоду и лечь костьми».

По Сталину, закончил Николай Иванович, получается так, что классовая борьба разгорится ярче всего уже после того, как никаких классов в стране уже не будет. Обвинив Сталина и его приверженцев в «идейной капитуляции перед троцкизмом», Бухарин спросил Молотова:

— Ты помнишь, как на XV съезде партии ругал меня за лозунг «форсированного наступления на кулака»?

И после того как Вячеслав Михайлович пробурчал что-то нечленораздельное, обратился уже ко всем делегатам:

— А не кажется ли вам, что нынешний Молотов должен был бы исключить того Молотова из партии?

Но, увы, даже такие убийственные аргументы на аудиторию уже не действовали. Сидевших в зале уже мало волновало то, что говорил этот «оппортунист». И, конечно, все ждали выступления Сталина. И он оправдал надежды партийцев и, поведав им, по сути дела, о преступной «группе Бухарина, Томского и Рыкова», каждому из них воздал по заслугам.

Как выяснилось, «первый теоретик партии», если что и делал за всю свою жизнь, так только ошибался и писал совершеннейшую «чепуху». Ну а в свободное от написания этой самой «чепухи» время он «подпевал господам Милюковым и плелся в хвосте за врагами народа». Да и чего еще можно ожидать от человека, бросал в притихший зал Сталин, который совсем еще недавно состоял «в лучших учениках Троцкого»?

Касаясь непосредственно экономики, Сталин заметил, что партии нужен не просто союз с крестьянством, а союз с его бедняцкими и середняцкими массами, и подверг уничтожающей критике бухаринскую теорию «врастания кулачества в социализм»!

Затем Сталин остановился на «плане» Бухарина. В нем Николай Иванович предлагал «нормализацию» рынка с его свободной игрой цен и безостановочным повышением цен на хлеб, развитием индивидуального крестьянского хозяйства с соответствующим сокращением темпа роста колхозов и совхозов, исключение из практики любых чрезвычайных мер и ввоз хлеба.

При нехватке валюты Бухарин предлагал сократить ввоз оборудования для промышленности, что мгновенно замедлило бы и без того невысокие темпы ее развития. Главным же в реконструкции сельского хозяйства, по мнению Бухарина, являлось развитие индустриального крестьянского хозяйства.

Дав критическую оценку каждого пункта бухаринской программы, Сталин противопоставил ей план партии, в основе которого лежало перевооружение промышленности и сельского хозяйства, расширение образования колхозов, строительство машинно-тракторных станций в качестве средства для производственной смычки между индустрией и сельским хозяйством.

Ну и, конечно же, допускались «временные» чрезвычайные меры для изъятия у кулаков излишков хлеба, чтобы избежать экспорта хлеба и траты валюты. Ключ к реконструкции сельского хозяйства партия видела в «...быстром темпе развития... индустрии и, само собой разумеется, в развитии индустрии, металлургии, химии, машиностроения, тракторных заводов, заводов сельскохозяйственных машин...»

Безусловно, все это звучало на фоне бухаринского пессимизма красиво. Но, по большому счету, это были только слова. Никто из присутствовавших в зале, включая и самого Сталина, не мог отличить кулака от середняка. И дело было уже не в союзе с какими-то там массами, а в ярком выражении политики военного коммунизма, который Сталин проповедовал в обострившейся обстановке. Сталин был за эти меры, Бухарин — против. Вот и вся суть конфликта.

За эти же самые меры ратовали и уставшие от бесконечной говорильни на так для многих из них и оставшуюся навсегда непонятной тему партийцы. И если бы Бухарин оказался трижды прав, он все равно был обречен. В какой-то момент он почувствовал вокруг себя вакуум и предложил компромисс: он сворачивает всю критику, а Сталин отказывается от чрезвычайки.

Но все было напрасно: выбор был только один и даже при всем желании партия не могла совершить планируемый ею прыжок в развитии индустрии при сохранении рыночных отношений. Устав от в общем-то уже пустой болтовни, Бухарин задал Сталину самый интересный вопрос, какой кто-либо задавал ему в последнее время: «...сейчас мы выбьем хлеб из крестьян, но что мы будем делать дальше? И как долго мы будем бить крестьян?»

«Длительным выходом из положения для Сталина, — пишет в своей книге «Вожди и заговорщики» Александр Шубин, — были ускоренная индустриализация за счет коллективизированного крестьянства. Самостоятельное крестьянское хозяйство подлежало ликвидации, крестьяне должны были превратиться в работников коллективного предприятия, подчиненных вышестоящему руководству. Было принципиально важно, что колхоз, в отличие от крестьянской семьи, не сможет укрывать хлеб. Это скрытая цель коллективизации не была замечена правыми, но Бухарин чувствовал, что что-то здесь не так: «Если все спасение в колхозах, то откуда деньги на их машинизацию?» Денег не было, не было и достаточного количества тракторов, чтобы одарить каждый колхоз хотя бы одним трактором. Колхозу предстояло стать не сельскохозяйственной фабрикой, а мануфактурой, полурабским хозяйством. Именно оно давало возможность государственному центру контролировать все ресурсы.

Мастер остроумных фраз, Бухарин говорил: «Народное хозяйство — не исполнительный секретарь. Ему не пригрозишь отдачей под суд, на него не накричишь». Но Сталин нашел способ отдать крестьянское хозяйство под суд. Под суд можно было отдать начальника деревни — председателя колхоза или любого, кто ему не подчиняется. Близился «страшный» суд деревни. Но сначала надо было завершить разгром правого уклона и сделать победу явной...»

Что и было сделано на пленуме. «Политическая позиция правого уклона в ВКП, — говорилось в его резолюции, — означает его капитуляцию перед трудностями... Пролетарская диктатура на данном этапе означает продолжение и усиление (а не затухание) классовой борьбы... Как «Записки экономиста» т. Бухарина, так в особенности платформа трех 9 февраля, а также выступления этих товарищей на пленуме ЦК и ЦКК явно направлены к снижению темпов индустриализации». Выступившие на пленуме его сторонники... практически единодушно осудили правый уклон и объявили идеи уклонистов «знаменем, под которым группировались все идейные противники и классовые враги советского государства». Победа казалось полной. Только было ли то, что произошло на пленуме, победой?

Да, Сталин выиграл, но выиграл не в честном бою, а победил с помощью аппаратных игр и поднятых в его поддержку партбилетов. И трижды прав был Николай Иванович: народное хозяйство — не исполнительный секретарь!

Сколько их, этих самых секретарей, были брошены в тюрьмы и поставлены к стенке! И все это сделано только ради того, чтобы Россия на пороге третьего тысячелетия снова вернулась в нэп! Ничего не скажешь, великое достижение... Тем не менее и сам Бухарин, и его далеко не такие верные друзья остались в Политбюро. И вот что говорил по этому поводу сам Сталин: «По-моему, можно обойтись в настоящее время без такой крайней меры».

А вот с должности ответственного редактора «Правды» Бухарин был снят и выведен из состава ИККИ. Томский оставил пост председателя ВЦСПС и отправился руководить химической промышленностью, в которой ничего не понимал.

Хотел ли Сталин на самом деле видеть Бухарина в Политбюро? Думается, вряд ли. Просто он желал продлить удовольствие, видя, как на его глазах будет морально (а потом и физически) уничтожаться этот человек. Помимо всего прочего, Сталин опять играл «под Ленина» и как бы показывал, что всегда готов дать заблудшей овце примкнуть к ее партийному стаду. На многих это действовало. Сталин перед их глазами представал этаким умудренным опытом руководителем, пекущемся о здоровье партии и ее членов и чуждым какой бы то ни было мстительности. Но те, кто успел хорошо узнать его, не сомневались: Бухарин обречен...



ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

И Бухарин это почувствовал уже на состоявшейся вслед за пленумом XV партийной конференции, на которой его даже не стали слушать и приняли сталинский план первой пятилетки. Да, что там говорить, прав был Владимир

Маяковский, когда писал, как он любит «наших планов громадье». Планы были действительно грандиозными.

Капиталовложения на ближайшие пять лет составляли 64,6 миллиарда рублей. 78% вложений шли на производство средств производства. Промышленная продукция должна была вырасти на 180%, а производство средств производства — на 230%, производительность труда подняться на 110%, зарплата повыситься на 71%, а доходы крестьян — на 67%. Одним словом, от счастливой жизни, когда жить будет веселее и интереснее, страну отделяли какие-то четыре года.

Ни о каком качестве речь даже и не шла. Да и какое там могло быть еще качество при таких свершениях! А вот правым, которые в эти свершения не верили, опять досталось, и для еще большего укрепления единства партии была объявлена очередная чистка партийных рядов и кампания самокритики.

Сталин знал, что делал. Теперь он с ловкостью фокусника убирал и переставлял с постов неугодных ему людей. Что же касается Бухарина, то работу ему искали довольно долго. Сам он изъявил желание возглавить Научно-техническое управление ВСНХ. Оно и понятно! Таким образом Бухарин намеревался избежать неудобного для себя места. Вместе с тем он собирался уйти на время в тень и уже оттуда, из этой самой тени, продолжить борьбу со Сталиным. И именно НТУ давало ему эту возможность, поскольку там Бухарин мог бы собирать практически любую экономическую информацию.

Сталин был против, и тем не менее Бухарина «провели» на эту должность, что лишний раз заставило Сталина, намеревавшегося «задвинуть» Бухарина на Наркомпрос, задуматься. Судя по всему, партия так пока и не стала тем самым орденом меченосцев, о котором он мечтал, с его безоговорочной подчиненностью его магистру.

Однако эта победа Бухарина, по сути дела, ничего уже не значила. После его излияний Каменеву никто из обгаженных им членов Политбюро и ЦК не воспринимал Николая Ивановича всерьез. И лучше всех выразил его сущность Орджоникидзе. «Он будет делать все от него зависящее, — сказал Серго, — чтобы создать впечатление, что его обижают и угнетают, в то же время сам всех будет мазать г...ом».

Сам Сталин выразился еще резче и назвал Бухарина «прогнившим насквозь пораженцем и дохлым оппортунистом». А чтобы этому самому «дохлому оппортунисту» окончательно перекрыть кислород, в июле «Правде» было запрещено печатать его статьи. В августе началась самая настоящая травля Бухарина и его сторонников, и введенный Лениным нэп теперь ругали все, кому не лень. Никто не объявил об официальной отмене новой экономической политики, но в том же августе в СССР снова была введена карточная система, что означало конец рыночной экономики. Впрочем, с нею было покончено еще в июне, когда, вопреки всем обещаниям, крестьянам узаконили принудительную продажу хлебных излишков.

Осенью 1929 года заготовки зерна упали, и, не желая повторения кризиса 1925 года, Сталин в начале ноября выступил со статьей «Год великого перелома», в которой заявил, что партии уже удалось «достичь коренного перелома в развитии земледелия от мелкого и отсталого индивидуального хозяйства к крупному и передовому коллективному земледелию».

Но... не все то золото, что блестит. Так было и с речами Сталина, в которых он выдавал желаемое за действительное. Поскольку никакого «коренного перелома» не было и в помине. А если он и имел место, то зачем тогда надо было тому же Сталину слать секретные директивы на места с требованием беспощадно судить тех должностных лиц, которые осмелятся продавать хлеб на сторону. И любому здравомыслящему человеку было понятно, что вся затея с коллективизацией была нужна только для того, чтобы на место неуправляемого рынка поставить послушную и рабскую систему контроля над каждым крестьянином.

Так создавалась система безнаказанного ограбления крестьян ради «форсированного развития индустрии». И возникает неизбежный вопрос, когда же Сталин был искренен: когда кричал «Правильно!» вещавшему о непозволительности давления на кулаков Молотову или когда подписывал свои грозные директивы? И как могла случиться с ним столь удивительная метаморфоза? А никакой метаморфозы и не было. Хотя объяснений тому — и объяснений разных — и по сей день предостаточно.

«Эти зигзаги сталинской политики, — считает автор очень интересной книги «Государство и революция» В. Шамбаров, — в различных работах оцениваются по-разному. Обычно каждый из авторов подгоняет объяснение под свой взгляд на фигуру Сталина — «объективная необходимость», «одна из ошибок», «обычное коварство».

Сам же Шамбаров объясняет столь резкий поворот Сталина междоусобицами в партии. «Сумел ли он убедить себя, что в 1925-м было рано начинать коллективизацию, а в 1928-м — в самый раз? — пишет он. — Или откровенно лицемерил, намереваясь действовать по планам Зиновьева и Каменева, но когда уберет с пути Зиновьева и Каменева. Во всяком случае, в начале 1930-х, анализируя победы, одержанные партией над оппозиционерами, он сравнивал: какой, дескать, уклон был опаснее, «левый» или «правый»? И давал ответ — «правый». Бухаринский, ориентированный на более мягкую линию в отношении крестьянства».

Но и тут, как видим, только одни вопросы. Единственное, что Шамбаров считает невозможным, так это объяснение очередного зигзага в политике Сталина его стремлением к самодержавности. Поскольку советское государство Сталин тогда рассматривал как нечто «принципиально новое, не связанное с прошлым». Впрочем, Бог с ней, с самодержавностью, и скорее все дело было в самом ходе российской истории, которую на данный момент в стране определяли большевики. И вся беда была даже не в том, что они определяли ее. Трагедия страны заключалась в другом: за прошедшие годы партийные лидеры во главе со Сталиным так и не сумели понять эволюционные тенденции в развитии аграрной России. И судьба крестьянства, а вместе с ней и всей огромной страны, по большому счету, была предрешена еще в 1925 году, когда партия повернулась спиной.

В 1927 году ситуация повторилась, и на этот раз Сталин не стал тянуть. Для него все было уже окончательно ясно. Деревня оказалась той самой крепостью, которую надо было брать знаниями и терпением.

Ни знаниями, ни терпением Сталин уже не обладал. И если бы он даже попытался продолжать создавать цивилизованный строй кооператоров, ничего у него, надо полагать, не получилось бы. По той простой причине, что уже сами обстоятельства были против него. Значительная часть партии, и особенно сельские коммунисты, были против нэпа и мечтали о том дне, когда на нем будет поставлен крест. Против продолжения новой экономической политики было и большинство рабочих, которые все больше разочаровывались в «завоеваниях революции», выразившихся в мизерной зарплате, тяжком труде и увольнениях.

В народном хозяйстве сложилась огромная диспропорция, и конъюнктура рынка била по промышленности со страшной силой. Особенно напряженное положение создалось в топливной промышленности, которая была полностью переведена на хозрасчет. Шахты закрывались, горняки теряли работу и даже умирали от голода. И ничего удивительного в появлении рабочих оппозиций, которые считали, что нэп проводится за счет рабочих, не было. Как не было уже ничего странного и в удивительно точной расшифровке аббревиатуры: новая эксплуатация пролетариата.

Постоянное недовольство своей жизнью рабочих неизбежно вело к тому, что они все чаще организовывали забастовки с антисоветскими и антипартийными лозунгами. Чем пользовалась оппозиция. А это было куда страшнее недовольства крестьян. Ну и, конечно, Сталин очень боялся того, что нэп экономический приведет к нэпу политическому и потере власти. Поскольку он так и не умел найти способов совместить рынок с социализмом.

Не смущало Сталина и то, что, разбив оппозицию, он сам встал на те самые позиции, за которые так беспощадно совсем еще недавно бил ее. Он твердо шел к намеченной им цели, а все остальное его не интересовало. И, даже скатившись, по утверждению Троцкого, к термидору, он тем не менее остался самым настоящим революционером. Со всеми вытекающими отсюда печальными последствиями.

Надо полагать, известную роль сыграли и амбиции Сталина, которому очень хотелось въехать в мировую историю в роли строителя первого в мире социалистического государства. И в отличие от Бухарина, а по большому счету и от самого Ленина, который считал, что построение социализма через нэп будет медленным и поэтапным процессом, Сталин не желал строить социализм «черепашьим шагом». Ибо так можно было в историю и не попасть.

Догадывался ли он о том, какой трагедией обернется для страны сплошная коллективизация? Думается, вряд ли. Если вообще думал об этом. Цена человеческой жизни никогда не волновала его. «История, — заявили в свое время классики марксизма, — пожалуй, самая жестокая из всех богинь, влекущая свою триумфальную колесницу через горы трупов не только во время войны, но и в периоды «мирного» экономического строительства». И, судя по всему, Сталин был с ними полностью согласен...

Да, Сталина и по сей день ругают все, кому не лень, за насильственную коллективизацию и отход от эволюционного развития. И все же, справедливости ради, надо сказать, что виноват в том, что случилось, не один Сталин. К такому печальному финалу вели все те политические и экономические процессы, которые проходили в то время в стране. Да, можно было под пение «Интернационала» и рукоплескание назначенных Сталиным секретарей выражать свой восторг курсу на индустриализацию. Оставалось только выяснить: откуда брать на нее средства. Очень большие средства.

Советский Союз не мог рассчитывать на займы извне, не было у него пока и других, обычных для индустриализации капиталистических стран, источников финансирования промышленности. Что оставалось? Да все тот же товарный хлеб, который пока государство покупало у крестьян по свободным ценам. А вот было ли этого самого хлеба достаточно, даже если бы государство пошло бы на продолжение свободного рынка, это еще вопрос!

Эту проблему попытался разрешить член коллегии ЦСУ B.C. Немчинов. Его исследования показали, что до 1917 года более 70% товарного хлеба давали крупные хозяйства, на которых работали многочисленные наемные работники. После революции на землях этих некогда могучих хозяйств возникло более 10 миллионов крестьян-единоличников, которые в годы нэпа стали производить чуть ли не на 40% хлеба больше, чем дореволюционное крестьянство. Вся беда была только в том, что почти весь этот хлеб они потребляли сами. Что же касается товарного хлеба, то на него приходилось всего 11,2% от всего крестьянского хлеба.

В годы нэпа большинство экономистов и политиков видели одну из главных причин не продавать хлеб в отсутствии необходимых крестьянам промышленных товаров. Однако Немчинов и здесь доказал, что и до революции крестьяне продавали всего лишь около 15% своего хлеба. Из чего явствовало, что дефицит промышленных товаров влиял на зажим хлеба не в самой большой степени. Что же касается товарной части крестьянского хлеба, то она уменьшилась по сравнению с дореволюционным уровнем всего на 3,5%.

В урожайном 1926 году, писал Немчинов, было произведено более 4 миллиардов пудов хлеба, однако продано только 466 миллионов пудов. В результате в конце 1928 года в городах, где быстро росло население, хлеб пришлось распределять по карточкам. Чтобы избежать подобной ситуации в будущем, можно было пойти на восстановление крупных капиталистических хозяйств, или, иными словами, отбросить не только все завоевания Октябрьской революции, но и саму революцию. Можно было отказаться и от промышленного роста и увеличения численности городского населения, что предлагал известный экономист Н.Д. Кондратьев, чью программу Бухарин заклеймил как «откровенно кулацкую». Ну и, наконец, третий путь предполагал коллективизацию, или то же самое восстановление крупных хозяйств с их многочисленными работниками только с социалистическим уклоном.

Как и всегда в сложных ситуациях, Сталин задал вопрос: «Каким же должен быть выход из положения в сложившихся условиях?» И сам же на него ответил: «Выход состоит прежде всего... в переходе от индивидуального хозяйства к коллективному... Выход состоит, во-вторых, в том, чтобы расширить и укрепить старые совхозы, организовать и развить новые крупные совхозы. Выход состоит, наконец, в том, чтобы систематически поднимать урожайность... индивидуальных крестьянских хозяйств».

«Нет гарантий, — заявил он, — что саботаж хлебозаготовок со стороны кулаков не повторится... Более того, можно с уверенностью сказать, что пока существуют кулаки, будет существовать и саботаж хлебозаготовок. Чтобы восстановить хлебозаготовки на более или менее удовлетворительную основу, нужны другие меры. Какие именно меры? Я имею в виду развертывание строительства колхозов и совхозов...»

Были ли альтернативы? Да, конечно, были, хотя проведенный уже в наше время анализ и показал, что продолжение нэпа не позволило бы поднять обороноспособность страны и что годовой прирост валового продукта уже очень скоро опустился бы ниже прироста населения. Затем началось бы обеднение населения, и кончилась бы вся эта эпопея не выступлением оппозиции, а всенародным бунтом.

Конечно, все это только теоретические рассуждения уже после «драки». Но и с ними можно при желании поспорить. Ведь, по большому счету, дело было не в нэпе, а в людях, которые его проводили. Что же касается исполнителей, то они оставляли желать много лучшего практически на всех советских, государственных и партийных уровнях. А кадры, как утверждал сам Сталин, решают все.

И мы имели то, что имели, во многом из-за того, что у руля государства не стояли грамотные и умные люди, которые во главу угла ставили бы не идеологию, а мировой экономический опыт и экономические законы. Тогда бы, наверное, не была бы создана, пусть временно, и мощная, но, по большому счету, стоявшая на глиняных ногах индустрия, которая рухнула всего через каких-то четыре десятка лет. Да и не могли большевики по-другому. Насилие всегда и везде лежало в природе их государства, и ждать от них иного было в высшей степени бессмысленно.


* * *

На состоявшемся в середине ноября 1929 года пленуме Центрального Комитета было заявлено, что темпы коллективизации превзошли самые оптимистические прогнозы. После чего пересмотру подверглись все цифровые показатели пятилетки и было признано, что создавать колхозы можно пока и без необходимых машин.

Ударил пленум и по правым, провозгласив их окончательное банкротство. Почувствовавший силу Сталин сбросил маску и резал правду-матку в глаза. А заключалась она в том, что Бухарин и его школа были объявлены «выражением давления мелкобуржуазной стихии, паникой перед обострившейся классовой борьбой, капитулянтством перед трудностями социалистического строительства».

12 ноября Бухарин, Рыков и Томский написали заявление о «снятии разногласий», но каяться в своих ошибках отказались. На этот раз с ними не церемонились. Их поведение было заклеймено как «фракционный маневр», и Бухарин был выведен из Политбюро с ярлыком «застрельщика и руководителя правых уклонистов».

Рыкова, Томского и так и не успокоившегося Угланова пообещали изгнать отовсюду в случае продолжения ими борьбы. И, уже понимая, что все бессмысленно, те признали свои взгляды ошибочными. Таким образом, в Политбюро не осталось противников Сталина, и он стал фактическим руководителем Политбюро, Оргбюро и Секретариата ЦК партии, являясь одновременно и генеральным секретарем. А если сказать проще, верховным правителем Советского Союза.

Теперь уже никто не мог помешать Сталину в создании полностью бюрократического управления страной. И никто не посмел даже возразить, когда под самый новый год он приказал приступать к уничтожению кулаков и выполнить пятилетку в четыре года. Так начиналась одна из самых трагических эпох в истории нашей страны — эпоха Великого перелома...



ЧАСТЬ V 

ТРЕТЬЯ РЕВОЛЮЦИЯ



ГЛАВА ПЕРВАЯ

Свое 50-летие Сталин отметил с невиданным до сей поры на просторах бывшей Российской империи размахом, и отдавшаяся новому царю огромная страна билась в праздничной истерии. Было ли оно искренним? И да, и нет. Потому что каждый смотрел на нового вождя со своей колокольни. Партийцы средней руки славили человека, который даровал им высокие должности с хорошими окладами, лечением, машинами и пайками. С ближайшим окружением все было тоже ясно.

Да и кто, как не Сталин, убрал из партии всех этих троцких, каменевых, бухариных и прочих интеллектуалов, расчистив дорогу «каменным задницам» и первым маршалам? Ради этого можно было и историю переписать, чем и занялся Ворошилов в посвященной юбиляру статье «Сталин и Красная Армия». Да и кого ему было еще славить? Не Троцкого же с его прямо-таки римской по отношению ко всякой бездарности прямотой. Это надо же договориться! Может командовать от силы полком! А всеми Вооруженными силами Союза Советских Социалистических Республик не хотите ли, Лев Давидович? Не хотите? Ну что же, дело ваше...

Пройдет всего несколько лет, и в бездарно проведенную финскую кампанию Сталин наконец-то познает истинную цену своего первого маршала. И это познание дорого обойдется. Нет, не Сталину, а тем тремстам тысячам бойцов, которые по милости Ворошилова будут убиты на линии Манергейма, замерзнут и умрут. Что же касается самого Сталина, то отныне он вообще не будет ни за что платить. Расплачиваться за него будут другие. Потерянными должностями, искалеченными судьбами, загубленными жизнями...

Но все это будет потом, а пока сладостный фимиам начал литься на вождя со всех концов огромной страны задолго до круглой даты. Как и всегда в таких случаях, часто доходивший до нелепости и окончательно зарапортовавшийся Ярославский «вспоминал», как в ответ на запрос Троцкого из Брест-Литовска Ленин телеграфировал ему: «Мне бы хотелось посоветоваться сначала со Сталиным».

Впрочем, Ярославскому и этого показалось мало, и он поведал, как Ленин дал Троцкому еще одну телеграмму: «Сейчас приехал Сталин, обсудим с ним и сейчас дадим вам совместный ответ».

«С первых же дней твоей работы профессионального революционера, строившего под руководством Ленина первые ячейки большевистской организации, — говорилось в приветственном послании ЦК и ЦКК, — ты проявил себя как верный, лучший ученик Ленина. Из непосредственных учеников и соратников Ленина ты оказался самым стойким и последовательным до конца ленинцем. Ни разу на протяжении твоей деятельности ты не отступал от Ленина как в своих теоретических принципиальных позициях, так и во всей практической работе».

При этом забывалось, как Ленин в 1915 году просил сообщить ему имя «чудесного грузина», который, как теперь выяснялось, строил под его руководством «большевистские ячейки».

Но... все это были мелочи, и, в конце концов, поступившие в адрес «дорогого вождя» здравицы решили выпустить в свет отдельной книгой. 21 декабря вышли специальные выпуски газет с восхвалениями в адрес «великого Сталина», ставшего преемником Ленина на посту «руководителя и вождя партии».

ЦК и ЦКК приветствовали Сталина как «лучшего ленинца, старейшего члена Центрального Комитета и его Политбюро». Была опубликована официальная биография Сталина, которая заканчивалась следующими словами: «В эти годы, последовавшие за смертью Ленина, Сталин, наиболее выдающийся продолжатель дела Ленина и его наиболее ортодоксальный ученик, вдохновитель всех главнейших мероприятий партии в ее борьбе за построение социализма, стал общепризнанным вождем партии и Коминтерна».

Так, в сумрачные декабрьские дни 1929 года началась та сложная и для многих страшная эпоха, которую назовут «периодом культа личности Сталина»... Приложил ли он сам руку к его созданию? Да, конечно, приложил. Но опять же из тени. Потому и отметил свой юбилей по-скромному, в кругу друзей. А то, что хотел сказать, за него сказали другие.

И он знал, чего добивался. Парламент, демократия, Конституция, депутаты, — красивые, но... совершенно бессмысленные для России слова. Стране Ивана Грозного и Петра Первого был нужен новый царь. И не важно, как он назывался: великим князем, императором или генеральным секретарем. Этот царь должен был обладать великими способностями и не менее великими заслугами. О чем теперь и кричали на каждом углу. И, вбивая в народ идею своего величия, а значит, и непогрешимости, Сталин возводил себе мощный фундамент и возможность всегда и везде выступать от имени этого народа.

Стремление Сталина переписать историю по-своему и выставить себя в самом выгодном свете понять можно. Страна должна была знать своего героя. Да и какой еще человек мог стоять во главе страны, начавшей первой в мире строить социализм? Только великий...

Ничего удивительного в подобном самовосхвалении не было. Оно было в порядке вещей для многих руководителей. И после своего возвышения тот же Ататюрк вспоминал из своей биографии такое, что даже участники тех событий не могли понять, о чем идет речь. Вполне возможно и то, что и сам Сталин уже тогда начинал считать себя великим. Ведь именно он, «самая выдающаяся посредственность партии», стал во главе этой самой партии, а не какие-то там Троцкие, Зиновьевы и Каменевы, всегда смотревшие на него сверху вниз.

Весьма интересно в этом отношении ответное письмо Сталина всем поздравившим его с юбилеем. «Ваши поздравления и приветствия, — писал он, — отношу на счет нашей великой партии рабочего класса, родившей и воспитавшей меня по образу своему и подобию. И именно поэтому, что я отношу их на счет нашей славной ленинской партии, беру на себя смелость ответить вам большевистской благодарностью. Можете не сомневаться, товарищи, что я готов и впредь отдать делу рабочего класса, делу пролетарской революции и мирового коммунизма все свои силы, все свои способности и, если понадобится, всю свою кровь, каплю за каплей».

В общем-то обычный для таких случаев выдержанный в казенно-слащавых тонах ответ. И все же нельзя не заметить, с какой тщательностью в этом послании продумано каждое слово.

Конечно, Сталин кокетничал, как кокетничает каждый юбиляр, отводя славословия в свой адрес. А вот его трактовка партии выглядела весьма необычно, и как-то само собой получалось так, что партия являлась матерью, а сам Сталин — ее сыном! Если же отбросить тайную суть иносказаний, то Сталин куда как прозрачно намекал, что в лице этой самой матери-партии он хочет видеть (и уже видел!) такое же восхищение, какое он в свое время видел от собственной родительницы.

Как бы нехотя подтверждая свое высочайшее призвание, Сталин изображал себя этаким Оводом, готовым в любую минуту умереть за правое дело. Во что весьма трудно поверить, поскольку никаких свидетельств о его личной храбрости и мужестве не сохранилось. Скорее наоборот. И если мы вспомним его поведение в первые недели войны, то вряд ли сможем себе представить, как он отдавал бы по капле свою кровь.

Что и отметили многие недоброжелатели Сталина, один из которых с нескрываемой иронией заметил: «К чему скромничать и отдавать свою кровь капля за каплей! Не проще ли отдать ее всю и сразу?» Был ли по-настоящему счастлив сам виновник торжества? Думается, вряд ли Каменев, Бухарин, Тухачевский и тысячи их сторонников хорошо знали «выдающиеся способности» «первого ленинца» и истинную цену всего этого славословия. И то, о чем уже молчали их языки, куда как красноречиво говорили их глаза.

Да что там Бухарин! Миллионы крестьян уже начинали видеть в нем отнюдь не великого вождя, а нового, еще более жестокого и беспощадного владыку, чью тяжелую руку они уже начинали чувствовать с осени 1927 года. И уж кто-кто, а они вряд ли могли восхвалять тащившего их назад — в крепостное право — человека.

Но... это все лирика, своей цели Сталин добился, его юбилей превратился во всенародный праздник, и отныне не только СССР, но и весь мир узнал о существовании в нем одного из самых великих людей, каких когда-либо видела история. И купаясь в лившемся на него со всех сторон елее, он готовился к новой, теперь уже сталинской революции. Именно она должна была поставить его в один ряд с классиками. А может быть, и выше. Ведь он намеревался сделать все то, о чем они только писали и чего не делал еще ни один человек в мире...



ГЛАВА ВТОРАЯ

А начинать надо было с того, с чего он уже, по сути дела, начал: с коллективизации. Без товарного хлеба ни о какой индустриализации нечего было и мечтать. О сплошной коллективизации Сталин заговорил уже в январе 1928 года, попутно намекнув, что не плохо бы заодно расправиться и с кулаками. Жизнь без расправы он уже не представлял. Да и как можно было иначе, если слово «кулак» отождествлялось у вождя со словом «саботаж».

Как видно, годы общения с великим учителем не прошли для его лучшего ученика даром, и Сталин умудрился напрочь забыть (это с его-то памятью!) то, о чем всего две недели назад так убедительно говорил на съезде партии, — о недопустимости насилия над кулаками и оберегавшей их от этого насилия советской законности.

Заменить основного поставщика зерна Сталин предложил быстрейшим увеличением в хлебной торговле доли государственных и коллективных хозяйств. Именно они и должны были, по мысли вождя, обеспечить «в течение ближайших трех-четырех лет» треть поставок зерна и тем самым снизить угрозу кулацкого саботажа.

С подачи Сталина местные власти уже с зимы 1928 года расписывали все преимущества колхозного строя, однако крестьяне вступать в колхозы не спешили. И если выразить всеобщее крестьянское настроение, то лучше всего привести фразу из доклада одного из местных начальников «наверх». «Настроение против колхозов, — писал он, — общее — даже у бедноты. Тяги в колхозы нет». В конце концов, Сталину надоело читать подобные донесения (а они шли отовсюду), и, видимо, решив сделать себе подарок ко дню рождения, он за полтора месяца до юбилея со страниц «Правды» объявил о «коренном переломе» в развитии нашего земледелия — от мелкого и отсталого к крупному и передовому», что означало сплошную коллективизацию и ликвидацию кулачества.

О причинах столь резкого преображения вождя мы уже говорили выше, остается только добавить, что коллективизацию начали проводить все под тем же большевистским лозунгом «Даешь!», с каким несколько лет назад «давали» Варшаву и Львов! Как? Да все так же, революцией «сверху». Благо, что спешащих в светлое царство оказалось предостаточно.

«История, — говорил Куйбышев, — не позволит нам продвигаться спокойно... мелкими шажками». «Словом, — клеймил Бухарина Киров, — давайте не спешить... Одним словом, правые за социализм, но без особых забот, без борьбы, без трудностей». «Это вопрос не пожеланий, — вторил им Орджоникидзе, — а политики, и политика товарища Бухарина утащит нас назад, а не вперед».

Догадывался Сталин о той, по сути дела, войне, которую ему придется вести с крестьянством? Не только догадывался, но и знал, поскольку эта самая война уже шла. В 1928 году поднялась Якутия, на следующий год восстание вспыхнуло в Бурятии, которое было потоплено в крови 35 тысяч расстрелянных. Но отступать не собирался. По примеру французских королей он уже мог в известной степени изречь: «Государство — это я». И ради этого самого государства был готов на все.

Чего он не знал, так это... какую именно проводить коллективизацию. Цель была ясна: переход от мелких и отсталых к крупным и общественным хозяйствам, способным произвести наибольшее количество товарного хлеба. А вот что из себя должны были представлять эти самые крупные и общественные коммуны, где общим было все; артель, где обобществлялись средства производства; ТОЗ, где в совместном владении находилась только земля и основной сельскохозяйственный инвентарь, — так пока и оставалось неизвестным.

Да, говоря откровенно, и не нужны ему были все эти знания, они только отвлекали от поставленной цели. Главным было, как любил повторять его великий учитель, ввязаться в драку, а там будет видно! Так было и сейчас. Артели, ТОЗы, совхозы... Зачем было забивать голову подобной чепухой? Главное — загнать крестьян, а потом... они разберутся...

В чем он был уверен, так это в том, что сумеет подчинить своей воле всех, кто пойдет вместе с ним. Он видел на фронтах, какие чудеса могли творить голодные и плохо вооруженные люди, и был уверен, что с такими людьми сумеет сдвинуть горы. Ну а для тех, кому было с ним не по пути, у него был другой язык... ссылок, лагерей и расстрелов.

И своего он добился. Несмотря на жесточайшее сопротивление крестьян и полное непонимание на местах, как и что надо делать, число колхозов росло и осенью 1930 года приблизилось к двум миллионам. «Реальность, — ликовал один из самых высокопоставленных большевиков, ответственный за коллективизацию, — превосходит наши планы!»

Да и как не превосходить, если крестьян насильно сгоняли в колхозы, и вопрос: «Кто за коллективизацию?» — практически означал: «Кто против советской власти?» Во многом успехам способствовала хитрость местного начальства. Устав от говорильни, оно перестало убеждать крестьян вступать в колхозы и записывало в них целые деревни, превращая таким образом существующую общину в колхоз с помощью простой процедуры голосования.

По сути, это был возврат к политике «военного коммунизма» с уже так хорошо знакомым изъятием зерна и других продуктов по нормам и ценам, которые определяет не непосредственный производитель этого зерна и мяса, а само государство. Если же называть вещи своими именами, то это был, в сущности, плановый грабеж села под высокими лозунгами.

Попутно кончали с кулаками. Пускать их в колхозы было нельзя. По той простой причине, что уже очень скоро благодаря знаниям и умению работать они заняли бы в государстве командные посты. Как это уже было. Потому и предложил один высокопоставленный руководитель сельского хозяйства сослать кулаков «на пустующие окраины либо на необитаемый остров».

Ну а поскольку в СССР необитаемых островов не было, около 15 миллионов переселенцев отправились в «холодные» края. При этом почти четверть из них так до этих краев и не доехала, отдав Богу душу на этапах и в битком забитых вагонах-телятниках. Впрочем, Сталина такие мелочи не волновали, и секретные директивы Секретариата ЦК требовали усиленно проводить коллективизацию, убеждая крестьян в ее необходимости и... насильно сгоняя их в колхозы.

Вдохновленные Сталиным коммунисты и комсомольцы хлынули на село, чтобы разделаться с ненавистными кулаками, обобществить все, что еще не успели, закрыть церкви и именно таким «прогрессивным» способом втащить заплесневелое и отсталое крестьянство в светлое царство социализма, которого, надо заметить, никто из них так никогда и не увидит. При этом крестьян чаще всего даже и не спрашивали, хотят ли они стать колхозниками. Да, им «предлагали» вступить в колхозы, но стоило кому-нибудь из них только отказаться, как на него со всей силой обрушивалась вся мощь репрессивного аппарата.

Что-что, а «убеждать» хорошо набившие во времена Гражданской войны руку работавшие там люди умели. И предоставленный крестьянам выбор был до обидного прост: либо колхозник, либо... враг советской власти со всеми вытекающими отсюда печальными последствиями... По мере того как крестьян насильно сгоняли в колхозы и росла социальная напряженность, появились слухи о скором конце Света. Во всю ходили рассказы о том, что близится день Страшного суда, что по земле ходят посланцы Антихриста, что с неба упала книга, в которой черным по белому записано запрещение на вступление в колхозы.

Подобные слухи всегда наполняли землю в смутные времена. Точно в таких же апокалиптических терминах крестьяне выражали свой страх и негодование по поводу реформ Петра Великого. Теперь они крутились вокруг коллективизации. Ее объясняли по-разному. В том числе и «сделкой» Сталина с правительствами других стран, куда бежали бывшие землевладельцы, которым, в конце концов, Советы и намеревались возвратить отнятую у них землю. Делала свое черное дело и по сей день сильная на селе церковь.

Ничего нового Сталин изобретать не стал, да и зачем, когда уже было «указание» Совнаркома от 1919 года, в котором предлагалось как можно быстрее покончить с попами и религией. При этом попов надлежало арестовывать как контрреволюционеров и саботажников и расстреливать беспощадно и повсеместно. И как можно больше. Церкви подлежали закрытию, а помещения храмов шли под склады.

Подписали это зверское указание Ленин и Калинин. Ну с Ильичем все понятно. Он ненавидел религию всем своим существом. Да и не только в ненависти было дело. Он был апостолом новой религии, в которой место Иисуса Христа занял еврей Маркс, и старый Бог так или иначе мешал ему.

Это было жестоко, но так было всегда. Точно так же обращали на Руси в христианство язычников, для чего насильно загоняли в Днепр. Ну а того, кто не хотел креститься водой, как это было в Новгороде, крестили мечом и огнем. А вот почему этот людоедский документ подписал призванный защищать крестьянские души Калинин — вопрос.

Ну да Бог с ним, Калининым! Нас куда больше интересует, как относился к разгрому русской святыни бывший семинарист Сосо Джугашвили, который с его знанием богословии не мог не понимать, что значит религия в истории и жизни любого народа. Как это ни печально, но если Сосо ненавидел церковь, то Сталин уже стал ее гонителем. Ведь именно она, по его мнению, являлась главным препятствием на селе в проведении коллективизации.

Священников избивали по малейшему поводу, были арестованы и сосланы многие видные деятели Церкви во главе с одним из самых выдающихся религиозных мыслителей России Павлом Флоренским, который погиб на Соловецких островах уже в годы Отечественной войны. Очень скоро антирелигиозная пропаганда переросла в самый настоящий церковный террор. И теперь на повестке дня стояла не борьба с «религиозными предрассудками», а уничтожение самой Православной Церкви.

Своего апогея антицерковный террор достиг весной 1930 года, дело дошло до того, что Папа Римский Пий XI призвал всех верующих к всеобщему молебну за гонимых в России христиан. Кампания приняла широкие масштабы, во многих странах Европы слышались призывы порвать дипломатические отношения с СССР. Да и что удивительного, если комсомольцы распевали песню, в которой были такие слова: «Мы раздуем пожар мировой, тюрьмы и церкви сравняем с землей».

Церкви действительно сравнивали с землей, а вот что касается тюрем, то их, наоборот, возводили. В своем безмозглом рвении воинствующие атеисты посягнули и на кремлевские церкви, против чего решительно выступили Луначарский и Енукидзе. Дело дошло до Политбюро, где с подачи Сталина и было принято постановление «считать письмо Луначарского неправильным по существу и непартийным по форме».

Тем не менее под таким нажимом Сталин был вынужден приостановить и антицерковный террор (величайшую русскую святыню — храм Христа Спасителя — все же взорвали). Однако никто и не подумал возвращать Церкви отнятые у нее сокровища, восстанавливать разрушенные храмы и возвращать священников из тюрем и лагерей.

Всего за два года были закрыты практически все монастыри, а их жители сосланы в Сибирь. К концу 1930 года более 80% всех русских церквей были закрыты, а значительная часть духовенства числилась среди «раскулаченных». О Церкви Сталин вспомнит лишь тогда, когда она ему понадобится. И чего стоят только его «братья и сестры» в его первом военном обращении к народу. Оставит он ее в относительном покое и после войны, когда она будет ему нужна для работы за границей.

И ни в евреях здесь дело, а в том, что построенное на идеологии государство никогда не допустит существования в стране другого Бога. Если это даже сам Иисус Христос...


* * *

Беспримерное по масштабам и невиданное по жестокости наступление на вековые крестьянские ценности продолжалось. По указанию Сталина были созданы новый Всесоюзный комиссариат сельского хозяйства и новая Комиссия по коллективизации, однако разработанные ими планы не понравились Сталину. И он потребовал ускорить коллективизацию зерновых районов на Украине, Северном Кавказе и в Среднем Поволжье.

Вконец сбитые с толку царившей в «верхах» неразберихой партийные и советские работники были вынуждены вступить в совершенно бессмысленное и дикое соревнование, кто быстрее завершит коллективизацию в своем районе. Ну а чтобы победить в этом соревновании, был брошен весьма подходящий моменту лозунг: «Кто не вступает в колхоз — враг советской власти!»

Так, в общем-то экономическое строительство превратилось в многомасштабную партийно-военную операцию. Положение осложнялось еще и тем, что четких инструкций по проведению этой самой коллективизации не было.

Правительство дало распоряжение провести сплошную коллективизацию, но какую именно форму коллективного хозяйства надлежало создавать, никто так толком и не знал. Никто даже не объяснил, надо ли создавать колхоз на основе прежней общины или искать новые формы организации этих самых колхозов. Но... привыкших к штурмам «перекопов» большевистских лидеров подобные мелочи не интересовали.

Главное — заставить крестьян принять единственно возможный для них вариант далеко не светлого будущего. Впрочем, и здесь чувствовалась рука старого подпольщика, и в отсутствии четких указаний из Центра была своя логика. Делайте все, что угодно, но уничтожьте кулаков и создайте колхозы! А там... посмотрим... Не связывая себя точными указаниями, Сталин оставлял за собой свободу маневра и возможность в случае необходимости свалить всю вину на местные власти. Что, в конце концов, он и сделал.



ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Устроенная на селе вакханалия давала свои печальные результаты, и село раздирали конфликты. Наиболее действенным методом сопротивления крестьян стал забой скота, и всего за два месяца по всей стране было забито 14 миллионов голов скота, что составляло пятую часть от всего имевшегося в стране поголовья. Вряд ли Сталина волновали крестьянские жизни, но столь заметная потеря скота не могла его не встревожить, поскольку это был уже прямой удар по светлому будущему.

Несмотря на победные реляции, в стране сложилась взрывоопасная политическая обстановка, повсюду вспыхивали массовые волнения, которые нередко переходили в вооруженные восстания.

В самом начале 1930 года был раскрыт мифический «Союз вызволения Украины» (СВУ) во главе с вице-президентом Всеукраинской академии наук С.А. Ефремовым. Множество отрядов и банд, вооруженных чем попало, образовалось в лесах Белоруссии, Смоленщины, Брянщины и многих других западных областей.

В конце зимы 1930 года восстало 11 сел на Рязанщине. Огромная толпа в 3000 человек, большую часть которой составляли женщины, двинулась освобождать арестованных священников. Их встретил секретарь окружкома Глинский с командой в 300 человек.

«Что бунтуете? — проревел он, размахивая наганом. — Колхозы не нравятся?» В ответ одна из женщин подняла юбку и показала ему зад. «Вот тебе колхоз!» — под общий хохот ответила она. Однако смеялись они недолго, и уже в следующее мгновение взбешенный Глинский выстрелил в женщину и убил ее. А когда и без того взвинченная толпа бросилась на него, он дал приказал сопровождавшим его красноармейцам открыть огонь.

Подобные эксцессы проходили по всей стране, и продолжение политики оголтелой коллективизации и бесконтрольного раскулачивания могло закончиться весьма плачевно. И после того как Орджоникидзе и «всесоюзный староста» и защитник крестьян Калинин своими глазами увидели весь масштаб и ужас коллективизации, Центральный Комитет был вынужден собраться на специальное заседание по обсуждению сложившегося на селе положения.

Да и как не собраться, если в секретной телеграмме Сталина органам ОГПУ черным по белому было написано: «Сопротивление крестьян перерастает в повстанческое движение, обстановка грозит гибелью, употреблять Красную Армию для подавления повстанцев — значит идти на разложение ее ввиду подавляющего крестьянского состава и оголять границы СССР».

Было принято решение сделать открытое заявление, которое и было поручено подготовить Сталину. Однако он поступил по-другому, и уже 1 марта 1930 года появилась его знаменитая статья «Головокружение от успехов», опубликованная всего пять месяцев спустя после его «года Великого перелома».

Из нее изумленные члены Политбюро узнали о том, что за развязанную Сталиным коллективизацию и ее страшные последствия отвечать должны... местные власти, которые в своем рвении услужить Центру забыли о тех самых людях, ради которых все это делалось!

«Они, — писал Сталин, — эти успехи, нередко пьянят людей, причем у людей начинает кружиться голова от успехов, теряется чувство меры, теряется способность понимания действительности, появляется стремление переоценить свои силы и недооценить силы противника, появляются авантюристические попытки «в два счета» разрешить все вопросы социалистического строительства... Кому нужны эти искривления, это чиновничье дискредитирование колхозного движения, эти недостойные угрозы по отношению к крестьянам?» — вопрошал вождь и сам же отвечал: «Никому, кроме наших врагов!»

«Я уже не говорю о тех, — продолжал он, — с позволения сказать, «революционерах», которые дело организации артели начинают со снятия с церквей колоколов. Снять колокола — подумаешь, какая революционность! ...Нельзя насаждать колхозы силой. Это было глупо и реакционно. Колхозное движение должно опираться на активную поддержку со стороны основных масс крестьянства... Можно ли сказать, что принцип добровольности и учета местных особенностей не нарушается в ряде районов? Нет, нельзя этого сказать, к сожалению...»

После всех этих откровений Сталин призвал партию... положить всем этим искривлениям конец. «Искусство руководства есть серьезное дело, — заявил он. — Нельзя отставать от движения, ибо отстать — значит оторваться от масс. Но нельзя и забегать вперед, ибо забежать вперед — значит потерять массы и изолировать себя. Кто хочет руководить движением и сохранить вместе с тем связи с миллионными массами, тот должен вести борьбу на два фронта — против отстающих и против забегающих вперед!»


* * *

Надо ли говорить, что статья Сталина вызвала ощущение разорвавшейся бомбы. Успев познать тяжелую руку генсека, многие пребывали в панике. Оно и понятно! Ведь те самые партийцы, советские чиновники и огэпэушники, которые с таким рвением исполняли приказы вождя,.. оказались теперь виноваты именно в том, что их и заставили делать! Сталин нашел на ком отыграться, и ни в чем не повинные люди были сняты с работы.

Наивные, они были еще недовольны. Пройдет совсем еще немного лет, и за малейшую провинность людей будут не только снимать с работы, но и уничтожать... Но... другого выхода у Сталина не было. Ну не мог же он на весь мир заявить, что решение о столь поспешной и неорганизованной толком коллективизации было ошибкой и он подает в отставку! И отвечать за «неправильную коллективизацию» должны были местные начальники. Да, он жертвовал другими, но, спасая себя, спасал и коллективизацию.

Страна могла сомневаться в чем угодно, но только не в своих руководителях. А еще лучше было бы, если бы она вообще ни в чем не сомневалась. Не совсем приятное впечатление сталинская статья произвела и на всесильных, как им, во всяком случае, до этого дня казалось, членов Политбюро.

Опубликовав свое «Головокружение от успехов» и не подумав исполнять данное ему высшим партийным органом поручение, Сталин дал ясно понять: отныне он не будет считаться ни с чьим мнением, а этих самых мнений будет всего два: неправильное и его собственное...

Вряд ли такая дерзость (или наглость) могла порадовать членов Политбюро, и тем не менее они молча снесли пощечину. А еще через две недели ЦК принял постановление «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении», и раскулачивание было временно приостановлено.

Что же касается самих крестьян, то они, конечно же, возликовали и, ободренные радеющим о них вождем, принялись дружно покидать ненавистные колхозы. Сталин и здесь все рассчитал правильно, и отныне пусть и не все, но все же некоторые крестьяне увидели в нем своего заступника, а в местных властях, не слушавших «своего царя», — злых бар. Как это и было на селе всегда.

Но как бы там ни было, только с 1 августа 1930 по 1 марта 1931 года колхозы покинули около 9 миллионов семей. Более того, теперь каждый член колхоза мог иметь свой собственный скот и сельскохозяйственный инвентарь. На первых порах эта вынужденная со стороны властей мера оправдала себя и частично компенсировала потери скота.


* * *

Но... это было временное отступление. Сталин и не собирался сдавать позиции, и его отход от поголовной коллективизации был лишь маневром. Он успокаивал «середняков» и «бедняков» и вносил раскол в лагерь своих противников, поскольку отрывал их от кулаков. Ну и, конечно, познав все прелести штурма крестьянской крепости, Сталин нуждался в отдыхе и перегруппировке сил для нового удара по деревне, для чего надо было перебросить в особо взрывоопасные районы надежные воинские части и подготовить рвавшихся в бой карателей.

И он знал, что делал. Уже в 1930 году вспыхнуло восстание в Казахстане, где восставшие были безжалостно вырублены советской конницей. В следующем году поднялась Кубань, откуда мятеж перекинулся на Дон, Украину и Северный Кавказ. И там в ход была пушена уже не конница, а танки и артиллерия.

Восставшие сопротивлялись мужественно, особенно кубанские казаки, которые вырубили целый полк карателей. Бои шли настолько ожесточенные, что плывшие по реке трупы сбивались в кучи и создавали заторы. А на Украине свирепствовали известные полководцы Якир и Примаков. Еще через год на борьбу с большевиками поднялись Сибирь и Дальний Восток, где особенно прославился некий Карнаухов, с которым коммунисты не могли справиться до 1935 года.

Крестьян расстреливали целыми селами, невзирая на возраст и пол. Тех же, кого не успели убить, ссылали в самые гиблые места. Не оставляли в покое и тех, кто и не думал браться за оружие. Стоило только крестьянину выйти из колхоза, как его начинали преследовать на всех уровнях. Ему не давали землю, семена, взамен отобранной земли выдавали гораздо худшие участки на болотах и больших расстояниях от деревни. Ему обрезали огороды и не возвращали сданные в колхоз инвентарь и скот.

Что же касается урожая, то единоличник должен был сдавать куда больший оброк. В случае его невыполнения на такого крестьянина накладывали весьма крупный штраф. Ну а те, кто пытался найти правду, вынуждены были вслед за кулаками покинуть навсегда насиженные места в сопровождении агентов ОГПУ.

И тем не менее уже летом 1930 года Сталин на очередном съезде партии похвалился достигнутыми успехами в коллективизации и ликвидации кулаков. По его требованию в резолюции партийного форума был отмечен и его «деревенский Октябрь». «Если конфискация земли у помещиков была первым шагом в Октябрьской революции в деревне, — говорилось в ней, — переход к колхозной системе является вторым и решительным шагом, который отмечает наиболее важную стадию в строительстве основ социалистического общества в СССР».

Сидевшие в зале 2100 делегатов прекрасно знали, что на самом деле представлял собой этот «второй и решительный шаг», и тем не менее ни один из них не осмелился выступить против сложившегося в советской деревне критического положения. Однако хороший урожай, который оказался самым большим после урожая 1913 года, несколько сгладил ситуацию и позволил не только оправдать столь спешную и неорганизованную коллективизацию, но и в очередной раз усилить давление на крестьян и заставить их вернуться в колхозы. В то же время значительная масса крестьян уезжала в города на социалистические стройки. И если верить советской статистике, только за шесть лет (1929—1935) деревню покинули около 18 миллионов человек.

Таким образом, Сталин добился не только создания колхозов, но и значительного увеличения столь необходимого для развития индустрии рабочего класса. И теперь у крестьян было всего два пути: назад в колхоз или на стройку какого-нибудь завода.

Впрочем, и в этом не было ничего нового. Так уж сложилось исторически, что во всех странах, перед которыми стояла задача развития промышленности, в первую очередь страдали крестьяне. И как здесь не вспомнить жестокую политику «огораживания» в Англии, когда крестьян сгоняли с земли.

Получив рабочую силу, Сталину оставалось только привязать ее к определенному месту. И он привязал ее введением паспортной системы, уничтожение которой было одним из главных требований радикального революционного движения в царской России. И теперь рабочие и служащие были словно цепями привязаны к месту прописки (а значит, и к рабочим местам), а оставшиеся без паспортов крестьяне — к земле.

И опять же дело было не только в злой воле Сталина. Поиски лучшей жизни заставляли мигрировать по стране сотни тысяч людей, что создавало огромную проблему с рабочей силой. Нельзя не сказать и о хлебных карточках. И кто знает, ввел ли их Сталин только из-за тяжелого положения с сельским хозяйством. «Верный ленинец» вряд ли позабыл грандиозные планы создания своим учителем «нового общества», в котором именно хлебная карточка должна была играть главную роль, обеспечивая всеобщее повиновение.

Впрочем, рабочие ударных строек мало чем отличались от тех самых «трудовых армий», о которых совсем еще недавно мечтал Лев Давидович Троцкий. И не случайно строителей печально знаменитого Беломорканала называли «канал-армейцами».


* * *

С весны 1932 по осень 1933 года прокатилась еще одна волна раскулачивания. На этот раз под руководством политотделов совхозов и МТС. «Вся массово-политическая, организационно-партийная и воспитательная работа политических отделов МТС и совхозов, — говорилось на январском пленуме ЦК, — должна быть направлена к тому, чтобы окончательно парализовать влияние классового врага в колхозе и добиться преодоления мелкобуржуазных пережитков и собственнических тенденций вчерашнего единоличника-собственника, сегодняшнего колхозника».

Что и говорить, постановление на редкость странное. Даже для мало что понимавших в душах людей и мыслящих догматическими экономическими категориями большевиков. С таким же успехом можно было принять решение, чтобы отныне груши давали урожай яблок. Ну а чтобы лучше понять, как сами крестьяне относились ко всему происходящему на селе, лучше всего свидетельствуют их письма, которые в большинстве своем являются криком израненной народной души.



«Пишут, что 1929 год с подачи Сталина вошел в нашу летопись как «год Великого перелома». На мой взгляд, это год великого погрома. Вернее, не года, а годы — с 1929 по 1933-й включительно...»

    И.Д. Тувышев, 1989 г.

«Одна женщина не сдает свой плуг: вместе с дочерьми она легла на плуг, а ее стали бить прикладом. Начали кричать, а народ стал выглядывать из дверей, и некоторые женщины по две и три стали смотреть, что творится в свободной России. Но отряд безо всякого повода стал стрелять из винтовок по народу...»

«Сообщите XVI съезду: в Херсонском округе милиция при участии партийцев и комсомольцев стреляет в крестьян из пулеметов...»

«Ни одного крестьянина не найдешь, чтобы он крепко стоял за советскую власть. «Военный коммунизм» продолжается: как к налогу, хлебозаготовкам, лесозаготовкам и другим госналогам. Все это приходится выполнять с нажимом на крестьянина под угрозой суда и штрафа, с нынешними хлебозаготовками у нас вполовину больше кулаков. Как только середняк поднимет свое хозяйство, его ставят кулаком. Смотря на это, много середняков переходит в бедноту, а беднота не думает поднимать свое хозяйство, видя, как власть относится к середняку. Нам нужно сейчас сырье, нужен хлеб.

Беднота, на которую так надеется власть, ничего этого не даст. Она работать не хочет, землю обрабатывает кое-как, урожая поднять не старается, а трудящемуся крестьянину (середняку) не дают ходу, который в настоящее время мог бы дать государству хлеб и сырье. Советская власть должна уделить больше внимания середняку и проверить, т.е. произвести чистку бедноты. Большая часть бедняков — лодыри, которые говорят, что нам не для чего работать, мы и так неплохо живем. Вражда между середняками и бедняками обостряется и происходят скандалы, драки и убийства. За это письмо меня признают кулаком, но нет, я — демобилизованный кр-ц (красноармеец. — Прим. ред.), маломощный середняк».

Александров, Боровичи, 1930 г.

«Агенты ГПУ, соревнуясь между собой по количеству арестов, являются в дома середняка ночью без предъявления ордера, хватают крестьян в легких пиджачках с краюхой за пазухой и везут за 200 верст, причем десятки верст приходится ехать на лошади и в легкой одежде замерзать. Дают в сутки 100 граммов хлеба и одну ложку каши. Обрекают прямо на голодную смерть...»

Анонимные письма, 1930 г.

«Кто не пойдет в колхоз, — начал грозить председатель райисполкома, — того поставим к реке и пулеметом перестреляем...»

Зеленин, студент ТСХА, 1930 г.

Читал ли эти заметные слезами и горечью письма Сталин? Вряд ли... Да и зачем? Тогда, летом 1918 года, он хорошо узнал, как достается хлебушек. И вряд ли бы узнал для себя что-нибудь новое...

Да и не нужно оно ему было, это самое новое. Не может полководец переживать из-за каждого убитого солдата. Не имел права на жалость и он, полководец мирного времени... Хотя это время только называлось мирным... На самом деле шла самая настоящая «вторая гражданская», и от победы в ней зависело дальнейшее существование страны...



ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Использовал Сталин коллективизацию и в политических целях. На этот раз на Украине, где была разыграна одна из ее самых страшных трагедий советской истории.

Украина была выбрана не случайно. Именно она обладала в те годы значительной культурной и языковой свободой. Что очень не нравилось бывшему комиссару по делам национальностей, всячески пытавшемуся ограничить самостоятельность союзных республик. Ситуацию усугубляло и то, что одним из руководителей Украины был член ЦК Н. Скрыпник, чьи пренебрежительные отзывы о докладах Сталина на VI и X съездах партии по национальному вопросу и по сей день жгли душу вождя.

А если учесть, что именно в то время вовсю шла жесткая кампания против «национал-уклонистов», как называли тех руководителей союзных республик, которые предпочитали решать свои проблемы самостоятельно, то момент был выбран Сталиным куда как удачно. Ну а поскольку социальной базой украинского национализма, по глубокому убеждению вождя, было индивидуальное землепользование, то и бороться с ним он собирался с помощью колхозов.

Еще с событий в Грузии Сталин мечтал выжечь каленым железом любые национальные чувства. Но когда подобная возможность ему представилась, он вместо железа пустил в ход голод... Его жертвами стали миллионы крестьян, исчезли целые селения, каждое утро в Киеве и многих других южных городах начиналось с уборки трупов бежавших в город за куском хлеба крестьян, но так и не получивших хлебных карточек.

И в то время как умерших не успевали хоронить, выступивший с большой речью на Первом Всесоюзном съезде колхозников-ударников в феврале 1933 года Сталин словно в насмешку над всеми умершими выдвинул потрясающий по своему цинизму лозунг: «Сделать всех колхозников зажиточными».

Не пожелал он обсуждать вопрос о голоде и в Политбюро, где прекрасно знали истинное положение дел. Но когда один из секретарей ЦК Украины Р. Терехов доложил ему о том, что творится в селах Харьковской области, Сталин грубо оборвал его и с нескрываемой иронией заметил: «Нам говорили, что вы, товарищ Терехов, хороший оратор. Оказывается, вы еще и хороший рассказчик — сочинили целую сказку о голоде и думали нас запугать, но не выйдет! Не лучше ли вам оставить посты секретаря обкома и ЦК КПУ и пойти в Союз писателей: будете сказки писать, а дураки будут читать...»

Однако писать (и отнюдь не сказки) стал не Терехов, а известный во всем мире советский писатель и публицист Василий Гроссман. Да и читали его далеко не дураки. «Пошел по селу сплошной мор, — писал он в своей повести «Все течет». — Сперва дети, старики, потом средний возраст. Вначале закапывали, потом уже не стали закапывать. Так мертвые и валялись на улицах, во дворах, а последние в избах остались лежать. Тихо стало. Умерла вся деревня».

Однако Сталин и не думал помогать голодающим и продолжал экспортировать хлеб в Европу. Как это ни печально, советский хлеб продавался там по бросовым ценам в условиях жесточайшего экономического кризиса. Даже здесь большевики не смогли извлечь настоящей выгоды. А между тем и трети от всего вывезенного в те годы за границу хлеба хватило бы, что спасти миллионы людей, которые пухли от голода.


* * *

Боролся Сталин не только с крестьянами. По его указанию в июле 1929 года были арестованы более 500 членов «Союза за освобождение Украины». В Харьковском оперном театре состоялся показательный процесс, на котором были осуждены 45 самых известных украинских ученых. Помимо желания захватить власть, их обвинили в попытках сделать украинский язык как можно более отличным от русского.

После пыток все обвиняемые «сознались» и получили длительные сроки заключения. Однако на этом дело не кончилось, и в феврале 1931 года по Украине прокатилась новая волна арестов, которая накрыла на этот раз всех вернувшихся из эмиграции известных политиков. Их обвинили в создании «Украинского национального центра», во главе которого якобы стояли выдающийся украинский историк Грушевский и премьер-министр Украинской Республики Голубович.

В то же время на Украине полным ходом шла война с крестьянами, которые намного организованнее, чем в России, выступали против насильственной коллективизации. Потому она и проводилась куда более жестокими методами. Хотя зная о специальных карательных операциях ОГПУ и о том, как великий военный стратег Тухачевский уничтожал тамбовских мужиков газами, трудно себе представить, что же можно выдумать еще более жестокое.

К середине 1932 года колхозами было охвачено около 70% украинских крестьян, но это, по мнению Сталина, означало только то, что теперь классовая война должна была с новой силой вспыхнуть именно в этих колхозах. Поскольку именно в них скрылись многие кулаки и антисоветские элементы, продолжавшие оказывать сопротивление и срывавшие поставки зерна. Несказанное возмущение Сталина вызвало требование руководства Украины снизить установленные Москвой планы по заготовкам зерна. Оно и понятно: Украина вместе с Северным Кавказом давала больше половины всего товарного зерна. В 1931 году урожай был значительно хуже предыдущего, тем не менее план поставок зерна остался на прежнем уровне. В результате у крестьян не осталось никаких запасов, и весной 1932 года украинская деревня уже начинала голодать.

Однако Сталина мало волновали погодные и прочие необходимые для хорошего урожая условия, и все трудности с выполнением плана он объяснял только одним: антисоветскими настроениями украинцев. Не доверяя местным кадрам, он провел чистку партийных рядов и оставил план сдачи зерна на прежнем уровне.

Возмущенные произволом Центра руководители Украины попытались было протестовать, но Сталин даже не снизошел до встречи с ними. Не стали их слушать и посланные им на переговоры Молотов и Каганович, а вот в «антибольшевизме» обвинили. «При выполнении задач, — заявил Молотов, — поставленных партией и советским правительством, не может быть ни уступок, ни колебаний!»

Понимая, что ожидает республику в случае невыполнения ею «поставленных партией и правительством задач», члены украинского ЦК сделали все возможное, но обмануть саму жизнь так и не смогли, поскольку были уже просто не в силах поставить все-таки сниженный на миллион минимум.


* * *

Сталин и на этот раз не подумал слушать никаких объяснений. Да и какие там могли еще быть объяснения, если всему виною было отнюдь не засушливое лето, а все то же нежелание украинских крестьян сдавать зерно! Ну а раз так, то это зерно следовало отнять. Благо, опыт в подобных делах был накоплен преогромный.

Не доверяя местным партийцам, Сталин послал в Киев двух своих представителей, которые и объявили о второй сдаче недостающего хлеба. Заодно он издал указ о том, что отныне вся колхозная собственность является собственностью государственной и любое вредительство или хищение этой самой собственности будет наказываться смертной казнью. Сталин лично написал проект своего знаменитого указа от 7 августа 1932 года («семь-восемь»), который предусматривал расстрел или (при наличии смягчающих обстоятельств) десять лет тюрьмы за кражу колхозного имущества.

Никакой амнистии к осужденным по этой статье предусмотрено не было. Особая жестокость указа выражалась в том, что в нем не было никакого указания на количество украденного, и по нему судили всего за несколько похищенных колосков. Сталинский указ не был пустой угрозой, в чем уже очень скоро убедились 55 тысяч человек, отправившихся в не столь отдаленные края. Только в Харькове за один месяц было вынесено 1500 смертных приговоров.

В то же время Украину наводнили тысячи сталинских эмиссаров из других республик, которые, если возникала необходимость, в стремлении узнать, где находится спрятанное зерно, прибегали к пыткам крестьян. И ничего удивительного в том не было, что в одной из самых богатых житниц страны люди начинали умирать от голода. Подобная политика выжженной земли могла превратить любой оазис в безжизненную пустыню. И она превращала ее.

«Было невыносимо видеть и слышать все это, — писал в своей книге «Воспитание правоверного» Лев Копелев. — И еще хуже участвовать в этом... Я убеждал себя, объяснял себе, что я не должен поддаваться расслабляющей жалости. Мы осуществляли историческую необходимость. Мы исполняли наш революционный долг. Мы добывали зерно для социалистического Отечества... Я видел, что означала «полная коллективизация», как кулачили и раскулачивали, как безжалостно обдирали крестьян зимой 1932/33 года.

Я сам принимал в этом участие, рыская по деревням в поисках спрятанного зерна, разыскивая щупом в земле зарытое зерно. Я и другие вычищали сундуки у стариков, затыкая уши от плача детей... Ужасной весной 1933 года я видел людей, умирающих от голода. Я видел женщин и детей с распухшими животами, синеющих, все еще дышащих, но с пустыми, безжизненными глазами. И трупы — трупы в рваных кожухах и дешевых валенках, трупы в избах, в тающем снеге в Вологде и под мостами в Харькове...»

Сталинские посланцы лили кровь, словно водицу, и тем не менее из запланированных 6,6 миллиона тонн зерна было собрано всего 4,7 миллиона.

Но Сталин и на этот раз не подумал трезво оценить положение дел и вместе с крестьянами обвинил и партийных работников, которые не только были «заражены украинским национализмом», но и полностью «потеряли бдительность». И снова призвал к усилению борьбы против нежелавшего сдаваться «классового врага».

Попугав членов Политбюро страшным известием о том, что «против советского государства выступают целые группы», Сталин сам стал командовать проведением этой самой что ни на есть военной операцией в мирное время. Вместе с секретарем ЦК Постышевым, которому надлежало провести чистку компартии Украины, он послал в Киев третий план по сдаче зерна. Постышев оправдал оказанное ему высокое доверие и в мгновение ока сместил 237 секретарей райкомов и 249 председателей райисполкомов.

Вместе с ним широкую деятельность развернул и Лазарь Каганович, который снял с работы на Северном Кавказе, где проживали более 3 миллионов украинцев, более половины партийных работников. Почти все они были арестованы и сосланы в отдаленные районы. С его же подачи на Украину были присланы 10 тысяч незнавших пощады активистов, которые, став партийными работниками и председателями колхозов, продолжили собирать свою кровавую жатву.


* * *

Крестьяне начали умирать от голода на протяжении зимы 1931/32 г., но массовый характер смертность приобрела в марте 1933 года. И самое печальное заключалось в том, что ее причиной были не плохие урожаи, а насильственное изъятие зерна, в результате чего умерли более 5 миллионов крестьян из общего более 20-миллионного сельского населения. В стране имелись значительные запасы зерна, и при желании Сталин мог одним росчерком пера вернуть к жизни миллионы людей. Но... такого желания у него не было. Более того, в те годы строжайше запрещалось оказывать даже самую незначительную помощь голодающим, и вокруг гнившего под открытым небом зерна стояла вооруженная охрана.

Началась неизбежная в таких случаях миграция, но и здесь все было предусмотрено «лучшим другом» колхозников. На границе с Россией стояли войсковые заслоны, а на всех дорогах, ведущих сюда, валялись десятки тысяч трупов, которых не успевали убирать специальные команды. Ну а поскольку хоронить их было невозможно, их стали зарывать в огромные общие ямы, обильно посыпав сверху известью.

«Между крестьянством и нашим режимом, — писал бежавший за границу бывший партийный активист, — идет беспощадная борьба. Это борьба не на жизнь, а на смерть. Этот год был проверкой нашей силы и нашей устойчивости. Только голод показал, кто здесь хозяин. Понадобилось потерять миллионы жизней, чтобы колхозная система осталась навсегда».

Да, в отличие от миллионов ни в чем не повинных людей, колхозники выжили, и страна продолжала получать товарный хлеб, каждый пуд которого был обагрен человеческой кровью. И уже тогда проявилась еще одна черта сталинского режима: его лживость, то есть то, что Борис Пастернак назвал «бесчеловечной силой лжи».

Огромная страна хранила удивительное по своей циничности молчание в отношении всего, что касалось проходившей на глазах миллионов трагедии. В то время, когда обезумевшие родители поедали собственных детей, ни одна из публиковавших победные реляции советских газет и словом не обмолвилась о страшном бедствии.

Впрочем, особенно удивляться нечему: любой осмелившийся заикнуться о происходящем на Украине, тут же оказывался по ту сторону забора с колючей проволокой.

Когда же о голоде заговорила иностранная пресса и многие государства изъявили желание помочь умиравшим крестьянам, их обвинили во лжи!

Да и что они могли еще сказать, если такой рьяный защитник крестьян, как Калинин, заявил с трибуны колхозного съезда в июне 1933 года: «Каждый колхозник знает, что те, у кого не хватает хлеба, оказались в беде не из-за плохого урожая, а из-за того, что они ленились и отказались честно трудиться». Остается только добавить, что этими лентяями были те самые крестьяне, которые давали почти половину товарного зерна.

Летом смертность пошла на убыль, однако у выживших крестьян не было ни сил, ни, наверное, уже желания трудиться на благо той самой страны, которая расправлялась с ними так, как не расправлялся ни один даже самый жестокий царь. «Поле за полем было усеяно сгнившим зерном... — писал посетивший Украину в то страшное время англичанин М. Маггеридж. — Можно было ехать целый день и видеть вокруг себя поля почерневшей пшеницы. Если у крестьян не оставалось силы возделывать поля и даже собрать урожай, откуда у них взялись бы силы провести новый сев и дожидаться следующего урожая?» Так, делал вывод англичанин, «одна из самых плодородных земель в мире превратилась в мрачную пустыню».

Впрочем, самого Сталина куда больше волновало то, что у оставшихся в живых и на самом деле может не оказаться сил на новый сев и сбор урожая. И он распорядился выделить Украине 325 тысяч тонн семян и отменить последний план закупок.

Приехавший в апреле в Киев Микоян приказал выделить продовольствие из резервов армии для голодающих крестьян. Были открыты больницы и выделен фураж для измученного голодом не меньше людей скота. Однако все эти меры объяснялись отнюдь не гуманностью кремлевского владыки, а заботой о будущем, и уже в мае истощенных людей погнали на посевные работы. Правда, на этот раз им помогали студенты и военные.

Ну а сам Сталин продолжил чистку партийных кадров и в личном послании первому секретарю Украины Косиору предупреждал: «В последний раз напоминаю вам, что любое повторение ошибок прошлого года заставит Центральный Комитет принять еще более решительные меры. И тогда, если можно так выразиться, даже старые партийные бороды не спасут этих товарищей».

Пригрозив «товарищам», по сути дела, смертными карами, Сталин как ни в чем не бывало продолжил изложение своих требований, которые иначе, как драконовскими, не назовешь! Да и как их еще понимать, если колхозам следовало оставлять «на жизнь» всего 10 процентов обмолоченного зерна.

Но и это было еще не все. Отныне крестьяне были обязаны отдавать зерно для экспортных поставок, создания армейского НЗ, ну и, конечно же, для усиленного питания партийных работников и активистов. Надо ли говорить, что после всех этих поборов зерна оставалось ровно столько, чтобы не умереть с голода.

Затем по прямому указанию Сталина в опустевшие украинские деревни приехали русские крестьяне. В своем стремлении «разбавить» украинское население Сталин приказал выдавать специальные продовольственные пайки тем русским семьям, которые изъявляли желание переехать в Малороссию. Уморив несколько миллионов крестьян, Сталин продолжил смертельную борьбу с украинским национализмом, который даже после страшного голода не стал меньше.

И здесь Сталин явил изумленному миру свои выдающиеся способности старого подпольщика, со всей силой ударив по... кобзарям, поскольку именно они являлись хранителями и множителями старинных украинских традиций и обрядов. Сталин не собирался ловить полуслепых музыкантов поодиночке. Он сделал проще. Созвал Первый Всеукраинский съезд кобзарей, на котором сначала арестовал, а потом приказал расстрелять неугодных ему хранителей народных обычаев. «Нападать на слепых — что может быть ниже?» — вопрошал в своих мемуарах Шостакович, до глубины души возмущенный расправой над «живыми музеями живой истории страны, содержащей все ее песни, всю музыку и поэзию».

На этот риторический вопрос теперь уже не ответит никто. Что же касается самого Сталина,.. то все-таки не зря в свое время он с таким восхищением читал историю инквизиции. Брошенные много лет тому назад Торквемадой семена пали на благодатную почву... Расправой со слепыми музыкантами, с такой радостью приехавшими на свой съезд, дело не ограничилось, и на помощь Постышеву Сталин послал Мануильского, «наиболее отвратительного, по словам Троцкого, ренегата из украинских националистов».

И именно это далеко не самой сладкой парочке вождь приказал раз и навсегда покончить с «мелкобуржуазными национальными отклонениями». Как? Да все так же — кнутом и пряником! Ну а чаще всего — кнутом!

Гордые оказанным им высоким доверием сталинские эмиссары с превеликим знанием дела принялись за «чистку» партийных и культурных кадров. И очень скоро Сталин получил весьма порадовавшую его телеграмму от Косиора. «Целые гнезда контрреволюции, — сообщал тот, — были образованы в народных комиссариатах просвещения, сельского хозяйства и юстиции, в Украинском институте марксизма-ленинизма, Сельскохозяйственной академии, Институте Шевченко и т.д.»

Понятно, что все эти «вражины» прятались «за широкой спиной народного комиссара просвещения Скрыпника». Не выдержав травли, он, в конце концов, пустил себе пулю в лоб и был посмертно осужден за «акт слабоволия, в особенности недостойный члена Центрального Комитета ВКП(б)».

Разоблачив «националистический уклон» Скрыпника, Постышев поспешил порадовать вождя сообщением, что только по его собственным данным «было выявлено две тысячи националистов и белогвардейцев». А в феврале 1934 года на XVII съезде партии он с особой гордостью заявил, что всего за год ему «удалось уничтожить националистическую контрреволюцию, выявить и уничтожить националистический уклон».

Впрочем, Бог с ним, с Постышевым и его особой гордостью. Это был самый обыкновенный исполнитель, вряд ли отягощенный игрою мысли и большими знаниями. Да и не в нем было дело! Можно сказать, что и сам Сталин недалеко ушел от своего клеврета. Иначе бы не радовался разгрому «украинского национализма» так, словно с идеей можно было покончить раз и навсегда! И его совершенно необоснованная радость говорила только о том, что даже самые великие правители могут решать лишь сиюминутные задачи.

Прошло всего каких-то четыре десятка лет, Украина стала независимой республикой, на ней теперь говорят только на украинском языке и стараются покончить со всем, что напоминает Россию...

Что было бы, если бы она обрела свою «незалежность» не вначале 90-х годов прошлого века, а тогда, в 1932-м? Было бы только то, что перед началом войны СССР потерял бы одну из самых богатых своих житниц и заполучил бы националистическое государство, которое вряд ли бы с симпатией посматривало в сторону своего старшего брата.

Кто прав? Вопрос чисто риторический...


* * *

И по сей день точно так никто и не может сказать, сколько же пострадало в те страшные годы людей от коллективизации, раскулачивания и голода. «Я не могу дать точных цифр, — писал в своих мемуарах С.Н. Хрущев, — потому что никто их не подсчитывал. Мы только знали, что умирало громадное количество людей».

Русский ученый В.А. Тихонов подсчитал, что в период между 1929-м и концом 1933 годов было уничтожено более трех миллионов крестьянских хозяйств, и 15 миллионов человек лишились дома и работы. Многие из них были расстреляны, некоторые отправились на самые страшные стройки Советского Союза вроде Беломорско-Балтийского канала, где, как говорили работавшие там люди, каждый метр дна выстлан человеческими костями. Вряд ли лучше себя чувствовали сосланные крестьяне и на золотых приисках в Якутии и Магадане, где от холода умирали не только они сами, но даже караулившие их вертухаи и овчарки.

Что же касается кулаков, то их общая численность составляла от 10 до 12 миллионов, треть их которых погибла уже к 1935 году, треть отправлена на специальные поселения и треть — в лагеря. Тем не менее Сталин своего добился, и теперь страна не зависела от рыночного волеизъявления крестьян, большинство которых нагайками и пулеметами были загнаны в колхозы.

Что ж, все правильно, и Энгельс был, наверное, трижды прав, когда называл историю самой кровавой богиней, которая и в мирное время обрекала на смерть миллионы своих ни в чем не повинных жертв.



ГЛАВА ПЯТАЯ

Пока Сталин вел войну против крестьян, огромная страна продолжала, согласно намеченному им пятилетнему плану, продираться сквозь тернии индустриализации. Вождь и здесь во многом вел себя по-революционному и страдал гигантоманией, выразившейся в возведении огромных объектов. При этом Сталин напрочь забыл, как несколько лет назад издевался над Троцким и левой оппозицией за их проект строительства Днепрогэса. А вдоволь наиздевавшись, он с убийственной иронией заметил: «Предлагать нам строительство гигантской электростанции то же самое, что предложить мужику купить вместо коровы граммофон».

Но теперь, когда Сталин превратился из защитника крестьян в их гонителя и предлагал им вместо коровы граммофон, он сделал все возможное, чтобы донельзя раздутый первый пятилетний план был выполнен уже в январе 1933 года! То есть всего за три с небольшим года! Однако все оказалось намного сложнее, экономику нельзя было обмануть или пригрозить ей исключением из Политбюро и ссылкой в какую-нибудь Алма-Ату. Эта капризная госпожа не привыкла к насилию и предпочитала сама диктовать условия.

Тем не менее не привыкший к обхождению с дамами, Сталин приказал произвести к концу 1933 года 10 миллионов тонн чугуна, но уже в конце 1932 года потребовал увеличить это и без того фантастическое количество до еще более огромной цифры — 17 миллионов тонн. И это при том, что в 1928 году СССР производил всего 3,3 миллиона тонн.

Конечно, ничего из этого не вышло, и затребованное Сталиным количество чугуна СССР смог произвести только в 1941 году. Но Сталина это не смутило. И, по словам одного видного экономиста, он, «беспрерывно публикуя проценты или число тонн... наделял видимой математической точностью то, что, по существу, было не более чем волшебными или религиозными заклинаниями».

Подобные заклинания относились не только к чугуну, но и к остальному производству. Так, вместо мифических 11 миллионов тонн стали было получено менее 6 миллионов тонн, а вместо планируемых 22 миллионов киловатт-часов было произведено только 13 миллионов.

Ну и само собой разумеется, что те немногие настоящие экономисты, которые больше верили расчетам и реалиям и выступали с критикой раздутого плана, немедленно попадали в разряд врагов и паникеров со всеми вытекающими отсюда печальными последствиями.

И все же, несмотря на все несуразицы и нелепости пятилетнего плана, он дал многое. И прежде всего в моральном плане. Заскучавшие и отчаявшиеся в нэповском угаре партийцы наконец-то получили огромный фронт действий и кинулись на штурм выплавки стали так, как когда-то в Гражданскую войну кидались на белые цепи. Только теперь ведомые ими рабочие сжимали в руках вместо винтовок отбойные молотки и гаечные ключи.

Какими бы дутыми ни оказывались проценты и тонны (ни одно из данных Сталиным заданий не было выполнено), они означали все же развитие, тогда как на Западе разразился жесточайший экономический кризис и капиталистические акулы безжалостно пожирали друг друга и издевались над несчастными пролетариями.

Да, на строительстве и производстве царила неразбериха, гибли рабочие, заводами руководили часто мало что понимавшие в порученном им деле люди. И тем не менее, в отличие от несчастного сельского хозяйства, промышленность становилась на ноги.

Что касается успешного возведения всевозможных гигантов вроде Днепрогэса, то надо помнить, что появлялись они, по словам известного российского историка В. Шамбарова, только благодаря «неограниченным человеческим ресурсам и неограниченного их «расхода». И многие из них были возведены на человеческих костях в буквальном смысле этого слова. При этом нигде не шла речь о качестве, примером чего является тот же хваленый Беломорско-Балтийский канал, который сразу же после сдачи в эксплуатацию был признан непригодным для экономического или военного использования.

Сокрыто от населения было и то, что успехи первой пятилетки основывались не только на магнитках и днепрогэсах, но и в большинстве своем на восстановленных предприятиях дореволюционной промышленности. И те же текстильная и легкая отрасли промышленности были обязаны своему возрождению именно таким предприятиям.

Ну и, конечно, ко всему этому необходимо прибавить те заводы, артели и фабрики, которые большевики отобрали у нэпманов и иностранных концессионеров. Страна буквально надрывалась на производстве, а Сталин продолжал ее гнать и гнать вперед.

«Нельзя снижать темпы! — говорил он в феврале 1931 года хозяйственникам. — Наоборот, по мере сил и возможностей их надо увеличивать. Этого требуют от нас наши обязательства перед рабочими и крестьянами СССР. Этого требуют от нас наши обязательства перед рабочим классом всего мира. Задержать темпы — это значит отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим оставаться битыми. Нет, не хотим!

История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били японские бароны. Били все — за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную. Били потому, что это было доходно и сходило безнаказанно... Мы отстали от передовых стран на 50—100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять дет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».

И люди чрезмерно трудились, истекая кровью и потом. Буквально на костях возводились тысячи крупных промышленных предприятий, прокладывались тысячи километров новых железных дорог и каналов, строились новые города и поселки. «В Магнитогорске я был вовлечен в битву, — писал в своей знаменитой книге «За Уралом» Джон Скотт. — Я сражался на стальном и чугунном фронте. Десятки тысяч людей строили доменные печи в самых тяжелых условиях, и многие из них делали это с охотой, с безграничным энтузиазмом, который заразил меня со дня моего приезда туда. Я мог бы держать пари, что только в битве за победу черной металлургии в России погибло больше людей, чем в длительной бойне на Марне в Первую мировую войну».


* * *

Так шла третья, теперь уже сталинская революция, и Сталин на самом деле сделал то, что не удалось Ленину. Он победил на «второй гражданской», и уже в 1932 году основными производителями зерна стали колхозы, которые дали 84,1% товарного хлеба, а единоличные хозяйства — всего лишь 15,9%.

И не проведи он свою так обильно политую народной кровью и слезами коллективизацию, страна никогда не победила бы в Великой Отечественной войне. Так, во всяком случае, многие ученые считают и по сей день. В 1989 году было проведено моделирование варианта Бухарина современными математическими методами. Расчеты ученых показали, что при продолжении нэпа был возможен рост основных производственных фондов в интервале 1—2% в год.

При этом нарастало бы отставание не только от Запада, но и от роста населения СССР (2% в год). Что, в свою очередь, предопределяло поражение при первом же военном конфликте из-за нарастающего обеднения населения.

Вместе с товарным хлебом появились деньги на форсированную индустриализацию, и, несмотря ни на какие издержки, Сталин мог с чистой совестью сказать: «У нас не было черной металлургии, основы индустриализации страны. У нас она теперь есть. У нас не было тракторной промышленности. У нас она теперь есть. У нас не было автомобильной промышленности. У нас она есть теперь. У нас не было станкостроения. У нас оно есть теперь. У нас не было серьезной современной химической промышленности. У нас она есть теперь. У нас не было действительной и серьезной промышленности по производству современных сельскохозяйственных машин. У нас она есть теперь. В смысле производства электрической энергии мы стояли на самом последнем месте. Теперь мы выдвинулись на одно из первых мест. В смысле производства нефтяных продуктов и угля мы стояли на последнем месте. Теперь мы выдвинулись на одно из первых мест».

Что ж, все правильно, сделано было много, и если уж говорить откровенно, то надо было удивляться не тому, что были завышены какие-то там цифры, а тому, что они смогли вообще появиться.

Да, Сталин давал нереальные планы и требовал их исполнения. Но и в этом, при желании, можно увидеть определенную политику. Он успел хорошо познать Россию и прекрасно понимал, что именно таким путем и надо чего-то добиваться. И если от людей надо было требовать, то требовать невозможного.

Верил ли он сам в 17 миллионов тонн чугуна уже в конце первой пятилетки? Может быть, и верил, поскольку сам толком не понимал, за что брался. Зато ему было прекрасно известно другое. Стоило ему только затребовать реальные цифры, как он не получил бы их. А люди, по его глубочайшему убеждению, должны были и на работу ходить так, как совсем еще недавно ходили на Перекоп.

Конечно, надо было «лучше меньше, да лучше», чтобы раз и навсегда заложить стремление в первую очередь не к количеству, а качеству. Но... не надо забывать, что Сталин постоянно находился в жесточайшем цейтноте, и, по большому счету, ему было не до качества. Да и кто это качество мог дать? Не было ни достаточного количества квалифицированных инженеров, ни мощного среднего звена техников, ни квалифицированных рабочих. А если вспомнить, что на многих стройках трудились заключенные, то... чему удивляться.

Несмотря на многие просчеты и ошибки, Сталин умел делать правильные выводы и освободил ведущих хозяйственных руководителей от бессмысленной и по большей части вредной «опеки» партийных органов и профсоюзных деятелей. И теперь за все отвечало руководство.

Более того, при необходимости Сталин выдвигал на ответственные посты беспартийных, среди которых было немало вышедших из тюрем и лагерей. Со временем он изменил свое мнение и о буржуазных специалистах, большинство из которых и не думало заниматься вредительством. Впрочем, вряд ли он руководствовался любовью к «бывшим». Скорее это было велением времени. Да и как можно поднимать экономику без специалистов? Потому Сталин и говорил на конференции хозяйственников в июне 1931 года:

«Должна измениться и наша политика в отношении старой технической интеллигенции». И теперь, по словам того самого Сталина, с чьей подачи был организован «шахтинский процесс», «было бы глупо и неразумно рассматривать... чуть ли не каждого специалиста и инженера старой школы как непойманного преступника и предателя». Что же касается объявленного им самим «спецеедства», то, как теперь оказывалось, оно «всегда считалось и остается у нас вредным и позорным явлением».

Да и какой смысл был всем «бывшим» становиться в позу? Времена менялись, в стране появились собственные кадры из рядов рабочего класса, которые по своим знаниям и таланту мало в чем уступали «бывшим». Что-что, а давать способных людей российская земля еще не потеряла способности.

К числу таких выдвиженцев относились и два будущих руководителя СССР: Н.С. Хрущев, лично товарищ Леонид Ильич Брежнев и один из самых способных людей того времени А.Н. Косыгин. Другое дело, что специалистов все равно не хватало...

Решил Сталин и другую весьма важную для развития любой экономики проблему. Осудив уравниловку в зарплате и назвав ее «левацким отклонением», он призвал четко разграничивать труд квалифицированного рабочего, вследствие чего повысился удельный вес сдельщины и заработок был напрямую связан с производительностью труда.

На некоторых заводах Урала и Дальнего Востока заработная плата действительно перекрывала среднюю по стране, что уже зимой 1933 года позволило Сталину во всеуслышание заявить: «Ясно, что уровень жизни рабочих постоянно улучшается». Ну а чтобы ему лучше верили, на всякий случай, добавил: «Те, кто отрицает, — враги Советской власти!» Вот так-то! Доходчиво и просто! Посмеешь сказать о бесконечных очередях, о малой норме выдачи постоянно нехватающего продовольствия и плохом жилье — и уже враг народа!


* * *

Если подходить ко всему содеянному Сталиным в годы «Великого перелома» с позиций сегодняшнего дня, то, наверное, можно сказать, что ошибок Сталин наделал предостаточно и вместо рассчитанной на долгие годы мощной экономической системы создал, по сути, экономику политической конъюнктуры. Да и о государстве заботился куда больше, нежели о его гражданах.

Но... так было всегда, и как тут не вспомнить цитату знаменитого русского историка Соловьева: «Государство разбухало, в то время как люди съеживались. Правители страны «побеждали» свой народ и всегда под одним и тем же предлогом — этого требует величие государства».

И хотел того сам Сталин или нет, но он так или иначе продолжал следовать по пути русских царей: государство — все, человек — ничто! Впрочем, надо отдать ему должное, он говорил и об этом съезду хозяйственников, а через них и всей стране.

Да, ясно слышалось в докладе вождя, вы живете и еще долго будете жить плохо, но не это главное. Главное — это здоровье государства, и вы должны были за него умереть! И умирали, а людей, которые спасали трактор, но гибли при этом сами, называли героями. По той простой причине, что людей в нашей стране было много, а тракторов мало. Что же касается самой жизни, то она никогда не считалась в России священной.

Да, Сталин уничтожил цвет российского крестьянства, напрочь разрушив его устои и традиции и разорвав связь поколений, о чем он откровенно сказал в одном из разговоров с Черчиллем. Война с собственным народом, заявил «лучший друг советских колхозников», была для него не менее трудной, чем с Германией.

Уже в первой пятилетке, как в капле воды, отразились все беды будущей советской экономики: гигантомания, нереальные планы, постоянные авралы, отсутствие качества, низкий профессиональный уровень рабочих, приписки и как неизбежное следствие — постоянная ложь практически на всех уровнях. И тем не менее даже такой ярый антисталинист, как Я. Грей, считал, что «первый пятилетний план по масштабам и достижениям являлся величайшим планируемым экономическим предприятием за историю человечества».

И если бы СССР не прошел через этот мучительный и страшный период индустриализации, он вряд ли бы сумел оправиться после сокрушительных поражений в июне 1941-го даже с помощью Америки, Англии и Франции и довести, по сути дела, в одиночку войну до победного конца. И это говорят отнюдь не сторонники Сталина, а его противники.


* * *

Был ли выбор? Возможно... Если, конечно, верить Спинозе, который утверждал, что даже из самого безвыходного положения имеются, по крайней мере, два выхода.

Конечно, то критическое положение, которое сложилось с поставкой хлеба в то время, объяснялось не только одним желанием крестьян не продавать хлеб, а прежде всего той невразумительной политикой правительства, которое не пожелало уделить должного внимания сельскому хозяйству. И хлебный кризис, по всей видимости, можно было разрешить экономическими методами (изменив ценовую политику), а не с помощью чрезвычайных мер.

Споры об этом выходе продолжаются и по сей день. И как не вспомнить, что многие социологи, экономисты и политологи воспевали в начале перестройки Бухарина с его умеренной политикой, основанной на продолжении нэпа, смычке города и деревни и развитии сельских кооперативов? Наверное, в теории так оно и есть, и альтернатива сталинскому плану имелась. Но... история не терпит сослагательного наклонения, и если с нашей страной было именно так, значит, так суждено. Хотя, зная Россию, предположить, конечно же, можно: как бы ни легли политические карты, лучше бы не было.

Да, Сталин был жесток, но ни Ленин, ни Троцкий были не лучше. Благими намерениями вымощена дорога в ад, и к России эта библейская мудрость относится как ни к одной другой стране, и все, что в ней ни делалось, в конечном счете оборачивается против ее народа. Достоин ли такой участи сам народ? Это уже другой вопрос...

И снова мы оказываемся перед неразрешимой загадкой истории: горе или счастье России, что на самом, возможно, крутом повороте ее истории ею правил Сталин. И эту тайну не разрешит уже никто и никогда. Для этого надо дважды вернуть страну в 1930-е годы и поставить во главе ее сначала Ленина, а затем Троцкого. Ну а потом сравнить...

Можно по-разному относиться к Сталину, но не признавать очевидного нельзя. Именно он, с его железной рукой, смог столь разительно изменить страну. За это ему честь и хвала, несмотря на все кровавые издержки (да и как тут не вспомнить о самой кровавой богине Энгельса, которая и в годы мирного строительства собирает свою кровавую жатву). И изучая этот, наверное, самый сложный и противоречивый период в истории нашей страны, почему-то на память приходят слова одного из известных киногероев: «Да, он виноват, но... он не виноват...»



ГЛАВА ШЕСТАЯ

В те сложные, а для многих и роковые годы не только страна, но и сам Сталин пережил свою очередную трагедию. Если, конечно, смерть жены для него таковой являлась.

После смерти Надежды вокруг ее добровольного ухода из жизни стало возникать немало самых настоящих мифов. Поговаривали, что ее в припадке гнева убил сам Сталин, что, согласно традициям восточных владык, он держал жену взаперти и из многочисленных обитателей Кремля ее никто не видел.

Ничего удивительного в этом нет: тайна смерти Надежды Аллилуевой и по сей день не раскрыта, и единственное, что мы можем, это только так и или иначе объяснить ее отчаянный поступок.

Мы расстались с Надеждой Аллилуевой в тот самый момент, когда она отправилась вместе со Сталиным, который был назначен наркомнацем, в Москву в марте 1918 года. Где и стала вести его немудреное хозяйство.

Став женой Сталина, Надежда тем не менее сохранила свою девичью фамилию. Ну а поскольку в то дремучее время отрицания всего и всех к гражданской регистрации прибегали лишь немногие, Сталина продолжали считать холостяком. И собравшийся было выдать за него одну из своих сестер Ленин, если, конечно, верить этой легенде, был неприятно удивлен, узнав, что тот женат.

Став на короткое время секретаршей Сталина, Надежда отправилась вместе с ним в Царицын. Именно там она впервые увидела героя своих девичьих грез в истинном свете: грубым, самоуверенным и беспощадным. Но вряд ли все эти в общем-то ненормальные в мирное время качества оттолкнули ее от него. Грубость и жестокость во времена революции считались отнюдь не пороками, и воспитанная в революционном духе Надежда не могла не понимать: борьба шла не на жизнь, а на смерть, и на фронте было не до сантиментов.

Вернувшись в Москву, Надежда стала работать в секретариате Совнаркома и личном секретариате Ленина. И надо полагать, устраивал ее туда Сталин далеко не бескорыстно. Его отношения с Лениным уже начинали портиться, и ему очень важно было знать, что замышлял вождь. Ну а что именно и в каком объеме рассказывала мужу знавшая о всех делах Ленина Надежда, навсегда останется тайной.

В 1921 году в жизни Надежды произошел весьма интересный эпизод, который прекрасно характеризовал не только нравы того времени, но и значимость Сталина. Попавшая в одну из партийных чисток, Надежда была исключена из партии «за недостаточную активность». Об этом Сталин даже не знал. Что же касается Ленина, то он посчитал-таки «долгом совести» довести до руководства комиссии по чистке оставшиеся им неизвестные обстоятельства «ввиду молодости Надежды Сергеевны Аллилуевой».

«Лично я, — писал он, — наблюдал ее работу как секретарши в Управлении делами СНК, т.е. мне очень близко. Считаю, однако, необходимым указать, что всю семью Аллилуевых, т.е. отца, мать и двух дочерей, знаю с периода до Октябрьской революции. В частности, во время июльских дней, когда мне и Зиновьеву приходилось прятаться и опасность была очень велика, меня прятала именно эта семья, все четверо, пользуясь полным доверием тогдашних большевиков-партийцев, не только прятали нас обоих, но и оказывали целый ряд конспиративных услуг, без которых нам бы не удалось уйти от ищеек Керенского».

Понятно, что после такого заступничества Надежду восстановили в партии, посчитав, что ее «недостаточная общественная активность» связана с рождением сына. После смерти Ленина Надежда работала в журнале «Революция и культура», а в конце 1920-х годов поступила в Промышленную академию.

Сталина не столько удивляло, сколько раздражало ее стремление учиться, и однажды он с нескрываемой насмешкой заметил: «И откуда это у тебя? Мать — полная дура, отец тоже звезд с неба не хватал!» И кто знает, не подобные ли замечания заставили Надежду, в конце концов, уйти из Академии и поступить на работу в Московский горком партии.


* * *

Конечно, Сталин не держал жену взаперти, более того, чаще всего она вообще оказывалась предоставленной самой себе. У нее было довольно много друзей, которых она выбирала, что называется, «по душе», а не по постоянно менявшейся политической конъюнктуре. Потому и числились среди ее друзей так не нравившиеся ее мужу жена Молотова Полина Жемчужина и вскоре репрессированный секретарь Краснопресненского райкома партии М.Н. Рютин. Наиболее теплые отношения у Надежды сложились с семьями будущего «врага народа» Авеля Енукидзе, погибшего Алеши Джапаридзе и первой жены Сталина — Екатерины Сванидзе.

Как и всякой женщине, Надежде было любопытно узнать, что представляла собой Като, об утрате которой в свое время так горевал Коба. Особенно ее интерес возрос к покойной Катерине после того, как отец поведал довольно занимательный и странный эпизод. Как-то он зашел к Кобе по делам. Тот сидел с женой за столом. Увидев незнакомого человека, Екатерина, к изумлению Сергея, спряталась... под стол и не вылезала оттуда до его ухода.

Однако Сталин и не подумал пускать Надежду к себе в душу, если таковая у него была. С каким-то странным выражением взглянув на жену, он в ответ на ее просьбу рассказать ей о Като резко отрубил: «Никогда не спрашивай меня о ней!» Невзлюбил Сталин и мать Надежды, Ольгу Евгеньевну, которая так трогательно заботилась о нем во времена его подпольной жизни. Он стал придираться буквально к каждому ее слову и одно время даже запретил ей покидать Зубалово и показываться ему на глаза.

Чем это объяснялось? Характером тещи, которая почувствовала себя хозяйкой огромной дачи и постоянно проявляла не нравившуюся Сталину раскованность? Вполне возможно. Но вероятно и другое. Как и всякому мужчине, сквозь пальцы смотревшему на свои собственные прегрешения, Сталину никогда не нравилась та свобода, которой пользовалась в своей личной жизни его теща. Видевший в женщине хранительницу очага, он не мог понять, как его теща могла вести себя так, словно у нее не было ни мужа, ни детей и по первому же зову души (или еще какой-либо более материальной части тела) уходить к очередному сожителю. Да и что это за женщина, которая то и дело в каком-то исступлении повторяла: «Воли, воли мне дайте! Я воли хочу!»

Видевшему столь трогательную заботу своей собственной матери, ему было не понятно, как можно было бросать собственных детей на родственников или знакомых. Не говоря уже о том мерзком примере, который она, мать, подавала своим подраставшим дочерям.

Дети Сталина — Яков, приехавший в Москву в 1920-х годах уже подростком, Василий и родившаяся позже всех Светлана — жили и учились в Москве. После рождения Василия он стал относиться к жене еще хуже, а после того, как она сделала еще один аборт, и вовсе перестал замечать. Заговорил он с Надеждой только... через два с половиной месяца. И, говоря откровенно, лучше бы не заговаривал. Окинув жену поразившим ее презрительным взглядом, он поморщился: «Ну вот и ты стала настоящей бабой!»

Она обиделась и уехала к отцу в Питер. Прошло еще несколько недель, и он засыпал ее записками, уговаривая вернуться. А затем приехал за ней сам...


* * *

Огромная дача в Зубалово не пустовала никогда. Здесь на протяжении долгого времени жили родственники Надежды и Сталина и самые близкие друзья. Сталин с женой размещались на втором этаже, где жили братья Надежды Федор и Павел с женами. Здесь же разместились и родственники первой жены: брат Александр с женой, Александра и Марико Сванидзе.

Очень часто в Зубалово приезжала сестра Надежды — Анна со своим занимавшим на Украине высокий пост в ОГПУ мужем Станиславом Реденсом. Однако Сталин оказывал предпочтение далеко не всем. Больше всех ему нравилась жена брата Надежды Павла — Женя. Что же касается ее другого брата Федора, то он его ненавидел, как ненавидел и собственного сына Якова. И Надежда никак не могла понять: за что? Может быть, только потому, что сын мешал. Особенно тогда, когда они жили в их маленькой квартирке в Кремле, и лежавший за занавеской юноша постоянно оказывался невольным свидетелем любовных сцен. Но вполне возможно, что была еще одна причина неприязни Сталина к сыну. Ревность!

Надежда навсегда запомнила грязную ухмылку мужа, когда он увидел их тесно прижавшихся друг к другу за чтением. Именно тогда он впервые грязно обозвал ее и еще больше возненавидел сына. А когда она предложила перевести Якова наверх в мезонин, он с насмешкой и презрением взглянул на жену: «Поближе к себе?» Затем обыскал постель и тумбочку сына. Что искал? Записки, забытое ею белье, следы преступной любви? Конечно, он ничего не нашел, но именно в тот день у перенервничавшей Надежды случился приступ горячки и началось кровотечение.

Приехал Канель. Он осмотрел больную и понимающе покачал головой. Шесть абортов могли подорвать какое угодно здоровье. Муж никогда не щадил ее, и она навсегда запомнила тот первый, который ей делали без наркоза еще в Царицыне в грязном вагоне. А едва она отошла от страшной боли и унижения, он явился к ней как ни в чем не бывало и даже не подумал пожалеть ее... Летом 1930-го она лечилась в Карловых Варах и, заметив после осмотра сочувствующий взгляд профессора, сказала: «У меня было десять абортов».

Брови немца в удивлении поднялись, и против своей воли он воскликнул: «Вы живете с животным!» К его удивлению, Надежда улыбнулась. Если бы только знал этот чистенький и вежливый врач, кого он назвал животным! Как это ни странно, но любившему застолья Сталину превратившаяся в своеобразную «воронью слободку» дача не нравилась. А вернее, не нравились собиравшиеся там люди. Да и зачем ему были нужны все эти Аллилуевы, если большинство из них он считал дураками?

И хотя поначалу он показывал себя хлебосольным хозяином, ссоры с Надеждой и ее матерью вспыхивали все чаще и чаще. Все чаще дело доходило до того, что Надежда вместе с маленькой Светланой покидала не только Зубалово, но и Москву.

Однажды, если верить хорошо знавшей ее жене писателя Трифонова, написавшей книгу «Единственная», Надежда после очередной размолвки с мужем сбежала в Ленинград, где очень быстро попала под недремлющее око

С.М. Кирова. Большого, надо заметить, любителя женского пола. Однако романа так и не получилось. За женой приехал сам Сталин, и помирившиеся на время супруги отправились домой.

Конечно, по большому счету, ничего удивительного в ссорах Сталина с женой и тещей не было. Да и какой зять не бранится с тещей или с женой? Разные интересы, разные взгляды, да и само пребывание под одной крышей с одним и тем же человеком заставляет взглянуть на него совсем другими глазами. Ну а если ко всему этому прибавить еще нетерпимость, грубость и раздражительность Сталина, то многое станет понятным.

И тем не менее дочь Сталина — Светлана — объясняла многие ссоры отца с матерью постоянным присутствием в их доме «мерзавца Берии». Надежда ненавидела его самой что ни на есть лютой ненавистью, и когда тот сажал на колени маленькую Светлану, ее передергивало от омерзения. И она делала все возможное, чтобы ничего не понимающая девочка ушла.

Правда, бывать в Зубалово Берия стал только с конца 1931 года, после того как познакомился со Сталиным в Грузии, где возглавлял охрану его дачи. И дело было, наверное, не только в Берии, но и в отношении к нему самого Сталина.

Повидавшая очень многих настоящих большевиков, Надежда не могла не разглядеть морального убожества этого человека, несмотря на все его несомненные таланты и умение организовать практически любое порученное ему дело. Он постоянно заискивал перед Сталиным и так угодливо льстил ему, что порою слушавшим его гостям становилось стыдно. И все же Сталин весьма благосклонно принимал этого человека с его отвратительной улыбкой и лживыми глазами и куда более прохладно относился к тем, кто никогда не лгал и не стелился у его ног.

Впрочем, дело было не только в его отношении к Берии. Как это ни печально, большинство родственников во время ссор Надежды со Сталиным занимали сторону Сталина. А ведь некоторые ссоры возникали отнюдь не на бытовой почве и носили, по своей сути, характер острых политических дебатов. В отличие от многих уже боявшихся ее мужа политиков, Надежда пока еще могла позволить себе резкие высказывания.

Да, поверженная страна не обмолвилась ни словом о разыгранной Сталиным страшной трагедии на Украине, и в ней нашелся всего один человек, который осмелился бросить в лицо диктатору гневные обвинения. И этим человеком была Надежда Аллилуева.


* * *

А началось все с того, что от своей однокурсницы по Промышленной академии Нины Каровьей, мать которой умерла от голода, Надежда узнала о творящихся на Украине ужасах. Возбужденная и расстроенная, она вернулась домой и потребовала от мужа объяснений. Ответ был прост: не высовываться из дома и забыть обо всех этих сказках. Надежда попыталась узнать об истинном положении дел от членов Политбюро, однако те только отделывались намеками на то, что украинские события голодом никто не называл и они связаны с «временным экспериментальным периодом молодого советского государства». А недовольный любознательностью жены своего «лучшего друга» Молотов обозвал ее «трусливой и малодушной коммунисткой».

Что, конечно же, тоже говорит о многом. Ну какой бы член Политбюро осмелился обозвать, к примеру, жену Брежнева, даже если бы она и на самом деле была трусливой и малодушной? Да он скорее бы откусил себе язык, нежели бросил бы подобное оскорбление. А тут — нет! И все дело было, думается, в том, что Молотов прекрасно знал, как вел себя сам Сталин с женой и не очень боялся быть наказанным. Скорее, наоборот, ожидал благодарности. Как-никак, а он таким образом пресекал преступные слухи.

Из всех видных большевиков только Крупская выслушала Надежду с вниманием, а потом предложила ей поехать на Украину и увидеть все происходящее там своими глазами. Когда же Сталин узнал о намерении жены, он пригрозил ей разводом и ссылкой. Тем не менее Надежда на Украину все-таки отправилась, а еще через две недели она вернулась в Москву совершенно другим человеком. Пребывавшая после всего увиденного в расстроенных чувствах Надежда написала в Политбюро и ЦК подробный доклад о тех ужасах, какие она увидела на Украине и пригрозила мужу публикацией этого доклада, если тот не примет срочных мер.

Во что верится с трудом. Да и где она могла опубликовать столь страшный документ? В советских газетах сидели подобранные ее же мужем люди, и самоубийц среди них не было. Сегодня уже никто не скажет, на самом ли деле между Надеждой и Сталиным состоялся тот самый разговор, который упоминает в своей книге «Единственная» Ольга Трифонова.

После возвращения из Харькова Надежда, к большому удивлению и недовольству Сталина, якобы спросила:

— А зачем ты написал эту статью?

— Какую? — недоуменно взглянул он на нее.

— Ту самую... о головокружении, какую же еще?

Сталин поморщился. Затем неохотно пояснил, что некоторые особенно ретивые товарищи слишком уж рьяно взялись за дело и...

— И теперь ты выступил в роли заступника тех самых крестьян, которых по твоему приказу насильно загоняли в эти самые колхозы?!

Она еще долго говорила. О том, как он меняется, как еще совсем недавно говорил совершенно другие вещи и что нельзя уничтожать миллионы людей, даже если они и являются кулаками.

Сталин слушал жену со странным ощущением того, что слушает не жену, а Бухарина и всех тех, с кем он был и на самом деле совсем недавно согласен. И еще одно он вынес из этого разговора: Надежда живет с ним в одной квартире, спит с ним в одной постели, имеет от него детей и тем не менее, как от него еще дальше, чем все эти каменевы, троцкие и зиновьевы.

Сталин был недалек от истины: Надежда и на самом деле была куда ближе в своих взглядах к Бухарину, нежели к нему. И вот что писала уже после ее смерти вдова Бухарина А.М. Ларина: «В ноябре 1932 года, придя домой из института, я застала там Николая Ивановича... Я увидела его взволнованного, бледного. Они тепло относились друг к другу, Н.И. и Надежда Сергеевна; тайно она разделяла взгляды Н.И., связанные с коллективизацией, и как-то улучила удобный момент, чтобы сказать ему об этом...»

В Академии, куда Надежда, несмотря на запрещение мужа, все-таки пришла, ее ожидал новый удар: Нина Каровья и ее восемь однокурсниц были арестованы. Надежда позвонила Ягоде, от которого и узнала, что, к «огромному сожалению», тот уже ничем не сможет помочь арестованным девушкам, поскольку все они скоропостижно «скончались в тюрьме от инфекционного заболевания».

Надо ли говорить, что после всех этих событий отношения Надежды с мужем стали еще напряженнее и напоминали болезненный нарыв, который рано или поздно должен был прорваться. И нельзя исключать версии о том, что полнейшее разочарование праведной и во многом романтически настроенной коммунистки, которая, в отличие от того же Молотова, не была ни трусливой, ни малодушной, в перерождении партии и ее главарей сыграли роковую роль в ее жизни и смерти. Как и осознание того, что возглавлял всю эту преступную шайку ее муж, тот самый овеянный романтикой революции Коба, который когда-то так очаровал ее.

И дело было даже не в нарыве. Это было бы слишком просто. Если Надежда и на самом деле имела подобные беседы со Сталиным, то она, вольно или невольно, превращалась в его врага. Если же вспомнить высказывание Сталина о том, что он не пощадит никого, кто выступит против его политического курса, включая и собственную жену, то можно себе представить, какую веселую жизнь он устроил Надежде.

Сегодня уже никто не скажет, думала ли о самоубийстве Надежда постоянно или выстрелила в себя под влиянием той самой минуты, о которой мы еще будет говорить. А вот привезти себе в подарок браунинг попросила брата. Зачем? В подражание моде, когда после Гражданской войны практически у всех высокопоставленных партийных работников имелось наградное или оставшееся с войны личное оружие? Но ведь Надежда никогда не воевала и не занимала никаких постов в партии. И тем не менее...

Пистолет Павел привез, и Надежда даже не сказала об этом мужу. Ну а дальше все случилось, как в чеховской пьесе, и если в доме оказался пистолет, то рано или поздно он должен был выстрелить. Тем более что отношения между Надеждой и мужем становились все хуже и хуже.

Развязка наступила 8 ноября 1932 года. В тот день у К. Ворошилова собралась небольшая компания ведущих партийных деятелей. Сталин опаздывал. И, конечно, намеренно. Теперь он имел на это право. Все терпеливо ожидали, и никто даже и не подумал возмутиться, когда он наконец явил свой светлый лик.

И вот как рассказывал об этом Авель Енукидзе: «8 ноября в Кремле собралась не особенно большая компания большевистских руководителей. Здесь была и Надежда Аллилуева, но Сталин запаздывал. Когда он пришел, Надежда сделала ему шутливое замечание. Сталин вспылил и ответил грубостью... В порыве злобы он неожиданно бросил потухшую папиросу в лицо жене. Папироса попала в вырез платья. Вытолкнув ее, Надежда вскочила, но Сталин, быстро повернувшись, ушел. Почти сразу ушла и Надежда. Сталин поехал на дачу, а Надежда пошла в кремлевскую квартиру.

Праздник был испорчен, однако худшее случилось через несколько часов. Позвонили из квартиры Сталина и вызвали меня. Я поспешил туда вместе с Серго Орджоникидзе. Надежда застрелилась. Рядом лежал небольшой дамский револьвер и письмо, которое, конечно, никто не посмел вскрывать. Сообщили Сталину, он быстро приехал. Было видно, что он потрясен, но молчал. Все условились хранить тайну самоубийства. В газетах был опубликован фальсифицированный медицинский бюллетень. Вся прислуга в доме Сталина была заменена...»

Впрочем, существует и другая версия этого праздничного вечера, рассказанная вдовой Н. Бухарина. «Надежда Сергеевна, — вспоминала она, — была человеком скромным и добрым, хрупкой душевной организации... Она всегда страдала от деспотического и грубого характера Сталина.

Совсем недавно, 8 ноября, Н.И. видел ее в Кремле на банкете в честь пятнадцатилетия Октябрьской революции. Как рассказывал Н.И., полупьяный Сталин бросал в лицо Надежде Сергеевне окурки и апельсиновые корки. Она, не выдержав такой грубости, поднялась и ушла до окончания банкета. Они сидели друг против друга, Сталин и Надежда Сергеевна, а Н.И. рядом с ней (возможно, через человека, точно не помню). Утром Надежда Сергеевна была обнаружена мертвой».

Но как бы там ни было на самом деле, чаша терпения оказалась переполненной, и Надежда застрелилась. Когда на квартиру приехал Сталин, там уже были Орджоникидзе и Енукидзе. У постели валялся подаренный Павлом браунинг. На столе лежала предсмертная записка, к которой в ожидании Сталина никто не посмел даже прикоснуться. Судя по окаменевшему лицу Сталина, он был потрясен и только согласно кивнул в ответ на предложение Орджоникидзе оставить самоубийство Надежды в тайне. Что и было сделано через «Правду». «Не стало дорогого нам товарища, человека прекрасной души, — писала газета. — От нас ушла молодая, еще полная сил и бесконечно преданная партии и революции большевичка...» Ну а ушла она, судя по заявлению газеты, из-за болезни сердца...

Надежду хоронили холодным ноябрьским днем. Гроб был установлен в помещении нынешнего ГУМа, где в те годы размещались кремлевские службы.


* * *

Думается, что Ольга Трифонова в своей книге «Единственная» позволила себе художественный вымысел, но именно он как нельзя лучше отражал истинное положение дел.

«Холодным ноябрьским утром тысяча девятьсот тридцать второго года, — писала она, — в голодной Москве возле одного из входов в здание нынешнего ГУМа жалась к стене очередь. Одинокие прохожие, трусцой пересекающие Красную площадь в поисках удачи и пропитания, замедляли шаг и спрашивали: «Что дают?»

Люди в очереди отворачивались от них. Медленно подошла и встала в конце хрупкая бледная женщина, и тут проходящая мимо бабка в сером платке, повязанном концами крест-накрест на спине, спросила:

— Барышня, что дают-то?

Женщина повернула голову, посмотрела огромными серыми глазами и отчетливо сказала:

— Смерть дают, бабушка.

Бабка отшатнулась, перекрестилась, а вокруг Ирины Гогуа вдруг образовалось пустое пространство».

Да, вернее всего, это выдумка, но в то же время отнюдь не пустая. И уж кто-кто, а вхожая в семью Сталина Ирина Гогуа прекрасно знала, о чем говорила. Как гласит предание, Сталин появился в начале панихиды. Он подошел к гробу и поцеловал покойницу, а вот затем случилось неожиданное. Изменившись в лице, он толкнул гроб и произнес: «Она ушла как враг!» И хотя произнес он эти слова не очень громко, все ясно расслышали сказанное им.


* * *

С того дня минуло более семи десятков лет, но и по сей день тот выстрел в кремлевской квартире не оставляет историков равнодушными, особенно антисталинского направления. Поскольку слишком уж велик соблазн вывести Сталина убийцей собственной жены. Хотя дочь Светлана не раз говорила о том, что мать оставила письмо, которое полностью подтверждало суицидальные настроения матери. Во что верится с трудом.

Посмертную записку жены читал только Сталин, и вряд ли бы он поведал собравшимся об истинной причине, толкнувшей его жену на столь страшный шаг. Выдать же Надежду за не совсем здоровую — другое дело. И тем не менее и по сей день звучит все тот же вопрос: действительно ли Надежда Аллилуева добровольно ушла из жизни?

Версий здесь, понятно, хватает. И вот что рассказывал о событиях тех напряженных в отношениях венценосных супругов дней профессор Д.Д. Плетнев, который был личным врачом Сталина. По его словам, Сталин, не входя в пространные объяснения причин, довольно жестко потребовал от него «образумить» Надежду. Для чего и устроил с ней встречу у себя на даче. Та поведала врачу об увиденных ею на Украине ужасах и заявила, что ее муж обманывает страну.

«Меня, — с дрожью в голосе говорила она, — обманули моя партия и ее вождь, которому я хотела самоотверженно служить. Теперь я вижу, как все последователи Ленина один за другим уходят в никуда. Сталин — диктатор, им руководит бредовая мечта о мировой революции. Сталинский террор гуляет по стране, как дикий зверь, — мне ужасно стыдно».

В следующий раз Плетнев, опять же, по его собственным словам, увиделся с Надеждой уже на ее смертном одре, около которого уже находились его коллеги по кремлевской поликлинике Левин, Вайсброд и Казаков.

Надежда в предсмертной горячке металась по кровати. Присмотревшись, Плетнев обнаружил смертельную рану. Узнав Плетнева, Надежда с трудом выговорила: «Этот палач убил меня. Он не смог вынести моей правды. Он убил мать своих детей; заберите у него моих детей...» В этот момент в комнату вошел одиннадцатилетний Василий. Увидев окровавленную мать, он в ужасе застыл у ее кровати. Потом уселся в углу комнаты и проплакал всю ночь.

А вот как описывает эту трагедию в своих мемуарах Романо-Петрова. «В этот день, — повествует она, — Сталин пошел в кремлевскую квартиру Ворошилова, чтобы обсудить с ним какие-то вопросы. Вдруг в комнату ворвалась его жена, прервала разговор и обвинила обоих в организации голода. При этом она открытым текстом назвала методы Сталина террористическими. Сталин потерял самообладание, начал бросать на пол предметы и обозвал свою жену сукой и б...

Надежда выбежала из комнаты, преследуемая взбешенным супругом, следом бежал Ворошилов. Оказавшись в своей квартире, Сталин набросился на жену с кулаками, чему Ворошилов пытался помешать. Надежда, с горящими от ненависти глазами, кричала Сталину, что он убийца и предатель. Тут Сталин выхватил пистолет и выстрелил в нее прежде, чем Ворошилов успел что-либо предпринять. Надежда выбросила руки вперед, ловила ртом воздух и, словно окаменев на мгновение, прошептала: «Ты погубишь партию». Потом упала на пол, обливаясь кровью».

Согласно этой версии, на следующий день Сталин доложил Политбюро о случившемся, объяснив свое преступление тем, что не мог допустить вмешательства жены в партийные дела и тут же предложил отправить его в отставку, которая, само собой понятно, была отклонена. И только Орджоникидзе осмелился обвинить Сталина в убийстве верной коммунистки и подруги, дочери старого революционера и матери собственных детей. Однако его горячее выступление ни к чему не привело, и в газетах появилось сообщение о смерти жены Сталина от «остановки сердца», которое было подписано Плетневым, Казаковым и Левиным.

На этом мифология, если это, конечно, была мифология, не закончилась, и, чтобы окончательно скрыть следы преступления, Сталин пошел на осквернение могилы жены. Через месяц после похорон он якобы приказал извлечь из гроба тело Надежды и заменить его останками женщины того же возраста.

Тело Надежды было кремировано, а после ликвидации трех чекистов, которые оказались на квартире Сталина в момент преступления, не осталось никого из тех, кто мог бы рассказать правду о и по сей день загадочной смерти Надежды Аллилуевой.

И только Василий, по словам все того же профессора Плетнева, однажды назвал в его присутствии отца убийцей. Что же касается самих врачей, которые покрыли совершенное Сталиным преступление, то все они были щедро вознаграждены. Плетнев получил не только деньги, но и обещание построить самую лучшую лечебницу в Европе. А когда пришел и его час уйти (по указанию Сталина) из этого лучшего из миров, его именем была названа кремлевская поликлиника.


* * *

Конечно, во всех этих историях много надуманного, и вряд ли версию об убийстве Сталиным собственной жены можно принимать всерьез. Скорее можно говорить о доведении ее до самоубийства. Хотя современным людям трудно, если вообще возможно, понять, как это человек может убить себя из-за каких-то там идей. По той простой причине, что большинство из них даже не предполагают, что это такое.

Но в те времена все выглядело по-другому. И почему так и не принявшие нэпа старые партийцы могли убивать себя, а та же Надежда нет? У кого-кого, а у нее для это было куда больше оснований. Ведь она, как никто другой, видела всю изнанку политической грязной кухни. И как никто другой, успела познать Сталина, который к этому времени куда как далеко ушел от светлого образа того легендарного революционера Кобы, на которого она когда-то молилась. И этот самый борец за счастье простых людей, каким он ей в те годы представлялся, превратился в убийцу этих самых людей. Да и каким надо быть человеком, чтобы остаться совершенно равнодушным, увидев, как «обезумевшие от голода люди перед лицом неминуемой смерти поедали детей и трупы»?

Другое дело, что Надежда была далека от того, что на самом деле представляет собою управление государством, да еще таким, как Россия. И судя по всему, она так навсегда и осталась той романтически настроенной революционной барышней, которая представляла революцию прекрасной блоковской дамой в белоснежных одеждах, а не мясником в залитом кровью грязном фартуке. Поэтому и не могла воспринимать того, что делал со страной и с ней самой муж.

Но в то же время она прекрасно понимала, что слишком слаба, чтобы бороться с ним и уж тем более убить его, как, судя по некоторым легендам, ей советовали противники Сталина. Потому и сделала то единственное, что могла сделать: убила себя и ушла от него непокоренной. И кто знает, может быть, именно поэтому Сталин еще больше любил и в то же время еще больше ненавидел ее. Ведь она лишний раз напомнила ему о том, что вряд ли его будут по-настоящему обожать другие, если не любила собственная жена, которая предпочла раннюю могилу той двойной жизни, которую она была вынуждена вести рядом с ним.

Были ли они хоть немного счастливы? Надо полагать, что да, были... В те далекие революционные дни, когда Сталин еще не был всесильным владыкой, а она его женой. Тогда все было проще и интереснее. Он был героем революции, который прославился своими дерзкими побегами из ссылок и борьбой с царизмом. А она — романтической натурой, видевшей в этом герое самого настоящего рыцаря без страха и упрека.

Вот только был ли он таковым на самом деле? Как уже очень скоро убедилась Надежда: нет, не был! Да и где еще, как не по отношению к женщине, проявлять это самое рыцарство? А постоянный мат и грубость как-то плохо вязались с ним.

Слушая мужа, Надежда с удивлением думала, неужели это тот самый человек, который читал ей наизусть Чехова и Толстого. И не раз она вспоминала теперь, как, узнавшая о ее связи, мать испуганно сказала: «Ты даже не представляешь, как будешь жалеть об этом! Даже не представляешь!»

Так оно, по большому счету, и оказалось. Страстный и ласковый в минуты, когда жаждал ее тела, он порою становился холодным и грубым и даже не замечал ее. Правда, поначалу она не роптала: у настоящего большевика, а Сталин все еще таковым для нее являлся, было слишком много работы. Ну а о том, что грубость и холодность мужа объясняются отнюдь не государственными делами и множеством врагов, а его характером, она и думать не хотела.

Но... уже не могла. Особенно после очередной грубости. Сойдясь с Надеждой, Сталин уже не стеснялся ее и грязно ругался по малейшему поводу. Да, она была верующей большевичкой, но верила в революцию по-своему. И ей всегда казалось, что кровь и насилие революции — это только путь к истинному освобождению человека. Так ей, во всяком случае, говорил отец и его друзья, посещавшие их дом. Но то, что она теперь видела, совсем не походило на те светлые рассказы.

Так, безвременно и загадочно уйдя из жизни, Надежда отомстила Сталину самой страшной местью. И тот, словно отвечая ей, не пошел на похороны, хотя народная молва и утверждала, что именно он шел через всю Москву за гробом жены в расстегнутой шинели. На самом же деле это мог быть любивший Надежду Авель Енукидзе либо брат его первой жены Алексей, которого издалека можно было принять за Сталина.

Что же касается самого Сталина, то он вряд ли был способен на такой шаг, поскольку уже тогда опасался покушений на свою драгоценную жизнь. Да и не только в покушении было дело. Даже мертвая Надежда была виновата перед ним, и он нисколько не сомневался, что после ее загадочной смерти по стране пойдут гулять всевозможные слухи. Он никогда не простит ей ее поступка и, возможно, именно поэтому никогда не придет на ее могилу, замечательный памятник на которой будет установлен ее родственниками.

Кто знает, что же на самом деле толкнуло Надежду на столь страшный поступок. Предполагать можно все, что угодно, и несомненно в таком случае только одно: от хорошей жизни так не уходят. Тем не менее нельзя не сказать еще об одном эпизоде. В последнее время Надежду постоянно мучили сильные боли в животе, и ей предстояла операция. По всей видимости, что-то серьезное нашли у нее врачи во время ее поездки в Карловы Вары, где она проходила обследование. И если верить этой версии, подхваченной многими исследователями жизни Сталина, то Надежда могла покончить с собой во время нервного срыва, который был спровоцирован не только грубостью Сталина, но и постоянными болями, страхом перед операцией и неопределенностью своего положения. И, может быть, прав был Молотов, когда говорил, что «она была в то время немного психопаткой».

Но как бы там ни было на самом деле, смерть Надежды Аллилуевой и роль в ней самого Сталина и по сей день остаются одной из самых страшных загадок его жизни. Трудно сказать, насколько изменило характер Сталина самоубийство жены и стал ли он после этого еще более жестоким, как после кончины Катерины Сванидзе. Но то, что по его самолюбию был нанесен сильный удар, несомненно. Что же касается родственников Надежды, то никто из них и не подумал осуждать Сталина. Более того, они делали все возможное, чтобы помочь ему оправиться от тяжелого удара.

Подаривший Надежде браунинг Павел вернулся из Берлина и прожил несколько лет в Зубалово, Сталин довольно часто говорил с ним о жене. Порою на него, что называется, накатывало и, чувствуя свою вину, он пытался оправдаться. «Я все делал, как она хотела, — говорил он. — Могла ходить куда угодно, скупать все, что ей хотелось. Чего ей не хватало? Смотри!» — Сталин выдвигал один из ящиков своего письменного стола, который был набит деньгами.

Возможно, оно так и было. Что, впрочем, не помешало Сталину взять этого самого Павла под особое наблюдение. Даже в самые тяжелые минуты своей жизни он не забывал о грозившим ему отовсюду опасностям. Да и как знать, не приезжал ли этот самый Павел к нему на дачу только для того, чтобы отомстить.

Если это было, конечно, правдой. Во всяком случае, два сына Павла Аллилуева хорошо помнят свою жизнь в Зубалово, где никто не мешал встречам их отца со Сталиным. Он расстанется с ним только в 1935 году, когда переедет на новую дачу в Кунцеве, где уже не было никаких родственников ни первой, ни второй жены.

Но даже тогда сам Павел совершенно свободно мог навещать Сталина в Кремле. Сам же он поселился на даче А. Микояна. Что не помешает Сталину в конце 1930-х арестовать почти всех родственников по линии жены и расстрелять их.

Что же касается семьи Аллилуевых, то некоторые из них были репрессированы уже после войны. Расправившись с родственниками, Сталин, по сути дела, ударил самого себя. Да, многих он не любил и до поры до времени должен был терпеть. Да, они знали очень многое из того, чего нельзя было знать о «великом человеке», но в то же время это была его семья, которая, какой бы она ни была, хоть как-то сглаживала его одиночество. Истребив всех, Сталин остался совершенно один.

Да, он имел детей. Но, в сущности, их у него не было... Якова он ненавидел, а к Василию относился скорее равнодушно. И если он испытывал хоть какое-то подобие родительских чувств, то выражались они прежде всего по отношению к Светлане, да и то до определенного времени...



ГЛАВА СЕДЬМАЯ

И все-таки по тем временам Сталин был недоволен не только собственной женой, но и партией. Поскольку это была еще не его партия. Он всегда мечтал о своеобразном ордене, в котором магистр обладает абсолютной властью, а его слово — силой закона. А тут...

Слишком уж много вокруг вольнодумствующих. Особенным свободомыслием отличался первый секретарь Закавказского крайкома партии В.В. JIoминадзе. Это был по-настоящему смелый и честный человек, не боявшийся говорить о плохой жизни советских людей, о полнейшем перерождении партийной верхушки, процветавших по всей стране очковтирательстве и лжи и о «помещичьем отношении сталинского режима к нуждам и интересам рабочих и крестьян».

Очень скоро В. Ломинадзе начал подпевать председатель Совнаркома РСФСР С.И. Сырцов, крайне недовольный чрезмерным расширением капитального строительства и тяжелым положением деревни. Вовсю бичевал он и ту «чрезвычайную централизацию» и «разбушевавшуюся бюрократию», которая продолжала плодиться и плодиться. Но особую ярость у Сталина вызвало то, что этот блаженный посмел назвать «очковтирательством» строительство столь милого его сердцу Сталинградского тракторного завода.

Конечно, Сырцов и Ломинадзе и не думали организовывать какую-то там оппозиционную группу. Однако Сталин думал иначе и обвинил их в создании «право-левого блока». Надо ли говорить, что оба были сняты со своих высоких постов, к которым их уже никогда не подпустили. И все же куда больше неприятностей Сталину доставил М.Н. Рютин. Тот самый Рютин, который всего несколько лет назад с таким остервенением громил на Красной площади сторонников Троцкого, а потом... поддерживал правую оппозицию. Его отношения со Сталиным вообще оставляли желать много лучшего. Член партии с 1914 года, он прекрасно знал всех ее руководителей и всегда был очень низкого мнения о самом Сталине.

Узнав о назначении Сталина генсеком, Рютин не побоялся выступить с уничижительной критикой «чудесного грузина». Но поскольку в Сталине нуждался сам Ленин, его призывы одуматься так и остались гласом вопиющего в пустыне. Недовольный ходом насильственной коллективизации и сплошной индустриализации Рютин не стеснялся высказывать вождю все, что о нем думал. А думал он о нем по-прежнему очень плохо. Сталин спорить не стал и отправил вольнодумца из теплого и светлого кабинета секретаря Краснопресненского райкома партии в холодную Сибирь. На большее он не решился: Рютин был хорошо известен в партии, да и не били тогда еще партийных.

Сложно сказать, что нашло на вождя, никогда не прощавшего своих врагов, но уже очень скоро он вернул мятежника и сделал его членом президиума ВСНХ и главой Управления кинофотопромышленности. Летом 1930 года он вообще пошел на удивительный для него шаг и пригласил Рютина на сочинскую дачу. Но, увы... несмотря на оказанное ему «восточное» гостеприимство, Рютин на сближение не шел. И вот тут-то Сталин возненавидел Рютина уже по-настоящему. Особенно после того, как заметил несколько брошенных на него заинтересованных взглядов жены. По каким-то неведомым ему причинам Надежде всегда нравились те, кого он недолюбливал, и ненавидела всех тех, кого он приближал к себе.

Хотя не видеть той глубокой пропасти, которая разделяла того же Рютина (при всей своей крестьянской внешности он отличался прямо-таки аристократическими манерами) от близких к нему Молотова, Берии, Ворошилова и Кагановича, можно было только при очень большом желании.

Рютин платил ему той же монетой, и Сталин не очень удивился, когда на его стол легло донесение тайного осведомителя ОГПУ, в котором бывший секретарь называл его «политиканом, который доведет страну до гибели». Сегодня никто уже не скажет, насколько это было правдой, но ходили слухи и о том, что, прекрасно понимая, что законными путями ему не победить, Рютин говорил и о физическом устранении Сталина.

Как бы там ни было, но одними разговорами Рютин на этот раз не ограничился и создал «Союз истинных марксистов-ленинцев». На состоявшемся в небольшой деревушке Головино совещании он выступил с докладом «Кризис партии и пролетарской диктатуры», из которого Сталин представал «великим агентом-провокатором, разрушителем партии и могильщиком революции в России». Рютинцы требовали прекратить издевательства над крестьянами, обвиняли во всех смертных грехах Сталина и требовали его смещения с поста руководителя партии. Казалось, их песня спета.

Однако Сталин и здесь проявил завидную выдержку и не подумал арестовывать Рютина. А тот развивая все более активную деятельность, распространял документы своего «Союза», встречался с оппозиционно настроенными партийцами и, конечно же, посетил Каменева и Зиновьева. За что Сталин мог сказать ему только спасибо. Вопреки обязательству сообщать о подобных встречах в ГПУ и ЦК, те не обмолвились ни словом, и Сталин в любой момент мог обвинить их в контрреволюционном заговоре против партии.

Как того и следовало ожидать, деятельность Рютина закончилась разгромом его «Союза» и арестом по обвинению в «создании кулацкой и контрреволюционной организации и попытке реставрировать капитализм». Уверенный в своей правоте и силе Сталин потребовал расстрела Рютина и его ближайших сподвижников.

И вот тут-то, к его огромному неудовольствию, Киров, Орджоникидзе, Куйбышев и еще несколько влиятельных членов ЦК выступили против казни старого большевика. «Мы не должны этого делать, — однозначно заявил Киров. — Рютин не безнадежен, он просто сошел с правильного пути... Черт знает, сколько рук писали эта «платформу»... Нас неправильно поймут». Еще большее возмущение Сталина вызвало заступничество за «контрреволюционную нечисть» его жены, которая, как ему стало известно, просила о заступничестве Кирова и Енукидзе.

Рютин и члены его группы были исключены из партии как «выродки, враги коммунизма и советской власти, предатели дела партии и рабочего класса, которые под флагом мнимого «марксизма-ленинизма» попытались создать буржуазно-кулацкую организацию для реставрации капитализма и кулачества в СССР».

Свой срок (10 лет) Рютин отбывал на Урале, в бывшей царской тюрьме. Он очень быстро сломался и писал жене: «Я живу теперь одной надеждой: партия и ЦК простят, в конце концов, своего блудного сына...» Впрочем, надеялся он зря. Сталин забыл и думать о нем. Его теперь занимали совсем другие люди. Киров, Калинин, Косиор, Орджоникидзе и Куйбышев — все те, кто составил группу «умеренных».

Это были заслуженные и уважаемые в партии и стране люди, но, как теперь выяснялось, не его... Конечно, они не шли ни в какое сравнение с Троцким, Зиновьевым или Каменевым, но это вовсе не означало для него легкой жизни. Каждый из них обладал известной самостоятельностью и не особенно считался с его симпатиями, а значит, и с мнением. Что, разве не знал Орджоникидзе о его отношении к Бухарину и Пятакову? Прекрасно знал, и тем не менее пригласил их к себе в комиссариат.

Киров был тоже не лучше. Это надо же, назначить ярого бухаринца (да еще замешанного в деле Рютина) П. Петровского на должность руководителя Ленинградского горкома партии, а заодно и редактором «Ленинградской правды»! А его призывы во время кампании на Украине и Северном Кавказе к сдержанности в отношении к бегущим из своих сел и станиц голодным крестьянам?!

Конечно, это не повод, чтобы избавляться от Серго и Мироныча. Но... разве о такой партии он мечтал? Да нет, конечно! Он видел в своей партии своеобразный орден, в котором с любым вольнодумием будет покончено раз и навсегда и где слово магистра будет законом. А тут...


* * *

Не нравились Сталину уверения «умеренных» в том, что переломный период пройден, что пора прекратить запугивания и террор и переходить к нормальной жизни — радостной и спокойной. И это в то время, когда в стране полным ходом шло социалистическое строительство и классовая борьба просто не могла не обостряться по определению... его, сталинскому...

Конечно, до такого разгула террора, который очень скоро захлестнет страну, было еще далеко, но и совершенно безобидными эти годы назвать было нельзя. Уже прошло «шахтинское дело», и в жизнь советских людей прочно вошло понятие «враг народа». Как и печально знаменитые фургоны с надписью: «Хлеб», на которых этих самых врагов увозили каждое утро.

Как и столь почитаемые им Иван Грозный и Петр Великий, Сталин не стал изобретать ничего нового и в своей репрессивной деятельности опирался на ОГПУ, которое являлось, по сути, тайной полицией и инквизицией одновременно. Связь между Сталиным и его тайной полицией была очень тесной, и ставший, в сущности, первым человеком в ОГПУ (его председатель Менжинский все время болел) Г. Ягода подчинялся лично Сталину и отвечал за охрану вождя. А его сотрудники уже тогда относились к наиболее привилегированному слою советской элиты.

Было у ОГПУ и еще одно преимущество, с помощью которого Сталин мог успешно решать те вопросы, которые выходили за рамки административной и юридической практики: и насильственное выселение кулаков, и фальсификация улик на судебных процессах, и выбивание с помощью пыток «чистосердечных показаний» у подследственных, и аресты, и исчезновения как отдельных граждан, так и целых групп, и убийства непокорных.

Если говорить откровенно, то этих непокорных должно было быть в стране, наверное, во много раз больше. Ибо никогда еще за всю историю России ее народ не подвергался таким лишениям и истязаниям, как в годы «Великого перелома». Но в то же время сила этих потрясений создавала иллюзию, что создание индустриальной державы было подобно чуду и лишний раз должна была подтвердить величие задумавшего их человека.

Нет, не зря в свое время Сталин так восхищался инквизицией, сумевшей заставить население многих католических стран жить в постоянном страхе. Для этого надо было не только дать ей известную свободу действий, но и окружить плотной завесой таинственности. И именно деятельность этой мощной и беспощадной организации во многом определяла всю внутреннюю жизнь в Советском Союзе.

А сражаться ей было с кем! В деревне это были кулаки и подкулачники, на заводах и стройках — буржуазные спецы и те, кто не верил в сталинских «планов громадье», ну а в культуре — поэты «золотой бревенчатой избы», воспевавшие не «пробки в Моссельпроме», а ту уходящую Русь, которую так ненавидели большевики.


* * *

В отличие от прямого насилия в деревне, на заводах и фабриках представители ОГПУ занимались запугиванием тех инженеров, служащих и рабочих, которые с недоверием относились к спущенным им сверху и явно нереальным планам. Как правило, это были бывшие буржуазные специалисты, хорошо знавшие свою специальность и мало что понимавшие в учении Маркса, Энгельса, Ленина, а теперь и Сталина. Они были вообще беззащитны, эти самые специалисты. И в случае чего Сталин отыгрывался именно на них. Так, в январе 1933 года были преданы суду шесть английских инженеров из фирмы «Метро Вимкерс» и десять русских специалистов за «вредительство» на электростанциях.

Во многом уже начинавшиеся репрессии объяснялись резким ухудшением уровня жизни в СССР. Кто был повинен в этом ухудшении? Ну, конечно же, не руководство страны и сам Сталин, а все те же классовые враги!

Мы уже упоминали о «шахтинском» процессе 1928 года, который, по сути, и задал тон всем последующим событиям. Особенно после того, как Сталин в своем обращении к Центральному Комитету произнес свою знаменитую фразу о том, что «шахтинцы» сидят теперь во всех отраслях нашей промышленности». Легковерная страна все восприняла как надо, и множество советских организаций во главе с Академией наук потребовали смертной казни для осмелившихся мешать великому делу строительства социализма преступников.

Прошло еще совсем немного времени, и на новом процессе, теперь уже промпартии, была осуждена группа видных технических специалистов, обвиненных во вредительстве и контрреволюционной деятельности. Затем настала очередь бывших меньшевиков, занимавших высокие посты в хозяйственных и плановых организациях. Их обвинили в создании тайной организации «Союзное бюро» и намерении затормозить экономическое развитие страны.

Уже очень скоро эти процессы стали такими же привычными для советской жизни, как сводки о новых хозяйственных свершениях. И люди очень удивились бы, если бы открыли ту же «Правду» и не обнаружили в ней сообщения о раскрытии очередного заговора и ареста врагов. Как все эти, в общем-то нормальные, люди сознавались в том, чего никогда не только не делали, но даже не замышляли? Да все так же, под пытками...

Да, пытки были узаконены только в 1937 году, но «эти совершенно правильные», по мнению ЦК, методы вовсю применялись и раньше. Пытавшихся сохранить свое лицо арестованных жестоко избивали, неделями не давали спать, сажали в ледяной или, наоборот, жаркий карцер.

Весьма характерной для того времени была судьба чудом уцелевшего во время своего 24-летнего пребывания в лагерях М.П. Якубовича, который был одним из главных обвиняемых на процессе «Союзного бюро».

Да, на суде он признался в предъявленных ему нелепых обвинениях, но сделал это только после долгих пыток и попытки самоубийства. «Следователи ОГПУ, — писал он в своем письме Генеральному прокурору СССР в 1967 году, — и не стремились ни в коей мере вскрыть действительные политические связи и действительно политическую позицию Икова или кого-либо другого из обвиняемых. У них была готова схема «вредительской» организации, которая могла быть сконструирована только при участии крупных и влиятельных работников государственного аппарата...»

Лупил Сталин и интеллигенцию. Причем вместе с инженерами в тюрьмы бросали и гуманитариев. Именно тогда были арестованы корифеи советской и мировой науки академики Платонов, Тарле, Лихачев, Бахтин, Таланов и многие другие.

Тяжелое положение сложилось и в общественных науках, и в литературе. Да и какая только борьба не велась в те годы! В экономике — против «контрреволюционной рубнищины», в биологии — против «райковщины», в литературоведении — против «воронинщины» и так далее.

Надо ли говорить, что во всех этих случаях преследователи любой свободной мысли опирались на идеи и положения великого Сталина? И стоило ему только написать довольно сумбурную работу «О некоторых вопросах истории большевизма», как по ней прокатилась первая волна репрессий против ее наиболее талантливых представителей.

Планировались ли подобные процессы Сталиным? Надо думать, что да, планировались! Сталин хорошо знал о недовольстве многих партийцев и комсомольцев компромиссами нэпа и их страстном желании вернуться во времена «военного коммунизма», которые для них навсегда остались «героическим периодом революции». Но ему было известно и о том, что в стране хватало и тех, кто выражал недовольство его политикой.

Ну а если бы таковых даже не было бы (чего невозможно себе представить), он все равно выдумал бы их. Как выдумал свою названную Бухариным «странной» теорию обострения классовой борьбы по мере продвижения к социализму. Что же касается коллективизации, индустриализации и культурной революции, то где, как не на их фоне и надо было выявлять этих самых классовых врагов, которых, если верить «Правде», становилось все больше.

И люди верили! Не все, конечно, но верили! Слишком уж были велики размеры лжи, чтобы ей не верить! Да и не было уже тех, кто во весь голос и безбоязненно мог назвать черное черным, а белое белым. Иных уже не было совсем, а те были далече...

Каменев, Зиновьев, Бухарин и его «правые уклонисты» раскаялись и вели себя соответственно. И теперь уже никто не мешал Сталину манипулировать общественным мнением так, как он считал нужным. Потому и утверждала советская пропаганда, что все экономические неудачи и плохая жизнь вызваны не ошибками и непониманием руководства страны исторического момента, а вредительством врагов. Ну а чтобы этих врагов победить, всех граждан призывали давать им достойный отпор.

И тут все проходило безотказно. Да и что еще могли думать простые люди, которые слышали признания врагов народа на открытых судебных процессах? Потому и призывали к безжалостной расправе со всеми этими «шахтинцами» и им подобным.



ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Но каким бы доверчивым ни было население, до бесконечности обвинять внешних и внутренних врагов было невозможно. Рано или поздно люди обязательно задались бы вопросом: а что же делают его родное правительство и мудрый товарищ Сталин, если в течение стольких лет они никак не могут победить врагов? И сколько же тогда этих самых врагов, если ни всесильный ОГПУ, ни не знавшая поражений Красная Армия не могут с ними справиться?

Чтобы до таких вопросов не дошло, Сталин весьма успешно поддерживал пропаганду террором, весьма действенным для того, чтобы отбить любые вопросы или заставить не произносить их, по крайней мере, вслух. Стоило кому-нибудь только заикнуться о необоснованности ареста или пытках, как этот человек тут же познавал на собственном и теперь уже печальном опыте все прелести советской пенитенциарной системы.

И миллионы молчали, прекрасно понимая, что точно такой же фургон с издевательской надписью «Хлеб» уже завтра может увезти любого из них туда, откуда чаще всего уже не было возврата. Ну а те, кто все-таки входил в конфликт с созданной Сталиным системой, очень быстро становились жителями того или иного лагеря, где их давно уже ждали. Слишком уж велика была потребность экономики в рабочей силе, чтобы эту самую рабочую силу, да еще дармовую, держать за колючей проволокой.

И что удивительного? Ведь собирался же Лев Давидович создать трудовые армии из всего населения, так почему же не создать их из тех, кто был не в ладах, нет, уже даже не с законами, а с понятиями. Особенно если учесть, что содержавшиеся в огромной и страшной системе ГУЛАГа рабы составляли более 10% всей рабочей силы в стране, а ограничений для ее использования практически не существовало.

Ну и само собой понятно, что труд заключенных больше всего использовался там, где находились их лагеря: в лесной и горно-добывающей промышленности на Севере, в тундре и за Полярным кругом. И вполне закономерно, что к концу 1930-х годов именно ГУЛАГ стал основным поставщиком дармовой рабочей силы.


* * *

Сворачивание нэпа сказалось не только на кулаках и зажиточных крестьянах, досталось и тем, кто жил в городе. Нет, Сталин пока не приказал арестовывать бывших нэпманов и ссылать их на «необитаемые острова». А вот капиталом их попользовался. Для чего и было дано негласное разрешение на частичную конфискацию их имущества. На деле же эта «частичная конфискация» оборачивалась потерей всего, и несчастных людей выбрасывали на улицу без гроша в кармане.

Тогда же была проведена и печально знаменитая «золотая кампания», которая охватила всю страну. Большинство нэпманов уже в начале наступления на них переводили значительную часть своего состояния в золото и драгоценности, что разрешалось Гражданским кодексом.

Но когда и какие законы волновали большевиков? И уже очень скоро финансовые органы потребовали от бывших предпринимателей сдать государству все имевшиеся у них драгоценности по установленной государством цене.

Сдавали немногие, ну а с остальными разбирались уже люди из ЧК, которые и здесь шли на всевозможные ухищрения. Так, в Закавказье они торговали на «черных» рынках взятым из государственных запасов золотом по спекулятивным ценам. После чего это золото отбиралось у спекулянтов, но теперь уже по бросовым ценам. А часто и без оных...

Тем не менее денег, как всегда, не хватало. И тогда Сталин настоял на продаже за границу многих шедевров из Эрмитажа, Музея имени Пушкина, Русского музея и многих других коллекций. В результате за границей оказались знаменитые полотна Рубенса, Веласкеса, Тициана, Рафаэля, Рембрандта. Ушла за границу и часть мебели и предметов убранства из царских покоев.

Да и чего стесняться? Все это — буржуазное искусство, да и сам Ильич не брезговал торговать произведениями искусства и старины.


* * *

Как относились ко всему этому «умеренные»? Без особого энтузиазма. Однако Сталина волновали не только Киров и Серго Орджоникидзе. За каждым из них стояли люди, которые тоже были недовольны его жесткой политикой и плохой жизнью населения.

Эти, как считал сам вождь, упаднические настроения, хотели они того или нет, так или иначе передавались (и Сталин знал об этом) как многим старым партийцам, так и комсомольской молодежи. Не радовали Сталина и их, надо заметить, настойчивые предложения замириться с бывшими оппозиционерами и использовать их таланты в социалистическом строительстве в связи с приходом в Германии к власти нацистов и оккупацией японцами Маньчжурии. Еще немного, и они ему скоро предложат вернуть Троцкого! Сталин слушал все эти бредни «умеренных» и не слышал их. Да и о каком замирении могла идти речь, если в его понимании все только начиналось и главные классовые битвы были еще впереди.

Более того, как и всякий политик, Сталин рассматривал все эти действенные меры не столько как средство улучшения положения в экономике, но и как угрозу собственному положению. Да и кто на самом деле знает, что замышляли все эти люди? В высокой политике возможны всякие союзы, и это ведь они только на первый взгляд кажутся невероятными. Не так давно он и сам числился в друзьях Каменева и Зиновьева, а потом и Бухарина. Только вот где они теперь, эти самые друзья по «триум» и прочим «виратам».

Что же касается самих «умеренных», то ведь это они пока такие умеренные, но рано или поздно ему придется сойтись с ними на узенькой дорожке, где место было только одному. И что тогда? А вот до этого «тогда» ему очень не хотелось доводить дело.

И как знать, не задумал ли Сталин уже тогда окончательно вычистить партию и изгнать из нее всех, кто когда-либо посмел не согласиться с ним. Орджоникидзе, Куйбышев, Киров, Косиор, Рудзутак... все они входили в группу «умеренных» и ушли из жизни не по своей воле. Косиор и Рудзутак были расстреляны, Киров убит, а Орджоникидзе и Куйбышев умерли при весьма странных обстоятельствах. Может быть, и к лучшему. Получить 25 лет лагерей означало вечные муки и ту же самую смерть. Только медленную. У Сталина рука не дрогнула бы...


* * *

Но все это будет потом, а в 1933 году под пока еще ненавязчивым давлением «умеренных» Сталину пришлось наступить на горло собственной песне и изменить систему хлебозаготовок. С их же подачи были возвращены из ссылок Зиновьев и Каменев, были вторично исключенные из партии после «рютинского дела». И им было разрешено искупить вину покаяниями и призывами ко всем бывшим оппозиционерам прекратить сопротивление сталинской политике.

Что думали сами «умеренные» о Сталине? Этого уже не узнает никто и никогда. Конечно, именно он являл собой центральную фигуру проводимой политики, и далеко не случайно, кажется, сам Бухарин писал находившемуся в эмиграции известному меньшевику Б. Николаевскому: «В то время как ранее все виды оппозиции были оппозицией против Сталина и за его смещение с поста руководителя, теперь не встает вопрос о таком смещении... Все неустанно подчеркивают их преданность Сталину. Происходит скорее борьба за влияние на Сталина, борьба за его душу, так сказать».

Кто знает, может быть, оно и было, но верится в подобное с трудом. Да, по тем временам Сталин значил очень многое, но... ушел же в самое для этого неподходящее время Ленин. И ничего! Выстояли! Надо полагать, выстояли бы и на этот раз. Вызывает удивление и фраза о борьбе за сталинскую душу. Неужели после устроенных им на Украине голода и убиения едва ли не 10 миллионов ни в чем не повинных людей они еще на что-то надеялись?

Конечно, по-своему «умеренные» были преданы Сталину, но вряд ли можно себе представить, чтобы никто из них так ни разу и не подумал (хотя бы про себя) о том, а что было бы, если бы Сталина на самом деле сместили с его поста и таким образом изменилась бы политика страны?

И если бы не расстрелы и таинственные смерти, то рано или поздно они неизбежно столкнулись бы со Сталиным уже по-серьезному, и вот тогда-то кому-то из них пришлось бы уйти.

Вряд ли Киров и Орджоникидзе приветствовали бы избиение остатков старой гвардии и столь необходимых стране военных. Да и какая дружба могла быть у политиков? Такая, как у Сталина с Каменевым и Зиновьевым? Или у Сталина с Бухариным? Возможно, только вот слишком хорошо известно, чем эта дружба закончилась...


* * *

Не успел Сталин расправиться с Рютиным, как ему на смену явилась целая группа во главе с бывшим народным комиссаром сельского хозяйства А.П. Смирновым, в которую входили такие старые большевики, как Н.Б. Эйсмонт (член партии с 1907 года) и В.Н. Толмачев (в партии с 1904 года). Эти даже не стали с ним встречаться, а взяли, да и распространили манифест, в котором требовали смещения Сталина с поста генсека.

И вот тогда-то Сталин высказал все, что он думал... о самом себе. «Только враги могут говорить, — заявил он членам ЦК, — что можно убрать Сталина и ничего не случится». Ну а затем потребовал смертной казни для Смирнова и его сподвижников. И снова Политбюро отказало ему. Вместо сурового наказания провинившихся перед Сталиным людей она приняло решение провести общую партийную чистку, в результате которой за 1933—1934 гг. из 3,5 миллиона коммунистов были исключены более миллиона человек.

И снова Киров выступил против. Пусть мягко, пусть ненавязчиво, но все же против. И, слушая очередные призывы Мироныча к сдержанности, Сталин с трудом сдерживал охвативший его гнев. Разошлись они и в вопросе о тех крестьянах, которые покинули в поисках хлеба родные дома. И если сам Сталин стоял за их арест и насильственное возвращение, что и нашло свое отражение в специальном постановлении, то Киров со товарищи и здесь советовал проявлять известную мягкость и гибкость.

На протяжении всего 1933 года Киров неоднократно выступал на заседаниях Политбюро за более тонкую политику практически во всех сферах народного хозяйства, за либерализацию режима, и его горячие речи находили отклик среди многих видных деятелей партии и простых коммунистов.

В конце концов, дело дошло до того, что Киров воспротивился против репрессий в Ленинграде, направленных на бывших участников оппозиции. И именно с его подачи раскаявшиеся раскольники были возвращены в партию. В то же время Киров выступал и за улучшение резко обострившихся отношений между советскими писателями и другими группами творческой интеллигенции и партией. Не без его участия было принято решение и о ликвидации РАППа, и о подготовке к созыву I Всесоюзного съезда советских писателей.

Как того и опасался Сталин, в его в высшей степени жесткой политике начинали разочаровываться не только старые большевики, но и партийно-комсомольская молодежь. Что неизбежно вело к появлению кружков. До организованного выступления дело еще не дошло, а вот листовки кое-где особо рьяные молодые люди разбрасывали. Впрочем, особого значения это уже не имело, поскольку их деяния в любом случае попадали под статью «Контрреволюция». Летом 1933 года несколько молодежных групп устроили нечто шествия, и разъяренный Сталин потребовал для них высшей меры наказания.

Однако Политбюро и на этот раз отказало Сталину в столь суровой расправе, и смутьяны отделались мягкими наказаниями. И снова Киров не только не подумал поддерживать его, но и призвал применять смертную казнь только в исключительных случаях.

Тем не менее к началу 1934 года Сталин чувствовал себя весьма уверенно и снизошел до того, что вернул из сибирской ссылки не только Зиновьева и Каменева, но и такие одиозные для него личности, как Раковский и Сосновский. Впрочем, и это было сделано не столько от широты души, сколько из-за холодного расчета. Ведь именно теперь битые и перебитые Каменев и Зиновьев должны были не только публично покаяться в своих прегрешениях на съезде, но и призвать всех бывших оппозиционеров прекратить всяческое сопротивление Сталину.



ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

XVII съезд партии, который должен был войти в историю как «съезд победителей», открылся 26 января 1934 года, что тоже было, конечно же, не случайно. Ровно 10 лет назад Сталин дал «великую клятву» умершему вождю «свято исполнять его заветы». И как писала «Правда», «клятва Сталина была выполнена с честью». «Десятилетие после смерти Ленина, — писала газета, — было десятилетием великого труда — исторической победы ленинизма. Под руководством Сталина большевики добились того, что социализм в нашей стране победил».

Сталин выступил с большим докладом, в котором поведал о полной победе пятилетки и пожалел несчастных рабочих и крестьян в капиталистических странах, которые-де не могли даже и мечтать о той жизни, какую вели их собратья в Советском Союзе.

И в чем-чем, а в этом вождь был прав. Ни одному крестьянину в какой-нибудь Франции или Италии даже в страшном сне не могли присниться те ужасы, какие переживала в эти годы советская деревня.

Бурные овации вызвало и заявление Сталина о том, что дела в стране настолько хороши, что на съезде ему даже «бить» некого, поскольку все враги уже разгромлены. Да и как не аплодировать, если сам Каменев во всеуслышание заявил: «Я считаю того Каменева, который с 1925 по 1933 год боролся с партией и ее руководством, политическим трупом, что я хочу идти вперед, не таща за собой, по библейскому выражению, эту старую шкуру!»

Пошел на окончательную капитуляцию и Н.И. Бухарин. «Ясно, — признался он съезду, — что у «правых», к коим я принадлежал, была другая политическая линия, линия против развернутого социалистического наступления, против нового штурма на капиталистические элементы, на который наша партия шла...»

Насколько этот человек был сломлен, показывает и приведенная им цитата из «писаний нацистского философа». «Народ, — цитировал Бухарин Ницше, — должен требовать жрецов-вождей, которые проливают кровь, кровь, кровь, которые колют и режут». В Советском же Союзе, по его словам, все было совсем не так, и царившая в нем гуманная философия (!) отличалась от нацистского варварского мышления точно так же, как день отличается от ночи (и это после устроенного Сталиным голода!)

К вящему удовольствию Сталина, Николай Иванович долго продолжал свою роль в таком же духе, а в заключение сказал: «Ясно далее, что товарищ Сталин был целиком прав, когда разгромил, блестяще применяя марксистско-ленинскую диалектику, целый ряд теоретических предпосылок «правого» уклона, формулированных прежде всего мною». Конечно, все это говорилось не от души. Однако Бухарин и здесь сумел оправдать компромисс с собственной совестью... усилением фашистской опасности, перед лицом которой надо было не разъединяться, а сплачиваться... вокруг Сталина.

За свой компромисс он получил звание кандидата в члены ЦК ВКП(б) и место главного редактора газеты «Известия», где продолжил наряду с другими изданиями раздувать культ Сталина. Что же касается Каменева, то он в очередной раз поведал съезду, что считает того самого Каменева, который боролся со Сталиным, «политическим трупом», а ту самую эпоху, в которую все они жили, «эпохой Сталина».


* * *

На первый взгляд XVII съезд в какой уже раз явился демонстрацией любви и преданности своему любимому вождю. Но все это было только внешним проявлением. Что же касается истинного отношения делегатов съезда к Сталину, то здесь все было намного сложнее... Да к тому времени в партии осталось всего 10% тех коммунистов, которые вступили в нее до революции или во время Гражданской войны. И тем не менее почти три четверти делегатов съезда принадлежали именно к этим 10%. «Ненормальная обстановка, — говорилось в изданном в 1962 году учебнике по истории КПСС, — складывающаяся в партии, вызывала тревогу у части коммунистов, особенно у старых ленинских кадров.

Многие делегаты съезда, прежде всего те из них, кто был знаком с завещанием Ленина, считали, что наступило время переместить Сталина с поста генсека на другую работу». На этот раз нелегальную оппозицию Сталину составили партийные секретари обкомов и союзных республик, которые на себе испытали разрушительную силу сталинской политики. Душой этого блока стал секретарь обкома Центрально-Черноземной области И.М. Варейкис. Он неоднократно встречался со своими единомышленниками на квартирах Микояна, Петровского и Орджоникидзе и вел разговоры о том, что Сталина пора сделать премьер-министром.

Ну а партию, по общему мнению, должен был возглавить С.М. Киров. Он пользовался необычайной популярностью как в партии, так и в народе, и считался лучшим оратором. После ухода Зиновьева из Ленинградской партийной организации Киров сумел не только быстро, но и очень толково перестроить ряды партийцев и создать в их лице себе мощную поддержку.

Ревновал ли Сталин к Кирову, веселому и общительному человеку, вокруг которого всегда толпился народ? Да, конечно, ревновал, потому что не ревновать просто не мог в силу своей завистливой натуры. И то, что в 1924 году он подарил ему свою книгу «О Ленине и ленинизме» с надписью: «Моему другу и любимому брату», еще ни чем не говорило. Вряд ли он мог позабыть и то, что не поддержавший его требование смертной казни Рютину и даже не посоветовавшийся с ним Киров заявил на Политбюро: «Мы не должны этого делать!» И не сделали.

Не мог Сталин даже при всем своем желании не думать и о том, какую опасность лично для него представляла возглавляемая Кировым группа «умеренных», с которой он рано или поздно обязательно вошел бы в конфликт. И еще неизвестно, кто вышел бы из этой схватки победителем. Да и как ему с его постоянно ожесточающейся политикой практически во всех сферах экономической и духовной жизни можно было работать дальше бок о бок с людьми, которые не принимали его требований?

Как повествуют легенды, Варейкис и его сторонники встретились с Кировым и предложили ему занять место Сталина. Однако Сергей Миронович не только отказался от оказанной ему чести, но и тут же рассказал о сделанном ему предложении Сталину. (В другой интерпретации этой таинственной истории Кирова спросил об этом сам Сталин.)

Кто знает, что думал в тот момент Киров, но, судя по его в высшей степени верноподданническому выступлению на съезде, «подсиживать» Сталина он не собирался и предложил всем партийным организациям руководствоваться в своей работе «предложениями и задачами, изложенными товарищем Сталиным в его речи». Его речь много раз прерывалась «бурными аплодисментами», но многие воспринимали их не как дань Сталину, а как авансы самому Кирову.

Однако Сталин остался Сталиным и, заявив, что именно сейчас партия как никогда едина, в какой уже раз заговорил о тех ее «некоторых членах», которые почему-то считают, что бесклассовое общество появится само собой, что они могут ослабить классовую борьбу и сделать более умеренной диктатуру пролетариата. «Если бы эта путаница во взглядах и эти небольшевистские настроения овладели большинством нашей партии, — заявил он, — партия оказалась бы деморализованной и разоруженной. Вот почему нельзя говорить, что борьба не кончена и нет больше необходимости в политике наступления социализма».

И хотя Сталин говорил о «некоторых членах», сам он был недоволен всей партией. Потому и поручил затеянную им партийную чистку не Центральной контрольной комиссии, а подобранным им самим людям. Члены ЦК, по его глубочайшему убеждению, были настроены слишком снисходительно к промашкам коммунистов, да и позволяли себе все больше не нравившееся ему вольнодумие.

И в самом деле, как посмели все эти в общем-то заслуженные в партии и стране люди выступать на пленумах и заседаниях ЦК с критикой управления народным хозяйством? Для все более входившего во вкус самодержца Сталина это было уже даже не вызовом, а самым настоящим преступлением. Лично перед ним.

Ну а поскольку он пока еще не мог пересажать всю Контрольную комиссию, то решил заменить ее новой, которая поменьше бы совала нос не в свои дела и побольше занималась бы проверкой исполнения решений ЦК. А иными словами, была бы полностью подотчетной ему и никому больше.

Конечно, все эти решения готовились не на пустом месте. Сталин чувствовал свое все увеличивающееся отчуждение от тех партийцев, которые успели поработать с Лениным. Что не замедлило сказаться на результатах выборов в Центральный Комитет, которые состоялись 10 февраля и повергли Сталина в ярость. В то время как против Кирова было подано всего три голоса, Сталин получил 270 отводов! Иными словами, против него проголосовала четвертая часть всех делегатов, и в ЦК он прошел только потому, что число выдвинутых кандидатур было равно числу избираемых членов ЦК.

Сталин не стал «изобретать велосипед» и приказал заменить цифру 270 на 3. Именно тогда он, судя по всему, и произнес свою знаменитую фразу: «Важно не как голосуют, важно, как считают!» И когда собравшиеся на специальное заседание члены ЦК в 1957 году попытались разобраться в документах XVII съезда, они так и не смогли обнаружить 267 избирательных бюллетеней.

Поскольку голосование было тайным, Сталин не мог знать, кто именно был против него. Да это его и не волновало. Парой сотен человек больше для него не имело особого значения. Пройдет совсем немного времени, и он отомстит всем ленинцам, арестовав и расстреляв три четверти делегатов съезда.

Так «съезд победителей», или, как его назвал американский историк Роберт Такер, «съезд примирения», по сути, превратился в съезд «окончательного отхода Сталина от большевистской партии». И от ленинской, добавили бы мы...

И уж, конечно, после столь печального для Сталина голосования у него уже не было сомнений: с этой партией надо кончать.

Да, Бухарин, Зиновьев, Каменев, Рютин и иже с ними валялись в ногах у Сталина и каялись на каждом углу в своих грехах. Но их вопли не стоили ломаного гроша, и Сталин знал это лучше всех. И для него было важно уже даже не то, что они говорили, а то, что думали. А думали они о нем плохо. Иначе и не могли. Да и что они могли думать о человеке, которого всегда считали серым пятном и полной бездарностью?

Да и не в них уже, по большому счету, было дело. Каждый из этих людей имел массу поклонников, и заставить их думать по-другому уже невозможно. А ему, Сталину, нужна теперь своя, сталинская, партия, и все те, кто когда-либо был не с ним, должны уйти. И лучше всего в небытие. Конечно, он слишком осторожен и хитер, чтобы начинать расправу сразу же после окончания столь позорно закончившегося для него съезда.

Внешне партийное «примирение» выглядело весьма привлекательно. Многие бывшие оппозиционеры получили высокие посты, и тот же Бухарин стал главным редактором газеты «Известия». Но это только внешне... И пока прощенные Сталиным и партией радовались новой жизни, вождь готовился к решающим битвам... с ленинской партией. И было уже совершенно не важно, существовал ли на самом деле против него заговор и на место Сталина прочили Кирова со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Главное то, что сам Сталин верил в него... В который уже раз он явил себя выдающимся политическим игроком, заводя свои жертвы в тупик и сталкивая их лбами, а сам оставался в тени. Справедливости ради, надо все же напомнить, что он имел перед всеми своими реальными и надуманными противниками огромное преимущество, поскольку на него работала его тайная полиция с целой армией осведомителей. И, конечно же, он знал о всех политических деятелях практически все.

Однажды провозгласив, что кадры решают все, Сталин остался верен своему лозунгу и сразу же после XVII съезда принялся расставлять на ключевые посты тех людей, которым он в то время доверял. И самым главным назначением стало выдвижение Ягоды на пост руководителя НКВД. Другой преданный Сталину чекист, Агранов, стал заместителем Ягоды.

Огромное значение имело и назначение верного вождю Лазаря Кагановича на должность председателя новой Контрольной комиссии. Ну и, конечно же, создание Генеральной прокуратуры, которую возглавил печально известный Андрей Вышинский. Именно он буквально стелился под Сталина на «шахтинском» процессе, и вождь заметил его.

К тому же времени относятся и первые упоминания о «специальном секторе» личного секретариата Сталина, который осуществлял тайные связи вождя с НКВД. И здесь особенно отличались личный секретарь Сталина Поскребышев и Агранов. Именно они обсуждали самые грязные комбинации, многие из которых и по сей день покрыты завесой тайны. Сразу же после съезда Сталин выдвинул и таких в основном тоже печально известных деятелей, как Ежов, Берия, Маленков, Жданов и Хрущев. По инициативе Сталина был реорганизован Секретариат ЦК. Теперь в него помимо его самого и Кагановича, вошли Киров и Жданов. Был изменен и статус ОГПУ, которое стало частью преобразованного НКВД. В то же время провинциальные прокуроры получили приказ из Москвы прекратить репрессии против инженеров и хозяйственников.

Трудно сказать, что хотел сказать всем этим Сталин, и тем не менее в измученной стране появились первые надежды на то, что жестокая политика коллективизации и первых пятилеток уходит в прошлое. Эти надежды подтверждались некоторыми сдвигами в экономике, и контрольные цифры второй пятилетки были уже намного реалистичнее, в чем была большая заслуга Орджоникидзе.

Заготовки зерна в 1933 году превысили на целых 27% уровень прошлого года, и Центральный Комитет принял в ноябре 1934 года решение отменить в следующем году хлебные карточки, закрыть специальные политотделы на МТС и расширить права крестьян по обработке их приусадебных участков. Однако за кулисами всех этих радужных событий в то же время вынашивались совсем другие планы. Даже при всем своем желании Сталин не мог позабыть страшной для него цифры 270 и прекрасно понимал, что за видимым единством положение в партии далеко не так однозначно.

И уж кто-кто, а он-то прекрасно знал, что ему высказали бы «раскаявшиеся» оппозиционеры, если бы не боялись снова оказаться в тех самых местах, которые принято называть не столь отдаленными. Впрочем, Сталина это уже мало волновало. И то, что никакого широкого заговора не существовало и в помине, уже не имело никакого значения.

Главное, что сам Сталин был уверен в нем и намеревался раз и навсегда покончить с проявлением подобного свободомыслия. И как знать, не начал бы он охоту за «партийными ведьмами» сразу же на съезде, если бы Политбюро дало бы «добро» на расстрел Рютина. Ну а поскольку это самое «добро» он так и не получил, ему оставалось только одно: ждать удобного момента или самому спровоцировать этот самый момент.

Конечно, сам он не отдавал приказов ни Ягоде, ни Вышинскому, ни Агранову. Да и зачем, если у него был для этих темных дел такой преданный и услужливый человек, как его личный секретарь Поскребышев, который и стал посредником между вождем и народным комиссаром Аграновым.

Что же касается члена Политбюро Кирова, то он стал членом Секретариата Центрального Комитета, как и секретарь Горьковской парторганизации

А.А. Жданов. Теперь никто не сможет сказать точно, был ли назначен Киров секретарем ЦК по решению Сталина или же это был шаг, направленный в первую очередь против Сталина.

Что же касается их личных отношений, то, как свидетельствовали бывшие в курсе всех партийных дел люди, холодный и жесткий Сталин тянулся к всегда открытому и жизнерадостному Кирову. И, как говорили хорошо знавшие Сталина люди, он только к Бухарину чувствовал такую же привязанность. Что не помешало ему после долгих издевательств над «Бухарчиком» его расстрелять.

Ну а пока... Сталин с Кировым дружили семьями, вместе отдыхали, а в 1924 году Сталин послал Кирову один из немногих подписных экземпляров своей книги «О Ленине и ленинизме» с многозначительной надписью: «С.М. Кирову, моему другу и любимому брату, от автора. Сталин». Да и на печально знаменитом XVII съезде Сталин вместе со всеми делегатами долго и горячо аплодировал Кирову. Но все это было опять же внешними проявлениями дружбы. И знающих Сталина людей вряд ли могла тронуть столь трогательная надпись на книге «другу и брату».

Уж кто-кто, а они прекрасно знали: стоит Сталину только в чем-то заподозрить любого из их, и его уже ничто не спасет. Вряд ли под эту категорию не попадал и «любимый брат», который, как ни крути, а стоял в оппозиции к той политике, которую проводил Сталин. Да, называлась эта оппозиция иначе, но сути дела не меняла, и неприятная цифра 270 не давала Сталину спокойно спать. Это были не просто голоса, а живые люди, честные и смелые, не желавшие мириться с ним.

Тем не менее он пошел на некоторые послабления в отношении Кирова, и в то время как назначенного секретарем ЦК Жданова освободили от его должности в Горьком, Кирову было дозволено остаться в Ленинграде и совмещать работу в местной партийной организации с обязанностями секретаря ЦК.

Конечно, подобное раздвоение Сталину не нравилось, и он хотел держать Кирова возле себя в Москве, чтобы удобнее наблюдать за ним. Так, на всякий случай. Даже при всем своем желании он не мог забыть, какими овациями встретил Кирова ненавистный ему съезд. Не нравилось ему и то, что Киров проявлял в делах достаточную самостоятельность, какой всегда отличалась в общем-то до поры до времени независимая ленинградская парторганизация. И когда он узнал, что Киров принял его ярого противника Д.Б. Рязанова, то был вне себя от охватившего его гнева.

В июне 1934 года, когда по инициативе Сталина был принят закон об измене Родине, который предусматривал только одно наказание — смертную казнь и вводил ответственность членов семьи, последовало новое столкновение. И если со смертной казнью самих предателей Киров смирился, то «справедливость наказания» его родственников вызвала у него серьезные возражения.

В конце лета Сталин отправился на очередной отдых в Сочи, куда и пригласил с собой двух новоиспеченных секретарей ЦК. По воспоминаниям очевидцев, это был не совсем приятный для всех троих отдых. Без того тяжелый в общении Сталин то и дело переводил разговор на переезд в Москву, и уставший от бесконечных уговоров Киров, в конце концов, заявил, что останется в Ленинграде до конца первой пятилетки. Они расстались не очень довольные друг другом. Кирова коробили настойчивость и грубость Сталина, а тому все больше не нравилась самостоятельность ленинградского вождя, да и как-то было уже непривычно слышать отказы на свое предложение.

Как уверяли некоторые посвященные в партийные тайны, после отпуска Сталин резко изменил отношение к Кирову и почти перестал ему звонить. И, по воспоминаниям Микояна, тот очень быстро почувствовал со стороны вождя «враждебность и мстительность». И кто теперь может сказать, что думал сам Сталин, когда хмуро наблюдал за увозившей с его дачи «любимого брата» машиной...



ЧАСТЬ VI 

БОЛЬШАЯ СТИРКА



ГЛАВА ПЕРВАЯ

В конце ноября 1934 г. Киров в последний раз встретился со Сталиным на пленуме Центрального Комитета, а 1 декабря был застрелен бывшим партийным работником Леонидом Николаевым в коридоре Смольного, всего в нескольких шагах от своего кабинета.

Узнав о случившемся, Сталин позвонил секретарю ЦИК А.С. Енукидзе и, без всякого на то одобрения Политбюро, продиктовал ему постановление ЦИК и СНК СССР «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик». С предельно ясным указанием: следствия по терактам и террористическим организациям заканчивать в срок не более десяти дней, дела слушать без участия сторон, кассаций не принимать, а приговор к высшей мере приводить сразу же после его оглашения.

Что это было? Порыв оскорбленного в лучших чувствах человека, который потерял «любимого брата», или приведение в исполнение давно задуманного? Даже при всем своем желании недовольный положением в партии Сталин не мог не думать о подходящем предлоге для ее окончательного преобразования в тот самый орден меченосцев, о котором он мечтал. И вот теперь, получив этот самый предлог (да еще какой!), он даже не мог дождаться одобрения Политбюро.

В Ленинград Сталин выехал специальным поездом вместе со Ждановым, Ворошиловым, Молотовым, Ежовым, Ягодой и Аграновым.

На перроне его встретило руководство партийной организации ленинградского управления НКВД. Не подав никому руки, Сталин ударил начальника управления Ф.Д. Медведя по лицу. Затем, так и не проронив ни слова, он вместе с Молотовым, Ворошиловым, Косаревым, Ждановым и работниками Ленинградского комитета партии во главе со вторым секретарем обкома М.С. Чудовым отправились допрашивать убийцу. Присутствовали на допросе и чекисты, среди которых не было только отдыхавшего на Черном море И. Запорожца.

Это был странный допрос. После того как Сталин спросил Николаева, из-за чего он убил Кирова, тот понес какую-то околесицу, а потом упал на колени и, указав рукой на чекистов, прокричал: «Это они заставляли меня это сделать!» После чего те принялись колотить его рукоятками пистолетов до тех пор, пока он не потерял сознание.

Однако на этом странности не кончились, и вместо Борисова, ожидаемого начальника охраны Кирова, к Сталину явился один из высокопоставленных чекистов и доложил... о неожиданной гибели этого самого Борисова. Сегодня уже никто не скажет, поинтересовался ли Сталин тем, как погиб этот человек, которого везли к нему на допрос. А ушел он из жизни и на самом деле странно.

По какой-то необъяснимой случайности (а может, как раз объяснимой) Борисова посадили в кузов крытого грузовика, где вместе с ним разместилось еще несколько чекистов. Когда машина проезжала мимо какого-то склада, сидевший рядом с шофером чекист рванул за руль. Шоферу удалось избежать прямого столкновения, однако даже этого слабого удара оказалось достаточно, чтобы из всех находившихся в кузове машины погиб именно Борисов!

Конечно, врачи подтвердили гибель Борисова в автокатастрофе. Но после смерти Сталина некоторые из них дали письменные показания в ЦК, в которых сообщали о том, что на самом деле смерть Борисова наступила от ударов тяжелыми предметами по голове.

И здесь поражает отнюдь не убийство Борисова, который мог рассказать что-то такое, чего не следовало знать могущественному генсеку, а поведение самого Сталина. Довольно трудно поверить в то, что он, повсюду видевший происки врагов, не распорядился выяснить, что же на самом деле произошло с Борисовым. Да и кому не покажется подозрительным только одно то, что начальник охраны убитого Кирова так нелепо погибает в самый неподходящий для этого момент?


* * *

Но... Сталина куда больше заинтересовало собранное на Николаева досье, из которого явствовало, что у убийцы Кирова был брат Петр, который то и дело бегал из Красной Армии и общался с «открытыми белогвардейцами», а потому и сам был «законченным белогвардейцем».

Ну а поскольку убийца Кирова «прятал» брата в своей квартире, то это по какой-то более чем странной логике означало, что «между открытым белогвардейцем» Петром Николаевым и его братом Леонидом Николаевым, членом зиновьевской группы в Ленинграде, а впоследствии убийцей тов. Кирова, не осталось никакой разницы, что делало Леонида Николаева в глазах компетентных органов «врагом партии и белогвардейцем чистой воды»... задолго до убийства Кирова.

Но и это было еще не все! Так как брат одного из лидеров зиновьевской оппозиции Владимира Румянцева служил в армии Юденича, то как-то само собой получалось, что «зиновьевская группа с ее ненавистью к партийному руководству и двурушничеством в партии... могла состряпать для этих выродков «подходящую идеологию», могущую служить «оправданием» их белогвардейских дел».

Прочитал Сталин и служебную записку ленинградских чекистов о выявлении ими зиновьевской группы, с которой те ознакомили Кирова еще летом. Однако тот не дал разрешения на их арест. «Мы, — заявил он, — и без репрессий вернем этих людей на свою сторону!» Чего сам Сталин, конечно же, делать не собирался. А потому и взглянул на эту группу совсем другими глазами. Затребовав список всех известных чекистам «зиновьевцев», он превратил эту самую группу в «ленинградский центр». А для компании добавил к нему еще и центр «московский».


* * *

Контроль над расследованием убийства Кирова Сталин поручил члену Секретариата ЦК Н.И. Ежову и возглавившему следственную комиссию Я.С. Агранову. Поскольку убийство Кирова произошло в бывшей вотчине Зиновьева, Сталин приказал арестовать всех его бывших соратников на предмет выяснения их связей с Николаевым.

Пока шло следствие, почувствовавшие большую кровь органы как следует размялись и в день похорон Кирова расстреляли около 100 человек в обеих столицах. На этом ученики «железного Феликса» не остановились и на следующий день расстреляли 9 «врагов» в Минске и 28 в Киеве. Было покончено и с большой группой (102 человека) бывших белогвардейцев и украинских интеллигентов, которых обвинили в террористической деятельности. Благо, внесенные Сталиным изменения в уголовные кодексы позволяли творить все, что угодно. В убийстве Кирова их, правда, не обвинили, а вот их казнь явилась сигналом для развязывания оголтелой газетной кампании против «врагов народа».

И уже 7 декабря 1934 года в газетах появилось «Обвинительное заключение», в котором говорилось, что убийство Кирова являлось лишь небольшой частью того, что было задумано врагами народа. А задумано ими было убийство Сталина и всех его верных соратников.

Что же касается «ленинградской террористической группы», то, как «выяснилось», ее возглавлял бывший секретарь Выборгского райкома комсомола И.И. Котолынов, который получил 5 тысяч рублей от... «одного иностранного консула», являвшегося посредником между ленинградскими контрреволюционерами и Троцким!

Сам Николаев, которому обещали сохранить жизнь, «признался», что состоит членом в бывшей «зиновьевской оппозиции», превратившейся в «ленинградский центр», который и решил убрать Кирова. Поведал он следователям и о том, что убийство Кирова являлось лишь первым звеном в длинной цепи планируемых центром преступлений и что, в конце концов, они собирались убить Сталина и чуть ли не всех членов Политбюро.

Большинство членов этого самого центра видели Николаева в первый раз в жизни, что совсем не помешало судьям эту самую жизнь у них отнять. И напрасно насмерть перепуганный Зиновьев выступал с гневными осуждениями «подлого убийства» Кирова. Очень скоро он вместе с Каменевым, одним из организаторов Русского бюро Залуцким и другими руководителями бывшей «новой» оппозиции были арестованы. А еще через две недели все они встретились на скамье подсудимых. Надо ли говорить, что суд сопровождался требованиями «широкой общественности» расстрелять мерзавцев.

Однако доказать связь «московского» центра с убийством Кирова судьям так и не удалось. Тем не менее посадили всех. Причем Зиновьев был осужден на 10 лет, а Каменев — только на 5 лет лишения свободы. Но Сталину этого было уже мало, в январе 1935 года все партийные организации страны получили закрытое письмо ЦК, в котором содержалось требование бросить все силы на борьбу с врагами народа.

Партийцы поняли призыв как надо, и уже очень скоро по многим городам, и особенно по гнезду «зиновьевцев» — Ленинграду, прокатилась новая волна арестов, названная в лагерях «кировским потоком».

А затем случилось то, последствия чего коренные москвичи и петербуржцы (если они, конечно же, еще остались) чувствуют и по сей день. Из обеих столиц началось массовое выселение всех тех «бывших», которые еще несли в себе остатки русской культуры, и теперь в Москве и Ленинграде, согласно заявлению редактора «Ленинградской правды», «имели право жить только настоящие пролетарии, только честные труженики».

Ну а к чему все это привело, лучше всех поведал М. Булгаков в «Собачьем сердце», когда в квартирах Преображенских появились швондеры и шариковы.

Так было положено начало «Великой стирке», в ходе которой будет убито несколько миллионов ни в чем не повинных людей. И далеко не случайно Евгения Гинзбург в своей известной книге «Крутой маршрут» говорит о том, что печально знаменитый 1937 год начался с первого декабря 1934-го...


* * *

И по сей день не утихают споры о том, был ли Сталин инициатором этого убийства. Как и всегда в таких случаях, мнения разделились.

Сталинисты и по сей день славят необыкновенную гуманность своего кумира и продолжают убеждать, что Сталин любил Кирова и убивать его не хотел. При этом чаще всего они ссылаются на таких людей, как Н. Власик, который писал в своих «Записках»: «Больше всех Сталин любил и уважал Кирова. Любил его какой-то трогательной, нежной любовью. Приезды т. Кирова в Москву и на Юг были для Сталина настоящим праздником. Приезжал Сергей Миронович на неделю, две. В Москве останавливался на квартире у т. Сталина, и И.В. буквально не расставался с ним».

Объясняли они нежелание Сталина убивать Кирова и тем, что он терял, несмотря на некоторые разногласия, одного из своих самых преданных сторонников. «Потрясенный смертью Сергея Мироновича, — писал Рыбин, — Сталин за эти дни осунулся и почернел, оспины на его лице стали заметнее. Поцеловав покойного Кирова в губы, он еле слышно выдохнул: «Прощай, дорогой друг». После смерти жены у него не было более близкого человека».

И надо отдать им должное, перевес в этом историческом споре на их стороне. Но отнюдь не потому, что Сталин «больше всех любил Кирова» и не был способен на убийство, а по той простой причине, что прямых доказательств участия Сталина в убийстве Кирова нет. И не могло быть. Сталин был слишком осторожным, чтобы оставлять для истории такие убийственные для него улики. Да и зачем? Рядом с ним работали весьма искушенные в таких делах люди, которые и без слов понимали, что выгодно или угодно их высокому покровителю. И хорошо зная, как изменилось отношение Сталина к Кирову, которому он перестал даже звонить, могли сделать надлежащие выводы.

Что же касается антисталинистов, то они, настаивая на своем, приводят очень убедительные с точки зрения политической логики и всего того, что последовало за убийством Кирова, доводы. И они правы, хотя бы только по тому, что политика Сталина 1930-х годов была замешана на крови, и вряд ли Сталин со своей подозрительностью и мстительностью мог просто так отмахнуться от «великого гражданина», которого любили многие партийцы и прочили его на место Сталина.

И это были совсем не та любовь и преданность, которые демонстрировались Сталину за должностные оклады, а та самая настоящая человеческая любовь, которую нельзя купить ни за какие деньги. «Я считаю, — напишет в своих воспоминаниях Н.С. Хрущев, — что оно (убийство Кирова) было организовано Ягодой, который мог действовать только по секретному поручению Сталина, полученному, как говорится, с глазу на глаз».

Однако вся беда подобных заявлений в том, что, не имея никакого документального подтверждения, они так и остаются всего лишь версиями. И лучше не выступать в этом запутанном деле прокурором или адвокатом, а попытаться, по возможности беспристрастно, еще раз взглянуть на убийство «великого гражданина».

Любил ли Сталин Кирова, да еще больше всех, как утверждает Власик? На этот вопрос мог бы ответить только сам Сталин. А вот симпатизировать и по-своему тянуться к нему он, конечно же, мог. Сталин был очень одиноким человеком и, судя по всему, нуждался хоть в каком-то тепле. И этого самого тепла всегда приветливый и жизнерадостный Киров мог дать куда больше, нежели те же Молотов и Ворошилов.

Но достаточно ли было этой самой привязанности (пусть даже и любви) Сталину для того, чтобы не избавиться от Кирова? Не в декабре 1934-го, а вообще. Ведь при всех симпатиях, какие испытывал Сталин к Кирову, не надо забывать, что по своим политическим воззрениям это были совершенно разные люди. Киров, останься он жив, вряд ли смирился бы с тем постоянным нагнетанием напряженности в стране, к которой стремился Сталин, и рано или поздно вступил бы на тропу войны. И если Сталин-человек еще мог пожалеть Кирова, то Сталин-политик — никогда!

Что бы там ни говорили, смерть Кирова была выгодна Сталину по многим причинам. Особенно после XVII съезда партии, который еще раз заставил его взглянуть на жестокую действительность не со страниц «Правды», а из высокого кресла руководителя страны.

Да, сам Сергей Миронович поспешил заверить вождя в своей лояльности к нему. Ну а что он, с другой стороны, мог ответить? Хочу на твое место? Возможно, Киров и верил в то, что говорил, и та речь, которую он произнес на XVII съезде, скорее подходила к кавказскому застолью, нежели к партийному форуму. Вот только верил ли ему Сталин?

И дело даже не в вере. Это категории скорее для ревнивого мужа, нежели для большой политики. А вот видел ли Сталин отличавшегося не только веселым нравом, но и известным свободомыслием Кирова в своем партийном ордене, где правом слова обладал только его магистр? Другое дело, что в декабре 1934-го критическая масса их отношений еще не достигла той точки, за которой следовал взрыв. И Киров еще ни разу не посягнул на его власть. А на авторитет?

Они жили не в безвоздушном пространстве, и окружавшие их люди не могли не видеть той огромной разницы между двумя этими людьми. Сравнение здесь было не в пользу Сталина. Очень многие предпочли бы работать с Кировым, а не терпеть мучения общения со Сталиным. Все это говорится отнюдь не для того, чтобы подвести читателя к мысли о виновности Сталина. Отнюдь! Просто оцениваются отношения между двумя политиками, только и всего.

Вряд ли кто-нибудь будет отрицать, зная сложившиеся тогда отношения между Сталиным и Лениным, что смерть Ленина была не выгодна Сталину. Проживи Ленин хотя бы еще год, и Сталину никогда бы не видать тех партийных высот, на какие его вознес сам Ленин. И ничего здесь удивительного нет. Все дело было в политической конъюнктуре, которая складывалась не в пользу Сталина. А все остальное было только лирикой...

Так и здесь. Никто не утверждает, что именно Сталин отдал приказ убить Кирова, но то, что он уже мог не устраивать его как политик, несомненно...


* * *

Ну а почему так нежно любивший Кирова Сталин не провел настоящего расследования его убийства? А ограничился лишь спектаклем, который разыграли в его присутствии чекисты?

Если Николаев, как следовало из собранного на него чекистами досье, был «отъявленным белогвардейцем» задолго до убийства Кирова, то чем же все они руководствовались, дважды отпуская отъявленного контрреволюционера? Причем задержанного, кстати сказать, не с букетом цветов, а с заряженным пистолетом и маршрутами передвижения Кирова. И почему они не только не арестовали «отъявленного белогвардейца» и не усилили бдительность, а сделали все возможное, чтобы «террорист-зиновьевец» проник в Смольный и убил Кирова?

Как хотите, но здесь даже все рассуждения об извечном русском бардаке кажутся неуместными. В НКВД работали достаточно ответственные и подготовленные люди, и они не могли не знать, что их ждет за преступную халатность. Если только... она не была санкционирована кем-то «сверху». Особенно если учесть, что все основания расправиться с Кировым у Николаева были.

Не сумевший удержаться на хорошей должности, Николаев был исключен из партии за то, что не пожелал работать на заводе. И во всем этом оказался виноват не кто иной, как сам Киров. Но еще больше он был виноват в том, что сожительствовал с женой Николаева. И как знать, не сообщили ли ему заинтересованные лица (чтобы еще больше разжечь ненависть) об этом печальном для ревнивого мужа факте. Учитывая, конечно, и то, что «отъявленный белогвардеец» был не здоров психически.

Кто мог дать такое указание? Да только тот, кто командовал всеми этими борисовыми и медведями. То есть не кто иной, как народный комиссар внутренних дел Г. Ягода! Собственной, так сказать, персоной.

Кирова охраняли отнюдь не недоумки, и уже после первого задержания Николаева с заряженным пистолетом Запорожец доложил об «отъявленном белогвардейце» самому Ягоде. И человек, в чьи прямые обязанности входила охрана высокопоставленных партийцев, не только не обеспокоился, но и приказал... отпустить потенциального террориста на все четыре стороны. Правда, сделал он это не сразу, а через несколько часов. Зачем ему понадобилось это время? Доложить о случившемся кому-то еще более высокопоставленному, а потом ждать его решения? Об этом можно только догадываться.

В 1938 году арестованный Ягода скажет на суде, что приказы он получал от Енукидзе и Рыкова. Но это было явной ложью, и получал он все указания, если, конечно, получал, от куда более влиятельных лиц.

Не насторожило бдительных чекистов и второе появление Николаева рядом с Кировым все с тем же готовым к бою пистолетом. Ну а 1 декабря все было сделано, словно по задуманному кем-то сценарию. Киров вообще не собирался в тот день быть в Смольном и заехал, в общем, случайно, и тем не менее Николаев оказался там. Не совсем понятно, почему рядом с Кировым не было начальника охраны Борисова, которого словно специально задержали на входе, а потом убили.

Если Ягода на самом деле действовал с ведома Сталина, как это утверждал Хрущев, то все становится на свои места. Вот только отдал бы сам Сталин своему наркому такой приказ, пусть и с глазу на глаз? Думается, вряд ли. И дело было даже не в том, что бывший подпольщик привык действовать из тени. Еще с 1928 года, когда Сталину стало известно о поддержке Ягодой Каменева и Рыкова, он стал относиться к нему с повышенной осторожностью.

Да, после смерти Дзержинского в 1926 году Ягода с подачи Сталина стал заместителем Менжинского и начал играть все более заметную роль в ОГПУ. Но уже во время дебатов о введении чрезвычайных мер на селе в 1927 году Ягода, к явному неудовольствию Сталина, выступал за более умеренную политику. Почему Сталин сразу же не отделался от непокорного его воле человека? Только потому, что в столь напряженное время, когда чекисты громили «кулаков» и «вредителей производства», посчитал несвоевременным затевать чистку в самой верхушке ОГПУ? Или из-за поддержки Ягоды некоторыми членами Политбюро?

Все может быть. Но уже в 1931 году Сталин сделал все возможное, чтобы ослабить позиции Ягоды и его ближайших сподвижников. Для чего и назначил на должность первого заместителя ОГПУ наркома РКИ и члена президиума ЦК ВКП(б) И.А. Акулова.

Ну а если верить такому компетентному человеку, каким являлся известный работник ОГПУ А. Орлов (Лев Фельдбин), то Акулова уже изначально прочили на должность председателя. Однако Ягоде «удалось добиться дискредитации Акулова и убедить Сталина убрать его из органов».

Что тоже выглядит не совсем убедительно. Да, дискредитировать Акулова было можно, но как мог Сталин поверить человеку, который был близок с Каменевым и Бухариным? И не просто человеку, а руководителю своей тайной полиции, призванной бороться именно с этими самыми Каменевыми! И не просто поверить, но и сделать его на XVII съезде членом ЦК! Что-что, а дружба с Каменевым по тем временам могла стоить головы! Да при любых раскладах Сталин вряд ли стал бы говорить с Ягодой о столь деликатном деле. Для этого у него были его секретари по «грязным делам».

Были ли у самого Ягоды основания желать смерти Кирова? Возможно, что и были. Отношения между ними не сложились. Особенно после того, как осенью 1934 года в Казахстане Киров увидел, что творили работники ГПУ с высланными туда кулаками, и высказал Ягоде все, что он думал о его службе и о нем самом. По словам бывшего в курсе всех этих дел А. Рыбина, Ягода «воспринял все как удар по собственному престижу и затаил на Кирова уже личную злобу».

Вряд ли Ягоду радовало и то, что именно Кирову Сталин предложил в середине 1934 года взять на себя через Секретариат ЦК кураторство над НКВД, поставив Ягоду в его прямое подчинение. Он хорошо знал принципиальность Кирова и вряд ли сомневался, что после стычки с ним ничего хорошего его не ждет. Другое дело, было ли всего этого достаточно для убийства. И тем не менее именно Ягода и подчиненные ему люди сделали все возможное, чтобы Кирова убили. За что Медведев и получил от Сталина пощечину.

Но если отбросить участие в этом убийстве Сталина, то... Ягоду направляла какая-то таинственная третья сила. Кто это был? Об этом можно только догадываться. Но предположить, конечно, можно. Если вспомнить, что ни в какие времена в партии не было того самого братского единства, о котором так любили рассказывать непосвященным в партийную кухню большевики.

И чаще всего именно все эти политбюро и секретариаты напоминали собою населенный ядовитыми пауками террариум, в котором никто не мог быть спокоен за свою безопасность. Не были исключением и сталинские Политбюро и ЦК, в которых во все времена плелись интриги и одни фавориты сменяли других. Но даже среди них в то время вряд ли были люди, которые пожелали бы убить Кирова. Да, была группа «бакинцев», старых большевиков, которые работали вместе со Сталиным в Баку, и те же Орджоникидзе и Микоян принимали участие в «чаепитии» у Петровского.

Да, они говорили о необходимых перестановках в высшем эшелоне власти, но в то же время не думали (во всяком случае, пока) выступать против Сталина, которому собирались предложить пост председателя Совета министров. И дело здесь было даже не в том, что ничего обидного в должности, которую занимал сам Ленин, не было. «Бакинцев» объединяла открытая неприязнь к Молотову, который, по словам Орджоникидзе, «травил» его в Совнаркоме. Обрезал Молотов и все его связи в Наркомтяже, убрав из него всех его «закавказских» товарищей.

Помимо личных обид многие «бакинцы» считали Молотова чуть ли не главным проводником жесткой политики и «защитником перегибов». И если уж говорить о каком-то заговоре, который существовал накануне съезда, то это был скорее антимолотовский, нежели антисталинский заговор. Хотя теперь и это кажется в общем-то наивным. Можно подумать, что ни Микоян и ни Орджоникидзе не знали, кто является главным творцом террора в стране.

Хотя возможно и другое: обвиняя Молотова в жесткой политике, они так или иначе снимали со Сталина всю ответственность и в то же время давали ему понять, что надо пересмотреть свое отношение к внутренней политике.

Главную же ставку в борьбе с Молотовым «бакинская» группа, в которую помимо Орджоникидзе и Микояна входили Б.П. Шеболдаев, И.М. Варейкис и М.Д. Орахелашвили, делала на Кирова, которого хорошо знали по совместной партийной работе во время Гражданской войны на Северном Кавказе ее члены.

Хорошего мнения о Кирове был и руководитель Украины Г.И. Петровский, с которым Сергей Миронович тоже успел поработать. И вполне возможно, что «бакинцы» очень рассчитывали на то, что с выдвижением Кирова они смогут значительно подняться по иерархической лестнице.

Другое дело, что они видели Кирова на посту генсека уже не с такими широкими полномочиями, какие имел Сталин и которые в конечном счете и привели его к власти. Сергей Миронович должен был заниматься сугубо организационными партийными делами, делать то, что делали все первые секретари партии до того самого дня, как это самое кресло занял сам Сталин.

Знал ли Сталин об этих планах? Надо полагать, что знал. Почему не поддержал «старых товарищей»? Да только по той простой причине, что не хотел падения Молотова и усиления «либералов». По той же причине не был избран в Политбюро и Ягода, несмотря на старания прославлявших его друзей-писателей и руководства ОГПУ. Более того, как только Ягода занял место умершего в мае 1934 года Менжинского, Сталин упразднил ОГПУ и назначил его комиссаром внутренних дел.

Формально Ягода получил повышение, поскольку теперь ему была подчинена милиция. Но... борьба с уголовниками и вся ответственность за нее вряд ли входили в его в высшей степени амбициозные планы. Конечно, он переживал случившееся. Одно дело возглавлять Главное политическое управление, само название которого подчеркивало важность его работы, и совсем другое в общем-то обычный комиссариат. И как знать, не ему ли по тем временам убийство Кирова было нужнее, чем Сталину?

Уж кто-кто, а Иосиф Виссарионович нашел бы способ развязать террор и без Кирова. А вот Ягода мог к этому времени оказаться не у дел. Потому так и уцепился за Николаева. Хорошо зная нрав Сталина и его отношение ко многим партийцам ленинского призыва, он ясно представлял себе, какая «охота на ведьм» начнется после убийства или хотя бы только покушения на Кирова. И именно он, Ягода, должен был сыграть в этой охоте первую скрипку, как в свое время с Дзержинским, чей политический вес значительно увеличился после покушения на Ленина. Но в таком случае он должен был действовать один, чего не мог сделать даже при всем своем желании.

Конечно, занимавший столь важный пост Ягода мог быть инструментом для дестабилизации обстановки в СССР в руках каких-то мощных внешних сил. За границей прекрасно знали о намерении советского руководства отменить с 1 января 1935 года карточную систему распределения продуктов, что говорило хоть о каком-то сдвиге в лучшую сторону и не могло не порадовать население после всех ужасов первых лет коллективизации и индустриализации. В то время как убийство Кирова возвращало страну в период снова обострившейся классовой борьбы. Но в подобное как-то не верится. И как ни рассуждай, мы снова оказываемся в кругу тех самых вопросов, с каких и начали наше расследование.

Через несколько лет появятся новые сведения, вроде рассказа старого члена партии И.П. Алексахина о его встрече в заключении с бывшим начальником Петропавловского НКВД Дубошина. Тот и поведал ему о том, как к нему в гостиничный номер в московском «Селенте», где обычно останавливались чекисты, зашел высокопоставленный работник НКВД и сообщил, что в Ленинграде готовится страшное убийство.

Но подобные рассказы выглядят весьма наивно. Да и что это за «высокопоставленный работник НКВД», который первому встречному доверяет тайну, стоившую ему головы! Все это, конечно, чепуха. И если что по-прежнему и вызывает подозрение, так это то, как безобразно было проведено расследование. И почему внимательно следивший за ним Сталин столь либерально обошелся с виноватыми чекистами во главе с самим Ягодой?

Все так или иначе причастные к этому делу работники НКВД будут расстреляны, но это случится только в 1937 году. А тогда они получили за свое преступное головотяпство до смешного маленькие сроки. И это при том, что был убит не кто-нибудь, а «любимый брат» самого Сталина.

И почему повсюду видевший «террористов», троцкистов и зиновьевцев Сталин не распознал ни одного из них в том же Ягоде, дважды отпускавшего «отъявленного белогвардейца»? И не был ли и сам Ягода членом какого-нибудь центра? А вместе с ним и все эти медведи, запорожцы и борисовы, без преступного попустительства которых никакой Николаев никогда не смог бы проникнуть в Смольный? Или Сталин не знал, что всего за несколько дней до убийства Кирова было совершено покушение на его близкого товарища П.П. Петровского, которого на улице избили двое неизвестных?

А жена так удивительно вовремя погибшего Борисова? Стоило только ей попросить помощи у одного из людей Жданова, как ее тут же упрятали в психушку, где она через несколько дней скончалась от «отравления». Ответов на эти вопросы нет и, наверное, не будет никогда. И, как это ни печально, убийство Кирова навсегда останется тайной.


* * *

И все же, думается, это дело гораздо проще, и Киров действительно был убит никакими не троцкистами, а ревнивым мужем и неудачником в жизни. И, как утверждают некоторые историки, на первых допросах Николаев прямо говорил о том, что убил Кирова только за то, что тот «жил» с его женой. В чем, надо заметить, мало кто сомневался. Жена Кирова — Мария Маркус — была на несколько лет старше мужа и постоянно болела, к тому же слыла психически не совсем здоровой. Поэтому ничего не было удивительного в том, что полный сил, здоровый мужчина изменял своей быстро старевшей и к тому же еще и ненормальной жене. Особенно если учесть и то повышенное внимание, каким Киров всегда отличался в отношении прекрасного пола. И далеко не случайно по Ленинграду ходили рассказы о его прямо-таки патологической привязанности к балеринам, из-за которой Мариинский театр уже тогда стали называть Кировским.

«От своей жены, — писал в своих воспоминаниях П. Судоплатов, — которая в 1933—1935 годах работала в НКВД (ее группа, в частности, курировала Большой театр и Ленинградский театр оперы и балета), я узнал, что Сергей Миронович Киров очень любил женщин, и у него было много любовниц как в Большом театре, так и в Ленинградском. (После убийства Кирова отдел НКВД подробно выяснял интимные отношения его с артистками.) Мильда Драуле (жена Николаева. — Прим. авт.) прислуживала на некоторых кировских вечеринках.

Эта молодая привлекательная женщина также была одной из его «подружек»... Мильда собиралась подать на развод, и ревнивый супруг убил «соперника». Это убийство было максимально использовано Сталиным для ликвидации своих противников... Документов и свидетельств, подтверждающих причастность Сталина или аппарата НКВД к убийству Кирова, не существует».

И было бы очень удивительно, если бы они существовали, добавим мы. Да и кто будет свидетельствовать против себя, если бы даже такие зацепки и нашлись бы...

А если учесть и то, что, судя по всему, и сам Николаев не отличался хорошей психологической устойчивостью, то все выглядело скорее закономерным, нежели случайным. Да и почему обманутый муж не мог видеть в предложении Кирова, который пообещал ему работу в Луге, предлог отослать его подальше от нравившейся ему женщины?

Никакого медицинского обследования на предмет вменяемости Николаева проведено не было, не принималось в расчет даже то, что после убийства он упал на пол и забился в нервном припадке...



ГЛАВА ВТОРАЯ

Впрочем, это все было уже лишним, и кто бы ни был повинен в убийстве Кирова, для Сталина это уже не имело никакого значения. Политик до мозга костей, он сразу же понял, какой царский подарок сделали ему убившие Кирова люди! Даже если это был всего-навсего ревнивый муж! И теперь ему оставалось лишь как следует распорядиться этим самым подарком.

Ничего удивительного в этом не было. В большой политике так было всегда и во все времена. И теперь уже мало кого волновало, кто послал полуслепую Каплан к Ленину: левые эсеры или она пошла на покушение сама. Главное — как это было использовано. О чем Сталин, который под предлогом борьбы с белым террором, знал лучше других.

История знала немало подобных примеров, и далеко не случайно «Бюллетень оппозиции» писал еще в 1929 году: «Для того чтобы разгромить оппозицию до конца, необходимо связать оппозицию с покушениями, подготовкой вооруженных восстаний и пр. Бессильная политика лавирования и влияния, возросшие хозяйственные трудности, рост недоверия партии к руководству привели Сталина к необходимости оглушить партию инсценировкой крупного масштаба. Нужен удар, нужно потрясение, нужна катастрофа. В этой области Сталин доводит свои планы до конца».

Что ж, все правильно, и теперь, когда Сталин наконец-то получил в свои руки то, о чем мог только мечтать, троцкисты, зиновьевцы, бухаринцы и прочие «террористы» и «враги народа» были обречены. Как заодно с ними были обречены и все те, кто работал еще с Лениным и, несмотря ни на что, продолжал считать Сталина «выдающейся посредственностью партии».

И теперь, когда «умеренный» Киров лежал в гробу, Сталин мог приступить к созданию своего ордена. А заодно и предупредить всех недовольных. Теперь он был больше всего заинтересован в том, чтобы показать, что убийство Кирова являлось лишь частью далеко идущего заговора. Более того, убийство Кирова контрреволюционерами и заговорщиками он использовал и для того, чтобы доказать свою правоту о постоянно усиливавшейся классовой борьбе. Убийством Кирова он лишний раз напомнил всем партийным и государственным лидерам, какая страшная опасность грозит не только им всем, но и установленному ими режиму. Из чего следовал закономерный вывод о том, что классовую борьбу необходимо всячески усиливать.

И когда 30 марта был принят закон о наказании членов семей изменников Родины, а еще через две недели самое гуманное законодательство в мире разрешило привлекать к уголовной ответственности детей с 12 лет, никто и не подумал выступить против!

Более того, по всем партийным организациям шла кампания покаяний и признания ошибок, но если ошибки признавали куда как охотно, с отпущением грехов дело обстояло намного сложнее. Чистка партии продолжалась до конца 1935 года, и многие бывшие оппозиционеры оказались в тюрьме.

И тем не менее в руководстве партии все еще были сильны умеренные настроения, которые не позволяли слишком уж жестоко расправляться с бывшими членами Политбюро. Сталин на какое-то время вынужден был смириться с ними и сам выступил на заседании Политбюро с предложением не выносить смертного приговора Каменеву и Зиновьеву.

В то же время большинство бывших руководителей и участников «правой» и «левой» оппозиций продолжали до осени 1936 года занимать видные посты в партии и многих учреждениях. Бухарин возглавлял «Известия» и выезжал за границу на переговоры о приобретении для Института Маркса—Энгельса—Ленина части архива германской социал-демократии.

Но это вовсе не означало, что Сталин забыл о них. Он не забывал ничего! И чтобы держать своих бывших соратников в постоянном напряжении, он прибегнул к самой что ни на есть иезуитской тактике. Для чего взял за правило рассылать всем видным партийным работникам копии допросов врагов народа, в которых в той или иной связи упоминались их имена.

Получил такую копию и секретарь Магнитогорского горкома партии В.В. Ломинадзе, из которой и узнал о своем разговоре с Каменевым. А после того как Сталин прошел мимо него на одном из кремлевских приемов и не поздоровался с ним, он застрелился.

Пострадал и давний приятель Сталина — Авель Енукидзе, которого Комиссия партийного контроля во главе с Ежовым обвинила в моральном разложении и в том, что он взял на работу в аппарат ЦИК слишком уж много «бывших». За что в июне 1935 года он был исключен из партии. Надо полагать, что Енукидзе пострадал бы и без «бывших». Да и как можно было терпеть в своих рядах человека, который, слушая показания арестованных работников ЦИК, раздраженно воскликнул: «Будь у меня власть Ягоды, я бы мог зачитать здесь и еще более нелепые сказки!» По сути, это было обвинением НКВД в том, что он занимается фальсификацией.

Почему Сталин так легко сдал человека, с которым был знаком без малого сорок лет и повидал его во многих ситуациях? Во-первых, он всегда относился с подозрением к тем, кто слишком много знал о его революционном прошлом. И уж кто-кто, а Енукидзе, по всей видимости, мог немало порассказать такого, чего никому не следовало знать о вожде.

Была и еще одна причина для удара по Енукидзе. Это могло быть предупреждением группе «бакинцев», которые продолжали свои нападки на Молотова. Ну и, конечно, после убийства Кирова Сталин стал выяснять, кто поддерживал Ягоду среди сильных мира сего и каковы его отношения с «бакинцами». И кто знает, что он там выяснил.

Это станет известно только в 1938 году, когда на процессе «правотроцкистского центра» будет заявлено о том, что именно Енукидзе требовал от Ягоды ускорить убийство Кирова. В очень непростой ситуации оказался и Максим Горький, который, по сути, содержался под домашним арестом, и дело дошло до того, что сам Бухарин был вынужден проникать к нему в дом через высокий забор. Да, тогда они посмеялись над этим, но смеялись уже сквозь слезы.

Мог приложить руку к заточению Горького и Ягода, который не мог не чувствовать неприязни Сталина и всячески старался укрепить свою репутацию. Для этого он использовал порочащие писателя связи. Чего стоил только один печально известный Парвус, который хранил его зарубежные гонорары.

Да и приемный сын Горького, а заодно и брат председателя ВЦИК Свердлова служил сначала советником у самого Колчака, а потом работал в министерстве обороны Франции! Отношения Ягоды с великим пролетарским писателем и по сей день остаются покрытыми тайной, и, по всей видимости, Ягода использовал международные связи «буревестника революции» в интересах своего ведомства (или своих личных).

Напряжение в стране нарастало. Хотя внешне все выглядело и не так уж плохо. Экономика наконец-то двинулась вперед, была отменена карточная система, и снова заработали колхозные рынки. Что и дало повод Сталину произнести свою знаменитую фразу на очередном кремлевском приеме: «Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее».

Само собой понятно, что все успехи страны связывались с именем только одного человека, и этим человеком был Сталин. И когда известный французский писатель Андре Жид писал Сталину «я хотел послать Вам», сопровождавшая его переводчица (надо полагать, из НКВД) мгновенно его поправила. При обращении к «самому», надо обязательно было добавлять «великому вождю трудящихся».

Способствовало развивавшемуся в стране куда более быстрыми темпами, нежели экономика, культу личности вождя и ближайшее окружение вождя, в которое входили такие испытанные «друзья» диктатора, как Ворошилов, Молотов и Каганович.

Как и во все времена, в России все уродливое и страшное было загнано внутрь. Но это вовсе не означало, что никто этого уродливого и страшного не замечал. И когда тот же Андре Жид посмел написать, что вряд ли в какой-нибудь другой стране мира «мысль менее свободна, более терроризирована и более порабощена», он сразу же превратился из друга советской страны в ее злейшего врага и пособника Троцкого.

Да и чего еще мог ожидать человек, который осмелился написать, что «в СССР каждый знает раз и навсегда и заранее, что по любому поводу может быть только одно мнение», а портрет и имя Сталина повсюду и у всех на устах, что является результатом поклонения, любви или страха? Трудно сказать, как было с любовью, а вот страха хватало. Организаторами убийства Сергея Мироновича были объявлены 13 молодых зиновьевцев, которых расстреляли в декабре 1934 года.

Однако сами Зиновьев, Каменев и другие лидеры бывшей ленинградской оппозиции, осужденные в январе 1935 года по делу «московского центра», были признаны виновными лишь в том, что своими «контрреволюционными» разговорами «объективно» способствовали разжиганию террористических настроений у своих ленинградских единомышленников.

А вот главного пока не было. Сталин так и не смог связать зиновьевцев с троцкистами и с самим Троцким. И тогда чутко улавливающий настроение Хозяина Ежов представил в мае его вниманию свою рукопись с многообещающим названием «От фракционности к открытой контрреволюции», в которой утверждал, что троцкисты были осведомлены и о террористической стороне деятельности зиновьевцев и вслед за зиновьевцами встали на путь террористических групп.

Сталин с большим вниманием и, надо полагать, удовольствием прочитал опус своего протеже и в надлежащих местах отредактировал его. И хотя ежовское сочинение в свет так и не вышло, многие изложенные в нем установки легли в основу его указаний органам НКВД. Оставалось только найти «открытых контрреволюционеров». За этим дело не стало, и в середине 1935 года Ежов сообщил заместителю наркома внутренних дел Агранову, что «по его мнению и мнению ЦК партии в стране существует не вскрытый центр троцкистов» и дал санкции на «производство операций по троцкистам».

Однако начальник секретно-политического отдела Молчанов придерживался другого мнения и действовал без нужного Ежову рвения. Тем не менее в начале февраля 1936 года заместитель наркома внутренних дел Прокофьев направил органам НКВД директиву, в которой сообщал о постоянно растущей активности теперь уже троцкистско-зиновьевского контрреволюционного подполья и в жесткой форме потребовал ликвидации «без остатка» этого самого подполья и «вскрытия всех организационных связей троцкистов и зиновьевцев».

Аресты не заставили себя долго ждать и, желая, видимо, сделать Сталину подарок к 23 февраля, Прокофьев доложил ему об успешном ведении следствия и обнаружении у одного из арестованных архива Троцкого за 1927 год. Сталин был явно обрадован долгожданным сообщением и, передав троцкистский архив Ежову, приказал ему наблюдать за следствием. А вот у Ягоды, усмотревшего в таком повороте дел недоверие к себе со стороны вождя, причин для радости не было.

«Ягода, — вспоминал генерал Орлов, — очень болезненно воспринимал вмешательство Ежова в дела НКВД и следил за каждым его шагом, надеясь его на чем-либо подловить и, дискредитировав в глазах Сталина, избавиться от его опеки...

По существу, на карту была поставлена судьба Ягоды. Он давно уже знал, что члены Политбюро ненавидят и боятся его. Это под их влиянием в 1931 году Сталин направил в «органы» члена ЦК Акулова, который должен был стать во главе ОГПУ. Правда, Ягоде вскоре удалось добиться дискредитации Акулова и убедить Сталина убрать его из «органов». Но Ежов-то был действительно сталинским фаворитом и поэтому представлял несравненно большую опасность.

«Наблюдение» Ежова означало не только выявление недостатков в деятельности наркомата, но и прямое вмешательство в нее. И Ягоде не оставалось ничего другого, как ужесточить работу с троцкистами.

Первой жертвой новой волны стал известный политэмигрант Валентин Оль-берг, который в свое время был завербован ОГПУ и вел работу среди зарубежных групп левой оппозиции. С ним уже не церемонились, и после нескольких допросов он заявил следователю: «Я, кажется, могу оговорить себя и сделать все, лишь бы положить конец мукам. Но я явно не в силах возвести на самого себя поклеп и сказать заведомую ложь, что я троцкист и эмиссар Троцкого».

Следователь только пожал плечами, и еще через неделю Ольберг признался в том, что «прибыл из-за границы с заданием Троцкого и завербовал в террористическую организацию многих преподавателей и студентов Горьковского пединститута». Надо ли говорить, что все названные Ольбергом лица были мгновенно арестованы и расстреляны.

Гордый сознанием выполненного долга Ежов с чистой совестью доложил на пленуме ЦК в марте 1936 года о начале следствия по делу «объединенного троцкистско-зиновьевского центра».

На свою беду, в игру снова вмешался Молчанов, который, в отличие от Ежова, видел в Ольберге не организатора группы, а обыкновенного одиночку. Пусть и с заданием от самого Троцкого. А посему с ведома Ягоды он решил связать Ольберга со Смирновым, Шемелевым и Сафоновой и таким образом поставить точку на «всесоюзном центре» троцкистов.

Так и не разгадав замысла вождя, Молчанов имел глупость утверждать, что никакой связи центра с самим Троцким не было и в помине. Однако Сталин думал иначе и приказал продолжать успешно начатое дело. Ежов вызвал к себе на дачу Агранова и обратил его внимание на ошибки, которые были допущены, по мнению товарища Сталина, в деле о троцкистах.

От имени вождя он потребовал найти настоящий, а не указанный Ягодой и Молчановым мнимый центр и выяснить истинную роль Троцкого во всем этом деле. А чтобы тот не утруждал себя долгими поисками, Ежов тут же передал ему подготовленный Сталиным список самых доверенных людей Троцкого, первым в котором стоял заместитель директора завода «Магнезит» Дрейцер.

Не прошло и недели, как он был доставлен во внутреннюю тюрьму НКВД. А еще через несколько дней к нему присоединился Пикель, бывший заведующий секретариатом Зиновьева.

Следователь Радзивиловский принялся за весьма «тяжелую», по его словам, работу, и уже очень скоро арестованные троцкисты начали давать показания. Однако Ягода не верил всей той чепухе, которая была написана в протоколах допросов, и писал на них «не может быть», «ерунда», «ложь»... Не изменил он своего мнения и на июньском пленуме ЦК, где снова говорил об отсутствии связи террористического центра с Троцким.

Однако Сталин с удивительной легкостью восполнил эти пробелы в знаниях своего наркома такими фактами, которые заставили не только его поверить в то, что все это время вождь целыми сутками следил за известными только ему террористами и диверсантами. Ягода спорить не посмел и 19 июня направил вождю список на 82 троцкиста-террориста, которых можно было судить. Сталин просмотрел список, приказал объединить их с зиновьевцами и подготовить первый открытый процесс над лидерами оппозиции. Но сначала надо было «добить» Зиновьева и Каменева, которых в середине июля привезли из политизолятора для «переследствия».



ГЛАВА ТРЕТЬЯ

С Зиновьевым проблем не было. К этому времени это был уже полностью сломленный человек, то и дело писавший Сталину слезливые письма. «В моей душе, — сообщал он вождю, — горит одно желание: доказать Вам, что я больше не враг. Нет такого требования, которого я не исполнил бы, чтобы доказать это... Я дохожу до того, что подолгу гляжу на Ваш и других членов Политбюро портреты в газетах с мыслью: родные, загляните же в мою душу, неужели Вы не видите, что я не враг больше, что я готов сделать все, чтобы заслужить прощение, снисхождение». Так и не получив ответа от «родных», Зиновьев попросил перевести его в концлагерь.

Комментарии, как принято говорить в таких случаях, излишни. Остается только добавить, что эти письма писал тот самый Зиновьев, который одним росчерком пера обрекал на смерть в Петрограде десятки тысяч человек... Каменев вел себя поначалу гораздо мужественнее, в пух и прах разбивал выдвинутые против него обвинения и обвинял партию в том, что она не смогла уберечь революцию от термидора.

Сталин желал быстрее покончить со всеми этими людьми. Он был недоволен той мягкотелостью, которую, на его взгляд, Ягода проявлял по отношению к его злейшим врагам. И в приступе сильнейшего раздражения он однажды заметил: «Плохо работаете, Генрих Григорьевич, мне уже достоверно известно, что Киров убит по заданию Зиновьева и Каменева, а вы до сих пор этого не можете доказать!» Передавая эти слова близкому ему Прокофьеву, Ягода разрыдался.

Несмотря на патологическую ненависть, которую вождь испытывал к своим бывшим соратникам по триумвирату, пытки к ним не применялись. И единственным неудобством, которое испытывали они в тюрьме, было включенное даже в самые жаркие дни отопление. Тяжелее пришлось Зиновьеву, который страдал приступами астмы и печеночными коликами.

К этому времени Ягода и его подручные повидали виды, но даже они не верили в то, что Сталин посмеет расстрелять старых большевиков. И как выразился один из близких к этому кругу людей, «имена Зиновьева, Каменева, и в особенности Троцкого, по-прежнему обладали для них магической силой».

И тем не менее они заблуждались. «Даже верхушка НКВД, знавшая коварство и безжалостность Сталина, — писал генерал Орлов, — была поражена той звериной ненавистью, которую он проявил в отношении старых большевиков — Каменева, Зиновьева и Смирнова».

Что же касается вождя, то и здесь он повел себя в своем стиле и через Ежова дал понять своим бывшим друзьям, что их жизнь напрямую зависит от их поведения на суде. Советская разведка, убеждал их Ежов, имеет доказательства того, что Германия и Япония в ближайшее время нападут на СССР и стране жизненно необходима поддержка международного пролетариата, чему очень мешает Троцкий, и именно Зиновьев должен «помочь партии нанести по Троцкому и его банде сокрушительный удар, чтобы отогнать рабочих от его контрреволюционной организации на пушечный выстрел».

Ну и само собой понятно, втолковывал Николай Иванович, от его поведения зависела жизнь нескольких тысяч бывших оппозиционеров. Повторив Каменеву то же самое, Ежов добавил, что, отказавшись от сотрудничества со Сталиным, он собственноручно убьет сына, которому и без того приходилось несладко в тюрьме, в которой он находился с весны 1935 года. Заметив, что лед тронулся, Ежов устроил встречу бывших вождей, и Зиновьев убедил Каменева дать нужные показания в обмен на их жизни и жизни других оппозиционеров. Загнанный в угол Каменев согласился и вместе с Зиновьевым отправился в Кремль, где их ждали друг Коба и «будущий английский шпион» Ворошилов.

Начался обычный в таких случаях торг, и, в конце концов, Сталин заявил: «Если мы их не расстреляли, когда они активно боролись против ЦК, то почему же мы их должны расстреливать после того, как они помогут ЦК в его борьбе с Троцким. Товарищи также забывают, что мы, большевики, являемся учениками и последователями Ленина и что мы не хотим проливать крови старых партийцев, какие бы тяжелые грехи за ними ни числились».

Конечно, Сталин играл, причем настолько превосходно, что даже у сидевшего рядом Ворошилова сложилось впечатление, что так оно и будет на самом деле. Настолько искренним был его негромкий вкрадчивый голос. И он уговорил их. А когда Каменев потребовал в обмен на их показания на суде не расстреливать никого из подсудимых, не преследовать их семьи и не выносить смертные приговоры за прошлое, Сталин с величайшей готовностью согласился. «Это само собой разумеется!» — с дьявольской улыбкой на губах кивнул он.

После высочайшего приема Каменева и Зиновьева перевели в удобные камеры, стали лечить, кормить и делать все то, чтобы как можно убедительнее доказать искренность вождя. Хуже было с двумя другими ключевыми фигурами предстоящего судилища: с Мрачковским и Смирновым, известными своим героическим прошлым. Мрачковский вырос с семье народовольца и с юных лет ушел в революционную деятельность, а Смирнов командовал воевавшей с Колчаком армией.

И о том, как шли эти допросы, лучше всего свидетельствует тот факт, что Мрачковского допрашивали в течение 90 (!) часов. При этом каждые два часа секретарь Сталина осведомлялся, удалось ли сломить непокорных.

«Можете передать Сталину, — на первом же допросе заявил Мрачковский, — что я ненавижу его. Он — предатель». А когда его привели к попытавшемуся его уговорить Молотову, он даже не стал разговаривать с «каменной задницей» и плюнул ему в лицо.

Но, в конце концов, сломали и их. Да так, что работавший с Мрачковским начальник иностранного отдела НКВД Слуцкий заявил: «Целую неделю после допроса я не мог работать, чувствовал, что не могу дальше жить». 7 августа Вышинский представил Сталину первый вариант обвинительного заключения, в котором упоминалось 12 человек. Вождь вписал в него еще четверых и вычеркнул все те места, в которых обвиняемые повествовали о том, что их толкнуло на оппозицию власти.

Сделав еще несколько исправлений в написанное Ежовым для первичных партийных организаций закрытое письмо «О террористической деятельности троцкистско-зиновьевского контрреволюционного блока» и сведя «основную и главную задачу центра» к убийству «товарищей Сталина, Ворошилова, Кагановича, Кирова, Орджоникидзе, Жданова, Косиора и Постышева», вождь отправился на отдых в Сочи.

Что ж, все правильно, он славно поработал и имел полное право хорошо отдохнуть. Следить за процессом должен был Каганович, который быстро со-ориентировался в сложившейся обстановке и, чтобы придать себе еще больше политического веса, вписал свое имя в список первых лиц государства, против которых готовились террористические акты.


* * *

19 августа 1936 года в Октябрьском зале Дома союзов начался первый «открытый» судебный процесс над лидерами оппозиции. Во избежание эксцессов на «отрытом» процессе было всего несколько десятков заранее отобранных «представителей общественности». Да и сам суд выглядел весьма убого. Государственный обвинитель, в роли которого выступал тот самый меньшевик Вышинский, который в свое время требовал ареста Ленина, не предъявил ни единого документа, а председатель суда В.В. Ульрих и не подумал требовать их.

На скамье подсудимых сидели 16 человек, среди которых наиболее известными личностями были Зиновьев, Каменев, Евдокимов, Смирнов, Мрачковский и Бакаев. Подсудимые состояли из двух ничем не связанных между собой групп. В первую входили одиннадцать известных большевиков, вся вина которых состояла в том, что они принимали участие в «объединенной оппозиции».

Вторую представляли молодые германские коммунисты, которые на свою голову эмигрировали в СССР. И на лидеров подполья и террористов все эти люди были мало похожи. «Старики, — писал Л. Седов, — сидели совершенно разбитые, подавленные, отвечали приглушенными голосами, даже плакали. Зиновьев — худой, сгорбленный, седой, с провалившимися щеками.

Мрачковский харкает кровью, теряет сознание, его выносят на руках. Все они выглядят затравленными и вконец измученными людьми. Молодые же... ведут себя бравурно-развязно, у них свежие, почти веселые лица, они чувствуют себя чуть ли не изменниками. С нескрываемым удовольствием рассказывают они о своих связях с гестапо и всякие другие небылицы...»

Впрочем, небылицы плели и старые большевики, которые поведали и о своем якобы участии в убийстве Кирова, и о подготовке терактов на Сталина и других видных деятелей партии и государства. Как это ни казалось странным, но среди приговоренных к смерти врагов народа не оказалось Вячеслава Михайловича Молотова, второго человека в партии, а значит, и стране.

Что не могло не вызывать недоумения. Списки подлежащих к уничтожению партийных бонз составлял сам Сталин, и он вряд ли мог забыть о «каменной заднице». И тем не менее не только «забыл», но и отказал Молотову считаться в первых рядах партийных вождей.

По всей видимости, такое невнимание к персоне Молотова объяснялось в том несогласии Молотова, которое он выразил на отказ Сталина от теории «социал-фашизма» и переходу в 1935 году к политике Народного фронта. Не очень нравилось, вероятно, вождю и то, что в своих речах Молотов упоминал его имя не более двух-трех раз, что по тем славословным временам можно было приравнять чуть ли не к открытому противостоянию.

Была и еще одна причина, по которой Сталин вычеркнул Молотова из подготовленного им для судилища списка. И, как поговаривали знающие кремлевскую кухню люди, Сталина рассердили попытки Молотова отговорить его устраивать позорное судилище над старыми большевиками, и руководство НКВД со дня на день ожидало распоряжения на арест самого Молотова. И Сталин решил дать «второму человеку» хороший урок.

Урок пошел впрок, Молотов исправился и принялся славить вождя так, что Микоян, по словам Троцкого, желтел от зависти. В результате чего уже на следующем «открытом» процессе имя Молотова заняло свое достойное место среди показаний террористов.

Более того, на него и на самом деле было устроено покушение. И, судя по всему, он устроил его на себя сам. «Эпизод в Прокопьевске, — скажет председатель Комиссии по расследованию сталинских преступлений Шверник, — послужил основанием версии о «покушении» на жизнь Молотова, и группа ни в чем не повинных людей была за это осуждена. Кому, как не Молотову, было известно, что на самом деле никакого покушения не было, но он не сказал ни слова в защиту невинных людей. Таково лицо Молотова».

Но все это будет потом, а пока вконец потерявший чувство меры Каменев патетически восклицал: «Случайно ли, что рядом со мной и Зиновьевым... сидят эмиссары зарубежных секретных политических ведомств, люди с фальшивыми паспортами, с сомнительными биографиями и несомненными связями с Гитлером, с гестапо?» И сам же отвечал: «Нет! Это не случайно!»

В своем стремлении вымолить жизнь другие подсудимые неожиданно даже для судей начали вдруг вспоминать о тех врагах народа, которые все еще оставались вне скамьи подсудимых. Бухарин, Угланов, Рыков, Серебряков, Пятаков, Сокольников, Шляпников, Томский и многие другие фамилии так и сыпались из их уст, словно из рога изобилия. Но все было напрасно. Сталин обманул и на этот раз, и, несмотря на все его заверения оставить обвиняемых в живых, все они были приговорены к расстрелу, что было встречено страной с большим одобрением. Слишком было велико доверие людей к Сталину, партии и НКВД, в котором они по-прежнему видели карающий меч революции. Ну и, конечно, вся огромная страна требовала покончить с теми мерзавцами, чьи грязные имена упоминались на процессе шестнадцати.

Чем не замедлил воспользоваться Вышинский. Уже 21 августа отдал распоряжение начать следствие в отношении всех названных на суде лиц. Лишь один только Томский не пожелал исполнять роль ряженого. И после того как к нему на кремлевскую квартиру явился с бутылкой вина Сталин, он осыпал его нецензурной бранью и выгнал. А затем пустил себе пулю в лоб. Хотел покончить с собой и Рыков. Однако в самый последний момент у него отняли револьвер.

Бухарина в это время в Москве не было: он отдыхал на Памире. И только спустившись с гор, он узнал о событиях в столице. После чего стал ожидать ареста уже во Фрунзе. Однако этого не произошло ни в Таджикистане, ни в Москве. Вместо чекистов его встретила жена, с которой он и отправился домой. Сталин все еще находился в Сочи, и надо ли говорить, в каком страшном напряжении пребывал все эти дни Бухарин, вздрагивавший от каждого шороха. И только 10 сентября, когда газеты сообщили, что следствие не установило «юридических данных для привлечения Н.И. Бухарина и А.И. Рыкова к судебной ответственности», он вздохнул свободно.

А вот Серебрякову, Пятакову и Сокольникову не повезло. На них такие «данные» нашли, и все они были арестованы. Оставшиеся на свободе троцкисты пребывали в полном смятении, а так ничего со всем своим умом и не понявший Радек умолял Бухарина замолвить о нем словечко у Сталина. Наивный Карл, знал, кого просить...


* * *

25 сентября 1936 года члены Политбюро получили из Сочи подписанную Сталиным и Ждановым телеграмму следующего содержания: «Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение т. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздало в этом деле на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей НКВД».

Уже многие начинали понимать, что дело было не в какой-то там высоте, на которой якобы не оказался Ягода, а в самом вожде. Для той работы, какая предстояла НКВД, нужен был совсем другой человек. Знали члены Политбюро и о тех чувствах, какие, по доходившим до них слухам, испытывал вождь к жене Ежова. И как знать, не надеялся ли он на взаимность, возвышая ее мужа.

Сегодня уже никто не скажет, был ли на самом деле влюблен Сталин в Евгению Ежову, которая всегда была готова пофлиртовать. Но, как поговаривали, пользовавшийся ее благосклонностью Валерий Чкалов по какому-то странному стечению обстоятельств разбился сразу же после того, как позволил себе высказаться с насмешкой о внешнем облике вождя.

Как бы там ни было, члены Политбюро не стали оспаривать мнение «большинства областных представителей НКВД», и уже на следующий день Ежов уселся в еще теплое кресло бывшего наркома. В книге «Большой террор» Р. Конквест назвал его «испытанным и безжалостным исполнителем». И вряд ли был прав.

По словам хорошо знавшего Ежова секретаря Луначарского И.А. Саца, Николай Иванович никогда не был «безжалостным». «Работая в провинции, — писал Сац, — он производил впечатление человека нервного, но доброжелательного, лишенного чванства и бюрократизма. Может быть, это была маска. Однако, вернее всего, палачом сделали его сталинская система и влияние самого Сталина. Во всяком случае, дальнейшая роль, поведение и судьба Ежова были неожиданностью для многих, кто знал его до НКВД».

И как явствует из воспоминаний людей, знавших Николая Ивановича, так оно и было на самом деле. По своей натуре Ежов не был ни злым, ни жестоким человеком. Но уже во время своей первой встречи со Сталиным в 1928 году он полностью попал под его влияние. Сталин заметил это, стал продвигать его и, в конце концов, сделал заведующим распредотделом и отделом кадров ЦК. После XVII съезда партии его карьера стала расти как на дрожжах, он стал одним из секретарей ЦК, председателем КПК и куратором НКВД. Что, конечно же, очень не нравилось Ягоде.

Судя по всему, сам Ежов уже после того, как Сталин отправил его на работу с нежелавшими сдаваться Каменевым и Зиновьевым, прекрасно знал о своем скором назначении шефом НКВД. И именно поэтому проявил столь большой интерес к работе его аппарата, технике допросов и всему тому, что так старательно скрывалось за толстыми каменными стенами.

Часами он сидел на допросах, внимательно наблюдая за тем, как умело ломали подследственных его будущие подчиненные. А когда какому-нибудь следователю удавалось, в конце концов, расколоть особенно упорного, Ежов тут же спешил к нему для обмена опытом.

Свою работу на новом месте Николай Иванович начал как полагается: изгнал всех не нравившихся и арестовал всех подозрительных. Как и всегда в таких случаях, он привел с собой несколько сотен новых сотрудников из среднего партийного звена. Но в то же время Ежов был вынужден оставить теперь уже у себя и много «бывших», без которых работа наркомата просто-напросто забуксовала бы.

Но перестановки, понятно, шли. И именно этим можно объяснить некоторый застой в работе самого страшного ведомства в конце 1936 года. Накладывала свой отпечаток и работа над новой Конституцией, которая должна была стать самой демократичной Конституцией в мире. Все это позволило заговорить о спадении волны террора, и общество начинало питать надежды на лучшее.

Как это ни покажется удивительным, но замене Ягоды на Ежова больше всех обрадовался... Бухарин. И он искренне считал, что этот «малоинтеллигентный, но доброй души и чистой совести» человек «не пойдет на фальсификацию». Но особенно у него улучшилось настроение после того, как на праздновании годовщины Октябрьской революции к нему, стоявшему на гостевой трибуне, подошел красноармеец и сказал: «Товарищ Сталин просил передать, что вы не на месте стоите. Поднимитесь на Мавзолей!»

Надо ли говорить, с какой радостью Николай Иванович поспешил на Мавзолей. Однако Сталин не удостоил его даже взглядом и покинул трибуну до окончания демонстрации. Не пошел он ни на какое сближение и после празднеств. Наоборот, сделал все возможное, чтобы и Рыков, и Бухарин постоянно находились в подвешенном состоянии. Знал, ничто так не действует на нервы, как лишение точки опоры. И своего он добился. Бухарин снова занервничал и, в конце концов, прислал письмо. «Я сейчас нервно болен в крайней степени, — сообщал он Сталину. — Больше декады не хожу в редакцию, лежу в постели, разбитый до основания».


* * *

Вот таким, «разбитым до основания», он и явился на открывшийся 4 декабря 1936 года пленум ЦК. На повестке дня пленума стояли два вопроса: утверждение окончательного текста новой Конституции и доклад Ежова об антисоветских троцкистских и правых организациях. Ежов оправдал высокое доверие и, умело жонглируя фактами и цифрами, убедительно доказал наличие в стране широкого заговора. Назвал он и жертв очередного «открытого процесса».

Сокольников, Радек, Пятаков, Серебряков... Именно им отводилась на этот раз роль главных врагов народа. Довольно сумбурно и невнятно поведав о шпионской деятельности троцкистов, человек «доброй души и чистой совести» изо всех сил ударил по Бухарину, которому якобы было известно о «всех террористических и иных планах троцкистско-зиновьевского блока».

Ну а затем «малоинтеллигентный» Ежов с великой радостью сообщил пленуму, что «директива ЦК, продиктованная товарищем Сталиным», будет выполнена до конца, и пообещал «раскорчевать всю эту троцкистско-зиновьевскую грязь». Выступление Ежова то и дело прерывалось репликами Сталина и постоянно поддакивавшего ему Молотова, который живописными штрихами дополнял общую картину.

И тем не менее ни один депутат не высказал особого восхищения проделанной его страшным ведомством работой. И лишь один Берия чуть ли не каждую минуту выкрикивал всевозможные ругательства в адрес названных Ежовым работников. При этом «гадина», «негодяй» и «сволочь» были далеко не самыми грязными.

Затем на трибуну поднялся Бухарин. Как выяснилось из его выступления, он был счастлив тем, что соответствующие органы в сентябре перебили всю эту зиновьевскую сволочь. Что же касается его самого, то он, как того и следовало ожидать, не имел ничего общего со всеми этими «сволочами и подонками». «Я вас заверяю, — с надрывом бросал он в настороженный зал, — что бы вы ни признали, что бы вы ни постановили, поверили или не поверили, я всегда, до самой последней минуты своей жизни, всегда буду стоять за нашу партию, за наше руководство, за Сталина.

Я не говорю, что я любил Сталина в 1928 году. А сейчас говорю — люблю всей душой. Почему? Потому что... понимаю, какое значение имеет крепость и централизованность нашей диктатуры. Я не беспокоюсь относительно своей персоны, относительно условий своей жизни и смерти, а я беспокоюсь за свою политическую честь, и я сказал и буду говорить, что за свою честь буду драться до тех пор, пока я существую!»

Как это ни печально, но в этом страстном признании не было ни слова правды. Что же касается чести, то вряд ли она была у Бухарина. И всего через полгода, на июньском пленуме ЦК, он, наверное, как никто другой поймет это... Как и следовало ожидать, на Сталина все эти заклинания не произвели ни малейшего впечатления. «Похоже, — с наигранным сожалением развел он руками, — Бухарин так ничего и не понял из того, что здесь происходит!»

Напомнив о том, сколько было уже отречений у Зиновьева, Пятакова и Каменева, Сталин сделал единственно возможный из всего этого вывод: нельзя верить ни одному бывшему оппозиционеру. Как и всем этим томским, скрыпникам, ханджянам и фурерам, которые обнаглели до того, что покончили жизнь самоубийством только для того, чтобы «сохранить хотя бы крупицу доверия с нашей стороны», а заодно и замести следы, сбить партию с ее правильного курса и своим самоубийством не только обмануть ее, но и поставить в дурацкое положение! «Человек, — продолжал он иезуитствовать, — пошел на самоубийство потому, что он боялся, что все откроется, он не хотел быть свидетелем своего собственного всесветного позора... Вот одно из самых острых и легких средств, которым перед смертью, уходя из этого мира, можно последний раз плюнуть на партию!»

Да, ничего не скажешь, средство и на самом деле легкое, и идут на него, конечно, самые слабые. Что же касается самых сильных, то они, как это ни печально для них, продолжали одобрять все творившееся в стране и... покорно ждать своей очереди, чтобы плюнуть в партию из гроба...

Каков был из всего сказанного Сталиным вывод? Да очень простой: верить нельзя ни Бухарину, ни какому-либо другому оппозиционеру! Досталось и выступавшему после Сталина Рыкову, у которого вконец заигравшийся Сталин публично попросил прощения за то, что пощадил и его, и Бухарина и не предал их суду еще раньше.

Надо ли говорить, что после такого начала все выступавшие после рвали на себе рубашки и клялись изгонять и уничтожать людей с оппозионным прошлым повсюду, где они только будут обнаружены. Несмотря на всю опереточность и иррациональность всего происходящего на пленуме, он, в сущности, дал «добро» на продолжение репрессии не только в масштабах отдельно взятой страны, но и за ее пределами.

Тем не менее так, видимо, и на самом деле ничего не понявший Бухарин в последний день работы пленума подал Сталину заявление, в котором подвергал большому сомнению правомерность проводимых подручными Ежова следственных мероприятий. «Обвиняемому говорят, — писал он, — а мы не верим, каждое твое слово нужно проверять. А на другой стороне слова обвиняемых-обвинителей принимаются за чистую монету. Значит, защита поистине тяжела. Конечно, в общей атмосфере теперешних дней в пользу обвиняемого никто выступить не решится. А дальше? А на дальнейших этапах, после обязательного партийного решения, эта защита почти невозможна».

Однако Сталин и не подумал оправдываться. Он просто поймал Бухарина на слове. Вы говорите, что у вас не было очных ставок с оговорившими вас? Так получите же их! 7 декабря последнее заседание пленума было задержано на целых четыре часа, и все это время Сталин, Молотов, Ворошилов, Микоян, Жданов, Андреев, Каганович и Орджоникидзе слушали показания привезенных из тюрьмы на встречу с Рыковым и Бухариным Куликова, Пятакова и Сосновского.

Надо ли говорить, о чем поведали все эти сломленные в застенках НКВД люди своим мучителям. Ну а затем случилось неожиданное. Выступая от «имени Политбюро», Сталин заявил, что его члены не могут «начисто принять» показания врагов народа. А посему вопрос о Рыкове и Бухарине следовало считать не законченным. Что же касается «дальнейшей проверки», то она была возложена на «доброго человека с чистой совестью» со всеми вытекающими для обвиняемых из этого последствиями...

Закрывая пленум, Сталин сказал: «О пленуме в газетах не объявлять». На вопрос из зала: «Рассказывать можно?» Сталин под общий смех ответил: «Как людей свяжешь? У кого какой язык!» Почему Сталин не покончил со своими противниками здесь же, на декабрьском пленуме? Все возможности у него для этого были.

Но, как видно, полюбивший иезуитские методы бывший семинарист еще не насладился в полной мере тем «разбитым» состоянием, в котором пребывали после пленума Рыков и Бухарин. Знал, отныне они навсегда потеряют покой и будут вздрагивать при каждом шорохе...

В те же дни была принята и написанная бедным Бухариным Конституция. Заседание съезда Советов превратилось в самую настоящую раболепную вакханалию, и уже привыкший к безудержному славословию Сталин с иронической улыбкой смотрел на бесновавшихся перед ним людей.

«Все поднялись с мест и долго приветствовали Вождя, — писал в своем письме в «Правду» рабочий А. Суков. — Товарищ Сталин, стоя на трибуне, поднял руку, требуя тишины. Он несколько раз приглашал нас садиться. Ничего не помогало. Мы запели «Интернационал», потом снова продолжались овации. Товарищ Сталин обернулся к президиуму, наверное, требуя установить порядок, вынул часы и показал их нам, но мы не признавали времени».

21 декабря Сталин с необыкновенной пышностью встретил свой пятьдесят восьмой день рождения. «Масса гостей, нарядно, шумно, — писала в своем дневнике М. Сванидзе, — танцевали под радио, разъехались к 7 утра». А вот Новый, 1937 год Сталин, по словам той же родственницы, встречал куда более сдержанно. Как видно, все силы гостей были отданы дню рождения. Что-что, а попить водочки члены Политбюро любили...

«Встречали Новый год у И., — писала Сванидзе в том же дневнике. — Члены Политбюро с женами и мы — родня. Вяло, скучно. Я оделась слишком нарядно (черное длинное платье) и чувствовала себя не совсем хорошо... Все было более скромно, чем 21-го, думала, будет наоборот». В отличие от самого Сталина, повеселевшая страна встречала Новый год радостно и даже и не догадывалась, что эта новогодняя ночь уже разделила их на живых и мертвых...



ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Новый год начался неудачно. М. Рютин, которому Сталин дал задание «подготовиться» к новому «открытому процессу», отказался давать какие-либо показания. Он и на самом деле повел себя мужественно. Прекрасно понимая, что он уже не жилец на этом свете, Рютин несколько раз пытался покончить с собой в тюрьме. В конце концов, Сталин махнул на него рукой. 10 января одиночное дело Рютина было рассмотрено на закрытом судебном заседании, а еще через полтора часа он был расстрелян.

Пройдут годы, и очень многие увидят в Рютине борца со сталинской деспотией. Напрочь позабыв при этом, что именно он явился одним из главных творцов «обстановки морального, психологического и физического террора» против «инакомыслящих». Выше уже говорилось о проведенной 7 ноября 1927 года оппозицией во главе с Троцким, Зиновьевым и Каменевым демонстрации в знак ее несогласия с линией Политбюро. А теперь ознакомимся с воспоминаниями очевидца произошедших событий в тот день на Красной площади.

«Около 11 часов на балкон Дома Советов... поднялись член ЦК ВКП(б) Смилга, исключенные к тому времени из партии Преображенский (член РСДРП с 1903 года, в недавнем прошлом кандидат в члены ЦК), Мрачковский (член РСДРП с 1905 года, крупный военачальник) и другие. Они обратились к манифестантам с речами. На балконе висел лозунг «Назад к Ленину!» Из колонны слышалось «Ура!»... Но тут на автомобилях прибыли секретарь Краснопресненского райкома Рютин... и другие члены МК ВКП(б)...

В Смилгу и Преображенского полетели картошка, палки... За «артподготовкой» начались «военные действия»... Атаковавшие пошли на штурм квартиры. Первыми в подъезд ворвались Рютин, Вознесенский и Минайчев. Дверь сломали... Смилгу и Преображенского... начали избивать. Досталось Альско-му, Гинзбургу, Мдивани, Малюте, Юшкину. Изрядно помятых, их заперли в комнате и к дверям приставили караул».

Надо полагать, у того же Рютина вряд ли дрогнула бы рука, имей он тогда возможность расстрелять ненавистных ему оппозиционеров прямо в Доме Советов. Непонятно, почему, отказывая другим в праве думать самостоятельно, он присваивал это же самое право себе...

«Отряд не заметил потери бойца», и 23 января 1937 года начался второй открытый процесс, на котором главными действующими лицами выступали такие видные члены партии, как Пятаков, Радек, Сокольников, Серебряков, Лившиц, Муралов и еще одиннадцать человек. Почти все они в свое время являлись активными членами «объединенной» оппозиции, но затем «раскаялись», публично заявили о разрыве с Троцким и были восстановлены в партии.

Все эти люди до самого недавнего времени занимали видные посты в партии и государстве, обвинялись в принадлежности к так называемому параллельному центру со ставшим уже типичным набором обвинений: и в подготовке терактов против Сталина и других членов партии, и в шпионаже, и в связях с гестапо, и в реставрации капитализма. Правда, теперь обвиняемые пользовались услугами адвокатов, которые... и не думали их защищать. А вот сам процесс стал более открытым, поскольку на него были допущены иностранные журналисты.

Что же касается неопровержимых доказательств их преступной деятельности и хоть каких-то документов, то их не было и на этот раз, и все обвинение строилось на признаниях подследственных. И эти «признания» сыграли роковую роль в окончательной расправе с теми, кто имел несчастье принадлежать или поддерживать «правый уклон». И если в августе 1937 года враги народа только упоминали Бухарина и Рыкова, то теперь они чуть ли не в один голос заговорили об их шпионско-террористической деятельности.

Как выяснилось именно теперь, Радек долго молчал о Бухарине лишь только по причине «интеллектуальной дружбы», которая связывала их долгие годы. Но, в конце концов, он понял, что не может не явиться в суд, «скрыв существование другой террористической организации»... бухаринско-рыковской... Правда, в суд Радек не являлся, он был доставлен из следственного изолятора, где находился с осени 1936 года. Да и заговорил он после того, как познакомился с некоторыми «методами» ведения дела его следователями. Но... все, даже самые искренние «признания» оказались напрасными. 13 человек были приговорены к расстрелу, Радек, Сокольников и Арнольд получили по 10 лет, а Строилов — 8.

Надо ли говорить, какую радость в стране вызвал этот суровый, но «справедливый» приговор врагам народа. Присутствующие на процессе «представители общественности» встретили его громкими криками одобрения. А руководитель московских коммунистов Н.С. Хрущев пошел еще дальше и устроил на следующий день на Красной площади грандиозный митинг, на котором рабочие и служащие клеймили позором предателей и убийц из «параллельного» центра.

На этом дело не закончилось, поскольку на свободе все еще оставались такие матерые агенты гестапо и конрреволюционеры, как Бухарин и Рыков.

Что пережил Николай Иванович за дни суда над «параллельным центром», знал только он один. Как рассказывали его близкие, на него было страшно смотреть, он пребывал в самом что ни на есть угнетенном состоянии и был на грани самоубийства. А когда в начале февраля на его кремлевской квартире появились три чекиста, он едва не потерял сознание.

Однако на этот раз тревога оказалась ложной, и речь шла всего-навсего о его выселении из Кремля. Как только он обрел способность говорить, вдруг раздался телефонный звонок. К несказанному изумлению Бухарина, звонил Сталин. Поинтересовавшись его делами и узнав, что его выселяют, Сталин рассвирепел. «Гони ты всех их к чертовой матери!» — с негодованием воскликнул он, словно речь и на самом деле шла об обиде, нанесенной его лучшему другу.

Повеселевший Николай Иванович последовал совету и воспрянул духом. В таком внимании со стороны Сталина он увидел хороший знак и с необычайным энтузиазмом принялся готовиться к намеченному на конец февраля очередному пленуму. Но... радовался он недолго. 19 февраля 1937 года он с ужасом узнал о скоропостижной кончине от паралича сердца одного из самых популярных в стране партийных руководителей, известного революционера и активного участника революции и Гражданской войны, наркома тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе. Кремлевские светила медицины дали подробное медицинское заключение о смерти Серго.

Бухарин знал цену этим «заключениям» и не очень удивился вести, что Орджоникидзе застрелился. Что снова заставило его серьезно задуматься над своей собственной судьбой. Догадывался ли Бухарин, кто на самом деле стал причиной самоубийства Серго? Думается, догадывался, но не говорил. И только на XX съезде КПСС будет сказано, что никакого паралича сердца у Серго не было, что скончался он от пущенной в сердце пули и что главными виновниками его гибели были Сталин, Ежов и Берия. Правда, поговаривали и о том, что Серго «помогли умереть».

И на самом деле: как и смерть Кирова, гибель Орджоникидзе со временем обрастала множеством версий, но и по сей день до конца не выяснено, что же произошло в тот день у него на квартире. А вот подоплека всей этой таинственной истории, конечно же, известна...

К началу 1937 года Серго занимал прочное положение в партии. Заслуженный революционер и близкий друг Сталина, в отличие от десятков других высокопоставленных партийцев, Серго продолжал оставаться таким же прямым, каким был в те времена, когда сам Ленин мог сказать о нем: «...лично принадлежу к числу его друзей и работал с ним за границей и в эмиграции». «Серго, — писал Микоян, — остро реагировал против начавшихся в 1936 году репрессий в отношении партийных и хозяйственных кадров».

Всегда жизнерадостный, он стал задумчивым и грустным и все чаще восклицал: «Нет, я с этим не соглашусь ни при каких условиях!» Особенно мрачным он становился после совещаний на самом «верху». И как никакой другой нарком, защищал своих людей от нападок НКВД, что, конечно же, не могло нравиться ни могущественному Ежову, ни самому Сталину, которому честный Серго портил всю обедню.

Первые тревожные звонки прозвучали уже после ареста Пятакова, а в дни празднования своего 50-летия находившийся в Кисловодске Орджоникидзе узнал об аресте своего брата Папулии. Разъяренный Серго потребовал от Берии показать ему дело брата, однако тот под разными предлогами отказывал ему. Сумел он, пользуясь своей близостью к вождю, настроить против бывшего приятеля и Сталина.

Но, по большому счету, дело было, конечно же, не в Берии. Да и не тот был Сталин человек, которого можно было «настроить» против кого-либо. Он предпочитал играть на других сам, и инструментом ни в чьих руках не был. Но то, что Орджоникидзе ненавидел Берию самой лютой ненавистью, несомненно.

А вот что касается Сталина... Конечно, Серго прекрасно понимал, что многое из того, что творилось в стране, отвечало не только ходу самой истории, но и воле Сталина. И, по словам все того же Микояна, незадолго до своей смерти грустно сказал: «Я не могу больше жить... Бороться со Сталиным невозможно, а видеть то, что он делает, нет сил...»

Сам же Сталин объяснял свои расхождения с Серго его странным характером. «Серго, — говорил он на февральско-мартовском пленуме 1937 года, — страдал такой болезнью: привяжется к кому-нибудь, объявит людей лично ему преданными и носится с ними, вопреки предупреждениям со стороны партии, со стороны ЦК... Сколько крови он испортил на то, чтобы отстаивать против всех таких, как видно теперь, мерзавцев... Сколько крови он себе испортил и нам, сколько крови испортил!»

Упрекнул он бывшего приятеля и в том, что, зная больше чем кто-либо о планах одного из лидеров «право-левацкого» блока Ломинадзе, он поведал о них самому Сталину только через несколько лет после известных всем событий. Конечно, Сталин многое знал из того, о чем говорил горячий Серго в узком кругу, и он не сомневался, что он будет защищать «своих» людей на февральско-мартовском пленуме ЦК. Чего Сталин, конечно же, не хотел. Ладно, Бухарин и Рыков. Эти дышали уже на ладан, и никто им уже не верил. Но Серго...

Это был особый случай. Орджоникидзе пользовался огромным авторитетом как у партийцев, так и в стране, и приклеить к нему в одночасье ярлык агента гестапо и сторонника реставрации капитализма было в высшей степени нелепо даже для него. Но была, по всей видимости, и еще одна веская причина, по которой Сталин не хотел объявлять Орджоникидзе открытую войну.

Выходец из Закавказья Серго слишком много знал о Сталине такого, о чем лучше было не знать другим. И допустить открытого процесса над Орджоникидзе он не мог. После ареста младшего брата Серго их отношения становились все напряженнее. Теперь Серго узнавал об аресте видных работников своего ведомства. НКВД брал их теперь без его санкции, которую он, как правило, отказывался давать.

И нетрудно догадаться, какие душевные муки испытывал Серго после того, как заботливый Сталин присылал ему выбитые под пытками «признания» защищаемых им людей, которые «уличали» своего заступника во всех смертных грехах. «Товарищ Серго, — писал старый друг, — почитай, что о тебе пишут». Конечно, Серго не верил всем этим «признаниям», слишком хорошо зная, какой ценой их получали Ежов и его подручные. Но на нервы они действовали.

Чтобы еще больше деморализовать Серго, Сталин приказал произвести в его кремлевской квартире обыск, что уже не лезло ни в какие ворота. Оскорбленный до глубины души Серго целую ночь звонил Сталину и только под утро услышал его заспанный голос. «А что ты хочешь, — ответил Сталин на его возмущенные вопросы, — это такой орган, что и у меня может сделать обыск. Ничего особенного...»

Словно издеваясь над Орджоникидзе, Политбюро по указке Сталина поручило именно ему сделать доклад на открывавшемся пленуме о... вредительстве в промышленности. И вполне возможно, что это поручение Орджоникидзе передал сам Сталин во время их разговора утром 17 февраля. Их беседа продолжалась несколько часов, и ни до чего путного они, очевидно, не договорились. Вскоре они встретились вновь. На этот раз разговор шел на повышенных тонах и, в конце концов, послышались взаимные оскорбления на русском и грузинском языках.

Отношения были порваны раз и навсегда. Не было между бывшими друзьями «ни любви, ни веры», как писал в своей книге хорошо знавший подноготную конфликта И. Дубинский-Мухадзе. «Разделять ответственность за то, что никак не в состоянии предотвратить, Серго не мог, — писал он. — Подличать не хотел, это значило бы перечеркнуть всю прошлую жизнь... Оставалось уйти».

И Серго ушел. Случилось это так. 18 февраля Серго не вышел к завтраку. Весь день он сидел в своем кабинете и что-то писал. Он был настолько занят, что не вышел даже к пришедшему его навестить другу Г. Гвахарии. А когда уже начинало темнеть, из спальни раздался выстрел. Вбежав в нее, Зинаида Гавриловна, жена Серго, увидела лежавшего на кровати мертвого мужа. Она позвонила Сталину и сообщила ему о страшном несчастье. Однако он пришел лишь после того, как собрал всех членов Политбюро.

Когда все вместе они вошли в спальню, сестра жены Серго — Вера Гавриловна — увидела на столе исписанные листки бумаги. Она быстро взяла их, однако Сталин грубо вырвал посмертные писания Серго у нее из рук. Не выдержав страшного напряжения, Зинаида Гавриловна воскликнула: «Не уберегли Серго ни для меня, ни для партии!» «Замолчи, дура!» — грубо оборвал ее Сталин.

Однако вдова Серго не обратила на крик вождя никакого внимания и попыталась дать появившемуся Берии пощечину. Затем неожиданно для всех начался припадок с секретарем Серго — Семушкиным, и его лишь с огромным трудом удалось привести в себя. И как вспоминал брат Серго — Константин, тот, уже полностью придя в себя, произнес запомнившиеся ему слова: «Убили, мерзавцы!»

Но вряд ли это было на самом деле так. Да, в квартире помимо «черного» входа был еще и парадный, через который можно было проникнуть в гостиную. Однако он был закрыт и заставлен тяжелыми книжными шкафами, так что проникнуть в спальню Серго через него было невозможно. Помимо всего прочего, в гостиной в момент выстрела находилась сама Зинаида Гавриловна.

Так что, по всей видимости, Серго ушел из жизни сам. Вполне возможно, что Сталин в своем последнем разговоре довел Серго, что называется, до белого каления. И в пользу этой версии говорит то, что Серго вряд ли собирался стреляться, поскольку накануне рокового выстрела он работал у себя в наркомате и назначил на следующий день несколько важных встреч.

Тем не менее жена Серго под большим секретом рассказала сослуживице мужа о том, что в первой половине дня к ним на квартиру приходил незнакомый человек, который якобы должен был передать папку с документами из Политбюро. Он вошел к Серго и через несколько минут раздался выстрел. Перед самым приходом этого человека Серго имел неприятный разговор по телефону со Сталиным. О чем они говорили, так и осталось неизвестным, поскольку беседовали они, а вернее ругались, на грузинском языке. Никакого расследования в связи со смертью Орджоникидзе не велось. А вот начальник охраны Серго, его личный секретарь Семушкин и все, кто обслуживал Серго, были арестованы.

Серго кремировали в ночь на 20 февраля. На следующий день урна с его прахом была замурована в Кремлевской стене. В официальном сообщении говорилось, что Серго «внезапно скончался от паралича сердца во время дневного сна». Конечно, все, посвященные в тайны кремлевской кухни, прекрасно знали, что у этого самого паралича было вполне определенное имя. И тем не менее Молотов в траурной речи с необыкновенным цинизмом заявил: «Враги нашего народа, троцкистские выродки ускорили смерть Орджоникидзе».

Это заявление поддерживалось и появившимися с ведома НКВД слухами о том, что Серго был настолько потрясен предательством своего заместителя Пятакова, что не смог выдержать этого удара. «Троцкистско-бухаринские выродки фашизма, — писала Большая Советская Энциклопедия, — ненавидели Орджоникидзе лютой ненавистью. Они хотели убить Орджоникидзе. Это не удалось фашистским агентам. Но вредительская работа, чудовищное предательство презренных право-троцкистских наймитов японо-германского фашизма во многом ускорили смерть Орджоникидзе».

Дело было настолько засекречено, что даже сам Хрущев узнал о самоубийстве Серго только после войны от Маленкова, которому стало известно о нем из в общем-то случайного разговора со Сталиным.

Что же касается Молотова, то по цинизму он недалеко ушел от своего хозяина. «Своим самоубийством, — зло говорил он, — Орджоникидзе поставил Сталина в очень трудное положение. Брат Орджоникидзе выступал против советской власти, был на него достоверный материал. Сталин велел его арестовать. Серго возмутился. А затем покончил с собой. Нашел легкий способ. О своей персоне подумал. Какой же ты руководитель! Он последним своим шагом показал, что он все-таки неустойчив. Это было против Сталина, конечно. И против линии, да, против линии. Это был шаг очень такой плохой. Иначе его нельзя толковать...»

Да, что там говорить, позаботился о себе Серго! Самому Молотову такая забота не приснилась бы, наверное, в самом страшном сне. А вот то, что Сталин был действительно зол на Серго, несомненно. И когда уже после войны ему был представлен на утверждение список памятников, которые было намечено возвести в Москве, он вычеркнул из него всего лишь одну фамилию — Орджоникидзе...



ГЛАВА ПЯТАЯ

Но все это будет позже, а пока... начались аресты всех тех работников Наркомтяжпрома, которые близко соприкасались с Серго и которых ему удалось отстоять в смертельной схватке с Ежовым. Смерть Орджоникидзе произвела тягостное впечатление на многих видных партийцев. Рыков был потрясен, а его жена, узнав о смерти Серго, с горечью воскликнула: «Пропала наша последняя надежда!» И упала без чувств.

Страшно переживал уход Орджоникидзе и продолжавший томиться нехорошими предчувствиями Бухарин. Наивный и совершенно потерявший чувство реальности, он не нашел ничего лучшего, как написать посвященную памяти Серго поэму и... послать ее Сталину. Ему и в голову не приходило, что вождь мог иметь отношение к такой внезапной и потому странной смерти не жаловавшегося на здоровье Орджоникидзе. И как знать, не продолжал ли он надеяться на лучшее после того, как с подачи Сталина с его квартиры убрались пришедшие выселять его чекисты.

Но, увы... Все его надежды растаяли как утренний туман при первом луче солнца во время доклада Ежова, в котором тот подробно поведал пленуму о преступной деятельности Бухарина и Рыкова. На Бухарина было страшно смотреть. Однако после выступлений таких видных коммунистов, как нарком легкой промышленности И.Е. Любимов, нарком здравоохранения Г.Н. Каминский и П. Постышев, в которых они выразили свое недоумение и недоверие ведомству Ежова, Николай Иванович несколько воспрянул духом. Отвергнув все выдвинутые против него и Рыкова обвинения, он потребовал создать Комиссию по расследованию деятельности НКВД! «Вот мы тебя туда пошлем, ты и посмотришь!» — с едва сдерживаемой яростью выкрикнул со своего места Сталин и для подготовки решения по Бухарину и Рыкову объявил двухдневный перерыв.

Все это время Бухарин провел дома. Он уже все понял и написал письмо «Будущему поколению руководителей партии». «Обращаюсь к вам, — заканчивал он свое послание, — будущее поколение руководителей партии, на исторической миссии которых лежит обязанность распутать чудовищный клубок преступлений, который в эти страшные дни становится все грандиознее, разгорается, как пламя, и душит партию. Ко всем членам партии обращаюсь!

В эти, быть может, последние дни моей жизни я уверен, что фильтр истории, рано или поздно, неизбежно смоет грязь с моей головы. Никогда я не был предателем, за жизнь Ленина без колебания заплатил бы собственной. Любил Кирова, ничего не затевал против Сталина. Прошу новое, молодое и честное поколение руководителей партии зачитать мое письмо на пленуме ЦК, оправдать и восстановить меня в партии. Знайте, товарищи, что на том знамени, которое вы понесете победоносным шествием к коммунизму, есть и моя капля крови!»

Наивный Николай Иванович... Он так ничего и не понял, что же происходит в стране. Особенно удивляет его обращение к «молодому и честному поколению» руководителей партии. Если под ними он подразумевал Хрущева, то вряд ли обращался по адресу.

Но дело даже не в этом. Как ни прискорбно признавать, но Бухарин получил лишь то, за что боролся. Крайне непоследовательный и нерешительный, он сам себе рыл могилу. Выступив в свое время против требования Троцкого и его сторонников давить «мелкую буржуазию», он стал защитником крестьян. Но прежде всего он стоял на защите интересов большевистской власти, потому и заявлял, что в случае серьезных классовых разногласий между рабочими и крестьянами «гибель Советской республики неизбежна».

Однако, убедившись, что до всеобщего крестьянского восстания и «гибели» советской власти очень далеко, Бухарин перещеголял и Троцкого, и вставшего, в конце концов, на его позицию Сталина. Да и как иначе можно было расценить его заявление со страниц «Правды», что с кулаками надо разговаривать «языком свинца», единственного, по его мнению, который они понимали.

Не понял он и тех новых веяний, которые начали проявляться уже в 1934 году. Потому и не пожелал участвовать, по словам его биографа С. Коэна, в «ненационалистической реабилитации царизма». То есть в тех самых попытках Сталина хоть как-то восстановить потерянное уважение к прошлому России. Особое неприятие у Бухарина вызывали появление в учебниках истории имена героев русской истории и славословие российских побед.

Почему? Да только потому, что Бухарин ненавидел все русское лютой ненавистью, а самих русских считал «нацией Обломовых». Да и само слово «русский» было для него синонимом слова «жандарм». Единственное, что он принимал, так это только рабочий класс, который, по его неизвестно откуда появившемуся мнению, сумел подавить в себе... все отрицательное наследие прошлого! И это человек, который претендовал на роль интеллигента. Хотя таковым Бухарин не был. И стоило только академику С.Ф. Платонову выступить против присвоения Николаю Ивановичу звания академика, как он очень быстро попал под репрессии.

Правда, уже очень скоро почти все те «враги», которые вынуждены были уехать в не столь отдаленные места с подачи все-таки состоявшегося академика (сказался нажим власти!), вернулись к месту своей работы. А его отношение к русской культуре было точно таким же, как и у Троцкого, который считал, что у России вообще нет «никакого культурного наследия».

Но ему, еврею, такое поведение простить еще можно. А что касается «русского» Бухарина, то его отношение к собственной истории не лезет ни в какие ворота. И ярче всего он раскрылся в своей знаменитой статье о Сергее Есенине, появившейся в январе 1927 года в «Правде».

«С легкой руки Есенина, этой «последней моды дня», — писал главный идеолог страны, — у нас расползлось по всей литературе, включая и пролетарскую, жирное пятно от этих самых «истинно русских» блинов. Между тем есенинщина — это самое вредное, заслуживающее настоящего бичевания, явление нашего литературного дня. Есенин талантлив? Конечно, да. Какой же тут может быть спор? Но талантлив был и Барков, этот прямой путешественник пушкинского стиха. Талантлив в высокой степени «академик» И. Бунин. Даже Мережковскому нельзя отказать в этом свойстве. Есенинский стих звучит нередко, как серебряный ручей.

И все-таки в целом есенинщина — это отвратительно напудренная и нагло раскрашенная российская матерщина, обильно смоченная пьяными слезами и оттого еще более гнусная. Причудливая смесь из «кобелей», икон, «сисястых баб», «жарких свечей», березок, луны, сук, господа Бога, некрофилии, обильных пьяных слез и «трагической» пьяной икоты; религии и хулиганства, «любви» к животным и варварского отношения к человеку, в особенности к женщине, бессильных потуг на «широкий размах» (в очень узких четырех стенах ординарного кабака), распущенности, поднятой до «принципиальной» высоты, и т.д.; все это под колпаком юродствующего quasi-народного национализма — вот что такое есенинщина.

Говорят нам: крестьянский поэт переходной эпохи, трагически погибший из-за своей неприспособленности. Не совсем так, милые друзья! Крестьяне бывают разные. Есенинская поэзия, по существу своему, есть мужичок, наполовину превратившийся в «ухаря-купца»: в лаковых сапожках с шелковым шнурочком на вышитой рубахе, «ухарь» припадет сегодня к ножке «Государыни», завтра лижет икону, послезавтра мажет нос горчицей половому в трактире, а потом «душевно» сокрушается, плачет, готов обнять кобеля и внести вклад в Троице-Сергиеву лавру на «помин души». Он даже может повеситься на чердаке от внутренней пустоты. «Милая», «знакомая», «истинно русская» картина!

Идейно Есенин представляет самые отрицательные черты русской деревни и так называемого национального характера: мордобой, внутреннюю величайшую недисциплинированность, обожествление самых отсталых форм общественной жизни вообще. Выбившийся в люди, в «ухари-купцы», мужичко ломает себе шею, доводя «до логического конца» «широту» своей «натуры» (известное «моему ндраву не препятствуй»), — «широту», которая есть, по сути дела, внутренняя расхлябанность и некультурность. На более высоком фоне общественного развития она и обнаруживает себя как таковая. Противоречие между высокой самооценкой и поистине жалкими «рефлексиями» таких «ужасно широких» личностей может привести к трагическому личному концу. Но нас здесь интересует общественная сторона дела, и только она».

Вот так, не больше, но и не меньше. Остается только добавить, что в какой бы день вы ни пришли на могилу великого русского поэта, всегда застанете там тех самых русских людей, у которых не было никакого культурного наследия. А вот кто такой Бухарин и где он похоронен в сегодняшней России, ответит далеко не каждый.

Да что там говорить, своих идейных врагов Бухарин не жаловал. «Квалифицированная российская интеллигенция, — говорил он в 1931 году, — заняла свое место по ту сторону Великой Октябрьской революции». Вывод? Да очень простой! — «с врагами пришлось поступить как с врагом. На войне как на войне: враг должен быть окружен, разбит, уничтожен». И как тут не вспомнить знаменитое бухаринское изречение по поводу смерти Каменева и Зиновьева: «Страшно рад, что расстреляли этих собак!» При этом Николай Иванович почему-то напрочь забыл, как совсем еще недавно он вместе с этими расстрелянными собаками строил козни против того же Сталина!

А вот члены созданной для вынесения решения по делу Бухарина-Рыкова комиссии не забыли и, руководствуясь опять же бухаринским требованием отношения к врагу, произнесли всего три слова: «Арестовать, судить, расстрелять!» И только Сталин предложил передать дело в НКВД, что, в сущности, означало то же самое.

Уходя в тот самый страшный в своей жизни день из дома, Бухарин простился с отцом и сыном и, опустившись на колени перед женой, умолял простить его за загубленные жизни. Тем не менее у него хватило сил произнести: «Смотри, не обозлись, Анютка, в истории бывают досадные опечатки, но правда восторжествует! Воспитай сына большевиком, обязательно большевиком!»

Как это ни прискорбно для самого Николая Ивановича, но он не понял, что его убивали именно за то, что он так и остался тем самым большевиком, какие были хороши в 1917-м, но никак не в 1937-м! Попрощавшись с семьей, Бухарин отправился в зал, где заседал пленум. В раздевалке он встретился с Рыковым, откуда их и повезли на Лубянку. А выступавший в эти минуты с заключительным словом Сталин потребовал еще более усилить борьбу с врагами народа. Что ж, все правильно... На войне как на войне. И как заявлял сам Бухарин, враг должен быть окружен, разбит и, в конце концов, уничтожен...



ГЛАВА ШЕСТАЯ

Осенью 1936 года уже мало кто ожидал продолжения репрессий, и все внимание было переключено на новую Конституцию. Потому и шла речь в средствах массовой информации о всевозможных «свободах» и «правах».

Но беда в том, что развернувшиеся после убийства Кирова репрессии остановить было уже невозможно. Раскрутившийся в полную силу кровавый маховик подминал под себя все новые и новые жертвы. И дело было не в чьей-то преступной воле. Вернее, не только в ней. Как разбушевавшийся океан не может упокоиться в одночасье, так не мог мгновенно остановиться уже раскрученный не очень умелыми механиками маховик террора.

В надежде выторговать себе жизнь или хотя прекратить мучения арестованные оговаривали ни в чем не повинных людей. Попадая в руки мастеров заплечных дел, те, в свою очередь, тоже давали показания, и число участников во всевозможных заговорах росло чуть ли не в геометрической прогрессии.

К середине 1936 года в СССР оставалась только одна сила, которая оказалась незатронутой террором: армия. Но это было лишь отсрочкой, поскольку «маузер ГПУ», по словам Троцкого, уже был «направлен на следующее поколение, которое начало свое восхождение с Гражданской войны... Тысячи и тысячи чиновников и командиров, вышедших из большевизма или примкнувших к большевизму, поддерживали Сталина не за страх, а за совесть. Но последние события пробудили в них страх — за судьбу режима и за свою собственную. Те, которые помогли Сталину подняться, оказываются все менее пригодны для того, чтобы поддерживать его на головокружительной высоте. Сталин вынужден все чаще обновлять орудия своего господства».

Да, все верно, на смену уничтоженным старым большевикам, многим из которых было уже за пятьдесят лет, пришло новое поколение сорокалетних. И как писал тот же Троцкий, проверка этой промежуточной формации показала Сталину, что «верхний слой привилегированных возглавляется людьми, которые сами еще не свободны от традиций большевизма». Поэтому Сталин не может не опасаться того, что «из среды самой бюрократии, и особенно армии, возникнет противодействие его планам цезаризма. Это значит, что... Сталин попытается истребить лучшие элементы государственного аппарата».

Ну и само собой разумеется, что среди этих «лучших элементов» наибольшую опасность для Сталина представляли руководители Красной Армии, которая, по словам Л. Треппера, была «последним, еще не взятым им бастионом». И как это было ни печально для самого Сталина, армия так пока еще и «не подпала под его безраздельное влияние». Поэтому уцелевшие старые большевики очень надеялись на то, что именно она поставит на место зарвавшегося диктатора и никак не могли понять, почему это не происходит.

И тот же Раскольников, по словам его жены, очень «удивлялся, почему Красная Армия, ее маршалы и генералы не реагируют на кровавую «чистку». Как выяснилось, в то время «Федя еще надеялся, что внутри СССР, в конце концов, найдется сопротивление». /

Но если «Федя» все еще «надеялся», то Сталин уже очень сильно опасался такого сопротивления. И причин у него для это было предостаточно. Военные чувствовали себя куда более самостоятельными, чем гражданские работники. Поскольку они, по словам известного работника внешней разведки в странах Запада В. Кривицкого, «жили вне той особой партийной атмосферы, в которой люди то и дело «отклонялись» от верного сталинского курса, «раскаивались в своих ошибках», снова «отклонялись», снова «раскаивались», навлекая на себя все более суровые кары, все сильнее расшатывая собственную волю».

«Дело, которым занимались военные, — писал он, — укрепляя армию и систему обороны страны, сохранило им моральный дух. Сталин знал, что Тухачевский, Гамарник, Якир, Уборевич и другие командиры высших рангов никогда не будут сломлены до состояния безоговорочной покорности, которую он потребовал теперь от всех, кто его окружал. Это были люди исключительного личного мужества».

Помимо всего прочего, Сталин никогда не забывал, что среди армейских командиров насчитывались тысячи тех, кто служил в 1918—1924 годах под началом Троцкого и очень многие армейские коммунисты выступали на стороне левой оппозиции.

Жгло память и унизительное голосование 1923 года, когда вся военная академия отдала свои голоса не ему, а Троцкому. «К 1923—1924 годам, — говорил Ворошилов делегатам февральско-мартовского пленума 1937 года, — троцкисты имели, как вы помните, а вы обязаны помнить, за собой почти всю Москву и Военную академию целиком, исключая единицы... И здешняя школа ЦИК, и отдельные школы — пехотная, артиллерийская и другие части гарнизона Москвы — все были за Троцкого».

Хотя за прошедшие годы из армии было «выброшено» около 47 тысяч человек, высший состав армии оставался практически таким же, каким он был к концу Гражданской войны. К середине 1936 года среди них насчитывалось около 700 бывших троцкистов, зиновьевцев и правых. И это только выявленных. Что, конечно же, не могло не наводить Сталина на определенные мысли. Особенно после того, как на «процессе 16» говорилось о письме Троцкого Дрейцеру, в котором он дал указание организовывать нелегальные ячейки в армии.

Правда, тогда подсудимые назвали только двух высокопоставленных военных чинов, которые были связаны с «объединенным троцкистско-зиновьевским центром»: Примакова и Путну... Упоминались еще и Шмидт с Кузьмичевым, которые якобы готовили убийство Ворошилова. Но если Путна, Кузьмичев и Шмидт сломались быстро и стали давать угодные следствию показания, то Примаков продержался целых девять месяцев, что само по себе уже являлось подвигом.


* * *

С 1923 года в Москва-реке утекло много воды, бывшие слушатели академии стали генералами и крупными военачальниками, но сталинской веры они так и не удостоились.

Все они так и остались для вождя троцкистами. Ну а поскольку это была не просто сила, а сила вооруженная и смелая, то причин для чистки армии и ее подгонки под свой образец у Сталина было даже больше, нежели для расправы с мирными партийцами. Большое значение в предстоящей чистке имело и то, что очень многие командиры и политработники были выходцами из крестьян и так или иначе отражали недовольство советского крестьянства, из которого в своей основе состояла армия.

Сталин прекрасно помнил, с какой неохотой поддержали его военные в годы коллективизации и голода, вынуждая идти на уступки. Некоторое время к ним принадлежал даже сам Ворошилов, который на одном из заседаний Политбюро вместе с Гамарником и Тухачевским потребовал для сохранения лояльности армии к режиму ослабить репрессии в деревне. И дело было не только в насильственной коллективизации. Сталин расходился со многими генералами, которые группировались вокруг Тухачевского, и в вопросах военного строительства.

И в то время как он сам и верный ему Клим продолжали твердить о войне только на чужой территории и малой кровью, Тухачевский говорил о тех огромных масштабах, которые примет будущая война. Ну и, конечно, вождю совершенно не нравилось его заявление, что, прежде чем переходить на чужую территорию, Красной Армии придется сражаться на своей.

Не жаловал Тухачевский и Гитлера, чьим партнером так надеялся стать сам Сталин. И когда он опубликовал свою статью «Военные планы Германии», немецкие дипломаты тут же поведали советским коллегам о том в высшей степени отрицательном эффекте, «который произвела статья Тухачевского на командование рейхсвера».

Трудно сказать, насколько это правда, но известный биограф Тухачевского Лидия Норд, которая называла себя вдовой одного из ближайших сподвижников Тухачевского, в своей книге «Маршал М.Н. Тухачевский» приводит весьма интересные суждения маршала о вызывавшем у него отвращение «германофильстве» Сталина.

«Теперь я вижу, — якобы говорил он в кругу своих близких друзей, — что Сталин скрытый, но фанатичный поклонник Гитлера. Я не шучу... Стоит только Гитлеру сделать шаг к Сталину, и наш вождь бросится с раскрытыми объятиями к фашистскому. Вчера, когда мы говорили частным порядком, то Сталин оправдал репрессии Гитлера против евреев, сказав, что Гитлер убирает со своего пути то, что мешает ему идти к своей цели, и с точки зрения своей идеи Гитлер прав. Успехи Гитлера слишком импонируют Иосифу Виссарионовичу, и если внимательно приглядеться, то он многое копирует у фюрера... И еще печальнее то, что находятся люди, которые вместо того, чтобы осадить его, делают в это время восторженные физиономии, смотрят ему в рот, как будто ожидают гениальных мыслей».

Велики были разногласия Тухачевского и Сталина и по вопросу технического оснащения армии и ее численного состава. И в то время, когда Тухачевский со товарищи выступал за оснащение Красной Армии танками, артиллерией и авиацией и значительное увеличение ее личного состава, Сталин даже не хотел понимать, о чем идет речь. А когда в 1930 году Тухачевский в своей докладной записке предложил провести все эти нововведения в жизнь, Сталин в письме Ворошилову, который весьма резко отозвался о маршале-фантазере, писал: «Я думаю, что «план» т. Тухачевского является результатом модного увлечения «левой» фразой, результатом увлечения бумажным, канцелярским максимализмом... «Осуществить» такой план — значит, наверняка загубить и хозяйство страны, и армию. Это было бы хуже всякой контрреволюции».

Вот так-то! Вооружить армию танками и самолетами есть не что иное, как контрреволюция! И невольно возникает вопрос: кто же на самом деле принес больше вреда России — мнимые заговорщики или ее руководители, придерживавшиеся, по сути, средневековых воззрений на строительство современной армии? Обрадованный столь мощной поддержкой, Ворошилов огласил «контрреволюционную» записку Тухачевского на Реввоенсовете, и тот в своем письме Сталину сообщил, что подобная оценка его предложений исключает все дальнейшее обсуждение вопросов обороны страны.

Всего через два года Сталин изменил свое мнение. «Ныне, — писал он маршалу, — когда некоторые неясные вопросы стали для меня более ясными, я должен признать, что моя оценка была слишком резкой, а выводы моего письма — не совсем правильными... Мне кажется, что мое письмо на имя т. Ворошилова не было бы столь резким по тону, и оно было бы свободно от некоторых неправильных выводов в отношении Вас, если бы я перевел тогда спор на эту новую базу. Но я не сделал этого, так как, очевидно, проблема не была достаточно ясная для меня. Не ругайте меня, что я взялся исправить недочеты своего письма с некоторым опозданием».

Столь странное для Сталина признание и по сей день является настоящим елеем на сердца его поклонников. Вот, мол, как! Не только признал ошибки, но еще и извинился! А между тем гордиться здесь нечем, и надо скорее печалиться. Именно по той простой причине, что человек, облаченный огромной властью, делал скоропалительные выводы о вещах, в которых не разбирался. Или, что еще хуже, шел на поводу у полководцев уровня Ворошиловых.

А ведь речь шла не о строительстве какой-нибудь, пусть и очень нужной фабрики по переработке шерсти, а об обороноспособности страны! И как знать, может быть, именно этих двух лет, в течение которых многое «неясное» стало для вождя «ясным», в конце концов, и не хватило для настоящей подготовки к войне...

Ну и помимо прочего, это был единственный случай, когда Сталин не только признал свои ошибки, но и извинился перед оскорбленным им человеком только за то, что он не только лучше Сталина понимал задачи современного военного строительства, но и по-настоящему болел душой за боеспособность Красной Армии. Но Сталин не был бы Сталиным, если бы и здесь остался до конца принципиальным. И он еще обвинит Тухачевского за его требование ускорить создание танковых подразделений за счет сокращения кавалерии и расходов на нее.

Ну и, конечно, вождю совершенно не нравилась та позиция, какую Тухачевский и его сторонники занимали по отношению к Ворошилову, которого считали совершенно неспособным к руководству армией. Не вызывали у них восторга и приближенные к Ворошилову генералы. В основном это были рубаки из 1-й Конной армии, чье время давно уже прошло. Тем не менее именно они определяли военную политику государства, которая с каждым годом все разрушительнее отражалась на военном строительстве.

То и дело вспыхивали конфликты между «новыми» и «старыми», и в мае 1936 года Тухачевский и его сторонники поставили перед Политбюро вопрос о смещении Ворошилова как человека, который «не имел ни морального, ни профессионального права руководить Красной Армией».

В чем не было ничего странного. О более чем скромных военных талантах Ворошилова говорилось немало. Единственное, в чем пока не могла определиться имевшаяся в высшем комсоставе РККА оппозиция наркому, так это о его преемнике.

Судя по всему, каждый из высших офицеров был не прочь занять столь высокое и многообещающее кресло. Правда, при этом они забывали только о том, что должность военного министра при Сталине была скорее политической, нежели чисто военной. И Сталина куда больше волновала личная преданность Ворошилова, а отнюдь не его военные таланты. Во всяком случае, пока.

Понятно, что стремление занять место Ворошилова привело к тому, что каждый из основных претендентов на него (а это были в первую очередь Тухачевский, Якир и Егоров) имел собственную группу сторонников. Разделялись все эти группы и по своим военным взглядам. Что не добавляло им единства.

Знал ли об этом Сталин? Конечно, знал, но не вмешивался. Да и зачем? Пусть все эти вояки, которым он так и не научился верить, грызутся между собой. Что же касается Ворошилова, то он не собирался его сдавать ни при каких условиях. Для этого понадобятся линия Маннергейма и 300 тысяч убитых и обмороженных. И это после того как первый маршал заверил вождя в том, что уже через неделю после начала войны советские танки будут разъезжать по Хельсинки.

И вряд ли мы погрешим против истины, если скажем, что герой Гражданской войны Кутаков не отражал общего мнения, когда записал в дневнике: «Пока «железный» (Ворошилов) будет стоять во главе, до тех пор будет бестолковщина, подхалимство и все тупое в почете, все умное будет унижаться». Когда читаешь эти строки, то в какой уже раз невольно задаешься вопросом: а так ли уж виноват в этой самой «бестолковщине» и уж тем более «подхалимстве» Сталин?

Может, это и есть вековая российская реальность? Да и Пушкина догадал черт родиться в России с душой и талантом отнюдь не во времена нэпа. «В прошлом году, в мае месяце, — поведал Ворошилов на Военном совете 1 июня 1937 года, — у меня на квартире Тухачевский бросил обвинение мне и Буденному в присутствии тт. Сталина, Молотова и многих других в том, что я якобы группирую вокруг себя небольшую кучку людей, с ними веду, направляю всю политику и т.д...»

Может, это и не так, но просматривается удивительная закономерность: Ворошилов и его соратники по 1-й Конной армии явились единственными командирами, которые благополучно пережили армейскую чистку. Они же будут поставлены Сталиным во главе Красной Армии и в начале войны. На огромную беду этой самой армии, которая понесла огромные потери благодаря их руководству. Но как бы там ни было на самом деле, говорить подобные вещи могли только очень смелые люди, поскольку выступать против Ворошилова означало идти против самого Сталина. А подобное не прощалось никому.

Не могла Сталина не волновать и та огромная популярность, какой продолжали пользоваться в стране все эти генералы и маршалы во главе с Тухачевским. Особенно не понравилась вождю та овация, какой вставший в едином порыве зал встретил появление на трибуне Тухачевского на VII съезде Советов в 1935 году, и та искренность, которая чувствовалась в каждом выкрике, в каждом хлопке ладоней. Наблюдая за бушующим залом, Сталин не мог не признать: его встречали по-другому. «Сталин, — весьма справедливо писал Троцкий, — несомненно, различил хорошо оттенок этой овации, отметил и припомнил Тухачевскому через несколько лет».

И кто знает, не тогда ли впервые Сталин подумал о Тухачевском как о красном «наполеончике»? Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Особенно если к этому добавить все то, что на самом деле думали о его военном гении все эти тухачевские и егоровы. Нельзя не сказать еще и о том, что и без того гипертрофическую подозрительность Сталина всячески раздували эмигрантские круги, которые постоянно выдвигали всевозможные версии о желании высокопоставленных военных свергнуть Сталина.

Постоянно подливал масла в огонь и Троцкий, который без устали повторял о существовании связи между правой оппозицией и военными. И то, что эта связь была скорее идейной, нежели организационной, Сталина мало волновало. Он хорошо знал: недовольство его жестокой политикой зрело не только среди партийных, но и военных лидеров, и рано или поздно они могут поставить вопрос ребром. А это были уже не сопливые интеллигенты вроде Зиновьева и Бухарина. Чего-чего, а кровушки все эти люди в своей жизни пролили немало и, судя по их подвигам на войне, не испытывали к ней особого почтения. И в случае чего могли и сдачи дать...

Верный своей подпольной тактике, Сталин начал очень осторожно и, чтобы не возбуждать подозрений, снял партийные выговоры с ряда генералов во главе с А.И. Корком и И.П. Уборевичем. А на VII чрезвычайном съезде Советов он снизошел до того, что сфотографировался вместе с Тухачевским и позволил Р.П. Эйдеману отправиться за границу.

В марте 1937 года сахарному заводу в Киевской области было присвоено имя Якира, а в конце апреля Гамарник стал кандидатом в члены Комитета обороны СССР, в который входил сам Сталин и члены Политбюро. В страшной обстановке всеобщей вакханалии к весне 1937 года были арестованы всего шесть генералов. Первым в июле еще 1936 года был арестован комдив Д. Шмидт. Сталин с особым вниманием следил за расследованием его дела. И не только потому, что Шмидт был членом партии с 1915 года и одним из самых храбрых кавалерийских командиров. Даже при всем своем желании Сталин не мог забыть, как после исключения из партийных рядов многих троцкистов на съезде партии в 1927 году этот отчаянный рубака в черной кавказской бурке и каракулевой папахе набекрень встретил его на выходе из Кремля и осыпал его страшными ругательствами. А потом пригрозил отрезать ему шашкой уши.

И вот теперь, когда Шмидт был арестован, НКВД получил приказ во что бы то ни стало добиться от него «признаний» в существовании троцкистского заговора в партии. Ни разу не дрогнувший на поле боя с белыми Шмидт не нашел в себе сил сражаться с палачами из НКВД и продержался всего несколько месяцев. Да, в конце концов, он поведал о наличии такого заговора, но сделал это только после того, как на его теле не осталось ни одного живого места. Но самое печальное заключалось в том, что в его показаниях уже никто не нуждался, у Ягоды и без него их было в избытке. И Шмидта без лишних церемоний расстреляли 20 мая 1937 года.

Единственное, чем по-настоящему заинтересовались следователи, так это его «правдивыми показаниями» против командующего Киевским военным округом И.Э. Якира. Кровавый маховик закрутился, и тем же летом были арестованы заместитель командующего Ленинградского военного округа комкор

В.М. Примаков и обвиненный в связях с троцкистами военный атташе в Великобритании комкор В.К. Путна.

А вот на процессе Пятакова произошла весьма интересная вещь: Радек поведал суду о том, что еще в 1935 году этот самый Путна зашел к нему «с просьбой от Тухачевского». Но в то же время он решительно отверг домыслы о причастности самого Тухачевского к деятельности троцкистского «параллельного центра», что уже не имело ровным счетом никакого значения. Прочитавший эти слова Радека Кривицкий сказал жене: «Тухачевский обречен».

«Думаешь, — продолжал он, — Тухачевский нуждается в индульгенции Радека? Или, может быть, ты думаешь, Радек посмел бы по собственной инициативе употребить имя Тухачевского на этом судебном процессе? Нет, это Вышинский вложил имя Тухачевского в рот Радека, а Сталин спровоцировал на это Вышинского». «Имя Тухачевского, — говорил он позже, — упомянутое 11 раз Радеком и Вышинским в этом кратком сообщении, могло иметь только одно значение для тех, кто был знаком с методами работы ОГПУ. Для меня это был совершенно недвусмысленный сигнал, что Сталин и Ежов сжимают кольцо вокруг Тухачевского и других выдающихся генералов».

Но... слово было сказано, и так или иначе Тухачевский попал под подозрение. Надо полагать, Сталин никогда не строил никаких иллюзий в отношении Тухачевского. Еще со времен Гражданской войны. Да и как мог относиться к нему выкормыш Троцкого, который обвинил его в потере Варшавы во время советско-польской войны 1920 года. И что бы ему ни говорили о военных талантах Тухачевского, для Сталина он навсегда остался неведомо как затесавшимся в его славную рабоче-крестьянскую армию «бывшим», а значит, недобитым дворянчиком. И для полного успокоения души ему оставалось этого дворянчика только добить. А заодно с ним и остальных...

Но Сталин не был бы самим собой, если бы бросился в бой с открытым забралом. И прежде чем расправиться с генералами, он решил натравить на них всю партию, что и было сделано на февральско-мартовском пленуме ЦК. Пленум заседал 15 дней, чего уже никогда больше не повторится в партийной истории. И занимался он таким важным делом, как... оправданием предстоящего разгрома армии.

Думается, что даже сам Ворошилов не представлял себе размаха чистки, потому и говорил делегатам пленума: «... Я думаю, что к великому счастью, пока что вскрыто не очень много врагов народа... Говорю — к счастью, надеясь, что в Красной Армии врагов вообще немного. Так оно должно и быть, ибо в армию партия посылает лучшие свои кадры; страна выделяет самых здоровых и крепких людей».

Однако Сталин думал иначе, что и озвучил Молотов, который в своем выступлении о военном ведомстве, заявил, что «если у нас во всех отраслях хозяйства есть вредители, можем ли мы себе представить, что только там нет вредителей».

Конечно, ничего подобного представить себе было уже нельзя, потому и последовало грозное предупреждение, что проверяться это самое военное ведомство будет «очень крепко». «Пока, — закончил свое выступление Молотов, — там обнаружены небольшие симптомы вредительской работы, шпионско-диверсионно-троцкистской работы. Но, я думаю, что и здесь, если внимательнее подойти, должно быть больше».

Ворошилов не стал, подобно Орджоникидзе, защищать честь своего мундира и тут же отметил, что в армии «имеется еще немало невыявленных, нераскрытых шпионов, диверсантов и террористов». Ничего удивительного не было в том, что после столь судьбоносного пленума репрессии против командных кадров увеличились. Уже с 1 апреля по 11 июня из РККА было уволено 4370 человек.

В апреле—мае начальник Особого отдела НКВД Леплевский каждый день посылал Ворошилову и Гамарнику списки командиров и политработников, которых надлежало арестовать. И те подписывали их сотнями.

Как вспоминал тот же Кривицкий, уже ни для кого не было секретом, что судьба Тухачевского и многих других высших генералов предрешена. Окружение отреагировало на эти слухи самым что ни на есть достойным образом. И так как считалось опасным даже разговаривать с ними, все «они остались в одиночестве, окруженные зоной молчания».

Видимо, опасаясь, что Тухачевский может бежать, Сталин в самый последний момент отменил его визит на коронацию английского короля. В целях... его же собственной безопасности, поскольку некий «зарубежный источник» сообщил о готовящемся на маршала террористическом акте. При этом Сталин не смог отказать себе в возможности поиграть и написал на записке Ежова: «Как это ни печально, придется согласиться с предложением т. Ежова».

А в то же время в подвалах Лубянки следователи выбили наконец-то показания у бывшего начальника Особого отдела НКВД Гая и бывшего заместителя наркома внутренних дел Прокофьева о заговорщических связях Тухачевского и других генералов с Ягодой. Да и как не выбить, если сам Ежов потребовал отнестись к делам Гая и Прокофьева как к «сталинскому спецзаказу».

Ну а чтобы и остальным служба не казалась медом, на обеде у Ворошилова 1 мая вождь порадовал собравшихся высших военачальников тем, что «враги будут разоблачены и партия их сотрет в порошок». Затем предложил выпить за тех, «кто, оставаясь верным, займет достойное свое место за славным столом в Октябрьскую годовщину». Иными словами, Сталин предложил им задуматься над собственными судьбами и сделать окончательный выбор.


* * *

Через несколько дней Сталин провел через Политбюро решение о ликвидации единоначалия в армии и учреждении Военных советов, что лишало боевых командиров отдавать приказы без санкции снова появившихся полит-комиссаров. 6 мая был арестован начальник управления ПВО Медведев, что и послужило сигналом к большой чистке. Поскольку именно он по требованию Фриновского, зама Ежова, «развернул картину о большом и глубоком заговоре в Красной Армии».

Тогда же стал признаваться в совершенных преступлениях и Примаков, который поведал о своей «троцкистской» работе и назвал своим главным соучастником Якира. Он настолько увлекся, что уже через два дня дал исчерпывающие показания и о военном заговоре, во главе которого стоял Тухачевский.

Другое дело, что наряду с нелепейшими показаниями о «сговоре с фашистами» Примаков рассказал и о тех «не совсем сталинских настроениях», которые и на самом деле имели место среди многих высших и средних командиров. И прежде всего это было недовольство насильственной коллективизацией, полным непониманием деревни правителями страны и невнятной деятельностью Ворошилова на посту военного министра. О нем Н.В. Куйбышев выразился так: «Ворошилову нужны либо холуи, вроде Хмельницкого, либо дураки, вроде Кулика, либо же согласные старики-исполнители, вроде Шапошникова».

Неожиданно для всех разговорился и Путна, который поведал следователям о том, как после передачи письма Троцкого Тухачевскому маршал якобы сказал: «Троцкий может на меня рассчитывать!»

Да и как не разговориться, если ко всем арестованным, по свидетельству их же палачей, применялись зверские, жестокие методы допроса. Ну а затем наступила очередь Корка, Фельдмана, Эйдмана, Якира, Уборевича и многих-многих других.

Догадывался ли Тухачевский об уготованной ему судьбе? Судя по всему, да. «Чувствовалось, — вспоминал генерал-лейтенант П.А. Ермолин, видевший маршала на партийной конференции Приволжского военного округа, — что Михаилу Николаевичу не по себе. Сидя неподалеку от него за столом президиума, я украдкой приглядывался к нему. Виски поседели, глаза припухли... Голова опущена, пальцы непроизвольно перебирают карандаши... Мне доводилось наблюдать Тухачевского в различных обстоятельствах... но таким я не видел его никогда». После получения признательных показаний Корка и Фельдмана о подготовке военного переворота 22 мая 1937 года Сталин вместе с Молотовым, Кагановичем и Ворошиловым дал санкцию на арест Тухачевского.

А еще через два дня Политбюро приняло постановление о «заговоре в РККА», в котором упоминалось послание Бенеша и сообщалось, что заговорщики планировали «во взаимодействии с германским генеральным штабом и гестапо в результате военного переворота свергнуть Сталина и Советское правительство, а также все органы партии и советской власти и установить военную диктатуру».

Надо ли говорить, что «заговорщики» были исключены из партии и приговорены к смерти, за исключением лишь «запутавшегося в своих связях с антисоветскими элементами» Гамарника, который в страхе перед неминуемым разоблачением покончил жизнь самоубийством.

1 июня 1937 года открылось расширенное заседание Военного Совета при наркоме обороны с участием всех членов Политбюро. И в этот день огромная страна с изумлением (а может быть, уже и без него) узнала о разоблачении «военно-фашистского» заговора против советского правительства, который возглавляли Троцкий, Рыков, Бухарин, Енукидзе, Ягода и... арестованные и уже признавшиеся в своих мерзких преступлениях генералы.

На следующий день на Совете с большой и не вполне внятной речью выступил сам Сталин, главное внимание обратив на те внешние политические причины, которые якобы и породили «заговор генералов», поскольку внутренних причин для недовольства у них уже просто не могло быть. Ведь во всех областях народного хозяйства были достигнуты необычайные успехи, а сельское хозяйство процветало.

Говоря о намерении заговорщиков арестовать правительство, он всякий раз добавлял, что они собирались сделать это по заданию «германского рейхсвера». Куда же все это время смотрели «органы», призванные оберегать покой советских людей? Как выяснилось, смотрели они туда, куда и надо было смотреть, и чуть ли не во всех бедах оказалась виноватой «опытная разведчица и красивая женщина» Жозефина Гензи, которая «на базе бабской части» завербовала Карахана, Енукидзе, Тухачевского и Рудзутака!

Поведав о главной виновнице «заговора», Сталин призвал к самому страшному из того, к чему он вообще мог призвать: к дальнейшим «сигналам». И если в них, убеждал он собравшихся, правды будет всего на 5%, то и «это хлеб»! Если же говорить проще, то любой донос будет ко двору!

Никто из присутствовавших в зале не посмел выступить против. Да, самым сильным инстинктом является инстинкт самосохранения, и все же и по сей день непонятно, как многие прошедшие горнило революции и Гражданской войны люди не посмели призвать к ответу человека, который на их глазах уничтожал цвет советского офицерства.

Впрочем, чему удивляться? Так отважно все они боролись с царизмом только по той простой причине, что у Николая II не стоял на посту министра внутренних дел Николай Иванович Ежов. И как тут не вспомнить сидевшего в тюрьме Ленина, который сетовал на то, что не успел закончить очередной свой опус и хорошо бы задержаться в Петропавловке еще!

Интересно, изъявил бы Ильич такое желание, попади он в середине 1930-х в Лефортово или в подвалы Лубянки? И кто знает, избивай царь так же беспощадно всех несогласных с ним, как это делал Сталин, боролись бы с ним все эти молотовы, зиновьевы и каменевы? Да и сам Коба, искалечь его какой-нибудь Троцкий (тот самый тюремщик, чью фамилию и взял себе Лейба Бронштейн), вряд ли побежал бы устраивать после этого демонстрации.

Нет, не зря Сталин презирал безвольного Николая II, и после того как в составе Политбюро была создана группа «для решения срочных и секретных вопросов» в составе Сталина, Молотова, Ворошилова, Кагановича и Ежова, а НКВД были разрешены пытки, желающих подставлять свою голову становилось все меньше. Что, в конце концов, и привело к тому безмолвию, которое царило отныне на заседаниях всех уровней. А ведь все эти люди, которые так безропотно признали Якира и Тухачевского немецкими шпионами, не могли не понимать, что следующими «шпионами» и «диверсантами» могли оказаться они сами. И многие из них ими и оказались! Да и зачем Сталину надо было в противном случае говорить об этих 5% правды...

Большую роль на том вселенском масштабе репрессий сыграло и то, что остановить их уже с такой скоростью раскрученный маховик в одночасье было невозможно. В свою очередь, царивший в стране террор не мог не создать (и создал) атмосферу всеобщей подозрительности и страха.

Об избиении армии мы уже говорили, а вот что касается НКВД, часто оно уже само штамповало дела по своему усмотрению, и сегодня даже невозможно себе представить, сколько было в те времена сведено счетов. Причем не только между военными, но и среди ученых, коммунистов всех рангов и соседями. Стремление получить лучшее за счет ближнего, убрать более способного или просто потешить свое самолюбие являлись хорошим стимулом для написания доноса, если в нем было даже 95% правды... Сыграло свою роль и постоянное нагнетание шпиономании, которая была отнюдь не советским изобретением. И в той же Турции агенты службы безопасности бросали в тюремные подвалы людей только за то, что у них стояли на крышах антенны. Да и ФБР тоже не сидело сложив руки.

И здесь мы коснулись другой связанной с именем Сталина загадки, поскольку вот уже много лет существует версия «обманутого Сталина». Ее сторонники не отрицают участия Сталина в репрессиях, но в то же время утверждают, что он действовал не по злому умыслу, а был подло обманут окружавшими его авантюристами и карьеристами всех марок вкупе с агентами иностранных разведок. А один из последователей этой теории А.Л. Стронг вообще считал, что «ключ к пониманию событий, вероятнее всего, искать в действительном широком проникновении нацистской пятой колонны в органы ОГПУ». «Он видел, — писал Стронг, — что замышлялось его убийство, и верил в то, что спасает революцию, осуществляя жестокую чистку... Сталин был безжалостен, ибо он родился в жестокой стране и в детстве испытал на себе жестокое обращение. Он был недоверчив, ибо он пять раз подвергался аресту и ссылке и, должно быть, не раз становился жертвой предательства. Он извинял — и даже санкционировал — акты насилия, чинившиеся политической полицией над невиновными людьми, однако никто еще не доказал, что Салин не знал об их невиновности».

Поддерживает (и весьма охотно) эту версию и Светлана Аллиуева, родственники которой оказались в тюрьмах и лагерях. «Как это мог отец?» — патетически восклицает она в своих знаменитых «Двадцати письмах к другу». И сама же отвечает. «Я знаю лишь одно: он не смог бы додуматься до этого сам... Отцу можно было внушить, что этот человек не хороший, как мы думали о нем много лет, нет, он дурной, он лишь казался хорошим, а на деле он враг, он противник, он говорил о вас дурно, и вот материалы, вот факты, X и Y «показали» на него...

А как уж могли эти X и Y «показать» все, что угодно, в застенках НКВД — в это отец не вникал. Это было дело Берии, Ежова и прочих палачей, получивших от природы свой профессиональный дар... Удивительно, до чего отец был беспомощен перед махинациями Берии... Я говорю не случайно о его, Берии, влиянии на отца, а не наоборот. Я считаю, что Берия был хитрее, вероломнее, коварнее, наглее, целеустремленнее, тверже — следовательно, сильнее, чем отец. У отца были слабые струны — он мог сомневаться, он был проще, его можно было провести такому хитрецу, как Берия».

Некоторые коммунисты на Западе в своих рассуждениях об «обманутом Сталине» шли еще дальше и представляли Берию и Ежова агентами буржуазных разведок, которые обманывали бесхитростного вождя по заданию своих правительств.

Наверное, нельзя относиться к подобной версии как к совершенно неправдоподобной. Вся история человечества буквально напичкана такими примерами, и чего стоит в этом отношении убийство Наполеоном совершенно безобидного члена королевской фамилии герцога Энгиемского, обвиненного Фуше в заговоре роялистов. И было бы скорее удивительно, если бы агенты вражеских разведок не пытались оказывать влияние на кремлевского владыку теми или иными провокациями. В свое время болгарская контрразведка буквально завалила Ежова фальшивыми документами, в соответствии с которыми были арестованы практически все сотрудники советского полпредства в Болгарии.

Конечно, враги в стране были, и явные, и скрытые. Но... не в таком огромном количестве, и, конечно же, на масштабе репрессий и их жестокости отразился характер Сталина и идейными побуждениями. Хотя... с другой стороны, в России все, наверное, должно принимать гигантские размеры: стройки, праздники, восхваления и, как это ни печально, репрессии. Да и как иначе можно было держать стремившемуся к абсолютной власти правителю в повиновении шестую часть света?



ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Тем не менее состоявшийся в конце июня 1937 года пленум ЦК показал и Сталину и его подручным: в партии еще оставались честные и, что самое главное, смелые люди, которые не страшились ни отставки, ни репрессий. Пусть их смелость и объяснялась безысходностью. По сути дела, весь пленум был посвящен обсуждению доклада Ежова о раскрытии НКВД грандиозного заговора с участием видных деятелей партии и государства.

Да и как не обсуждать, если нарком поведал делегатам, что масштабы раскрытого им заговора велики, что страна находится на пороге самой настоящей Гражданской войны и что предотвратить эту войну способны только руководимые Сталиным органы госбезопасности.

Напугав членов ЦК, Ежов потребовал продлить предоставленные его ведомству чрезвычайные полномочия, после чего пленум исключил из состава ЦК сразу 26 человек. По всей видимости, это были те, кто собирался дать отпор Сталину. И если верить воспоминаниям старого большевика Темкина, который сидел в одной камере с Пятницким, тот откровенно сказал ему, что вопрос стоял об отстранении Сталина от руководства партией.

Как это ни печально для истории страны, никаких документов о том, что происходило на пленуме, не осталось, поскольку заседания пленума не стенографировались. Но... нет ничего тайного, что не стало бы явным, и первым, кто нарушил подготовленный Сталиным сценарий пленума, был нарком здравоохранения РСФСР Г.Н. Каминский.

Много воды утекло с того страшного времени, но и по сей день можно только восхищаться этим порядочным и смелым человеком, который просто органически не мог смириться с той ложью, которой была опутана вся страна. Отправляясь на пленум, он предупредил жену, что вряд ли вернется с очередного партийного форума, и разобрал свои документы.

Отбросив всяческую дипломатию, Каминский обвинил Берию в сомнительных связях с мусаватистской, а через нее и с английской разведкой во время оккупации Баку британскими войсками, в убийстве первого секретаря Армении Ханджяна и председателя ЦИК Абхазии Лакобы. И как потом выяснилось, он был прав. Первого собственноручно застрелил сталинский Малюта Скуратов, а второго отравил.

Не сделав никакого перерыва, Каминский обрушился на Ежова и вызывавшую большие сомнения работу всего его аппарата и, еще раз назвав приведенное в докладе Ежова количество арестованных коммунистов, безапелляционно заявил: «Так мы перестреляем всю партию!»

— А вы случайно не друзья с этими врагами? — не выдержав такой дерзости, выкрикнул со своего места изумленный Сталин.

— Нет, — покачал головой Каминской, — они мне вовсе не друзья.

— Ну тогда, — последовал резкий ответ диктатора, — значит, и вы одного с ними поля ягода!

Каминский не ответил. Да и что отвечать? Все было ясно, и не зря он попрощался в тот день с женой. Сразу же после окончания заседания нарком был арестован начальником ГУГБ НКВД М. Фринским, а на следующий день Каминского, как не заслуживающего доверия, исключили из состава кандидатов в члены ЦК ВКП(б) и из партии.

Казалось бы, на этом с вольнодумием было покончено, и Сталин мог чувствовать себя спокойно. Но не тут-то было! Нашелся-таки еще один честный человек, не побоявшийся бросить вызов всесильному диктатору. Этим человеком был известный в партии и стране О. Пятницкий, до недавнего времени возглавлявший Коминтерн, а в последние годы возглавлявший политико-административный отдел ЦК ВКП(б).

Не в силах больше терпеть беззаконие и безобразие, он выступил против предоставления органам НКВД чрезвычайных полномочий, дав при этом характеристику самому Ежову как жестокому и беспринципному человеку. Он обвинил карательные органы в фабрикации следствия и потребовал усиления контроля партии над их кровавой деятельностью. Закачивая свое повергнувшее всех в шок выступление, он высказался против высшей меры наказания Бухарину, Рыкову и другим деятелям так называемого правоцентристского блока и предложил ограничиться исключением их из партии.

Даже сам Сталин сразу не нашел, что ответить! Заткнуть рот Пятницкому было куда сложнее, нежели тому же Каминскому. Один из создателей партии и верный ученик Ленина, Пятницкий пользовался огромным авторитетом в стране и за ее пределами и возглавлял отдел, который был призван контролировать органы советской власти и государственного аппарата.

После выступления Пятницкого Сталин прерван работу пленума и отправился на совещание с наиболее доверенными членами Политбюро. Судя по некоторой растерянности, даже он не решался единолично расправиться с такой выдающейся личностью, как Пятницкий. На уговоры Пятницкого были делегированы Молотов, Ворошилов и Каганович. Сталин поручил им уговорить его отказаться от всего сказанного и дал слово никогда не вспоминать о случившимся. Но все было напрасно.

«Мы, — рассказывал потом Каганович, — убеждали его отказаться от своих слов; на это он нам ответил, что выразил свое убеждение, от которого не откажется. Отказаться от всего сказанного мне не позволяет совесть коммуниста. К тому же мое выступление на пленуме не случайное, а вполне осмысленное. Что же касается моей жизни, то во имя чистоты и единства партии я готов пожертвовать ею, как и жизнями моей жены и детей...»

Сталину было доложено об отказе, и в тот день заседание уже не возобновлялось. Следующий день начался с выступления Ежова, из которого в общем-то уже привыкшие ко всему делегаты пленума узнали о том, что Пятницкий был... провокатором царской охранки! А сам Сталин добавил, что Пятницкий не арестован и в отношении него «идет проверка, которая на днях будет закончена».

И эта самая «проверка» лишний раз демонстрирует то, как работало ведомство Ежова. Если Пятницкий и на самом деле был агентом царской охранки, то куда же, спрашивается, смотрел все эти годы железный нарком? А если нет, то на основании чего можно было сделать такое заключение всего за несколько часов?

Охранка умела прятать концы, и уж кому-кому, а Сталину это было известно лучше всех, сидевших в этом зале. Но как бы там ни было, 3 июля Пятницкий побывал на допросе у Ежова, где ему была устроена очная ставка с бывшими работниками Коминтерна, которые клеветали на него как могли. Еще через четыре дня он был арестован и, в конце концов, приговорен к расстрелу...

Однако, как показали последние исследования, на июньском пленуме против Сталина выступили Чудов, Хатаевич, Любченко и еще несколько членов ЦК, всего около пятнадцати человек. Все они были арестованы после последнего заседания, и только председателю Совнаркома Украины Панасу Любченко удалось выйти из Кремля и вернуться домой. Но... ненадолго... Понимая свою обреченность, он застрелил жену и детей, а потом застрелился сам...

Тем не менее даже после подобных эксцессов пленум продлил Ежову чрезвычайные полномочия, выдав таким образом его ведомству индульгенцию на беззаконие, и утвердил смертные приговоры Бухарину, Рыкову и их помощникам.


* * *

Ну а теперь все-таки посмотрим, как было сфабриковано дело о «заговоре» Тухачевского. Поскольку и по сей день полной ясности в этом деле нет.

Началась же вся эта история с того, что еще в декабре 1936 года начальник немецкой политической полиции Гейдрих получил от бывшего белого генерала Скоблина донесение о подготовке Тухачевским и другими высшими офицерами Красной Армии заговора против Сталина. Этот самый Скоблин был не только видным деятелем белой эмиграции, но и одним из самых активных агентов НКВД, с помощью которого был похищен генерал Кутепов.

Никаких доказательных документов Скоблин Гейдриху не представил, и тем не менее тот сразу же увидел прекрасную возможность нанести удар по своим потенциальным противникам.

Впрочем, советник Гитлера и Гесса по вопросам разведки Янке сразу же заявил, что не верит Скоблину и что его донесение санкционировано самим Сталиным. По его мнению, Сталин решил избавиться от мешавшего ему маршала с помощью своего врага, каким уже тогда считалась гитлеровская Германия. Однако Гейдрих и не подумал слушать Янке и, объявив его проводником интересов стоящих в оппозиции к Гитлеру немецких генералов, посадил его под домашний арест. Сам же отправился к фюреру, который с пониманием отнесся к донесению Скоблина, поскольку небезосновательно считал, что арест видных советских военачальников «обеспечит его тыл в борьбе с Западом».

Назвав успех предполагаемой операции «величайшей катастрофой для России после революции», Гейдрих сказал: «Даже если Сталин хотел просто ввести нас в заблуждение этой информацией Скоблина, я снабжу дядюшку в Кремле достаточными доказательствами, что его ложь — это чистая правда».

Слова Гейдриха не разошлись с делом, и уже очень скоро какие-то неизвестные совершили налет на то самое помещение, в котором хранились секретные документы вермахта. Они же и похитили письма Тухачевского и записи бесед между советскими и немецкими высокопоставленными военными.

Ну а затем появилось то самое знаменитое «письмо» Тухачевского его «друзьям» в Германии, в котором маршал сообщал о своем давнем желании избавиться от возглавлявших государство «гражданских лиц».

Письмо было сделано на высшем уровне, и у каждого, кто читал его, создавалось впечатление, что его на самом деле написал Тухачевский. Не говоря уже о печатях абвера и подлинной резолюции на письме самого фюрера, который приказывал организовать слежку за поддерживающими отношения с Тухачевским немецкими генералами.

Что касается самого Гитлера, то, если верить его личному переводчику Паулю Шмидту и его книге «Гитлер идет на Восток», фюрер знал о реально существовавшем заговоре военных и политических деятелей СССР, во главе которых стояли Тухачевский и Гамарник. По мнению Шмидта, главной их опорой являлась Дальневосточная армия, которой командовал Блюхер, а сам Тухачевский еще в 1935 году создал своего рода революционный комитет в Хабаровске, куда входило высшее армейское начальство и такие высокопоставленные партийные деятели, как руководитель Северного Кавказа Борис Шеболдаев.

Анализируя имевшуюся в распоряжении высшего политического руководства Третьего рейха информацию, которую собирали в период самого активного сотрудничества между рейхсвером и Красной Армией с 1923 по 1933 год, переводчик Гитлера сделал однозначный вывод: Тухачевский является «заядлым врагом» Сталина. И главной причиной его оппозиционности вождю являлась внешняя политика Сталина.

Симпатизировавший Германии еще со времен похода на Польшу, Тухачевский был уверен, что союз с нею являлся самым настоящим требованием истории для победоносной борьбы с «загнивающим Западом». Именно поэтому он делал все возможное для укрепления и развития связей с германскими военными. Более того, по утверждению Шмидта, возвращаясь с похорон короля Георга V в начале 1936 года, Тухачевский как по пути в Англию, так и назад заезжал в Берлин, где имел встречи с «ведущими германскими генералами».

В своих беседах с ними он просил дать ему гарантию, что Германия не использует какие-либо революционные события в России в качестве предлога похода на Восток. Ну а после этих самых «революционных событий», а иными словами, свержения Сталина, он намеревался создать российско-германский союз.

Трудно сказать, насколько изложенные в книге факты гитлеровского переводчика соответствовали истине, но в досье Тухачевского оказались фальшивые расписки советских генералов за якобы полученные ими за поставленную Германии секретную информацию суммы, а также запись «тайно подслушанных» разговоров высших немецких офицеров о «заговоре» и материалы расследования гестапо связей немецких и советских военных деятелей. Когда досье было полностью укомплектовано, его надлежало доставить по адресу, т.е. «дядюшке» в Кремль. Поэтому следующее действие драмы разворачивалось уже на территории Чехословакии. И эта страна была выбрана, конечно же, не случайно, поскольку в то время Прага стремилась к сотрудничеству с Москвой, надеясь таким образом сдержать давно зарившуюся на нее Германию.

И вот что рассказывал об этом этапе операции сам президент Чехословакии Бенеш. По его словам, в феврале 1937 года его посланник в Германии Мастны сообщил ему о том, что в Германии ожидают военного переворота в СССР. Трудно сказать почему, но свое письмо Сталину Бенеш отправил только 8 мая. В нем он сообщал о заговоре в Красной Армии и связях заговорщиков с некоторыми немецкими генералами, которые также собирались захватить власть в своей стране.

Помимо Бенеша, немецкие спецслужбы периодически устраивали утечку информации, и корреспондент «Правды» в Берлине Климов сообщал в Москву об упорных слухах в офицерских кругах Германии относительно переговоров Гитлера с Тухачевским, Рыковым и другими высокопоставленными большевиками о свержении Сталина и установлении в СССР прогермански настроенного правительства.

В первых числах апреля начальник разведуправления РККА С. Урицкий доложил Сталину, что в Берлине постоянно муссируются слухи о военной оппозиции в СССР. А чуть позже Ежов положил на стол Сталину записку, в которой со ссылками на тот самый РОВС, в котором работал его агент Скоблин, говорилось о подготовке государственного переворота группой высших военных во главе с маршалом Тухачевским.

Более того, подобные сообщения приходили из Англии и Франции, а в марте 1937 года посол во Франции Потемкин прислал Литвинову телеграмму, в которой сообщал о том, что у него имеются сведения о переговорах между советскими и немецкими военными.


* * *

Значительную роль в раздувании заговора Тухачевского сыграли и белоэмигранты в Чехословакии. Эти шли еще дальше и утверждали, что после государственного переворота в СССР его новые властители разорвут советско-чехословацкий договор о взаимной помощи.

Уже во время войны один из видных работников гестапо заявил советскому разведчику Л. Трепперу, что в разработке провокации с Тухачевским «произошло разделение ролей... между Сталиным и Гитлером: первый, по сути дела, задумал всю эту махинацию, второй выполнил ее».

Что же касается столь компетентного человека, как Кривицкий, то он с полной уверенностью утверждал, что сталинский план по компрометации Тухачевского и близких к нему генералов начал приводиться в исполнение еще за полгода до раскрытия заговора. По его словам, еще в декабре 1936 года специальный эмиссар Ежова приказал ему выделить в распоряжение зарубежной службы НКВД двух сотрудников военной разведки, которые могли бы выступить в роли немецких офицеров. Эти люди, заявил прибывший вслед за эмиссаром Слуцкий, нужны немедленно, поскольку дело предстоит настолько важное, что все остальное не имеет уже никакого значения.

Приблизительно в это же время несколько советских контрразведчиков были направлены на связь с белогвардейской группой во Францию. Ну а окончательно все стало ясно Кривицкому после того, как он узнал о таинственном исчезновении руководителя РОВСа генерала Миллера. Впрочем, для него оно уже таинственным не было, поскольку Миллер оставил записку, которая гласила: «Сегодня в 12 часов 30 минут у меня назначена встреча с генералом Скоб-линым... он должен взять меня на рандеву с двумя немецкими офицерами... Оба хорошо говорят по-русски. Встреча организована по инициативе Скоб-лина. Возможно, это ловушка, поэтому я оставляю вам эту записку».

Понятно, что сам Скоблин разыграл удивление, когда его спросили, куда исчез Миллер. А вот после того, как ему предъявили оставленную похищенным генералом записку, он выбежал из комнаты и скрылся на поджидавшей его машине. Его кабинет обыскали и нашли документы, которые не оставляли уже никаких сомнений относительно работы Скоблина на НКВД.

Бывший в курсе очень многих тайн Кривицкий быстро связал историю со Скоблиным с полученным от заместителя начальника иностранного отдела НКВД С.М. Шпигельглаза сообщением, в котором говорилось, что информация о военном заговоре попала в руки Сталина через «кружок Гучкова», который в свое время был военным министром Временного правительства. Гучков стоял во главе монархической организации русской эмиграции и был связан с немецкими спецслужбами. НКВД удалось внедрить своих людей в его «кружок», и заглавную роль среди них играла Вера Трайл, дочь самого Гучкова, вышедшая замуж за английского коммуниста, которая несколько раз приезжала в Москву, где встречалась со своим главным шефом Ежовым.

Скоблин работал секретарем «кружка» и рассказал о заговоре русских генералов Гучкову. Что же касается самого Миллера, то он, по всей видимости, хорошо знал о происходящем, и именно через него могла произойти утечка информации о связи Сталина и Гитлера. Поэтому он и был похищен. И не случайно в декабре 1937 года «Бюллетень оппозиции» писал: «Миллер был похищен... для того, чтобы переключить белогвардейскую организацию — через Скоблина и компании на службу ГПУ».

Ну и, конечно, нужен был еще человек, через которого Тухачевский должен был поддерживать связь со своими немецкими друзьями. И таким человеком стал резидент НКВД в Берлине Израилович. Именно он периодически устраивал встречи с двумя работавшими в немецком генеральном штабе информаторами. Правда, устраивал он их в Чехословакии, где и был арестован чехословацкими спецслужбами. Когда же его обвинили в шпионаже в пользу Германии, Израилович заявил, что не он, а немецкие офицеры являются его агентами и полученная от них пленка содержит в себе копии секретных документов генерального штаба.

Бенеш передал показания Израиловича своему послу в Москву с просьбой довести их до сведения Сталина, что, по всей видимости, и было сделано. Так как уже после казни генералов Сталин сообщил чехам, что Израилович «в действительности поддерживал контакты с германской разведкой в качестве посредника Тухачевского».

Как только Сталину стало известно о намерении немцев передать ему досье на Тухачевского, он, к великому изумлению Шелленберга, предложил эти документы... купить! И дабы сохранить «лицо», Гейдрих запросил три миллиона золотых рублей, которые и были выплачены по частям. Эти «иудины», по меткому замечанию Шелленберга, «деньги» были направлены немецким агентам в СССР. Что и стало причиной их провала, поскольку номера всех купюр были записаны.

По всей видимости, свалившиеся на руководителей немецких спецслужб три миллиона подействовали ободряюще, и даже после расстрела мятежных генералов они продолжали говорить о своих людях в Красной Армии. И когда один из агентов Кривицкого спросил личного секретаря Гитлера по политическим вопросам, можно ли верить обвинениям, выдвинутым против Тухачевского, Видеман ответил: «У нас не восемь шпионов в Красной Армии, а гораздо больше. ОГПУ еще не напало на след всех наших людей в России».

Во что, конечно же, верится с трудом. Да и какой здравомыслящий политик будет вещать первому встречному о своих секретных агентах! Да и на что рассчитывал Видеман? На еще большую подозрительность «дядюшки» в Кремле? Так это было уже бессмысленно, особенно если согласиться с версией, что именно Сталин и устроил эту провокацию.

Тем не менее только в октябре 1938 года военная газета «Дейче Вер» опубликовала заметку, в которой сообщалось о том, что маршала Тухачевского и его сторонников оклеветал предатель, известный генерал Скоблин, выдавший большевикам на расправу генералов Кутепова и Миллера. Но как бы там ни было, обе стороны добились своего. Сталин получил неопровержимые, как тогда всем казалось, доказательства вины своих высших офицеров, а Гитлер в значительной степени ослабил мощь армии своего будущего врага.

И вот что сказал по этому поводу в одной из бесед с К. Симоновым маршал А.М. Василевский: «Вы говорите, что без 1937 года не было бы поражений 1941-го, а я скажу больше. Без 1937 года, возможно, не было бы вообще 1941 года. В то, что Гитлер решился на войну в 1941 году, большую роль сыграла оценка той степени разгрома военных кадров, которая у нас произошла».

Трудно сказать, прав Василевский или нет, но его версию поддерживает сам Гитлер, который, узнав о чистке в Красной Армии, заявил примерно следующее: «Сталин перебил всех своих ведущих военачальников, так что успех нам обеспечен!»

В то же время негласное сотрудничество двух диктаторов в известной степени сблизило их. И не случайно хорошо знавший подоплеку всех тайных дел В. Шелленберг писал: «Дело Тухачевского явилось первым нелегальным прологом будущего альянса Сталина с Гитлером, который после подписания договора о ненападении 23 августа 1939 года стал событием мирового значения».

И как всегда, возникает очередной вопрос: а зачем нужна была вся эта история с Гейдрихом, Бенешем и другими, если Сталин мог и без них покончить с военными? Особенно после того, как на февральско-мартовском пленуме он заявил, что вражеские агенты внедрились во «все» или «почти во все» наши организации, что они проникли и на «некоторые ответственные посты», тогда как руководящие товарищи и в центре, и на местах не смогли «разглядеть лицо этих вредителей»? Да и компроматы на Тухачевского уже были.

Об этом мы поговорим позже, поскольку имеется еще одно толкование «дела Тухачевского», и касается оно не столько репрессий, сколько той тайной игры Сталина, которую он вел с Гитлером перед войной.

Впрочем, есть и еще одна версия заговора Тухачевского, которую «породил» бывший высокопоставленный работник ОГПУ и НКВД А. Орлов (Лев Фельдбин). Один из высших чинов НКВД, он вместе с Вышинским выступал обвинителем на заседаниях Верховного суда. В 1937 году Орлов служил советником по контрразведке и разведке при республиканском правительстве Испании, где в течение двух лет выполнял прямые указания Сталина.

Во время одной из своих поездок Орлов попал в катастрофу и очутился в госпитале. В середине февраля 1937 года его навестили в больнице его двоюродный брат Зиновий Кацнельсон, заместитель наркома внутренних дел Украины и член ЦК и резидент НКВД во Франции Смирнова. Будучи в звании командарма второго ранга, Кацнельсон имел много друзей среди самых могущественных лиц страны. В качестве руководителя силового ведомства он каждую неделю встречался со Сталиным.

Как только Смирнов оставил братьев наедине, Зиновий грустно произнес: «Какое несчастье, что Смирнов знает о нашей встрече!» И он поведал изумленному Орлову о той страшной тайне, разглашение которой каралось смертным приговором. Во время подготовки первого открытого процесса, сказал он, Сталин намекнул Ягоде, что было бы полезно показать, что некоторые из находившихся под следствием лидеров «троцкистско-зиновьевского центра» были агентами охранки. Подобное обвинение являлось одним из самых постыдных по советским меркам и должно было потрясти и без того неспокойную страну. Ну а если возникнет такая необходимость, то «документальные доказательства» можно будет и подделать.

Ягода подделывать документы не стал и решил найти какого-нибудь бывшего офицера царской полиции и заставить его дать показания. Однако найти такого человека не удалось, и тогда Ягода приказал помощнику начальника отдела Штейну, проверенному во всех отношениях, порыться в архивных документах и хотя бы родственников бывших сотрудников охранки. Тот немедленно приступил к работе и вскоре обнаружил папку, в которой заместитель директора департамента полиции Виссарионов хранил самые секретные документы. Листая их, Штейн вдруг увидел фотографию молодого Сталина. Несказанно обрадованный тем, что именно ему, по всей видимости, удалось обнаружить некие реликвии, повествующие о революционных подвигах.

И каково же было изумление, а скорее всего, и страх этого самого Штейна, когда он понял, что найденные им документы и на самом деле прекрасно характеризовали Сталина, но не как революционера, а как агента-провокатора, который плодотворно работал на охранку.

Озадаченный своей находкой Штейн провел несколько дней в тяжких раздумьях и... отправился в Киев, где показал найденные им документы начальнику НКВД Украины В.А. Балицкому, своему бывшему шефу и близкому другу. Не мудрствуя лукаво, тот вызвал З.Б. Кацнельсона. Дабы не осталось и тени сомнения, они провели экспертизу и пришли к выводу, что испытанный революционер и «Ленин Закавказья» Иосиф Виссарионович Сталин на самом деле был агентом царской охранки вплоть до 1913 года.

Судя по документам, Сталин не только прекрасно знал, кем на самом деле являлся Малиновский, но и соперничал с ним, стремясь стать основным агентом охранки в партии. Для чего даже попытался устранить Малиновского, написав письмо товарищу министра внутренних дел Золотореву, курировавшему департамент полиции, в который входила охранка.

Напомнив Золотореву об их встрече в номере какого-то ресторана, Сталин обрушился на своего конкурента с уничижительной критикой и весьма убедительно доказал, что Малиновский работал на Ленина куда усерднее, нежели на тайную полицию. Однако ничего из этой попытки не вышло, и товарищ министра начертал собственной рукой на полях сталинского письма: «Этот агент ради пользы дела должен быть сослан в Сибирь. Он напрашивается на это». Что и было сделано.

Балицкий и Кацнельсон познакомили с найденными Шмидтом документами своих друзей: командующего украинскими вооруженными силами генерала Якира и члена Политбюро и секретаря Компартии Советского Союза Косиора.

Якир сообщил о сенсации своему близкому приятелю Тухачевскому, о неприязни которого к Сталину ему было известно еще со времен Гражданской войны. Тот, в свою очередь, поведал о сенсационной находке заместителю на-крома обороны Гамарнику, а затем Корку и другим видным военачальникам. Так, по словам Орлова, появился заговор в целях «спасения страны и ее избавления от вознесенного на трон агента-провокатора».


* * *

Как считал сам Орлов, весной 1937 года руководители Красной Армии «находились в состоянии «сбора сил». Тухачевский предлагал «под каким-либо благовидным предлогом» убедить Сталина собрать конференцию по военным проблемам. По условленному сигналу два верных заговорщика полка Красной Армии должны были перекрыть ведущие к Кремлю улицы, а затем Тухачевский должен был арестовать Сталина.

Как уверял Орлов, маршал хотел застрелить Сталина прямо на конференции, однако Косиор со товарищи считали, что его «надо... представить на суд пленуму ЦК, где предъявить ему обвинение в его полицейском прошлом».

Перед тем как покинуть Орлова, брат попросил его в «случае чего» позаботиться о его маленькой дочке. «Но разве все может кончиться провалом? — удивился поверивший в успех куда как рискованного предприятия Орлов. — Тухачевский — уважаемый руководитель армии. Он вне всяких подозрений. Устроит конференцию, поднимет по тревоге два полка — и баста».

«Мы обнялись, — писал в своей «Тайной истории сталинских преступлений» Орлов, — расцеловались в обе щеки, и Зиновий ушел. Я никогда больше его не видел. Спустя несколько дней я возвратился в Испанию. Неделя за неделей, месяц за месяцем следил за газетами и использовал каждую свободную минуту, чтобы включить на коротких волнах радиоприемник. Стоило только кому-нибудь спросить меня: «Вы слышали новости?» — и я подпрыгивал как ужаленный. Я ждал своих новостей.

11 июня 1937 года я ехал в своем автомобиле от франко-испанской границы к Барселоне. Погода была чудесной. Я смотрел на волнистые холмы и слушал нежную музыку французской радиостанции. Внезапно музыка оборвалась и последовало сообщение: «Радио Тулуза! Специальный выпуск! Советский маршал Тухачевский и ряд других генералов Красной Армии арестованы по обвинению в измене. Они предстанут перед военным судом».

На следующее утро было сообщено, что восемь высших чинов — Тухачевский, Якир, Корк, Уборевич, Путна, Эйдеман, Фельдман и Примаков — казнены. Позже стало известно, что Штейн, сотрудник НКВД, нашедший сталинское досье, застрелился. Косиор был казнен, несмотря на свой высокий пост в Политбюро. Гамарник покончил жизнь самоубийством еще до ликвидации генералов. Балицкий был расстрелян. Где-то в середине июля 1937 года до меня дошли сведения, что мой двоюродный брат Зиновий Кацнельсон расстрелян. И поныне я ничего не знаю о судьбе его жены и маленькой дочери.

После коллективной казни узкого круга заговорщиков, которые знали о службе Сталина в охранке, последовали массовые аресты и казни других, кто мог знать что-то о папке или кто был близок к казненным. Каждый военный, который прямо или косвенно был обязан своим постом одному из уничтоженных генералов, становился кандидатом на тот свет. Сотни, а вскоре и тысячи командиров уволокли со службы и из своих домов в подвалы смерти.

Первый московский процесс, которому я был свидетелем, скоро стал казаться мягким по сравнению с развязанным бешеным разгулом террора. Были скошены и свидетели, и режиссеры армейской чистки — люди, которые могли знать тайну досье Сталина. Маршалы и генералы, которые подписали фальсифицированный протокол Военного суда над Тухачевским, исчезли. Исчезли и легионы сотрудников НКВД».

Осенью 1937 года Орлов встретил в советском павильоне на международной выставке в Париже своего хорошего знакомого Павла Аллилуева. «Наш разговор, — вспоминал Орлов, — вращался вокруг ужасной картины кровавых чисток, происходивших тогда в Советском Союзе. В какой-то момент я, естественно, спросил его о подоплеке наиболее поразительного эпизода в ряду страшных событий: казни маршала Михаила Тухачевского и других маршалов и генералов Красной Армии. Павел прищурился и говорил медленно, по-ви-димому, стараясь, чтобы я хорошо запомнил его слова. «Александр, — сказал он, — никогда не спрашивай меня о деле Тухачевского. Узнав об этом, ты словно вдохнешь отравляющий газ».

Куда делась взрывоопасная папка с документами? Точно этого, по словам самого Орлова, не знает никто. Но в то же время он был убежден, что со всех документов из «папки Виссарионова» были сняты фотокопии, а сами подлинники переданы Хрущеву, что и позволило ему сделать следующее заявление на XX съезде КПСС и заявить на весь мир:

«Сталин сфабриковал обвинение в измене против маршала Тухачевского и семерых других руководителей Красной Армии в 1937 году, казнив их без судебного разбирательства, после чего за этим убийством последовало убийство 5 тысяч ни в чем не повинных офицеров. Сталин уничтожил сотни старых большевиков, включая 70 из 133 членов ЦК. Сталин ликвидировал сотни тысяч руководителей промышленности и специалистов, что фактически парализовало советскую экономику. Сталин был трусом, который покинул Москву при приближении войск нацистской Германии. Сталин был садистом, который подвергал людей пыткам, пока они не начинали давать ложные показания».

Да, Хрущев все это говорил, и все же неизбежно возникает вопрос: как же надо воспринимать все рассказанное Александром Орловым и существовала ли в действительности эта самая «папка Виссарионова»? Увы, ответ на вопрос не даст уже никто, и вся эта история навсегда останется тайной. Хотя порассуждать, конечно же, можно.

Ну прежде всего о том, стал бы Штейн показывать столь страшные документы? Весьма сомнительно. Не первый день работая в органах, он прекрасно понимал, что из этого может получиться. Да и отважился бы скромный помощник какого-то там отдела поднять руку на самого Сталина? Как бы там ни было, но и его собственная судьба сложилась самым трагическим образом. По официальной версии, он был расстрелян, а согласно поведанной его родственником семейной легенде, застрелился.

Случилось это так. В один прекрасный вечер Ежов застал Штейна с женщиной в его кабинете, после чего не нашел ничего лучшего, как «посоветовать» приказать ему... застрелиться. Что тот и сделал. Конечно, это легенда, и можно себе представить, что сделал бы с этим человеком Сталин, узнай он о том, как этот самый Штейн распорядился своей находкой.



ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Ну и поскольку мы заговорили об Орлове, то надо, наверное, рассказать и о том, чем занимался этот человек по прямому указанию Сталина. Особенно если вспомнить, что именно ему была поручена одна из самых постыдных операций Сталина по вывозу, изъятию испанского золота.

Как известно, осенью 1936 года положение Испанской Республики стало угрожающим. Войска Франко с участием колониальных марокканских, а также германских и итальянских регулярных частей повели наступление на Мадрид. И лишь только тогда, казалось бы, напрочь позабывший об Испанской Республике Сталин решил откликнуться на отчаянные призывы ее правительства.

Но даже здесь он остался верным себе и постарался извлечь из помощи республиканцам выгоду. Потому и вступил в переговоры с испанскими лидерами об оплате закупок оружия золотым запасом республики, который по тем временам равнялся 600 тоннам. Для маскировки секретной операции Сталин приказал опубликовать указ наркома внешней торговли о запрещении «экспорта, реэкспорта и транзита в Испанию любых видов оружия, боеприпасов и военных кораблей».

Воспринятый во всем мире как следование политике невмешательства, этот указ явился своебразной крышей для создания советской агентурой за границей целой сети частных фирм по экспортно-импортным операциям. Всеми правдами, а больше неправдами эти фирмы добивались от восточноевропейских, латиноамериканских и азиатских правительств разрешений закупки оружия для их стран.

Приказ об отправке золотого запаса Испании в Москву был отдан 13 сентября 1936 года министром финансов Негрином. Задача была двоякой: спасение золота от возможного захвата Франко и в то же время предоставление залоговых гарантий Москве в обмен на поставки советского вооружения республиканскому правительству.

В эти же дни Орлов получил от Сталина шифрограмму. «Вместе с послом Розенбергом, — говорилось в ней, — договоритесь с главой испанского правительства Кабальеро об отправке золотого запаса Испании в Советский Союз. Используйте для этой цели советский пароход. Операция должна быть проведена в условиях строжайшей секретности. Если испанцы потребуют у вас расписки, откажитесь. Повторяю: откажитесь подписать что бы то ни было и скажите, что официальная расписка будет выдана в Москве Государственным банком. Считаю вас лично ответственным за эту операцию. Розенбергу даны соответствующие указания».

Задание Орлов выполнил, и испанское золото было доставлено в Москву. Вскоре Орлова навестил один из его высокопоставленных приятелей. «Он, — писал Орлов, — был очень близким другом Ежова, человеком, который докладывал Сталину... Но самое интересное: он рассказал мне о том, что Сталин в присутствии членов Политбюро на банкете, на котором отмечалось прибытие золота, сказал: больше им не видать этого золота как своих ушей».

Как видно, приобретенные во время своей героической молодости привычки вождь сохранил до почтенного возраста. Что-что, а забрать чужое большевики любили и умели. И как тут не вспомнить эсера Симона Верещака, который сидел вместе со Сталиным в 1908 году в одной камере. «В то время как политические заключенные, — писал он в своих мемуарах (как это ни удивительно, но часть их была опубликована в 1927 году в «Правде». — Прим. авт.), — пытались не якшаться с обычными уголовниками и всячески убеждали свою молодежь этого не делать, Кобу постоянно видели в компании убийц, вымогателей и грабителей. Он всегда восхищался людьми, провернувшими нечто прибыльное...»

Как это ни печально для Испании, но дело было уже не только в золоте. Прекрасно понимая, что республиканское правительство практически полностью попало в зависимость от него, Сталин пошел еще дальше и вскоре после «золотого» банкета провел специальное заседание Политбюро, на котором говорил... об интервенции в Испании.

Рано или поздно, считал Сталин, Испания будет вынуждена примкнуть либо к итало-германскому, либо к англо-французскому блоку. Ну а для того чтобы это присоединение было сделано по его указанию, он собирался установить в Испании подконтрольный ему режим, что, в свою очередь, заставило бы Англию и Францию пойти на союз с ним. Таким образом, этот самый союз превращался в предмет торга, который мог ему помочь в достижении главной цели — соглашении с гитлеровской Германией.

Другой причиной, по которой Сталин выступил на стороне республиканцев, было его стремление заручиться поддержкой зарубежных антифашистов в преддверии большой чистки партаппарата и армии. По твердому убеждению Кривицкого, западный мир совершенно не осознавал, «насколько ненадежным в тот момент было положение Сталина у власти и насколько важным для его выживания как диктатора было оправдание его кровавых акций зарубежными коммунистами и известными приверженцами идеалистических взглядов (Р. Роллан, Б. Шоу, Г. Уэллс)».

«Их поддержка, — говорил он, — была ему жизненно важна. Он рисковал ее лишиться, если бы не сумел оказать никакой помощи Испанской Республике, не принял бы никаких мер против устрашающего эффекта великой чистки и процессов над «предателями». Потому он и писал лидеру испанских коммунистов: «Трудящиеся Советского Союза выполняют лишь свой долг, оказывая посильную помощь революционным массам Испании... Освобождение Испании от гнета фашистских реакционеров не есть частное дело испанцев, а общее дело всего передового и прогрессивного человечества».

9 июля 1938 года Орлов получил приказ Ежова отправляться в Антверпен и на борту советского парохода встретиться с «товарищем, известным ему лично». Опытный разведчик понял: пришла и его очередь отправиться в небытие вслед за своими коллегами. На протяжении двух лет он выполнял секретные поручения Сталина и, все это время получая из Москвы сведения о расправах над своими коллегами, даже не сомневался, что рано или поздно очередь дойдет и до него. Уж кто-кто, а Сталин вряд ли захочет оставлять на свободе человека, который был посвящен в подобные секреты.

«Я продолжал свою работу, — напишет он позже, — среди испанцев, восхищавших меня своим мужеством, и мечтал о том, что, быть может, Сталин падет от руки одного из своих сообщников или что ужас кошмарных московских «чисток» минует как-нибудь сам собой».

Ну а поскольку «ужас» не миновал, то вместо Антверпена он вместе с женой вылетел в Канаду, а оттуда в США, где в 1953 году издал книгу «Тайная история сталинских преступлений».

Как и любой человек, который имел отношение к высшим политическим секретам, Орлов рассказал в ней только о том, что было выгодно для него. Потому даже и не заикнулся о своем втором, помимо разведки и контрразведки, амплуа. По той простой причине, что это было амплуа... чистильщика, а говоря проще, самого обыкновенного убийцы. Поскольку именно он по приказу кремлевского владыки убирал неугодных ему революционеров.

А неугодных там хватало, поскольку Сталин развязал самую настоящую охоту на троцкистов не только в своей стране, но и за рубежом. И находившийся в его прямом подчинении Орлов координировал свою кровавую деятельность с руководством испанской и других компартий. А их куратором был Пальмиро Тольятти, бывший в то время представителем Коминтерна в Испании.

Другой задачей Орлова являлся жесткий контроль над международными добровольческими силами. В Испании сражались более 35 тысяч добровольцев из 53 стран, большинство из которых входили в Интернациональные бригады. По словам все того же Кривицкого, «из Советского Союза посылались бойцами в Испанию десятки иностранных коммунистов, объявленных вне закона в своих странах и проживавших в качестве эмигрантов в России. Сталин был рад от них избавиться».

После того как добровольцы прибывали в Испанию, у них отбирали паспорта, которые отправлялись в Москву. Их получали агенты НКВД, выезжавшие на «работу» в соответствующие страны. В то же время в Интернациональные бригады внедрялись провокаторы, которые убирали тех «интернационалистов», чьи идеи отличались от сталинских.

Одним из руководителей расправ над подлинными и мнимыми троцкистами был секретарь ИККИ Андре Мартин. «У него мания расстреливать людей, — писал о нем Эрнест Хемингуэй в своем знаменитом романе «По ком звонит колокол». — Этот старик столько народу убил, больше, чем бубонная чума... Но он, не как мы, он убивает не фашистов... Он убивает, что подиковеннее. Троцкистов. Уклонистов. Всякую редкую дичь...

Когда мы были в Эскуриале, так я даже не знаю, скольких там поубивали по его распоряжению. Расстреливать-то приходилось нам. Интербригадовцы своих расстреливать не хотят. Особенно французы. Чтобы избежать неприятностей, посылают нас. Мы расстреливали французов. Расстреливали бельгийцев. Расстреливали всяких других. Каких только национальностей там не было... И все за политические дела».

Остается только добавить, что знаменитый писатель вряд ли бы ошибся, если бы то же самое написал о Сталине. Поскольку именно Сталин был вдохновителем всех этих убийств тех людей, которые приехали умирать не за отвлеченные мировые революции, а за свободу Испанской Республики.

Известную роль в обосновании сталинского террора сыграл советский журналист Михаил Кольцов. И, по словам того же Хемингуэя, именно Кольцов, «непосредственно сносившийся со Сталиным, был в то время одной из самых значительных фигур в Испании».

Официально Кольцов работал в Испании корреспондентом «Правды» и на ее страницах рассказывал не только о действительно героической борьбе испанцев, но и давая насквозь лживые сообщения о «троцкистких заговорах» и подрывной деятельности самого Льва Давидовича. «Куда бы ни протянулась гнусная рука Троцкого, — писал Кольцов, — она сеет ложь, предательства и убийства... Все темное, зловещее, преступное, все подонки, вся мразь людская слетаются на зов для гнусных разбойничьих дел».

Особенно не давала покоя Сталину деятельность Троцкого в Рабочей партии марксистского объединения (ПОУМ) Каталонии, которая представляла собой одну из тех «раскольничьих коммунистических партий, которые появились во многих странах, как оппозиция сталинизму». Что же касается атмосферы, царившей в этой партии, то сражавшийся в ее рядах Оруэлл описывал ее так: «Генерал и рядовой, крестьянин и ополченец по-прежнему общались как равный с равным, говорили друг другу «ты» или «товарищ». У нас не было класса хозяев и класса рабов, не было нищих, проституток, адвокатов, священников, не было лизоблюдства и козыряния... Я дышал воздухом равенства...»

Надо думать, Сталин покончил бы с этой партией за один самый только «воздух равенства и отсутствие лизоблюдства и козыряния», даже если бы она больше ничего не сделала. Одно это в его глазах было уже тяжким преступлением. С его подачи испанские коммунисты стали все громче говорить о том, что пропаганда этой небольшой каталонской партии якобы раскалывает и ослабляет правительственные силы, подвергая опасности... исход войны! И ничего удивительного в том, что, в конце концов, ПОУМ была объявлена шайкой «замаскированных фашистов», не было. К этому приложил свою руку и незапятнанный Орлов.

Таким образом, по мере советской интервенции в Испанию там одновременно шли две гражданские войны: одна — с франкистами, вторая — тайная, против всех тех, кто имел несчастье не разделять сталинские идеи и не подчиняться ему и его коминтерновским эмиссарам. И, конечно же, она сыграла известную роль в поражении республики.

Что же касается такого сталинского подпевалы, как Кольцов, то он погиб не от «гнусной руки» Троцкого, а от большевистской десницы «лучшего друга всех советских писателей». И кто знает, может быть, ему так было и на самом деле легче. Кричал же один из идущих на расстрел генералов: «Да здравствует товарищ Сталин!»

Орлову в этом отношении повезло. Он не строил никаких иллюзий в отношении диктатора и при первой же опасности бежал на Запад. А вот всем тем, кто имел несчастье попасть под подозрение в Советском Союзе, не повезло. Судебный процесс еще не закончился, а Сталин уже отдал распоряжение местным властям провести митинги трудящихся с требованием высшей меры для предателей.

Одновременно НКВД с невиданным доселе размахом приступил к арестам и расстрелам в офицерском корпусе. В 1938 году последовала вторая волна, кульминацией которой явился расстрел в конце июля Главнокомандующего флотом адмирала Орлова, шести командармов и восемнадцати политических деятелей, среди которых был член Политбюро Рудзутак. Маршала Блюхера арестовали в октябре как японского шпиона. Каждый день его избивали до полусмерти, но он был одним из тех немногих, кто так ничего и не подписал.

В результате же всей чистки Сталиным было уничтожено 3 из 5 маршалов, 13 из 15 командармов, 8 из 9 адмиралов флота и адмиралов 1-го ранга, 50 из 57 командиров корпусов, 154 из 186 дивизионных комиссаров, 16 из 16 замполитов армии, 25 из 28 замполитов корпусов, 58 из 64 дивизионных комиссаров, 11 из 11 заместителей наркома обороны, 98 из 108 членов Высшего военного совета.

Однако Сталин не ограничился избиением высшего офицерства. Он обрушил свою десницу и на средний состав армии. В результате только с мая 1937 по сентябрь 1938 года Красная Армия лишилась 36 761 военачальника и более 3 тысяч офицеров флота.

Если же учесть всех репрессированных и тех, кто был расстрелян уже после 1938 года, то численность уничтоженных командиров составит 43 тысячи человек только на уровне командиров рот и батальонов. И если верить Рою Медведеву, то ни одна армия в мире не потеряла столько офицеров в войне, сколько их было истреблено в СССР в мирное время.

Но дело было, конечно же, не только в цифрах. Как известно, после Гражданской войны партия и Сталин сделали немало для создания хорошо оснащенной современной армии во главе с настоящими профессионалами своего дела. И именно те, кто создавал эту самую армию и начинал мыслить уже совершенно новыми военными категориями, и были уничтожены в первую очередь. И теперь Сталину и Ворошилову предстояло воссоздавать практически заново весь офицерский состав трех видов Вооруженных сил. А где два этих военных гения собирались взять почти тысячу необходимых для армии офицеров высшего ранга, вряд ли знали они сами.

Да, со временем в Советской армии появятся новые талантливые военачальники и полководцы, которые сумеют переломить ход войны и начать бить фашистов. Но за эту горькую во всех отношениях науку страна заплатит страшную цену.



ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

По сей день идут дискуссии на тему, готовился ли Сталин к войне. Если даже и готовился, то весьма странным образом. Что косвенно признал и сам Гитлер. Именно он в ответ на колебания своих генералов начинать войну привел неотразимый довод о слабости вражеской армии и потребовал «использовать момент».

Единственным объяснением столь беспощадного истребления собственной армии может быть только то, что Сталин пошел на беспрецедентное ослабление своей страны в надежде на то, что после «чистки» в его армии не останется уже никого, кто воспользуется войной и лишит его власти. Конечно, Сталин не ограничился репрессиями только в армии и усилил чистку партийной, правительственной и хозяйственной элиты. По его прямым указаниям в 1937-1938 годах были сняты с должности 90% членов райкомов, горкомов и ЦК республик.

И в какой уже раз особенно пострадал Ленинград, где Жданов начал свое наступление на состоявшемся в мае 1937 года собрании областной парторганизации, которая «раскрыла и изгнала из своих рядов антисоветских правотроцкистских двурушников, японо-германских диверсантов и шпионов».

Особенно отличался обер-палач Леонид Заковский, которого Жданов не без основания считал своей правой рукой. И вот что он говорил арестованному члену партии с 1906 года Розенблюму: «От хода и исхода суда будет зависеть дальнейшая твоя участь. Сдрейфишь и начнешь фальшивить — пеняй на себя. Выдержишь — сохранишь кочан, кормить и одевать буду до самой смерти».

Пока Жданов расправлялся с членами партии в Ленинграде, в Москве свирепствовал ярый обличитель сталинизма Никита Сергеевич Хрущев. И постарался он на славу. Арестовывал, расстреливал и ссылал в лагеря так, словно соревновался со Ждановым. Впрочем, возможно, так оно и было. Отстать в разоблачении врагов народа было себе дороже, и те, кто не выполнял спущенную «сверху» разнарядку, сам становился жертвой репрессий.

Вот и старались Ждановы и Хрущевы, уничтожая лучших специалистов и граждан. И своей цели они добились. По сей день мы часто не можем найти не только талантливого инженера, но даже сантехника, который бы с первого раза смог поставить унитаз.

Естественно, все то, что происходило в Москве и Ленинграде, творилось и по всей стране. Да и как могло быть иначе, если каждому району, каждому начальнику давалась разнарядка на троцкистов, шпионов и диверсантов, у которых были всего две дороги: на кладбище или в лагерь.

И если бы это не было так страшно, то можно сказать, что порой дело доходило до смешного. Так, будучи в Иванове, Каганович несколько раз обговаривал по телефону со Сталиным цифру репрессированных. И после нескольких звонков они сошлись на полутора тысячах. Сколько же среди приговоренных было врагов народа, не волновало уже никого.

Как уже говорилось выше, больше всех республик во времена коллективизации пострадала Украина. Но Сталин и не подумал дать изнасилованной им республике залечить раны и снова обрушил на нее всю свою злобу. В августе 1930 года он направил в Киев Молотова, Хрущева и Ежова расстрелять по разнарядке еще 30 тысяч человек... по усмотрению местного НКВД. Особенно старался оправдать оказанное ему доверие Хрущев, и, в конце концов, сам Сталин был вынужден написать ему в телеграмме: «Уймись, дурак!»

Полютовал вождь и в Москве. В столице была сосредоточена высшая власть, а он намеревался основательно «почистить» всю систему. Только за полтора года Ежов представил Сталину 383 списка тех, кто подлежал уничтожению. И 12 декабря 1937 года Сталин, по всей видимости, поставил свой собственный рекорд, утвердив 3167 смертных приговоров.

Просили ли его о помиловании? Да, конечно, просили! Только напрасно. И вот какие шедевры письменного творчества остались на письме одного приговоренного к расстрелу генерала.

«Он врет! Расстрелять! И. Сталин».

«Согласен. Прохвост! Собаке — собачья смерть! Берия».

«Изувер! Ворошилов».

«Сволочь! Каганович».


* * *

Обрушился Сталин и на тех, кто принимал самое активное участие в коллективизации и выполнении пятилетних планов, но в то же время выражал, нет, не возмущение, а хотя бы только сомнение в целесообразности массового уничтожения коммунистов. Потому и летели один за другим замы предсовнаркома, наркомы и их помощники, директора предприятий, главные инженеры и видные хозяйственники. Досталось и многочисленным иммигрантам. Страна купалась в крови, и если бы Артем Веселый осмелился написать новую книгу, он вполне мог назвать ее «СССР, кровью умытый».

Апогеем кровавой вакханалии стал последний показательный процесс 1938 года, на котором Сталин в последний раз предупредил: отныне никто не смеет становиться у него на пути и пощады не будет никому!

О чем весьма красноречиво напоминал состав подсудимых. Здесь были целых три члена ленинского Политбюро (Бухарин, Рыков и Крестинский), бывший руководитель НКВД Ягода, четыре народных комиссара, четыре дипломата, четыре руководителя республиканского масштаба, трое врачей во главе с патриархом советской медицины профессором Плетневым.

Обвинения? Да все те же! Убийство Куйбышева и Горького, шпионаж, терроризм, реставрация капитализма и подготовка свержения советской власти... Но даже этого показалось мало, и для Бухарина было придумано новое обвинение, из которого следовало, что в 1918 году он собирался... убить Ленина и Сталина и захватить власть!

Как и следовало ожидать, все эти подлые убийцы и наймиты гестапо признались в своих страшных злодеяниях. Кроме одного из пяти членов первого ленинского Политбюро, а впоследствии секретаря ЦК и заместителя наркома по иностранным делам Николая Крестинского! Изувеченный, но не сломленный, он заявил на суде: «Я не признаю себя виновным. Я не троцкист. Я никогда не был участником «правотроцкистского блока», о существовании которого не знал. Я не совершал ни одного из тех преступлений, которые вменяются лично мне, в частности не признаю себя виновным в связях с германской разведкой».

Несколько озадаченный Вышинский поинтересовался, почему же он тогда вводил все это время следователей в заблуждение. И тут же получил исчерпывающий ответ. «Я просто считал, — заявил Крестинский, — что если я расскажу то, что говорю сегодня — что это не соответствует действительности, то это мое заявление не дойдет до руководителей партии и правительства».

Наивный ленинец! Даже сейчас он так ничего и не понял и был твердо убежден, что стоит только партии и правительству узнать о том, что происходит в стране, как виновных сразу же накажут. После его отчаянного заявления в зале установилась напряженная тишина. Давно уже стены суда не слышали правды, и она подействовала угнетающе. А может быть, просто каждый из тех, кто сидел по ту сторону подсудимых, уже видел на скамье подсудимых не Бухарина и Крестинского, а себя...

Вышинский спорить не стал и отправил Крестинского в НКВД, откуда он уже на следующий день вернулся человеком совершенно других воззрений. «Вчера, — поспешил он объяснить свое поведение, — под влиянием минутного острого чувства ложного стыда, вызванного обстановкой скамьи подсудимых и тяжелым впечатлением от оглашения обвинительного акта, усугубленным моим болезненным состоянием, я не в состоянии был сказать, что я виновен...»


* * *

Бухарин, по лубянским меркам, продержался долго: целых три месяца. Что объяснялось отнюдь не силой его духа, а тем, что его не били и не пытали. Но стоило только потерявшему терпение следователю пообещать прикончить его жену и только что родившегося сына, он сразу же сдался. Тем не менее он так ни разу и не поддался на издевки Вышинского и вместе с Рыковым несколько раз ставил сталинского холуя в неловкое положение. В ответ на обвинительное заключение он заявил:

«Я признаю себя виновным в том, что являлся одним из руководящих членов «правотроцкистского блока». Из этого следует, что я признаю себя виновным за всю совокупность преступлений, совершенных этой контрреволюционной организацией, независимо от того, знал я или не знал, принимал или не принимал прямое участие в том или ином акте».

Конечно, Вышинскому не нравилась избранная Бухариным и Рыковым тактика, которую он назвал «помесью лисы и свиньи», и то, что они напрочь отвергали свое участие в конкретных преступлениях и брали на себя лишь общеполитическую ответственность за деятельность блока. Кто знает, что бы еще наговорил Бухарин, если бы не помнил об обещании Сталина покончить с его женой и сыном. И он, конечно же, «покаялся».

«Переоценивший» в тюрьме свое прошлое, Бухарин признал справедливость вынесенного ему приговора, заявив при этом, что на самом деле он заслуживает наказания «намного более сурового, нежели смерть» (интересно было бы узнать, какого же именно). Поскольку другого такой враг социализма, в какого он «переродился», не заслуживал.

Когда был оглашен приговор, Бухарин взял бумагу и написал: «Коба, зачем тебе была нужна моя смерть?» Но ответа так и не получил, а его послание Сталину было найдено в столе вождя.


* * *

Как и всегда в таких случаях, приговоры немедленно приводились в исполнение, а Бухарин надолго исчез из истории одного из самого сложного времени в истории России.

Сами же «чистки» продолжались практически до 1939 года. И за это время помимо и без того уже избитых донельзя партийцев и военных удар был нанесен по дипломатам, комсомольцам, разведчикам и командованию на Дальнем Востоке. Приговор не отличался разнообразием мер, он кончался либо ссылкой в лагерь, либо отправкой в безымянную могилу.

В феврале 1939 года Сталин наконец-то расправился с лидерами так и не ставшей «незалежной» Украины, расстреляв после долгих истязаний бывших членов ее Политбюро Косиора и Чубаря.

Тем не менее уже осенью 1938 года, когда в стране не осталось ни одного учреждения, не затронутого чистками, и с катастрофической быстротой исчезали квалифицированные специалисты, репрессии пошли на убыль. Можно себе представить, что это были за чистки, если сам Сталин был вынужден признать, что они «зашли слишком далеко».

Конечно, страну надо было хоть немного успокоить. И он успокоил ее, найдя очередного козла отпущения в лице... верного Николая Ивановича Ежова. Для чего и предложил Кагановичу создать Комиссию для проверки работы НКВД. А еще через две недели, в декабре 1938 года, на месте Ежова оказался Берия.

Понимал ли Ежов, что это начало конца. Несомненно. И вел себя соответственно. Он все еще считался главой Наркомата водного транспорта и периодически посещал его коллегии. Но ни во что не вмешивался. Человек, именем которого пугали детей, делал из бумаги самолетики, запускал их, подбирал с пола и снова запускал.

Окончательная точка была поставлена на заседании Совета старейшин в марте 1939 года XVIII съезда. Когда стали обсуждать кандидатуры членов ЦК, кто-то заметил, что Ежова все знают как несгибаемого сталинского наркома и его следует оставить в ЦК. Возражений не последовало, и тогда выступил сам Сталин.

«Он поднялся, — вспоминал входивший в Совет старейшин первый секретарь Одесского обкома партии Е.Г. Фельдман, — подошел к столу и, все еще попыхивая трубкой, позвал:

— Ежов! Где ты там? А ну пойди сюда!

Из задних рядов вышел и подошел к столу Ежов.

— Ну! Как ты о себе думаешь? — спросил Сталин. — Можешь ты быть членом ЦК?

Ежов побелел и срывающимся голосом ответил, что вся его жизнь отдана партии, Сталину, что он любит Сталина больше своей жизни и не знает за собой ничего, что могло быть причиной такого вопроса.

— Да? — недобро усмехнулся Сталин. — А кто такой был Фриновский? Ты Фриновского знал?

— Да, конечно, знал, — ответил Ежов. — Фриновский был моим заместителем. Он...

Сталин прервал Ежова и начал спрашивать, кто был Шапиро, кем была Рыжова (секретарь Ежова), кто такой Федоров и еще кто-то (к этому времени все эти люди были уже арестованы).

— Иосиф Виссарионович! Да ведь это я — я сам! — вскрыл их заговор, я пришел к вам и доложил о том...

Сталин прервал Ежова.

— Да, да, да! Когда ты почувствовал, что тебя схватили за руку, так ты пришел, поспешил. А что до того? Заговор составлял? Сталина хотел убить? Руководящие работники НКВД готовили заговор, а ты как будто в стороне! Ты думаешь, я ничего не вижу?! — продолжал Сталин. — А пока вспомни, кого ты такого-то числа послал к Сталину дежурить? Кого? С револьверами? Зачем возле Сталина с револьверами? Зачем? Сталина убить? А если бы я не заметил? А?!»

Но все это было, по большому счету, только прелюдией, в которую мало кто из присутствующих верил. По той простой причине, что если бы люди Ежова хотели убить Сталина, то они убили бы его, и никто бы им не помешал. Хотя бы те самые, с револьверами...

Думается, что понимали все: главное впереди. И они не ошиблись. «Затем, — вспоминал Фельдман, — Сталин обвинил Ежова, что он развил слишком кипучую деятельность и арестовал много невиновных, а кого надо — скрывал.

— Ну? Иди! Не знаю, товарищи, можно его оставить членом ЦК? Я сомневаюсь. Конечно, подумайте... Как хотите... Но я сомневаюсь...

Ежова, конечно, из подготовительного списка единогласно вычеркнули, а он после перерыва в зал не вернулся и не был больше на съезде».

Еще совсем недавно всесильного главу НКВД арестовали через несколько дней, и когда за ним пришли его же собственные сотрудники, Ежов поднялся из-за стола и, как показалось многим, с явным облегчением произнес весьма знаменательную фразу: «Как давно я этого ждал!»

И эта фраза говорила о многом. Уж кто-кто, а Ежов, который прекрасно знал, как штамповались дела и сколько невиновных было отправлено в лагеря и мир иной, не мог не задумываться над тем, чем же вся эта кровавая вакханалия может для него кончиться. А кончиться она могла только одним: стенкой!

Каким бы кровожадным ни был Сталин, но и он не мог не понимать, что рано или поздно у избиваемого им населения может возникнуть неизбежный и в высшей степени справедливый вопрос: что же это у них за отец родной? И чем они, возводившие Днепрогэс и строившие Магнитку, провинились перед человеком с трубкой, который, по его же собственным словам, денно и нощно только и делал, что думал об их благополучии? Ну а раз так, то от бывшего подпольщика можно было ожидать любой хитрости. Наподобие той, с какой он так ловко обвел всех за нос, когда в насилии крестьян во времена сплошной коллективизации у него оказались виноваты все, кто угодно, но только не он сам.

Надо полагать, что столкнувшись с вождем поближе, Ежов не мог уже не понимать, что все они — бывшие ленинцы, троцкисты, бухаринцы, спецы и прочие — являлись для Сталина самой обыкновенной разменной монетой в тех играх, которые он затевал. А если он и позволял какой-нибудь пешке пройти в ферзи, как это было с ним самим, то этот самый ферзь, по сути, так и оставался все той же пешкой, которую со временем безжалостный игрок убирал с доски. И возможно, только в тот самый час, когда бывшего наркома уводили его бывшие приспешники, Ежов по-настоящему понял, какой ужас должен был охватывать всех тех, кто был ни в чем не виноват и тем не менее вынужден сознаваться в терроризме и шпионаже.

Конечно, он мог ненавидеть Сталина и бояться его, но в то же время он не мог не отдать ему должное. Всего за каких-то пять лет, прошедших с последнего партийного форума, XVIII съезд являл собою прекрасную картину того, что сумел сотворить этот человек с партией. Да, по большому счету, это был съезд уцелевших, но в то же время это был съезд уже сталинской партии. А после того как пришедший на смену Ежову Берия отправил бывшего главу НКВД и практически всю верхушку комиссариата в мир иной, Сталин смог и повиниться. Сняв обвинение почти с 50 тысяч человек, он заявил на съезде: «Нельзя сказать, что чистка была проведена без серьезных ошибок. К сожалению, ошибок оказалось больше, чем можно было предположить».

Правда, Сталин тут же постарался успокоить делегатов, а вместе с ними и притихшую в ожидании очередной волны террора огромную и растерянную страну: «Несомненно, что нам не придется больше пользоваться методом массовой чистки. Но чистка 1933—1936 годов была все же неизбежна, и она в основном дала положительные результаты».

Сколько людей попали под эти самые «положительные результаты»? Этого не скажет никто. Цифры называются разные — от 16 до 20 миллионов человек. Но дело не в цифрах. Вернее, не только в них. И если бы все эти 20 миллионов на самом деле были шпионами, убийцами и террористами, надо полагать, никто особенно и не переживал бы.

Да и чего переживать? Эти люди сами знали, на что шли, а на войне как на войне! Но, увы... это было далеко не так. И если соотнести страшные показатели репрессий, то в нашей стране уже к середине 1930-х годов не должно было бы остаться ни одного члена Политбюро, ни одного целого завода и фабрики, и уже в 1939 году в Кремле восседали бы заправилы из гестапо, которые и направляли все эти миллионы, которые так ничего и не сделали!

Сказалось столь беспощадное избиение нации и на ее духовном и физическом здоровье. Те, кто проходил допросы, тюрьмы и лагеря, возвращались домой уже с расстроенной психикой. Что не могло не отразиться на их семьях, не говоря уже о потомстве.

Блатная романтика, челки, «прохоря», финки, «перья» и жизнь по понятиям все прочнее входили в нашу жизнь, и я не помню ни одного двора, где бы в те годы не правили блатные. Более того, им подражали, и я знаю очень много хороших в общем-то ребят, которые именно из-за этого подражания отправлялись в места «не столь отдаленные».

Те же, кто оставался «на воле», в сущности, уже не жил, а влачил жалкое существование в ожидании доноса или ареста. Пребывание в постоянном страхе накладывало свой отпечаток на нервную систему, что здоровья не добавляло. Ну и, конечно, ложь, которая вместе с колючей проволокой опутала всю страну. Люди думали одно, делали другое, а говорить вынуждены были третье, что опять же вело к духовной деградации...



ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

С той сложной и страшной поры прошло много лет, но и по сей день историков, психологов и многих других ученых волнует извечный русский вопрос: кто же все-таки виноват в пролитой в СССР в таком страшном количестве крови? Но... увы, однозначного ответа нет и по сей день, наверное, и быть не может.

С легкой руки Хрущева, сделавшего свой знаменитый доклад на закрытом заседании XX съезда КПСС, по всему миру распространился слух, что развязанный в 1930-х годах в СССР террор был порожден прежде всего личными качествами Сталина. Но Хрущев не первый заговорил о «личных качествах» вождя.

Задолго до него известный революционер А.В. Антонов-Овсеенко в своей ненависти к «вождю всех народов» вообще договорился до того, что основной причиной террора стали сталинские «всепожирающая месть и неутолимая злоба». Причем эта «сталинская жертва» почему-то напрочь забыла о том, как ее собственный родитель приказывал расстреливать сотни тамбовских заложников, которые были виноваты лишь в том, что имели несчастье родиться и жить на Тамбовщине во времена полыхавшей на ней крестьянской войны.

Да, в 1930-е годы было уничтожено много ни в чем не повинных людей, но были уничтожены и те, по чьей вине эти невинные люди и уничтожались. Об отце Антонова-Овсеенко уже говорилось. Ну а если теперь мы вспомним таких видных деятелей, как Блюхер, Дыбенко, Белов и Алкснис, которых уничтожил злодей Сталин, то никак уж нельзя пройти мимо тех же Примакова, Уборевича, Тухачевского, Якира и многих других, которых эти же самые жертвы в свое время осудили на смерть.

Ну а как быть с самим Примаковым, при котором имелся личный палач, готовый в любую минуту по мановению руки своего хозяина лишить головы кого угодно? Если же судить по некоторым высказываниям Троцкого, Бухарина и других видных революционеров, то они вполне могли дать фору Сталину. И на тех же фронтах Троцкий давал ее, прославившись в первую очередь отнюдь не своим ораторским мастерством, а необыкновенной жестокостью.

Подобные примеры можно приводить до бесконечности, и какими бы яркими и страшными они ни были, тем не менее все это, по большому счету, лирика. Конечно, напрочь отбрасывать характер Сталина нельзя, и все же, думается, что причины развязанного Сталиным террора имели более глубинные причины, нежели злобный и мстительный характер вождя.

Как это ни печально, но без крови, наверное, было нельзя. Послереволюционное время как раз и страшно именно тем, что делавшие революцию люди переносят методы своей борьбы на мирное строительство. И далеко не случайно они имеют закономерную тенденцию «пожирать своих детей». После революции, как говорил Чехов, надо было «дело делать». А у революционеров с этим было плохо. И они начинали только мешать.

К чему и сводится одно из самых ходовых объяснений репрессий. Победившие в Октябре 1917 года революционеры полностью «изжили» себя и, так ничего и не научившись делать, кроме разрушения, стали лишними в той самой стране, за которую боролись с царизмом. Но поскольку они продолжали отождествлять себя с советской властью, то оказались обреченными.

Потому и пишет С. Семанов в своей книге «Сталин: уроки жизни и деятельности»: «Было бы несправедливо утверждать, что режим бесправия и насилия, воцарившийся на многие десятилетия в бывшей России — Советском Союзе, был результатом действий одного, хотя бы и самого могущественного, человека.

Нет, это было следствием колоссального и катастрофического катаклизма в жизни страны, именуемого революцией. Надо сразу же сказать, что люди, оказавшиеся у руля государства с октября 1917 года, заранее, задолго до революции, открыто и многократно утверждали, что при перестройке всего существовавшего в России (а именно всеобъемлюще мыслили они «создание нового общества») они будут прибегать к насилию и мерам жестокого подавления сопротивления «эксплуататорских классов». Нет, все было определено заранее и задолго до того момента, когда Иосиф Виссарионович Джугашвили, то есть Сталин, оказался единоличным вершителем судеб страны и ее населения.

Если взять сочинения Ленина, то с легкостью обнаружим в них, к примеру, такое понятие, как «концентрационные лагеря». Уже летом 1918 года, в июле, «вождь пролетариата» требовал (не просто предлагал, а именно требовал) создания таких лагерей для помещения туда, и без всякого промедления и сожаления, всех не только активно противодействовавших советской власти, но и тех, кто бы мог в будущем оказать противодействие.

Такие лагеря были тогда же созданы, и в них уже в 1918 году оказались тысячи, десятки тысяч людей. Так что изобретателем и творцом этого метода подавления «эксплуататорских классов» был отнюдь не Сталин. Вспомните, что «СЛОН» — «Соловецкий лагерь особого назначения» — существовал уже в 1922 году, прежде чем Сталин стал генсеком.

Не Сталин был создателем и такого «органа», как ВЧК, со всем его репрессивным аппаратом, не Сталин руководил им и давал ему указания — посмотрите все те же сочинения Ленина, равно как и «труды» Троцкого, Зиновьева, Каменева, Бухарина и прочих «старых большевиков».

Не Сталин ввел в обыкновение массовые расстрелы и пытки, применявшиеся ВЧК столь широко в годы Гражданской войны и не вызывавшие у революционеров-большевиков никаких серьезных возражений: это было рутинным делом, поскольку оно не затрагивало пока что самих «старых большевиков».

Опять же не Сталин создал систему всеобщего доносительства — она существовала задолго до того, как Ленин рекомендовал Сталина на пост генсека... Только надо подчеркнуть: не Сталин создал систему репрессий, воцарившуюся в Советском Союзе: но Сталин, к сожалению, прибегал к ней все чаще и чаще, так что в итоге с его именем и оказались связаны столь прискорбные обыкновения в нашей жизни.

С течением времени система эта все расширялась и совершенствовалась, пока в эпоху коллективизации не приобрела всеобъемлющий характер. И вот тогда она, неожиданно для властей придержащих, обратилась на них самих, вовлекая в кровавую перетасовку самых главных и, казалось, неприкосновенных ранее лиц. Началось это в декабре 1934 года...»

Наверное, Семанов во многом прав, и Сталин даже при всем своем желании другим быть уже не мог. Насилие и лившаяся кровь времен революции и Гражданской войны сделали свое дело. А человек, который по каждому поводу привык хвататься за пистолет, уже никогда не будет прежним. Да, он может до определенного момента либеральничать, но как только ему станет трудно, он сразу же пустит в ход давно испытанное оружие.

В этой связи хотелось бы напомнить и о той, возможно, уже целой концепции, согласно которой террор 1930-х был вызван термидорианскими наклонностями пришедшего к власти Сталина. Или, если говорить проще, откатом Сталина на контрреволюционные позиции.

И одним из первых толкователей того, что происходило в СССР в 1930-х годах, стал Троцкий. Как и всякий талантливый человек, он сумел подняться над своими личными обидами и амбициями и попытался объяснить, что репрессии тех лет порождены отнюдь не личными качествами Сталина, а самим ходом советской истории.

«Достаточно известно, — писал Троцкий в своей знаменитой работе «Преданная революция», — что каждая революция до сих пор вызывала после себя реакцию или даже контрреволюцию, которая, правда, никогда не отбрасывала нацию полностью назад, к исходному пункту... Жертвой первой же реакционной волны являлись, по общему правилу, пионеры, инициаторы, зачинщики, которые стояли во главе масс в наступательный период революции... Аксиоматическое утверждение советской литературы, будто законы буржуазных революций «неприменимы» к пролетарской, лишено всякого научного содержания».

Да что там говорить: преданная революция, термидор, террор — все это звучит. Остается непонятным только одно: как совместить все эти рассуждения Троцкого с его собственным заявлением, сделанным им на ноябрьском пленуме ЦК ВКП(б) 1927 года?

А сказал он тогда приблизительно следующее: «Если мы победим, нам этого будет уже мало, и мы безо всякой жалости расстреляем вашу «тупую банду» безмозглых бюрократов, предавших революцию. Конечно, вы тоже бы хотели нас расстрелять, но не смеете. А вот мы посмеем. Так как это будет совершенно необходимым условием победы!»

Что ж, песня старая, и пелась она еще со времен Робеспьера: кто за революцию направо, ну а все остальные... к стенке. И в чем-чем, а в расправе Троцкого над «тупой бандой» сомневаться не приходится... Приблизительно такой точки зрения придерживается и известный российский историк В. Кожинов, который однозначно считает, что «замена» более полумиллиона (!) руководителей никак не могла быть проявлением личной воли одного — пусть и всевластного — человека, и причины такого переворота неизмеримо масштабнее и глубже пресловутого «культа личности».

Остается только спросить: а что все эти полмиллиона продолжали оставаться ярыми революционерами и требовали продолжения мировой революции? К тому времени тех, кто делал революцию, уже почти не осталось, да и вступили все эти люди в партию уже при Сталине. Так откуда же взялась их революционность? Другое дело, что, будучи свидетелями всех процессов и чисток, они так или иначе могли впитывать в себя идеи того же Бухарина (и впитывали). Да и сторонников (пусть и скрытых) бывших руководителей партии тоже, надо полагать, хватало.

У Сталина не было времени, да, очевидно, и желания выяснять, кто есть кто, и он поступил куда проще: перебил всех. Ну а заодно и предупредил вновь пришедших. И что бы там ни говорили, но это была уже совсем другая партия. Мрачно-послушная... Словно спущенная с цепи собака, бросалась она на любого, кто смел высказать хотя бы малейшее сомнение в целесообразности всего сущего, и в то же время лизала руки Хозяину...

Что тоже войдет в кровь и плоть. Достаточно только то бесконечное и в высшей степени отвратительное славословие, в которое впала страна во времена лично товарища Леонида Ильича Брежнева. И это в те годы, когда уже не было мяса и добрую половину своей жизни люди проводили в очередях за всем, чем только можно...

И чего он только не сделал в своей жизни, лично дорогой товарищ Леонид Ильич Брежнев! Думается, еще немного и именно ему страна была бы обязана своей победой в Великой Отечественной войне. Во всяком случае, к этому шло...



ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Чем объяснялся сталинский термидор? Его поворотом от ленинской аморфной интернациональности к государству, которое все отчетливее проявляло черты бывшей Российской державы. Да и Ленин был далеко не так прост, как это казалось никогда не читавшим его произведений партийцам. И как говорил тот же Плеханов, имперские замашки вождя всего пролетариата намечались уже в его работе «Государство и революция».

Просто тогда было еще не время называть вещи своими именами. И, как знать, может быть, именно поэтому и просил Ильич Сталина не торопиться. Прежде чем продолжать дальше, мы, на всякий случай, напомним, что же представлял собой тот самый ужасный термидор, в котором Троцкий обвинял Сталина.

Впрочем, Троцкий прав, ибо для любого истинного революционера термидор и на самом деле был страшен. Поскольку именно так назвали победу буржуазии над Робеспьером и его присными, которые тащили во Францию, выражаясь языком Столыпина, не великие свершения, а не менее великие потрясения.

Если же говорить проще, то термидор есть не что иное, как прекращение революционных преобразований и становление страны зачастую с некоторым возвратом к прошлому. Что бы там ни говорили о термидоре сами революционеры, очень часто именно он спасал напрочь разрушенную ими страну. И достаточно вспомнить только то, какую страну собирался строить сам Троцкий, лишенную прошлого, без вековой культуры и традиций, чтобы понять: термидор для нее был благом. Пусть и сталинским, но все же благом.

И неминуемый поворот Сталина к «русской идее» объяснялся не только его характером, но в первую очередь тем, что он создавал не какую-то отвлеченно-интернациональную по духу страну, а вполне определенное государство, которое, по сути, являлось новой Российской империей, только на этот раз красной.

Отсюда и его поворот не к мировой революции, а к своему, теперь уже социалистическому, Отечеству. А значит, и к русской истории. И честь ему и хвала за то, что он отбросил большевистские бредни о том, что истинная история России началась в октябре 1917 года, словно и не было Александра Невского, Ивана Грозного, Петра Великого, Александра Суворова и многих других выдающихся российских государственных деятелей, без которых нельзя себе представить историю страны.

Задевало его, конечно, и то, что пришедший к власти в Германии фюрер не только не подумал отказываться от своей истории, а наоборот, объявил о Третьем рейхе, как бы подчеркивая неразрывную связь времен. Тогда как он, Сталин, самый великий и мудрый, должен был править страной без роду и племени. Достаточно заглянуть в изданную в самом начале 1930-х годов десятитомную Малую Советскую Энциклопедию, чтобы понять, каким было отношение в российской истории.

«Александр Невский оказал ценные услуги новогородскому капиталу... подавлял волнения русского населения, протестовавшего против тяжелой дани татар...»

«Минин-Сухорук, нижегородский купец, один из вождей городской торговой буржуазии...»

«Пожарский, князь, ставший во главе ополчения, организованного мясником Мининым-Сухоруким на деньги богатого купечества. Это ополчение покончило с крестьянской революцией».

«Петр Первый был ярким представителем российского первоначального накопления... соединял огромную волю с крайней психической неуравновешенностью, жестокостью, запойным пьянством и безудержным развратом».

Однако уже начиная с 1934 года обо всех этих великих деятелях российской истории заговорили по-другому. И знаменитые фильмы «Петр Первый», «Александр Невский», «Суворов», «Минин и Пожарский» лучше всего говорят о том повороте, какой начинался в уме того же Сталина.

Конечно, во многом это была уже совсем другая история, но тем не менее она все-таки была. Глумиться над ней Сталин не давал уже никому и в свое время довольно в жесткой форме поставил на место революционного поэта Демьяна Бедного. Обласканный властью придворный стихотворец, которого так ценил Ленин, написал Сталину жалобу на тех членов ЦК, которые были весьма недовольны его стихотворными фельетонами. И вот тут-то зарвавшегося рифмоплета ждало жестокое разочарование. Сталин не только не заступился за него, но и сам отвесил ему очередную звонкую пощечину. «Десятки раз хвалил Вас ЦК, — писал Сталин в своем послании Демьяну, — когда надо было хвалить. Десятки раз ограждал Вас ЦК (не без некоторой натяжки!) от нападок отдельных групп и товарищей из нашей партии.

Десятки поэтов и писателей одергивал ЦК, когда они допускали отдельные ошибки. Вы все это считали нормальным и понятным. А вот когда ЦК оказался вынужденным подвергнуть критике Ваши ошибки, Вы вдруг зафыркали и стали кричать о «петле». На каком основании? Может быть, ЦК не имеет права критиковать Ваши ошибки? Может быть, решение ЦК не обязательно для Вас? Может быть, Ваши стихотворения выше всякой критики? Не находите ли Вы, что Вы заразились некоторой неприятной болезнью, называемой «зазнайством»? Побольше скромности, т. Демьян...»

Получить подобное послание от Сталина означало большие неприятности, и нетрудно догадаться, что испытывал бедный Демьян, читая раскаленные сталинские строки. Впрочем, Сталину было трижды наплевать на нескромность Демьяна, и причины его царственного гнева крылись куда глубже, о чем он поведал Демьяну, в мгновение ока превратившегося в опального поэта, при личной встрече.

— В чем существо Ваших ошибок? — ронял он словно в пустоту жесткие слова. — Оно состоит в том, что критика недостатков жизни и быта СССР... стала перерастать в Ваших произведениях в клевету на СССР, на его прошлое, на его настоящее...

И если с настоящим СССР все было более или менее ясно, то замечание о прошлом повергло Демьяна в шок. Оно и понятно, ведь по сей день официально считалось, что в прошлой России жили только бездельники-цари, кровопийцы-помещики и обижаемый ими народ. Ну а никакой истории, а значит, и прошлого у той России не было. Но то, что он услышал, говорило уже совсем о другом взгляде. И времени, добавили бы мы. Ну и, конечно, его знанием и русской истории, и культуры. Сталин никогда не отдавал при личном общении предпочтения русским, но к великой русской культуре, русским традициям и русской истории относился соответствующе. Потому как-то и сказал Фадееву, что все они в общем-то букашки...

В революции русский пролетариат играл первые роли, и без него ни о какой победе не могло быть и речи. Кроме того, Сталин считал, что практически все мало-мальски образованные русские марксисты, в число которых он включал и самого себя, являются законными наследниками прогрессивной мысли в России и ее бунтарских движений.

Сыграло свою роль и то, что, подобно многим социалистам-евреям, Сталин никогда не был изгоем в своей стране и не столь болезненно переживал национальную дискриминацию. В отличие от того же Троцкого, который знал, что такое черта оседлости и погромы не понаслышке. Может быть, именно потому, что он был инородцем (не по культуре и вероисповеданию, а по рождению), Сталин никогда и не испытывал боязни быть обвиненным в великодержавном русском шовинизме, который так люто ненавидел Ленин и другие русские социалисты. Да, и говоря откровенно, ему нравилось военно-политическое устройство огромной и по-своему могучей Российской империи. Как и ее автократическое устройство.

И, как знать, не считал ли он в глубине души, что именно России уготована в мире мессианская роль. И не к нему ли, по большому счету, были обращены слова псковского инока Филофея Великого, которые он говорил князю Московскому Василию: «Так знай, боголюбец и христолюбец, что все христианские царства пришли к концу и сошлись в едином царстве нашего государя: ибо два Рима пали, а Третий стоит, а четвертому не бывать». Что, если переводить на простой язык, означало, именно Московское царство призвано служить высшим примером мироустройства. Только в его, сталинском, представлении.

Вряд ли Сталин думал о Москве как о Третьем Риме, и тем не менее связь между ними была, и связь тесная. И далеко не случайно такой блестящий русский религиозный философ, как Н. Бердяев, писал: «В сознании русской идеи, русского призвания в мире произошла подмена. И Москва — Третий Рим, и Москва — Третий Интернационал связаны с русской идеей, но представляют ее искажение».

Да, Октябрьская революция проходила под лозунгами интернационализма «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и «Даешь мировую революцию!», однако со временем Сталин не мог не понять, что это только лозунги. По сути дела, о русской нации Сталин впервые во весь голос заговорил уже при образовании СССР. И уже тогда, в отличие от презиравшего все русское германофила Ленина, считал, что даже в Советском Союзе РСФСР должна была занимать особое положение.

Получив ленинское наследие в виде совершенно ему чуждого интернационализма, Сталин много говорил о мировой революции. Не мог не говорить. Ведь теперь именно он был вдохновителем мирового пролетариата. Да и не мог он вот так сразу отбросить ленинские идеи, перед которыми сам же первый и преклонялся.

А вот к середине 1930-х он думал уже иначе. По той простой причине, что не только сравнялся с Лениным, но и превзошел его. В отличие от Ильича, который сам удивлялся тому, что большевики все еще у власти, Сталину уже было что терять. За ним была страна, и не просто страна, а его собственная страна. И, возможно, уже тогда он решил создать не просто первое в мире социалистическое государство, но и могучую империю, первую скрипку в которой должен был играть прежде всего русский народ. О чем вслух, понятно, не говорил.

Не удержится он только однажды, во время своей праздничной речи в честь Великой Победы, когда поднимет тост за великий русский народ. Конечно, его предпочтение русского народа определялось не только его количеством, но и психологическим укладом. Поскольку, пожалуй, ни в одном другом народе, населявшем территорию бывшей Российской империи, не было такого почитания своего государя, как в русском. Это потом, когда к власти придут большевики, они будут творить все, что им угодно, и простой человек никогда не добьется правды.

С царями все было иначе. Русские самодержцы, прекрасно осознавая свою силу (и силу прежде всего духовную), стояли на страже интересов не только правящей верхушки, но и болели за общенациональные интересы. Те же Иван Грозный и Петр Великий ничтоже сумняшеся рубили головы предававшим эти интересы боярам. И так или иначе выступали заступниками обиженного этими самыми боярами народа. И особой разницы между Сталиным и тем же Грозным не было. Первый рубил головы красным боярам, второй — белым.

И народ видел, ни один даже самый высокопоставленный советский чиновник не мог чувствовать себя в той безопасности, в какой они будут себя чувствовать при Брежневе, когда ни один партийный вор не будет наказан.


* * *

Тем не менее было бы несколько наивным объяснять поворот Сталина к российской самодержавности только его знанием русской истории и культуры. Дело было уже не только в воле и желании советского вождя, а в самом ходе истории. Во многом этот поворот определялся приходом к власти Гитлера. В грозовом воздухе Европы запахло порохом, и Сталину надо было думать о сплочении нации и патриотизме.

Что же касается интернационалистов и пролетариев, то у них, как известно, нет Отечества. А значит, и нечего защищать. Сталину было что защищать, потому и началось возрождение этого самого патриотизма. И не только с помощью официальной пропаганды, которая выразилась в введении истории СССР, которая начиналась с истории России.

Некоторым ни вот что не верующим современным людям сложно понять, как это можно было верить в государственную пропаганду. И тем не менее в нее верили, не все, конечно, но верили.

Впрочем, Сталин и здесь знал, что делать. И поскольку в СССР, как в стране, по словам Ленина, полностью невежественной, искусством номер один являлось кино, то основной упор был сделан на патриотические фильмы. И если после выхода на экран уже в 1970-х годах фильма «Офицеры» многие молодые люди пожелали получить профессию «Родину защищать», то можно себе представить, какие чувства вызывали у ничего, по сути, больше и не видевших людей такие киноленты, как «Петр Первый», насквозь пропитанный готовностью воевать фильм «Трактористы», бивший всех подряд «Суворов» и, конечно же, кинокартина «Чапаев».

Понятно, что этот самый термидор не мог не вызывать недоумения у всех так навсегда и оставшегося в коротких революционных штанишках Троцкого и его сторонников. Да и у живущих в СССР возвращение «дворянской» новогодней елки, введение маршальского и других офицерских званий и прощение казачества не вызывали восторга.

Запрет Сталина на снос храма Василия Блаженного, который некоторые революционеры планировали взорвать в 1936 году, прекращение Сталиным финансирования зарубежных компартий, — все это не могло не вызывать раздражения у настоящих революционеров. За что они и поплатились... головой. Возможно, это был не лучший выход, но истинных хулителей и врагов России среди убиенных по этой статье хватало. Достаточно вспомнить только одного Бухарина, с его прямо-таки патологической ненавистью к истории и культуре России. То есть, по словам В. Шамбарова, «...параллельно с возвратом государственности в «российское» русло были уничтожены главные разрушители и осквернители прежней России». И что бы там об этих людях ни говорили, но они получили то, на что обрекали других. И как знать, не по заслугам ли...

Понятно, что возврат к русской истории и культуре и возрождение патриотизма вовсе не означали отказа от диктатуры. В напрочь тотальном государстве иного не могло и быть. И история, и литература, и искусство были призваны служить прежде всего режиму, и тем не менее это был пусть и небольшой, но все же шаг вперед.

Конечно, войну Советский Союз наверняка бы выиграл и без «Чапаева» и «Трактористов», и тем не менее свою роль они сыграли. И что бы там ни говорили, возродить патриотические чувства Сталину удалось...

И, думается, в известной степени Троцкий был прав, когда говорил: «Победа Сталина была предопределена. Тот результат, который зеваки и глупцы приписывают личной силе Сталина, по крайней мере, его необыкновенной хитрости, был заложен глубоко в динамику исторических сил. Сталин явился лишь полубессознательным выражением главы революции, ее похмелья».



ЧАСТЬ VII 

ИГРА БЕЗ НИЧЬЕЙ



ГЛАВА ПЕРВАЯ

Когда в 1933 году в Германии к власти пришел Гитлер, Сталин не очень огорчился. По той простой причине, что не воспринял его серьезно. Правительства в Германии менялись одно за другим, и он видел в фюрере очередного временщика. И очень надеялся на то, что уже очень скоро его сменят быстро идущие в Германии в гору коммунисты.

Так думал не один Сталин. В Англии, Франции, да и самой Германии придерживались такого же мнения. «Россия, — докладывал в Белый дом американский посол в Берлине Додд, — со своей стороны согласна подождать до быстрого падения Гитлера и видит в германском коммунистическом движении преемника его власти».

Впервые Сталин серьезно взглянул на фюрера после июньской «ночи длинных ножей» в 1934 году, когда тот расправился с начинавшими ему надоедать штурмовиками. «Какой молодец этот Гитлер! — не скрывая искреннего восхищения воскликнул Сталин. — Он нам показал, как следует обращаться с политическими противниками!»

И все основания для восхищения у Сталина были. Не так давно ему не позволили отправить на эшафот выступившего против него Рютина. Долго говорили, потом еще голосовали... но так ни до чего и не договорились... А Гитлер... никого не спрашивал, взял, да и перебил своих бывших соратников во главе с Ремом, безо всяких голосований! И никто не осудил его. Наоборот, только еще больше стали уважать.

И как знать, не подумал ли уже тогда Сталин о том, что Гитлер не чета всем этим гнилым демократам и дело с ним иметь можно. С таким партнером они могли бы как следует прижать все эти Англии и Франции. Предпосылки для этого были. «Германский генштаб, — писал Ворошилову после командировки в Германию начальник Военной академии им. Фрунзе Эйдман, — по нашим наблюдениям, видит единственную реальную силу, могущую дать прирост его военной мощи, это — дружеские отношения с Советской Республикой. Наличие общего противника — Польши, опасного для Германии вследствие географических условий, еще более толкает германский генштаб на пути тесного сближения с Советской Россией. Средние круги офицеров генштаба, состоящие в министерстве рейхсвера на службе штаба, не скрывают своего враждебного отношения к Франции и Польше и своей искренней симпатии к Красной Армии».

Сталин ничего не имел против и пошел навстречу прогрессивно мыслящим генштабистам. С 1927 года военно-техническое сотрудничество стало быстро развиваться, и в специально созданных в СССР центрах продолжилась подготовка военных кадров для рейхсвера. Гудериан, Горн, Кейтель, Ман-штейн, Браухич, Модель, Кречмер и многие другие вели учебные бои на той самой местности, по которой всего через десять лет им придется сражаться со своими учителями.

Вовсю развивалось также сотрудничество на уровне спецслужб, Ворошилов даже дал согласие на совместную работу немецкой и советской разведок против Польши.

Между Москвой и Берлином было достигнуто удивительное взаимопонимание, и британский посол в Берлине Г. Гумбольдт докладывал министру иностранных дел А. Гендерсону: «В минувшем году все выглядело так, как будто сторонники сближения с восточным соседом взяли верх в военной политике Германии. И что политика эта концентрируется вокруг более тесного сотрудничества с Россией.

Советские офицеры неоднократно присутствовали на маневрах в различных частях Германии, а генерал фон Бломберг с группой штабных офицеров отправился с какой-то секретной миссией в Россию... Хотя политические отношения между Германией и Советской Россией в данный момент и не отличаются особой сердечностью, тем не менее создается впечатление, что военные германские власти намерены поддерживать тесную связь со своим будущим могучим союзником, в случае возможного конфликта с Польшей».

А вот что писал советский атташе В. Левичев Ворошилову 12 мая 1933 года: «Часто просто недоумеваешь, когда слышишь, как фашистский оркестр наигрывает «Все выше и выше», «Мы кузнецы», «Смело, товарищи, в ногу»... Немцы самым последовательным образом стремятся показать всему свету, что никаких серьезных изменений в советско-германских отношениях не произошло...

Со стороны рейхсверовцев встречаю самый теплый прием. Не знаю, что они думают, но говорят только о дружбе, о геополитических и исторических основах этой дружбы, а в последнее время уже говорят о том, что, мол, и социально-политические устремления обоих государств все больше будут родниться: «Вы идете к социализму через марксизм и интернационализм, мы тоже идем к социализму, но через национализм...» И поэтому главной основой дружбы, включительно «до союза», считают все тот же тезис — общий враг Польша».

Что касается военного министра генерала фон Бломберга, то он был по-солдатски откровенен. «Несмотря на все события последних месяцев, — заявил он в августе на приеме в советском полпредстве, — рейхсвер по-прежнему, так же, как и германское правительство, стоит за политическое и военное сотрудничество с СССР». И вряд ли можно сомневаться, что высокопоставленное лицо делало столь ответственное заявление без ведома Гитлера.

Да что там военные, если уже тогда делались самые серьезные попытки сблизиться на партийном уровне. И с подачи Сталина полпред СССР в Берлине Александровский вел переговоры о визите в Москву Геринга.

Более того, многие видные гауляйтеры видели в союзе с СССР единственную гарантию возрождения рейха и его защиты от Англии и Франции. В частности, будущий палач Украины гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох на полном серьезе разработал план создания «транснационального трудового государства», в котором должны были слиться в единое целое СССР и Германия!

Не смутил Сталина и разгром Гитлером компартии. Да и не нацисты были для него главным противником в Германии, а социал-демократы, выступавшие за западные ценности. Вся беда была только в том, что этого самого дела со Сталиным не хотел иметь сам Гитлер. И не потому, что не уважал. Не верил в «долгосрочность» Сталина, а потому и не видел в нем своего потенциального партнера.

Питавшийся в основном материалами западной прессы и заверениями Троцкого, Гитлер был уверен в том, что Сталин долго не продержится у власти. О чем и свидетельствовали все эти бесконечные чистки и процессы, которые со стороны можно было принять за настоящее сопротивление власти. «Большевизм в России не вечен!» — уверял фюрера посол в Москве Дирксен, и тот верил ему. Именно потому Гитлер считал союз с «недолговечным» Сталиным невыгодным и в большей степени конъюнктурным, нежели выгодным. Потому и обратил все свое внимание на Запад и посылал в Англию Геринга, Розенберга и министра экономики Гутенберга делить советское наследство.

Конечно, Сталина насторожило то, с какой легкостью Гитлер весьма демонстративно отвернулся от Советского Союза, с которым Германия к этому времени сотрудничала на многих уровнях, включая партийный и спецслужбы. И все же он был уверен, что нацисту Гитлеру вряд ли удастся договориться с западными демократиями, и рано или поздно он снова будет искать сближения с ним. И не ошибся. После некоторого охлаждения к его стране и блужданий в лабиринтах западной политики германские политики и военные снова обратили свой взор на Советский Союз.

Что думал сам Сталин по поводу заявления Гитлера, которое тот сделал 2 марта 1933 года, когда откровенно заявил: «Я ставлю себе срок в шесть-семь лет, чтобы совершенно уничтожить марксизм. Тогда армия будет способна вести активную внешнюю политику, и цель экспансии немецкого народа будет достигнута вооруженной рукой. Этой целью будет, вероятно, Восток».

Да, наверное, он думал то, что язык дан политику только для того, чтобы скрывать свои мысли. Когда на заре своей туманной революционной юности Коба собирался ограбить Тифлисский банк, он не расхаживал по улицам и не говорил каждому встречному: «Завтра мы с Камо возьмем кассу!» То же самое было и здесь. И если Гитлер во всеуслышание объявлял о том, что пойдет на Восток, значит, пойти он должен был на Запад. Если он не играл в еще более тонкую игру и с первого же дня своего воцарения на вершине власти не стал называть вещи своими именами. Во что верилось с трудом. Можно, конечно, быть искушенным, но не до такой же степени...

И понять Гитлера можно. Не поверив в долгожительство Сталина на политическом Олимпе (бесконечная борьба с оппозициями, судебные процессы, доклады дипломатов и «творчество» Троцкого делали свое дело), он заручался поддержкой Запада в борьбе против «красной заразы». А «зараза», насколько успел понять Сталин по «ночи длинных ножей», у фюрера была только одна: та, которая ему в данный момент мешала. И его войну с Западом он мог только приветствовать. Потому и называл фюрера в своем ближайшем окружении «ледоколом революции». И точно так же, как могучие ледоколы вспарывали лед, Гитлер должен был пробить единый фронт мирового империализма.

Трудно сказать, думал ли о возможном союзе с Гитлером Сталин уже тогда, но вот разойтись с Англией и Францией постарался. На будущее. Но делал это так, что всему миру было видно: не он, а они не желают заключать с ним полноценные договоры. Потому и шли бессмысленные переговоры на всех уровнях со страдавшими, по словам Гитлера, «близорукостью и импотенцией» (и с чем Сталин был полностью согласен) западными державами, шли только для того, чтобы не кончиться ничем.

Ну а в том, что все эти гнилые либералы ничего не стоят, Сталин в очередной раз убедился после первого же брошенного Гитлером пробного шара в демилитаризованной Рейнской зоне, где, по условиям Версальского договора, Германия не имела права держать свои войска. Гитлер откровенно наплевал на все договоры и ввел в Рейнскую зону своих солдат.

Англия и Франция? Да, ничего они не сделали! Пошумели о нарушении границ, приняли какую-то совершенно бессмысленную резолюцию, и на том дело кончилось. Если Сталин и раньше мало верил во все эти союзы с Западом, то, вполне возможно, что теперь он их уже просто не хотел. Да и какой смысл было иметь совершенно недееспособных союзников?

Хотя в то же время он не мог не понимать: Рейнская зона была своеобразным авансом Запада намеревавшемуся идти на Восток фюреру. Хотя сделать это было далеко не так просто, как казалось в Париже или Лондоне. На Советский Союз дорога лежала только через Польшу или Чехословакию, тогда как путь на Запад был для него открыт.

Рейнскую зону Гитлер занял силами... всего одной дивизии. Чем вызвал восторг многих немцев, которым пришлась по душе демонстрируемая им сила и откровенное издевательство над тем самым договором, который считался самым большим позором в истории Германии. И мало кто тогда понял, что именно это событие явило собою поворотную точку между двумя мировыми войнами и поставило крест на и без того влачившей свое жалкое существование коллективной безопасности. Что еще больше убедило фюрера в его полнейшей безнаказанности, как и в том, что уже никто не посмеет пойти на него войной. Но, поскольку перевооружение вермахта еще не было закончено, он не спешил знакомить генералов и дипломатов с планами своей далеко идущей экспансии.

Что же касается Сталина, то устами Литвинова он осудил ремилитаризацию Рейнской области и потребовал от Лиги наций предпринять ответные действия. Другое дело, что Сталин не очень-то стремился к созданию этой самой коллективной безопасности. По той простой причине, что не доверял ни англичанам, ни французам. И прежде всего он хотел, чтобы весь этот воз с коллективной безопасностью тронули с места другие. А он, дабы не оставаться в одиночестве, выберет для себя самый удобный вариант. Такой же политики придерживались и Англия с Францией, которые точно так же играли «по обе стороны улицы».



ГЛАВА ВТОРАЯ

После столь чувствительной оплеухи, отвешенной фюрером Западу в Рейнской области, Сталин не сомневался: это только начало. Потому и обязан был выяснить истинные намерения Гитлера.

И, вполне возможно, что, подсовывая фюреру заговор Тухачевского, он надеялся не столько с его помощью скомпрометировать маршала, сколько выяснить его отношение к себе. Да и какой был смысл «валить» маршала таким сложным путем. В разработке чекистов Тухачевский оказался еще в 1936 году, когда были арестованы Фельдман, Примаков и Путна. И при желании Сталин обошелся бы и без Гитлера. Если промолчит или начнет игры с маршалом, значит, Сталин ему не нужен. Ну а если «сдаст» маршала, то надеется на альянс с ним...

Чем кончилась вся эпопея с маршалом, мы уже знаем, неизвестно, что думал по этому поводу сам Гитлер. Вполне возможно, он разгадал игру кремлевского владыки и подыграл ему. А Сталин принял все за чистую монету. Но как бы там ни было, «дело Тухачевского», по словам Шелленберга, стало «подготовительным пунктом к сближению между Гитлером и Сталиным».

Договор со Сталиным давал Гитлеру возможность обезопасить свои восточные границы и еще несколько лет водить Сталина за нос. Но, по большому счету, фюрера сейчас волновал не Сталин, а Запад, поскольку на повестке дня стояла сначала Австрия, а потом и Чехословакия с Польшей, чему весьма способствовал приход к власти в Англии Н. Чемберлена.

Из бесед с эмиссаром Чемберлена лордом Галифаксом Гитлер вынес главное: за соглашение с Германией Англия с милой душой «отдаст» ему Австрию, Чехословакию и Данциг. В результате чего появился план под кодовым названием «Отто» о военном вторжении в Австрию. На рассвете 12 марта гитлеровские войска вторглись в страну, и уже на следующий день новое австрийское правительство, которое возглавил гитлеровский агент Зейсс-Инкварт, вынесло решение о присоединении Австрии к Германии. 14 марта Гитлер подписал акт об объединении Австрии с рейхом, и на карте Европы стало меньше одним независимым государством.

Что же касается Англии и Франции, которые являлись гарантами независимости Австрии, то они и не подумали защищать ее. Единственное, что они сделали, так это стыдливо осудили «германское давление» на Австрию. А вот Сталин не смолчал. По штату было не положено. Советское правительство заявило о потере австрийским народом независимости и о нависшей над Европой опасностью и предложило обсудить создавшееся положение в рамках Лиги наций или вне ее.

И в связи с этим хочется сказать вот о чем. Когда читаешь многих пишущих о Сталине авторов, то складывается впечатление, что Сталин в те годы только тем и занимался, что пытался, выражаясь казенным языком, обуздать агрессора и создать коллективную безопасность. И все же, думается, это было далеко не так. Сталин был слишком умным и тонким политиком, чтобы не понимать: ничего все эти договоры с «гнилыми демократами» не стоили, что они и докажут уже очень скоро. Особенно, когда это касалось третьих стран.

И был трижды прав. Англия за его интересы воевать не стала бы. Потому и вел свою игру. Точно так же, как ее вели и Англия, и Германия, и в меньшей степени Франция. И если он на самом деле установил контакты с Гитлером через брошенного на алтарь большой политики Тухачевского, то знал: Гитлер поймет все его призывы как надо.

И в связи с этим хотелось привести весьма интересный рассказ В. Шамбарова из его «Государства и революции». По его словам, в мае 1939 года французская газета «Пари суар» закажет статью скрывавшемуся от Сталина на Западе дипломату и разведчику Бармину. Тот охотно ее напишет. В статье будет такая фраза:

«Есть все основания считать, что Сталин уже давно стремится к союзу СССР с германским рейхом. Если до сих пор этот союз не был заключен, то только потому, что этого пока не хочет Гитлер». Прочитав эту статью, редактор откажется ее печатать. А вот после подписания между СССР и Германией пакта о ненападении схватится за голову: упустить такую сенсацию для газетчика было непростительно.

Бармин, будучи в курсе многих секретов, доказывал, что переговоры с Гитлером начались еще в 1937 году в обстановке глубочайшей секретности и велись они через полпреда СССР в Германии К.К. Юренева.

Геноссе Юренева весьма любезно встречали в «интимной» резиденции Гитлера — Бертехсгадене. Принимал в них участие и советский торгпред в Германии и Швеции Д.В. Канделаки, встречавшийся с нацистским руководством «вне рамок официальных государственных отношений» в качестве личного посланца Сталина. А вот о чем на этих переговорах шла речь, так навсегда и осталось тайной. И Юренев, и Канделаки бесследно исчезли во время репрессии. Хотя догадаться, конечно же, можно. Да и о чем может идти речь на столь секретных встречах, как не о самых сокровенных желаниях вождей?

Надо полагать, и здесь Сталин предпочитал «не высовываться» и вел их с присущей ему иезуитской хитростью от имени какого-нибудь «нового Тухачевского». И в данном случае ничего уничижительного в прилагательном «иезуитская» нет. Любой лидер должен обладать ею. Поскольку большая политика — это большая игра и, по возможности, без ничьей.

Были заметны и некоторые результаты этих тайных встреч. Во время массовых репрессий Сталин очень помог фюреру, уничтожив многих немецких коммунистов, которые имели несчастье оказаться в СССР. Неожиданно для руководителей разведок (а их в СССР было несколько, и все они отчаянно соперничали между собой) Политбюро запретило засылать агентуру в Германию и создавать там новые разведсети.

Шел навстречу Сталину и Гитлер, и все те советские военные, которые направлялись через Германию в Испанию и были арестованы, благополучно вернулись на историческую родину. Так что, судя по всему, 1939 год был лишь продолжением года 1937-го, и именно тогда были заложены основы советско-германской дружбы.

Ну а что касается инициативы Сталина по поводу аншлюса Австрии, то Лондон выступил против, заявив, что «созыв предлагаемой конференции для принятия согласованных действий против агрессии не обязательно окажет благоприятное воздействие на перспективы европейского мира».

Но даже столь решительная позиция Англии не привела к желаемому результату, и Гитлер и не думал подписывать с ней какое-либо соглашение. И тогда Чемберлен пошел на обходный маневр, подписав «добрососедское» соглашение с фашистской Италией и пойдя на серьезные политические уступки. Великобритания не только признала захват Италией Эфиопии, но и дала согласие на то, что «итальянские добровольцы» будут выведены из Испании без точно установленного срока.

Сталин прекрасно понимал, что после своих первых и столь удачно запущенных им шаров в Рейнской области и Австрии следующим его «приобретением» станет Чехословакия. Именно она должна стать разменной монетой в большой политической игре западных государств.

Не было для Сталина тайной и то, зачем нужна была фюреру Чехословакия, которая являлась главным препятствием для похода на Восток. И, как говорил еще Бисмарк, так называемый Богемский четырехугольник, расположенный на границах Богемии—Моравии, являлся не только превосходной естественной оборонительной позицией, но и служил ключом к господству над всей Центральной Европой.

Чехословакия обладала прекрасно вооруженной и обученной армией, имела великолепные оборонные заводы «Шкода», а ее оборонительные сооружения можно было без особого преувеличения сравнить со знаменитой французской линией Мажино. И, конечно же, Гитлер вместе с открытием «зеленой улицы» на Восток очень надеялся на использование мощных военных заводов Чехословакии для перевооружения и вооружения своей армии.

Понимал Сталин и то, что после захвата являвшейся воротами в Центральную Европу Чехословакии равновесие сил в ней нарушится и немецкие войска окажутся в опасной близости от советских границ. Как и Франция, СССР был связан с Прагой договором о взаимопомощи в случае нападения, но, как этот договор мог быть осуществлен, Сталин не знал, поскольку Советский Союз не имел общей границы ни с Чехословакией, ни с Германией. И когда его спрашивали об этом, он туманно намекал на создание какого-то одному ему пока известного таинственного коридора. Ну а где этот самый загадочный коридор начинался и кончался, так и осталось тайной.

Но все это было, по большому счету, лирикой. Сталин прекрасно знал, что ни Советский Союз, ни тем более Франция и не подумают вступаться в общем-то уже за обреченную на заклание фюреру Чехословакию. И когда он предложил Лондону и Парижу собраться за «круглым столом» и договориться о коллективных действиях, французы не ответили ему вообще. Англичане же ответили отказом, объяснив, что созыв подобной конференции может спровоцировать Гитлера и расколоть пока еще мирную Европу.

Через своего посла в Праге Сталин сообщил Бенешу, что готов предпринять необходимые шаги для обеспечения безопасности его страны, но только при условии, если Франция тоже выступит с подобными предложениями.

Бенеш пошел еще дальше и настоял на том, чтобы в советско-чешский договор был внесен пункт, согласно которому Советский Союз мог прийти на помощь его стране только при выполнении подобных обязательств Францией. Судя по всему, чехословацкий президент очень опасался, что в случае чего его стране придется принимать участие в войне на стороне СССР без Франции.

Сталин догадывался, что главным предлогом начала войны против Чехословакии станет проблема судетских немцев, которые проживали в ее пределах и являлись ее гражданами. Они составляли пятую часть населения всей страны и, как и словаки, были крайне недовольны своим положением людей второго сорта. Солидная ставка делалась и на словацких националистов, которые тоже ратовали за улучшение своего статуса. С помощью Берлина судетские немцы обзавелись собственной профашистской партией, во главе которой стоял Конрад Гейнлейн.

Вскоре после аншлюса Австрии Гейнлейн прибыл на встречу с Гитлером в Берлин, где и получил указания предъявить Праге заведомо невыполнимые требования. В конце апреля он выступил в Карловых Варах со своей программой, заключавшей в себе, наряду с другими «пожеланиями», требование создания Судетской автономии. «Мы будем требовать все, — закончил он свою речь, — что они не в состоянии выполнить!» Тогда же Гитлер вызвал возглавлявшего Верховное командование вермахта Кейтеля и приказал ему готовить директиву о нападении на Чехословакию.

Одновременно фюрер усилил нажим на Лондон и Париж, и правительства двух стран буквально лезли из кожи вон, чтобы убедить Гитлера в том, что они делают все возможное, чтобы заставить Прагу принять выдвинутые Гейнлей-ном «справедливые требования». Однако Бенеш никаких требований удовлетворять не собирался, и гейнлейновцы принялись за кровавые провокации между немцами и чехословаками в Судетах.

5 сентября Бенеш принял лидеров судетских немцев, на чем так настаивали Англия и Франция, и согласился на все их требования. Тем не менее всего через несколько часов Гитлер объявил своим генералам, что нападение на Чехословакию начнется в полдень 27 сентября.

12 сентября Гитлер выступил на Нюрнбергском партийном съезде, где и произнес пламенную речь, полную угроз в адрес Бенеша и чехов. Судетские немцы восприняли выступление фюрера как призыв к действию и подняли восстание. Чехи мгновенно ввели военное положение, и восстание было быстро подавлено. В выступлении погибли всего несколько человек, и тем не менее немецкая печать на все голоса трубила о «терроре в Чехословакии».

В Берлин прибыл Чемберлен, однако все его попытки решить судетскую проблему мирным путем были отвергнуты Гитлером. «Но войны может и не быть, — заявил в конце разговора Гитлер, — если будет принят принцип самоопределения!» Чемберлен ухватился за брошенную ему ниточку и обещал сделать все возможное, чтобы добиться передачи Германии интересующих ее территорий. Если, конечно, фюрер обещает принять все меры для оздоровления положения.

Гитлер обещал, а буквально через четверть часа с довольным видом рассказывал Риббентропу, как ловко ему удалось загнать английского премьера в угол. «Если чехи откажутся, — довольный потирал он руки, — то никаких препятствий для вторжения в Чехословакию не будет, а если согласятся, тогда просто их черед придет позднее!»

Сталин внимательно следил за политическими играми и еще раз дал понять Гитлеру о намерении сблизиться с Германией. Что и озвучил министр иностранных дел Литвинов в Ленинграде. В своей пространной речи он обрушился на западные державы и обвинил их в том, что именно при их попустительстве Германии без единого выстрела удалось свести на нет Версальский договор. В Берлине все поняли как надо.

«Мы, — говорил Литвинов, — намеренно воздерживаемся от непрошеных советов чехословацкому правительству... Советское правительство, во всяком случае, не несет ответственности за дальнейшее развитие событий. СССР не ищет для себя никакой выгоды, также не желает он никому навязывать себя в качестве партнера или союзника, но готов согласиться на коллективное сотрудничество». Из этого заявления ясно, что никаких тайных переговоров Сталин с президентом Бенешем в то взрывоопасное время не вел.

Однако последние исследования доказывают, что это было не так, и в августе 1938 года командующий чешскими ВВС генерал Файер принял предложение Сталина на проведение переговоров, а затем сделал весьма интересное заявление, из которого следовало, что Советский Союз «обещал прислать 700 истребителей, если будут подготовлены подходящие аэродромы и обеспечена противовоздушная оборона».

Более того, как признавался позже глава французской миссии в Румынии, правительство этой страны было готово закрыть глаза на перелет советских самолетов через ее территорию. А чтобы обезопасить себя перед Германией, Бухарест потребовал, чтобы перелет проходил на высоте свыше 3 тысяч метров, где румынские зенитки не могли достать советские самолеты. Известно и то, что советский посол в Лондоне Майский совершенно откровенно говорил министру иностранных дел Черчиллю, что в случае немецкой агрессии против Чехословакии СССР применит силу.

Что же касается самого Литвинова, то 21 сентября в Женеве он без обиняков заявил, что чехи вполне могут рассчитывать на поддержку Москвы, но только в том случае, если Франция останется верной своему союзническому долгу и, согласно договору с Прагой, выступит на ее стороне.

Однако в действительности все выглядело несколько иначе. И если верить маршалу Захарову, то в своих воспоминаниях он утверждал, что Сталин отнюдь не собирался зависеть от Франции и заявил в своем секретном послании Бенешу, что окажет ему помощь и без Франции. При этом Захаров дал полный расклад тех сил, которые должны были прийти на помощь Бенешу. По его утверждению, 21 сентября командующий Киевским военным округом отдал приказ, согласно которому округ был поднят по военной тревоге и размещен вдоль польской границы.

Затем Сталин привел в полную боевую готовность 60 пехотных дивизий, 16 кавалерийских дивизионов, 3 танковых корпуса, 22 отдельных танковых батальона, 17 эскадрилий, которые были дислоцированы к западу от Урала. Под ружье были поставлены около 330 тысяч резервистов и десятки тысяч солдат. Чтобы подстегнуть (или насторожить) Францию, Сталин уведомил военного атташе об идущей полным ходом мобилизации советских войск. Вот только и по сей день неизвестно, как отреагировал на столь неприятное сообщение Париж.

Что же касается с жадностью заглядывавшейся на чешские территории Польши, то Сталин заверил ее, что любая попытка посягнуть на чешскую землю кончится для Польши разрывом заключенным с нею пакта о ненападении. И был очень недоволен тем, что, в конце концов, Прага приняла территориальные предложения Варшавы, исключив тем самым возможность советской интервенции в Польшу.

Готовность СССР выполнить свои союзнические обязательства перед Чехословакией Литвинов подтвердил в беседе с германским послом в Москве 22 августа. На этот раз он отбросил всякую дипломатию и без обиняков заявил Ф. фон Шуленбургу, что «Германия не столько озабочена судьбами судетских немцев, сколько стремится к ликвидации Чехословакии в целом».

Ну а по тому, как себя повела Франция, Сталину нетрудно было догадаться, что она озабочена только одним — оправдать готовившееся вместе с Англией предательство Чехословакии.



ГЛАВА ТРЕТЬЯ

16 сентября Чемберлен приступил к разработке плана, в котором собирался предложить Гитлеру забрать те чешские территории, на которых немецкое население составляло более 50%. При этом он включал в эти территории и те приграничные районы, по которым проходили воздвигнутые чехами оборонительные рубежи, и оставлял таким образом Чехословакию без защиты.

Ободренный обещанием Сталина выступить на его стороне и без Франции, Бенеш поначалу отверг разработанные Чемберленом и одобренные Францией предложения. Однако после того, как к президенту в ночь на 21 сентября прибыли английский и французский послы и провели соответствующую беседу, в пять часов утра Прага «с прискорбием» согласилась на предложения Англии и Франции. Обрадованный Чемберлен встретился с Гитлером и сообщил ему о согласии Праги передать Судеты рейху. Но... никакой благодарности не последовало.

Фюрер равнодушно выслушал английского премьера и холодно ответил: «Сейчас это не имеет ровным счетом никакого значения, Судеты будут немедленно оккупированы! Что же касается границ, то вопрос о них будет решен путем плебисцита!» «У меня, — все больше распаляясь, — кричал фюрер ошарашенному услышанным Черчиллю, — нет времени на пустую болтовню. Я захвачу Судеты, проведу плебисцит и только потом рассмотрю польские и венгерские притязания на чешскую территорию!»

На следующий день Чемберлен получил географическую карту Европы с очерченными на ней Гитлером границами и меморандум с его требованиями. Эвакуация чехов должна была начаться 26 сентября и закончиться через два дня. И вот тут-то Гитлер позволил себе «пойти на уступку». «Чтобы доставить вам удовольствие, мистер Чемберлен, — сказал он, — я готов уступить. Вы — один из немногих, которым я когда-либо делал одолжение. Если это облегчит вашу задачу, я готов удовлетвориться 1 октября как днем окончания эвакуации чехов».

Чемберлен принял игру Гитлера и поведал по возвращении в Лондон о «растущем между ним и Гитлером доверии». Однако остальные министры таким доверием не страдали и тут же договорились с Парижем не давить на Чехословакию, если она откажется выполнить требования Берлина. Более того, было сделано совместное заявление, из которого следовало, что в случае нападения на Чехословакию Франция немедленно окажет ей военную помощь, в чем ее поддержат Англия и Россия.

Чемберлену не оставалось ничего другого, как сообщить об этом решении в Берлин. Гитлер пришел в бешенство и, брызгая слюной, стал кричать, что к нему в Париже и Лондоне относятся хуже, нежели «к паршивым нефам и туркам!» «Если Англия и Франция решили драться, — закончил он свой монолог, — пускай! Мне на это наплевать!»


* * *

26 сентября Гитлер выступил с большой речью в Берлинском дворце спорта. Преувеличив в несколько сотен раз количество «судетских жертв» и с негодованием рассказывая собравшимся об учиненной чехами «безжалостной расправе над немцами», фюрер потребовал от Бенеша поставленных перед ним условий. «Моему терпению пришел конец, — кричал он. — Теперь господину Бенешу решать: мир или война! Либо он согласится и отдаст наших немцев, либо мы придем и сами возмьмем свою свободу! Если к 1 октября Судетская область не будет передана Германии, я, Гитлер, сам пойду, как первый солдат, против Чехословакии».

Дав чехам время на размышление до 14 часов 28 сентября, Гитлер приказал Кейтелю подтянуть резервы и готовиться к выступлению 30 сентября. Он желал не только расчленить Чехословакию, но и дать своей армии, которой уже очень скоро предстояли «великие» дела, понюхать пороху и подготовить нацию к победам.

Однако на начало войны Гитлер так и не решился и снова приступил к переговорам. И главным для фюрера была отнюдь не его боязнь западных стран и СССР, а неуверенность его генералов в собственных силах, особенно после того, как на стороне командования сухопутных войск выступил сам Геринг. Повлияло на его решимость и полнейшее отсутствие энтузиазма у берлинцев во время его зажигательной речи в столичном Дворце спорта. Сказались начавшаяся в британском королевском флоте и французской армии мобилизация и изменившаяся в самый последний момент позиция Муссолини.

Вместо готовности поддержать боевые действия, дуче сообщил разъяренному фюреру о намерении Чемберлена в третий раз приехать в Германию, чтобы договориться о встрече «большой четверки». Гитлер нехотя согласился, особенно после того, как его итальянский собрат пообещал поддержать Германию в случае провала Мюнхенской конференции. Именно дуче и предоставил меморандум на состоявшейся в Мюнхене 29—30 сентября 1938 года конференции «четырех» (Англии, Франции, Германии и Италии), который и лег в основу Мюнхенского соглашения.

После недолгих препирательств, в ходе которых немцы отвергли все поправки, которые попытались провести западные страны, на рассвете 30 сентября соглашение было подписано. Так, безо всякого участия Чехословакии Э. Даладье и Н. Чемберлен решили ее судьбу. Что же касается представителя чехословацкого правительства, то он был вызван на конференцию лишь для того, чтобы заслушать вынесенный на ней смертный приговор его стране.

Бенеш быстро покинул страну, а новое правительство делало все возможное, чтобы удовлетворить все возраставшие амбиции фюрера. А тот выдвигал все новые требования и отказался подтвердить обещанные в Мюнхене гарантии, что чехи получат свое, пусть и сильно усеченное, государство.

Более того, чехи должны были уступить Польше районы Тешина, а Венгрии — важные в экономическом и стратегическом отношении районы Словакии. В результате мюнхенской сделки Чехословакия потеряла почти пятую часть территории, четвертую часть населения и половину мощностей тяжелой промышленности. И теперь германская граница проходила всего в 40 километрах от Праги.

Так сбылось то, о чем еще в 1923 году предупреждал тогдашний народный комиссар иностранных дел СССР Г.В. Чичерин. «Я уже писал вам в прошлый раз о том, — сообщал он полпреду РСФСР в Чехословакии Юреневу, — что должны же чехи когда-нибудь понять, что Франция смотрит на них как на разменную монету и при первом же удобном случае заплатит ими за какую-нибудь политическую сделку».

Но главное все же было даже не в Чехословакии. Именно в Мюнхене Гитлер получил «карт-бланш» на продолжение своей агрессии на Восток, и в первую очередь против СССР. «Смысл Мюнхенского соглашения, — писал видный английский историк Уиллер-Беннет, — заключался в том, чтобы уничтожить Чехословакию как самостоятельный военный, политический и экономический фактор и подготовить условия для дальнейшей экспансии Германии в сторону Польши и России».

А чтобы еще больше осложнить обстановку и сократить пути взаимопонимания, некоторые средства массовой информации Англии и Франции начали распространять сведения о том, что и Советский Союз не остался в стороне от мюнхенского сговора и от имени Советского Союза в столице Баварии выступал Даладье.


* * *

После Мюнхена столько сделавший для этой сделки Чемберлен был уверен, что добился осуществления своей цели — сговора с Гитлером. И он не ошибся. В Берлине наконец-то согласились подписать англо-германский договор о ненападении в форме двусторонней декларации.

6 декабря в Париже Риббентроп подписал франко-германскую декларацию, в которой говорилось, что «между Францией и Германией нет территориальных споров», и содержалось обязательство развивать мирные и добрососедские отношения. По сути, это был самый настоящий пакт о ненападении.

Мировая общественность по достоинству оценила мюнхенский сговор и назвала его «ударом по союзу сил мира». Что же касается Гитлера, то одержанная им победа без единого выстрела подняла его авторитет как в Германии, так и во всем мире на новую высоту. И в те великие для него дни он наслаждался победой над теми, кто заставил его страну подписать в 1918 году позорный Версальский договор.

По-прежнему главным он считал перевооружение армии, и 14 октября 1938 года он огласил новые задачи: двукратное увеличение численности самолетов, рост производства и поставок армии тяжелых орудий и танков, увеличение выпуска запчастей, усовершенствование коммуникаций, усиление эксплуатации природных и промышленных ресурсов Судетской области, введение трехсменного рабочего дня на оборонных заводах и фабриках, закрытие нерентабельных предприятий. Все это говорило о том, что Чехословакия была для Гитлера пройденным этапом. Теперь он готовился к новым подвигам во славу рейха и свою собственную.


* * *

После мюнхенского сговора Сталин на какое-то время оказался как бы в вакууме. Все переговоры с Западом заканчивались, в сущности, ничем, а Гитлер по-прежнему не шел на сближение. По всей видимости, он не оставлял надежд на альянс с Германией, потому и на состоявшемся в марте 1939 года XVIII съезде партии обрушился с гневной критикой на Англию и Францию. Он объявил о начале новой империалистической войны и о «переделе мира, сфер влияния и колоний с помощью военной силы».

Говоря об уже сложившихся двух блоках — агрессивного (Германия, Италия и Япония) и неагрессивного (Англия и Франция), — он подчеркивал, что неудачное противостояние агрессору не может быть отнесено за счет слабости последнего, так как он гораздо сильнее и в политическом, и в военном плане. «Однако Англия и Франция, — говорил он на съезде, — отвергли политику коллективной безопасности, коллективного сопротивления и заняли позицию нейтралитета. А политика невмешательства означает молчаливое согласие, попустительство агрессии, потворство в развязывании войны.

Это опасная игра, равносильная погружению всех воюющих сторон в трясину войны... с тем, чтобы ослабить и измотать друг друга, подстрекающая немцев идти на Восток, обещая легкую наживу и внушая: «Только начните войну с большевиками, и все будет в порядке!» В Мюнхене Англия и Франция отдали Германии части Чехословакии в награду за обязательство начать войну против Советского Союза, «но теперь немцы отказались выполнить это обязательство».

Как бы между прочим вождь поведал делегатам, что Советскому Союзу и Германии нечего делить и что именно Запад пытался настроить последнюю на войну с СССР, для которой, по его глубочайшему убеждению, не было никаких причин. И вообще, получалось как-то так, что в агрессии Германии был виноват кто угодно, но только не сама Германия и стоявший во главе ее Гитлер.

Вскользь упомянув о шумихе, поднявшейся на Западе в связи с якобы упавшим боевым духом Красной Армии в результате чисток в ней, Сталин заявил, что СССР останется верным своей политике мира в сочетании с силой и не позволит «поджигателям войны, привыкшим таскать каштаны из огня чужими руками, втянуть страну в вооруженный конфликт».

Сталин говорил намеками, но было понятно, кого он имеет в виду под «привыкшими таскать каштаны из огня чужими руками поджигателями войны».



ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

XVIII съезд партии был знаменательным не только потому, что Сталин объявил о начале новой империалистической войны, но и тем, что именно на нем было провозглашено о вступлении СССР в «полосу завершения строительства социалистического общества и постепенного перехода от социализма к коммунизму».

Вообще же, конец 1930-х был отмечен новым мировым экономическим кризисом, который прежде всего ударил по экономике США. Что же касается Советского Союза, то, судя по заявлению его вождя, жить в нем в то время было одним сплошным удовольствием. Вопрос только в том, какой к этому времени был построен социализм и что Сталин подразумевал под переходом к коммунизму.

Если вспомнить, что собой представлял «социализм по-ленински», то не трудно увидеть, что он являл собой пирамидальную систему со всеобщим милитаризованным подчинением сверху донизу. Никакой торговли, никакой частной собственности и никакой самостоятельности. Каждый работает по трудовой повинности там, где ему приказано властями. И рабочие, и крестьяне сдают свою продукцию государству. Распределение строго централизовано: каждый получает положенный ему продовольственный паек и промышленные товары. И работа, и распределение находятся под контролем «вооруженных» рабочих. А вершину пирамиды занимает «партия рабочего класса», управляющая всей этой тяжелой и бездушной машиной.

По словам Плеханова, социализм по-ленински подразумевал собой некое уродливое и бюрократическое образование типа китайской или перуанской империи. Сталин недалеко ушел от своего учителя. Чтобы лучше понять, что собой представлял социализм по-сталински, вспомним, как жили люди в середине 1930-х годов.

Форсированная индустриализация, начатая в конце 1920-х годов, вызвала кризис снабжения уже в первой пятилетке. Насильственная коллективизация привела к резкому падению сельскохозяйственного производства и глубокому продовольственному кризису. На обострении дефицита сильно сказались отмена частной торговли и вывоз зерна за границу, и уже зимой 1928/29 года в городах хлеб распределялся по карточкам.

Такая же ситуация сложилась и по другим продовольственным и промышленным товарам. При этом выдаваемые людям нормы зависели не только от индустриальной важности предприятия или города, но определялись даже значимостью того или иного цеха. От этого самого принципа индустриально-сти зависело и снабжение учителей, врачей и научных сотрудников.

Карточная система действовала с 1928 по 1935 год. Количество товаров на одну карточку зависело от многих факторов: важности города, квалификации, ударничества и близости к начальству. В очень тяжелом положении находились не только «лишенцы» (дворяне, священники, бывшие полицейские и буржуа), но и крестьяне, которые, по сути, были обречены на самообеспечение.

Поставки товаров в село напрямую зависели от выполнения планов заготовок, и в случае провала крестьяне не получали ничего. Да и средний рабочий даже в таком промышленном центре, как Ленинград, питался в годы первой пятилетки намного хуже, чем рабочий в Петербурге в начале XX века. 1936 год выдался плохим, и если бы не хороший урожай следующего года, Советский Союз ожидал бы массовый голод.

Прошло всего несколько лет, страну охватил новый кризис, и накануне войны снова появились продовольственные карточки. Хотя никакого официального постановления на этот счет не было. Причиной товарного и продовольственного кризиса стал рост военных расходов, начало которого исследователи относят к 1936 году. И если в 1939 году прирост промышленной продукции составил 46,57%, то производство продукции пищевой промышленности увеличилось всего на 8,8%.

Не радовали и показатели развития сельского хозяйства в третьей пятилетке. Урожаи 1938 и 1939 годов были низкими, недостаток кормов в четвертом квартале 1939 года привел к массовому забою скота. И нарком торговли

А.В. Любимов в направленном в ЦК и СНК зимой 1939/40 года письме прямо писал о наличии в стране продовольственного кризиса, который достиг своего апогея зимой 1939/40 года, и особенно весной 1940-го, во время советско-финляндской войны.

Только с окончанием этой войны положение стало улучшаться. Но так как главная причина кризиса (рост военных расходов) осталась, дефицит и инфляция продолжали расти, и правительству так и не удалось справиться с кризисом снабжения. Тем не менее жить советским людям, по словам их «лучшего друга», стало веселее.


* * *

Необходимо только добавить, что веселились советские люди в основном после принятия определенного количества алкоголя. Хотя никогда не работавший на заводе Ленин на полном серьезе полагал, что «пролетариат — восходящий класс... не нуждается в опьянении, которое оглушало бы его или возбуждало. Ему не нужно ни опьянение половой несдержанностью, ни опьянение алкоголем». И был не прав. Как уже очень скоро выяснилось, пролетариат нуждался в опьянении алкоголем, и еще как нуждался! Нуждаться же в нем он начал уже с взятия Зимнего, когда оказалось невозможно найти непьющий караул.

«Несколько штурмующих, — пишет в своей книге «Белогвардейщина»

В. Шамбаров, — утонули в вине во время вакханалии в дворцовых погребах. Многие упились до смерти. От разграбления Зимний дворец спасла вовсе не революционная дисциплина. Просто главные ценности распоясавшимся хамам были не нужны. Им бы чего попроще. Тащили вино из погребов, еду из буфетов. Рвали обивку мебели. Шелковую — на портянки, кожаную — на сапоги. Все лестницы дворца были заблеваны пьяными».

После революции лучше не стало, и уже в 1922 году дело дошло до того, что во многих городах в дни зарплаты женщины с детьми стали устраивать кордоны у проходных промышленных предприятий. «Окончился пятилетний отдых работниц, — писали в коллективном письме работницы Московско-Нарвского района Петрограда в редакцию «Петроградской правды», — когда они видели своего мужа вполне сознательным. Теперь опять начинается кошмар в семье. Опять начинается пьянство...»

28 августа 1925 года была официально разрешена торговля водкой, что, по уверению самого Сталина, позволяло получить средства «для развития нашей экономики собственными силами». И еще бы не получить, когда пьющих было предостаточно, потребление водки резко пошло вверх, и если в том же Ленинграде в 1925 году было выпито 617 тысяч ведер, то уже через год потребление водки составило 2063 тысячи ведер. И больше всех пили те самые пролетарии, в которых так верил Ильич.

Основными причинами пьянства, как указывает доктор исторических наук Н.Б. Лебина в своей работе «Повседневность 1920—1930 годов: «борьба с пережитками прошлого», являлись разочарование, ощущение социальной нестабильности, острая неудовлетворенность бытовыми условиями жизни и прежде всего тяжким положением с квартирным вопросом, который, как известно, в конце концов, и испортил людей. Впрочем, была и еще одна весьма действенная причина, которой преклонявшийся перед «восходящим классом» Ленин не мог знать. Физическая усталость требовала похода не в библиотеку для чтения «Государства и революции», а в кабак, где рабочий мог хоть как-то расслабиться. Возвращаться из шумного и грязного цеха в такой же барак желания не было.

Мало что изменилось и в 1930-х годах. И вот к какому интересному выводу пришла комиссия ленинградских комсомольцев после наблюдения за общежитиями. «В общежитиях города, — писали ее члены в отчете, — имеют место пьянство, хулиганство, драки, прививаются нечистоплотность и некультурность. В общежитии «Мясокомбината» нет никаких развлечений, целый день лишь играют в карты и пьют водку».

Как и всегда в СССР, в ход пошли двойные стандарты, и, получая огромную прибыль от торговли водкой, государство тем не менее требовало от людей трезвости. К чему и призывала введенная, в конце концов, антиалкогольная пропаганда. Дело дошло до того, что на злоупотреблявших вином стали смотреть как на... сторонников троцкистов. А пьянство было объявлено главным методом «вражеской работы среди молодежи».

Как и в ходе любой кампании, проводившие ее люди поспешили доложить о достигнутых успехах, что выпивающих стало меньше чуть ли не на две трети. Хотя реальность, как всегда, показывала обратное. Пьянство неизбежно влекло за собой злостное хулиганство, которое захлестнуло в первую очередь промышленные новостройки и стало принимать в СССР политическую окраску.

Трудно сказать, так ли это было на самом деле, но как говорит об этом уже упоминавшаяся выше Лебина, начало этому положило «чубаровское дело». В конце 1926 года полупьяные рабочие изнасиловали в Чубаровском переулке девушку. Почти все преступники были расстреляны, и именно тогда власти заявили о том, что люди, подобные «чубаровцам», крайне опасны для социалистического государства, а их деятельность направлена прежде всего против комсомолок и активисток.

После убийства Кирова почти всем правонарушениям стал приписываться политический характер, и теперь «обидевший» стахановца привлекался не за хулиганство, а за контрреволюционную агитацию. Большинство дел стало проходить по статье 58. Один молодой человек был брошен в тюрьму только за то, что обругал свалившийся на него портрет Ленина.

Борьба с нарушениями общественного порядка как с классово чуждым явлением вменялась новым уставом ВЛКСМ, принятым в 1937 году, в обязанность комсомольца. Что же касается хулиганских группировок, то и под их «деятельность» стала подводиться идейная база, а. их действия трактовались уже как политические преступления. В августе 1940 года был принят закон о борьбе с хулиганством, который потребовал «усилить террор репрессий в отношении хулиганов — дезорганизаторов социалистического общества».

Так что все эти мифы о том, что при Сталине было больше порядка, сочиняются либо фанатиками, либо не жившими при нем людьми. А автор этой книги очень хорошо помнит, как опасались люди ходить через лежавший рядом с его домом сквер и как мужчины встречали возвращавшихся с работы жен. Так что все надежды вождя мировой революции на то, что пролетариат не будет опьянять себя алкоголем, полностью потерпели крах.


* * *

Не угадал Ленин и с половой распущенностью, и бороться с проституцией было практически невозможно даже большевикам с их сверхмощным и беспощадным карательным аппаратом. Это правда, и после Гражданской войны кривая проституции резко пошла вниз, что объяснялось отнюдь не чистотой нравов, а отсутствием денег у населения и репрессиями.

Да и что было делать проституткам, если вождь требовал от председателя Нижегородского губсовета «напрячь все силы... навести тотчас же массовый террор, расстрелять и вывезти сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров и т.п.» А вот во время нэпа представительницы первой свободной профессии отыгрались, и только в 1922 году в Петрограде было выявлено 32 тысячи проституток. К концу 1920-х годов среди проституток стало гораздо больше деревенских девушек, но после введения паспортов среди них стали снова преобладать представительницы рабочего класса.

Что касается самого государства, то его представители придерживались двух взглядов на проблему: либерального, который проповедовали в основном медики, и карательного. В 1922 году был создан Центральный совет по борьбе с проституцией, который пошел на весьма оригинальный эксперимент и в первую очередь стал предоставлять жилище не женщинам с детьми, а гулящим, дабы таким образом отвлечь их от торговли телом.

С 1927 года стали создаваться лечебно-трудовые профилактории для проституток, а в конце 1920-х мужчин, которые пользовались услугами жриц свободной любви, начали увольнять с работы и исключать из комсомола и партии. Более того, особо рьяные блюстители нравственности требовали приравнять пользование проститутками к... контрреволюционным поступкам.

Убийство Кирова сказалось и на жрицах любви, и теперь их стали направлять не в профилактории, а в тюрьмы и лагеря. Но... все было напрасно, болезнь не только не исчезла, но, что еще хуже, была загнана внутрь. Ну а тем, кто считает, что это не так, советуем проехать вечером по Тверской или Ленинградскому проспекту, чтобы убедиться: как и мафия, проституция бессмертна.

И дело было даже не в основном инстинкте, который нельзя было убить, а в той совершенно безумной политике большевиков, которую они проводили в отношении половой жизни своих подданных. Вообще же, представления о ней в Советском Союзе складывались постепенно и приняли свои окончательные формы к 1930-м годам.

До революции некоторые большевики вынашивали идею «свободной любовной связи». И небезызвестная Инесса Арманд была твердо уверена в том, что «если в период пролетарской революции рабочий класс может организовать рабочую силу, подчиняя каждого рабочего интересам класса в целом, то это ни в малейшей степени не касается отношений между полами, по самому существу своему исключавшему целесообразность непосредственного государственного регулирования».

Однако ее учитель, а по совместительству и любовник Ленин выступил против, заявив, что «свобода любви есть не пролетарское, а буржуазное требование». Как видно, Ильич даже не сомневался в том, что его всесильное государство сможет влезть в постель своих подданных.

Главным теоретиком половых сношений при социализме явился некий А.Б. Залкинд. О сексуальной жизни в СССР он писал: «Наша точка зрения может быть лишь революционно-классовой, строго деловой. Если то или иное проявление содействует обособлению человека от класса, уменьшает остроту его научной пытливости, лишает его части производственно-творческой работоспособности, необходимой классу, понижает его боевые качества, долой его. Допустима половая жизнь лишь в том ее содержании, которое способствует росту коллективистических чувств, классовой организованности, производственно-творческой, боевой активности, остроте познания...»

Свои бессмертные идеи Залкинд увековечил в своем не менее бессмертном творении «Двенадцать половых заповедей пролетариата». И прочитав этот опус, который по своему юмору может соперничать с «Двенадцатью стульями» И. Ильфа и Е. Петрова, с огромным интересом узнаем еще и о том, что, «являясь неотъемлемой частью прочего боевого арсенала пролетариата, половая жизнь представляет собой единственную сейчас возможную точку зрения рабочего класса на половой вопрос: все социальное и биологическое имущество революционного пролетариата является сейчас его боевым арсеналом».

Из чего, в свою очередь, вытекало следующее «гениальное» положение. «Все те элементы половой жизни, — извещал пролетариев Залкинд, — которые вредят созданию здоровой революционной смены, грабят классовую энергетику, портят внутриклассовые отношения, должны быть решительно отброшены. Это тем более необходимо, что половое влечение является привычным, утонченным дипломатом, хитро пролезающим в мельчайшие щели...»

Вот так вот, не больше, но и не меньше... Если взглянуть на сексуальный «боевой арсенал» пролетариата, то можно без особого труда увидеть, насколько он схож с теми положениями, которые отстаивала в Средние века... Церковь.

Представляли же они собой следующее: не должно быть слишком раннего развития половой жизни в среде пролетариата; необходимо полное воздержание до брака, в который можно вступать только в 20—25 лет; чисто физическое половое влечение недопустимо; секс должен быть пронизан социальным содержанием; половое влечение к классово враждебному, морально противному, бесчестному объекту является таким же извращением, как и половое влечение человека к крокодилу, к орангутангу; половой акт не должен часто повторяться; не следует часто менять половой объект, поменьше полового разнообразия; любовь должна быть моногамна; при каждом половом акте надо думать о потомстве (что, по мысли автора, исключает проституцию); половой подбор должен строиться по линии классовой, революционно-пролетарской целесообразности, ну а потому основной половой приманкой должны быть классовые достоинства.

Помимо этих шедевров Залкинд предлагал избегать половых извращений и в интересах революционной целесообразности предоставить право классу вмешиваться в половую жизнь своих сочленов. Ну и, само собой, раз и навсегда подчинить половое начало классовому.

Весь этот бред должен был перевести «сексуализированные переживания» в творчество, и прежде всего в «революционное творчество». Конечно, об этом на собраниях не говорили, и тем не менее все эти словно списанные с устава «Меча и орала» положения являли негласное руководство при решении всех вопросов, связанных с половой жизнью советских граждан.

Вот только была ли она у них, эта самая половая жизнь! Да и какая могла быть любовь в тринадцатиметровой комнате, в которой вместе с родителями жили еще две дочери? Я уже не говорю о такой непозволительной роскоши, как горячая вода и ванна.

Непримиримую борьбу вело государство и с абортами, которые то разрешались, то (чаще всего) запрещались. Что же касается гомосексуализма, то и с ним велась самая суровая борьба, поскольку это позорное явление было приравнено к подрывным явлениям, враждебным чистоте пролетарского тела и духа.

Ну а поскольку считалось, что от «аномального» секса был всего один шаг до контрреволюционного предательства, шпионажа и измены Родины, то и сами гомосексуалисты были склонны-де к предательству интересов трудового народа и к шпионажу в пользу иностранных государств.

И это не шутка. В декабре 1933 года Ягода доложил Сталину о ликвидации целого «объединения» педерастов в Москве и Ленинграде. «Педерасты, — писал заместитель председателя ОГПУ, — занимались вербовкой и развращением совершенно здоровой молодежи, красноармейцев, краснофлотцев и отдельных вузовцев». Ничего не скажешь, хороша же была «совершенно здоровая молодежь», которую Ягода застукал в притоне педерастов! Под стать краснофлотцам и вузовцам!


* * *

Секс и эротика были запрещены в СССР до самого его краха. Может быть, именно поэтому у нас сейчас такая тяга к ним. И когда смотришь по телевидению непристойные фильмы и заваленные порнопродукцией ларьки, начинаешь понимать, что в чем-то большевики были правы.

Я очень далек от того, что принято называть пуританской моралью, и все же, думается, любовь должна оставаться великим таинством, а не обыденностью. И вряд ли у подростка, который только и видит совершенно не вписывающиеся в большинство наших фильмов половые сношения, может появиться уважение к женщине.

Как относился ко всему этому Сталин? Думаю, со свойственной ему иронией. Трудно сказать, анекдот это или нет, но когда какой-то генерал, решивший подсидеть известного военачальника, в присутствии Сталина заявил, что тот не дает прохода женщинам и имеет нескольких любовниц, Сталин пожал плечами: «Единственное, что мы можем сделать, так это позавидовать!»

Было и еще одно явление, о котором большевики предпочитали не распространяться, поскольку оно никак не вписывалось в заявление вождя о наступлении веселой жизни. И это явление называлось суицидом.

В 1930-е годы этот показатель составлял 30 человек в год. Конечно, власти постарались убедить население в том, что кончали жизнь самоубийством больные или неполноценные люди, поскольку других причин в СССР для добровольного ухода из жизни не было. Тем не менее есть немало доказательств того, что убивали себя отнюдь не больные и неполноценные, а члены партии, комсомольцы и рабочие, которые отчаялись.

И как тут не вспомнить записку работницы завода «Вулкан», которую изучал сам Жданов. «Сделала сама я от худой жизни», — писала мать, которая перед тем как покончить счеты с жизнью, убила своих двух детей. Да и что думал Жданов, когда изучал это посмертное послание женщины, доведенной до последней черты? О проклятом наследии прошлого? О происках империализма? А может быть, о мерзких троцкистах?

Вернее всего, что о них. Но только не о том, что жить той жизнью, да еще с двумя детьми, какой жила покончившая с собой женщина, невозможно. Автор этой книги не знает, что такое война, но он хорошо помнит, как люди жили после войны. Да и не жизнь это была, а борьба за выживание.

Грязные бараки, постоянно полупьяные общежития, отчаянные коммуналки с их вечно дымной кухней, постоянная проблема как дотянуть до получки; праздники... служили людям отдушиной, причем праздники любые — и религиозные, и советские, когда можно было напиться и забыться.

И как это ни печально, но уже тогда еще более усилилась та столь печальная для любой психики раздвоенность граждан, когда на работе и в любом присутствии они должны были радоваться жизни, а в холодных бараках эту самую жизнь проклинать...



ГЛАВА ПЯТАЯ

Но Сталину не было до этой жизни никакого дела, и он со все возрастающим вниманием наблюдал за тем, что происходило в Европе. А происходило в ней следующее. После того как в марте 1939 года все больше входивший во вкус Гитлер окончательно прибрал к рукам Чехословакию и присоединил к рейху независимую область г. Мемеля (Клайпеда) была намечена и его следующая жертва. На этот раз ею должна была стать Польша. Гитлер решил не изобретать ничего нового и повторить ту же историю с Судетской областью в Чехословакии.

Риббентроп вызвал польского посла и изложил ему свои требования. А требовал он ни много ни мало присоединения Данцига (Гданьска, экстерриториальных железных дорог через всю Польшу), которые должны были соединить Берлин с Восточной Пруссией. Конечно, Варшава возмутилась, и... политические наблюдатели всего мира заговорили о германо-польской войне. Посчитав Гитлера наглецом, Англия и Франция обещали Польше военную помощь, а вместе с ней и Румынии с Грецией.

Верил ли в эти щедрые обещания Сталин? Думается, нет, и вряд ли после Мюнхена он сомневался в том, что в стремлении стравить с ним Германию пожертвуют этими странами точно так же, как совсем недавно они пожертвовали Чехословакией. Тем не менее 17 апреля Сталин предложил Великобритании и Франции создать единый фронт.

Но... ничего из этого не вышло. Главным препятствием стало требование вождя о том, чтобы те государства, которым угрожает нападение, были обязаны принимать военную помощь не только от Запада, но и от Советского Союза. Иными словами, в случае войны или ее угрозы Сталин имел право вводить войска на территорию этих стран. То есть в качестве платы за создание единого фронта против Гитлера Запад должен был собственными руками отдать Сталину Польшу и Румынию.

Ни в Париже, ни в Лондоне на такие условия не могли пойти, и, делая подобные предложения, Сталин заранее обрекал любые переговоры на провал. И сделано было настолько все тонко, что даже такой проницательный политик, как Черчилль, клюнул на эту удочку и считал, что необходимо пойти навстречу Сталину.


* * *

3 мая 1939 года Сталин снял с поста министра иностранных дел Литвинова и на его место назначил Молотова. И это был тонкий шаг. Во-первых, он снимал не просто министра, но и лидера прозападного направления в советской внешней политике и ярого противника какого бы то ни было сближения с Германией.

Помимо приверженности к Западу Литвинов был евреем, и, зная отношение фюрера к сынам Израиля, Сталин не желал волновать и без того постоянно находившегося в нервном возбуждении фюрера. И, как знать, не дошла ли до Сталина брошенная Гитлером одному из своих политиков, торопивших его с заключением соглашения с СССР, фраза, в которой он высказал приблизительно следующее: «Вы хотите ехать на переговоры в Москву? Поезжайте, я не возражаю! Но советую запомнить: пока там сидят жидотворствующие бюрократы, вам там делать нечего!»

Меняя Литвинова на Молотова, Сталин не только убирал «жидотворству-ющего бюрократа», но как бы предупреждал не шедший на сближение Запад и в очередной раз протягивал руку фюреру. Надо думать, что все-таки протянул. А иначе как расценивать заявление поверенного в делах Астахова, которое тот сделал известному немецкому дипломату Ю. Шнурре. Литвинов, без обиняков сказал он, отправлен в отставку из-за своей политики, направленной на альянс с Западом, и что у него нет никакого сомнения: эта отставка может привести к совершенно новой ситуации в отношениях Москвы и Берлина.

Что же касается новоиспеченного министра иностранных дел Молотова, то он вообще ни с кем никаких переговоров не вел, и даже самому неискушенному политику было ясно: никакой он не проводник внешней политики СССР, а всего-навсего передаточное звено между Сталиным и всем остальным миром.

В Германии отнеслись и к отставке, и к перспективам с пониманием и, словно по мановению волшебной палочки, прекратили все нападки на «большевизм». Ну а заодно и сообщили через свои газеты Москве, что то самое жизненное пространство на Востоке, о котором так часто упоминал фюрер, заканчивается... на границах Советского Союза.

Столь резкий демарш Сталина возымел действие, Лондон наконец-то выразил согласие на создание единого фронта, но при этом словно забыл о советских гарантиях. На что последовал куда как однозначный ответ Молотова: время пустых разговоров закончилось и надо подтверждать свои слова делом. А заодно и еще раз напомнил о том, что условие о принятии советских гарантий Румынией, Польшей, Финляндией и странами Прибалтики остается неизменным. Заявление Молотова не обрадовало Лондон. А вот ставшие разменной монетой страны в этом торге оно напугало до такой степени, что Латвия и Эстония в срочном порядке подписали пакты о ненападении с Германией.


* * *

Переговоры между военными делегациями Франции, Великобритании и СССР начались 12 августа 1939 года в Москве. Но ни к какому соглашению они не привели. Лондон не пожелал принимать на себя никакие обязательства, которые могли бы ограничить его свободу. Да и чем они могли кончиться, если, по словам Дирксена, посла Германии в Лондоне, вся задача отправившейся в Москву английской делегации состояла отнюдь не в нахождении какого-то согласия, а только для того, чтобы «установить боевую ценность советских сил».

Что же касается Польши, то она еще раньше отказалась от военной помощи СССР. А когда послы Франции и Англии начали упрашивать министра иностранных дел Польши Ю. Бека дать разрешение на пропуск советских войск через территорию его страны (прекрасно понимая, что он его не даст), тот с некоторым удивлением ответил: «Я не допускаю, что могут быть какие-либо использования нашей территории иностранными войсками. У нас нет военного соглашения с СССР. Мы не хотим его».

Таким образом, Варшава подписала себе смертный приговор, и в связи с этим хотелось бы сопоставить все три даты: 3 апреля, 28 августа и 1 сентября. 3 апреля был подписан план нападения на Польшу, 28 августа Молотов и Риббентроп заключили пакт о ненападении, а 1 сентября началась война против Польши.

Если представить себе, что Сталин не пошел бы ни на какое сотрудничество с Гитлером, что тогда? В таком случае Гитлеру, так и не заручившемуся согласием Сталина, уже в сентябре пришлось бы воевать против СССР. Готов был к этому Гитлер? Конечно, нет! Имевшая достаточно сильную армию Польша с помощью советских войск вряд ли бы проиграла эту кампанию. Да и Запад был бы вынужден выступить на их стороне.

Что остается? Только одно: сближение со Сталиным, благо определенные договоренности между Сталиным и фюрером уже имелись (и как тут не вспомнить тайные встречи еще в 1937 году) и пакт Молотова — Риббентропа являлся простой формальностью. Особенно если учесть, что в Берлине внимательно следили за всеми выступлениями Сталина и, конечно же, прекрасно поняли тайную суть его иносказаний на XVIII съезде партии и его желание возобновить переговоры, которые в свое время зашли в тупик из-за неудачных шагов по заключению торгового соглашения.

И уже в апреле ему пошли навстречу. Статс-секретарь германского МИДа Вайцзекер без обиняков заявил советскому послу о «желании Германии иметь с Россией хорошие торговые отношения». На следующий день тот входил в приемную Сталина, который, едва поздоровавшись с ним, спросил: «Пойдут на нас немцы или не пойдут?» Посол ответил, что после операции в Польше и на Западе поход на СССР «неизбежен», и, по его расчетам, Гитлер начнет войну с СССР в 1942-1943 гг.

Сталин думал точно так же, и именно поэтому, по словам Меркалова, «с апреля 1939 года... сталинская политика должна подчиниться новому императиву: императиву выигрыша времени».

Но теперь, когда нападение на Польшу было предопределено, одного торгового соглашения было уже мало, и Гитлеру нужно было уже официальное оформление его «брака по расчету» с Москвой. Но даже в то, в общем-то во многом решающее, время Сталин был занят не только Западом, но и Востоком, где летом 1939 года на берегах монгольского озера Халхин-Гол сошлись в прямом военном противостоянии японские и советские войска. И противоречий на этом самом Востоке тоже хватало, поскольку именно там тесно переплелись интересы ведущих западных стран и США.

Большую, если не главную роль на Востоке играл Китай, в который после Первой мировой войны пришла Япония. Что очень не понравилось Америке и Великобритании.

В середине 1920-х годов лидер Гоминьдана (националистическая партия) Сунь Ятсен начал национальную, а заодно и антиимпериалистическую революцию.

И само собою понятно, что Сталин делал свою ставку сначала на самого Сунь Ятсена, а потом и на сменившего его Чан Кайши. Но когда Москва попыталась убрать его с помощью коммунистов, то кончилась эта попытка более чем плачевно. За что Сталин и подвергся резкой критике Троцкого. Режим Чан Кайши был объявлен «фашистским». Не складывались должным образом отношения и с коммунистами, среди которых особенно выделялся Ли Лисань, по имени которого было названо целое направление во внешней политике Китая: «лилисаневщина». И именно он требовал от Москвы немедленно осуществить военное вторжение в Китай и оказать помощь своим китайским братьям.

Тем не менее в Китай вторглись не «старшие братья», а все та же Япония, которая захватила в 1931 году Маньчжурию и создала там марионеточное государство Маньчжоу-Го. Не пожелав останавливаться на достигнутом, Токио делал все для захвата всего остального Китая. Что, конечно же, не понравилось Сталину, как не нравились ему и те бесконечные вооруженные конфликты, которые японцы устраивали у него на границе. Однако делать было нечего, и Сталин пошел на создание «единого антияпонского фронта» между коммунистами и... все тем же Чан Кайши. И теперь именно к нему ехали советские военные советники и шло вооружение.

Имела свои интересы в Китае и Германия, которая тоже была вынуждена поддерживать Чан Кайши. Ведь только с его помощью она могла при определенных обстоятельствах заполучить свои захваченные Японией владения. Сама она их вряд ли бы уже отдала. Именно по этой причине заключенный в 1936 году Гитлером с Японией «антикоминтерновский пакт» совсем не напугал Сталина. По его словам, в первую очередь его должны были бояться лондонский Сити и «мелкие английские лавочники».

Так оно и случилось, и, по сути дела, подписавшая пакт Германия отчаянно боролась со своим партнером, да еще с помощью Сталина!

4 января 1939 года премьер-министр Японии Коноэ подал в отставку. Он оказался не способен положить конце войне и выработать единый подход кабинета к вопросу о военном союзе с Германий. Сменивший его Хиранума, некогда считавшийся ярым фашистом, к этому времени полевел и пообещал не ухудшать отношений с Великобританией и США вступлением в военный союз с нацистской Германией.

Попытался он решить вопрос и с зашедшей в тупик войной в Китае с Советским Союзом. Правда, безрезультатно. И уже в мае по инициативе командующего Квантунской армии генерала Кэнкити Уэды началось вооруженное противостояние с советскими и монгольскими вооруженными силами в районе деревни Номон-хан (Халхин-Гол) на границе между северо-западными районами Маньчжоу-Го и Внешней Монголии (Монгольская Народная Республика).

Как это неудивительно, но и по сей день так толком и невозможно ответить на вопрос: зачем этот инцидент был нужен Японии?

Да, они давно уже хотели создать «Великую Монголию», в которую вошли бы территории Внутренней Монголии, МНР, Советская Бурятия и прилегающие к Байкалу районы. Но планы подобных завоеваний не решались на высшем политическом уровне, а не каким-то там генералом и двумя его подчиненными — майором и подполковником. Впрочем, кто знает, возможно, именно это самое политическое руководство именно так и намеревалось въехать во Внешнюю Монголию: без объявления войны.

О чем говорит и то, что император не только не подумал наказывать виновных за разжигание конфликта, который стоил Японии почти 20 тысяч человеческих жизней, но и повысил их в звании. Да и что странного, если, как стало известно позже, незадолго перед инцидентом существовал подписанный самим императором Хирохито официальный документ «Принципы разрешения споров на маньчжуро-советской границе».

Впрочем, чему удивляться, количество стычек на дальневосточной границе с Японией превышало две тысячи, и чего стоила только одна из них — у озера Хасан, где, как пелось в песне «летели наземь самураи под напором стали и огня». 11 мая японцы пошли в атаку, которая кончалась для них неудачно. Однако они продолжали наращивать силы, и Сталин был вынужден направить в район боев дополнительные войска. Прекрасно понимая, чем для Советского Союза может обернуться потеря Монголии, он еще в марте 1936 года подписал советско-монгольский протокол о взаимопомощи.

Именно там, в сражении на Халхин-Голе, и взошла звезда будущего маршала Г.К. Жукова, который после победы над японцами был впервые вызван к Сталину. Вождь высоко оценил его военные дарования и назначил командующим Киевским военным округом, которому по тем временам придавалось особое значение, поскольку нападение Германии ожидалось через западные границы.

Что же касается Японии, то поражение на Халхин-Голе несколько отрезвило ее и заставило пересмотреть свою дальнейшую политику, в результате чего основная агрессия развернулась против стран Юго-Восточной Азии и бассейна Тихого океана.

Справедливости ради, надо все же заметить, что дело было не только в Халхин-Голе. В Японии уже давно шла яростная борьба между армией и флотом, и в то время как первая собиралась завоевывать Сибирь и Центральную Азию, командование флотом выступало за второй вариант. Сыграло свою роль и столь неожиданное подписание Германией с Советским Союзом пакта о ненападении, что не могло не отразиться на ее решимости нападать на СССР.

Подозрительные как и все азиаты, они с опаской посматривали на игры европейцев. И только к лету 1940 года появились два фактора, которые заставили японского императора искать скорейшего альянса с Гитлером: захват вермахтом Западной Европы, в результате чего Великобритания оказалась в полной изоляции, и переориентация внешней политики Сталина на Берлин. Но в то же время Хирохито постоянно колебался, не зная, продолжать ли ему противостоять армии, которая настаивала на подписании трехстороннего пакта против США и Великобритании, или же пойти на поводу у военных и предоставить им полную свободу действий.

Несомненно было только одно: принятое императором решение будет объясняться не столько близостью его воззрений идеологии нацизма, сколько стремлением сохранить единство страны. И как это ни покажется странным, но на тот момент у Сталина был пусть и не очень надежный, но все же союзник в лице самого микадо. Что, конечно же, не обещало ему легкой жизни...



ГЛАВА ШЕСТАЯ

Тем временем любовь Германии к Советскому Союзу росла прямо-таки по часам, и граф фон Шулленбург прибыл из немецкой столицы с куда как выгодными торговыми предложениями. И уже 19 августа было подписано торгово-кредитное соглашение.

20 августа 1939 года к Сталину обратился сам Гитлер. Он просил его принять министра иностранных дел Германии фон Риббентропа для подписания договора о ненападении. Ответ фюреру был готов через два часа. «Я благодарю Вас за письмо, — писал Сталин. — Я надеюсь, что германо-советский пакт о ненападении станет решающим поворотным пунктом в улучшении политических отношений между нашими странами. Народам наших стран нужны мирные отношения друг с другом». 23 августа германская делегация прибыла в Москву, и в ночь на 24 августа договор был подписан. А затем случилось неожиданное. Во всяком случае, для Риббентропа. Сталин поднял тост за Гитлера.

«Я знаю, — сказал он, — как сильно германская нация любит своего вождя, и поэтому мне хочется выпить за его здоровье». Этим тостом он как бы отказывался от всего того, что было сказано в СССР в отношении Гитлера, когда в стране велась активная антигитлеровская кампания, и в то же время признавал Гитлера вождем германской нации.

При этом Сталин не забыл и о своей стране и, как вспоминал потом Риббентроп, «уже в первой части переговоров заявил, что желает установления определенных сфер интересов». Что и было сделано в секретном протоколе к договору о ненападении.

Надо полагать, что идею уже, в сущности, четвертого раздела Польши Сталин принял с особой радостью. Создание сильной Польши не могло не встревожить его. Варшава не скрывала откровенного желания заполучить не только Померанию и Данциг, но и Украину с Белоруссией, которую ей пришлось уступить России в 1920 году. Особенно если учесть, что после того как к власти в Польше пришел маршал Пилсудский, она стала быстро превращаться в значительной степени в милитаризованную и «задиристую» страну, которую всячески поддерживала Франция.

Что же касается раздела Польши вместе с Германией... то чего удивительного? Они к этому шли с той самой поры, как сама Германия начала всерьез опасаться своего воинственно настроенного соседа. И многие немецкие партийные и военные деятели считали совместную борьбу против Польши чем-то самим собой разумеющимся, и Советский Союз постоянно оказывал давление на Варшаву. Особенно когда это касалось тех случаев, когда поляки пытались затронуть немецкие интересы в районе Данцига.

Можно вспомнить и тот план по разгрому Польши, который Тухачевский разработал еще в 1932 году. Более того, в этом во всех отношениях примечательном плане была и такая запись, сделанная рукой маршала: «В настоящей записке я не касался ни Румынии, ни Латвии. Между прочим, операцию подобного рода очень легко подготовить против Бессарабии».

А совместная игра летом 1933 года германского генерального штаба в связке с Советским Союзом? Воевали-то они тогда, правда, только на картах, все с той же Польшей! Однако Гитлер не спешил. Для превращения Германии в мощное государство ему нужно время и попустительство западных стран. Но при этом он даже и не думал скрывать, что сближение с Польшей имело лишь сиюминутную выгоду и при изменении конъюнктуры он мог «в любой момент найти общий язык с Советской Россией».

Что же касается той самой Польши, с которой фюрер заключил договор о ненападении, то чуть ли не на следующий день он заявил: «Я могу разделить Польшу в любое удобное для меня время!» Почему Сталин не напал на начинавшую все выше поднимать голову Польшу и не покончил с ней точно так же, как спустя шесть лет Гитлер покончил с Австрией и Чехословакией? Что-что, а найти подходящий предлог такому мастеру интриг вряд ли бы составило труда.

Причин могло быть несколько, и все же основной являлась, по всей видимости, та, что немецкая армия была еще плохо вооружена и малочисленна для ведения крупномасштабной войны. И Сталину не очень-то хотелось сначала «брать» в основном своими силами Варшаву, а потом отбиваться от заступившихся за нее Англии и Франции. К тому же, надо полагать, у не забывшего лето 1920 года Сталина (как и у Тухачевского) был свой счет к Польше, из-за которой ему пришлось тогда выслушать столько неприятных слов. Если так, то он ждал этого момента целых двадцать лет. И дождался...


* * *

В свое время Гитлер как-то сказал: «Я совершенно не боюсь разлагающего влияния коммунистической пропаганды. Но в лице коммунистов мы имеем достойного противника, с которым надо держать ухо востро. Германия и Россия удивительным образом дополняют друг друга. Но именно в этом и заключается опасность для нас: Россия может засосать и растворить наш народ в своих просторах... Что до меня, то я, очевидно, не стану уклоняться от союза с Россией.

Этот союз — главный козырь, который я приберегу до конца игры. Возможно, это будет самая решающая игра в моей жизни. Но нельзя начинать ее преждевременно, и ни в коем случае нельзя позволять всяким писакам болтать на эту тему. Однако если я достигну своих целей на Западе, то круто изменю свой курс и нападу на Россию. Никто не сможет удержать меня от этого. Что за святая простота — полагать, что мы будем двигаться все прямо и прямо, никуда не сворачивая!»

Слышал ли эту весьма знаменательную во многих отношениях фразу Гитлера Сталин, в которой, как это теперь видно, был изложен план действий фюрера с точностью один к одному?! Впрочем, если даже и слышал, то большого значения ей вряд ли придал. По той простой причине, что мало верил тому, что говорилось для всех. Как и вообще не верил политикам. Еще Ильич научил. А уж что касается Гитлера, то, если слушать все то, что он уже успел наговорить, всему миру надо было давно сдаться Германии.

Да если бы даже он и принял все сказанное Гитлером за чистую монету, то что в ней было странного или такого уж удивительного? То, что Гитлер готовил себе политические козыри? А что, разве Черчилль или он сам играли без них? То, что он хотел идти на Запад? Так он и сам того хотел! Что же касается его поворота на Восток, то... это еще бабушка надвое сказала! Недолго сказка сказывается, да долго дело делается! Это Запад надо было еще победить! Ну не мог же предположить Сталин, что Гитлер пройдет все эти «гнилые демократии» в полтора месяца...

Удивительным было другое. То, что эта фраза оказалась чистой правдой, хотя и сам Гитлер вряд ли верил в то, что тогда говорил. Но поймет это Сталин только в те самые драматические дни своей жизни, когда, ударившись в депрессию, будет пить водку и курить в одиночестве на своей даче...


* * *

Но все это будет только через два года, а пока... пакт был подписан, и Сталин пребывал в эйфории, считая его своей наимудрейшей хитростью. В чем ничего необычного не было: Сталин и на самом деле считал себя великим стратегом. А вот то, как этот пакт был подписан, не может не вызвать вполне закономерных вопросов.

Как правило, подобные документы готовятся не за один день и даже не за один месяц. А тут... все было прямо-таки по Цезарю: сошлись, прочитали, подписали... И, думается, версия о том, что это подписание готовилось задолго до приезда Риббентропа в Москву, имеет право на существование. Что и подтверждает найденная в архивах германского МИДа инструкция, текст которой гласил: «В противоположность ранее намеченной политике мы теперь решили вступить в конкретные переговоры с Советским Союзом». И как тут не вспомнить о последнем козыре в самом конце игры?

Эту версию подробно рассматривает в своей очень интересной книге «Государство и революция» В. Шамбаров: «Сами же переговоры велись настолько конспиративно, что о них не знали даже члены сталинского Политбюро и гитлеровские военачальники».

По данным дипломата и сталинского переводчика В.М. Бережкова, конкретная подготовка пакта велась с 3 августа в Берлине — между Астаховым и нацистским дипломатом Шнурре и в Москве — между послом Шуленбургом и Молотовым. То есть эта подготовка началась даже раньше, чем англосакская делегация со множеством проволочек выехала в СССР. Политбюро Сталин проинформировал лишь 19 августа, неожиданно для присутствующих сообщив о намерении заключить пакт с Германией. А в 23 часа 21 августа германское радио передало сообщение, что рейх и Советы договорились заключить пакт о ненападении. За сутки до его подписания.

То есть все вопросы были уже утрясены, и в Берлине были уверены, что союз будет заключен. А утром 22 августа, когда Риббентроп только еще направлялся в Москву, Гитлер провел в Оберзальцберге совещание с командующими видами вооруженных сил, где тоже с полной уверенностью говорил: «С самого начала мы должны быть полны решимости сражаться с западными державами. Конфликт с Польшей должен произойти рано или поздно. Я уже принял такое решение, но думал сначала выступить против Запада, а потом уже против Востока. Нам нет нужды бояться блокады. Восток будет снабжать нас зерном, скотом, углем...»

На этом же совещании он говорил и другое: «С осени 1933 года... я решил идти вместе со Сталиным... Сталин и я — единственные, которые смотрят только в будущее... Несчастных червей — Даладье и Чемберлена — я узнал в Мюнхене. Они слишком трусливы, чтобы атаковать нас. Они не смогут осуществить блокаду. Наоборот, у нас есть наша автаркия и русское сырье... В общем, господа, с Россией случится то, что я сделал с Польшей. После смерти Сталина, он тяжело больной человек, мы разобьем Советскую Россию. Тогда взойдет солнце немецкого мирового господства».

И если это все так и было на самом деле, то все эти бесконечные предложения и переговоры с Западом явились для Сталина самой настоящей ширмой, за которой готовился тот самый договор, которым он дорожил больше всего и который, в конце концов, будет стоить ему, возможно, его самого горького разочарования в жизни.


* * *

Подписание Сталиным Пакта о ненападении с Германией вызвало весьма негативный отклик в мире. Да и в Советском Союзе, где до последнего времени велась весьма активная антифашистская пропаганда, далеко не все понимали суть происходящего.

Да что там 1930-е годы! И по сей день пакт Молотова — Риббентропа вызывает неоднозначное к нему отношение, и Сталину достается за него так же, как в свое время доставалось Ленину за «позорный» Брестский мир. Хотя хватало и таких, кто его приветствовал. «Пакт 1939 года, — писал в одной из своих статей Константин Симонов, — и сейчас продолжает казаться мне государственно-разумным в том почти безвыходном положении, в котором мы оказались тогда, летом 1939 года, когда угроза того, что западные державы вот-вот толкнут нас на фашистскую Германию, стала самой прямой и реальной.

И все-таки, когда оглядываешься назад, чувствуешь, что при всей логической государственной разумности этого пакта многим из того, что сопровождало его заключение, у нас, просто как у людей, была почти на два года психологически отнята какая-то часть необходимо важного самоощущения, которое составляло и составляет нашу драгоценную особенность и связывается с таким понятием, как «первая страна социализма»... То есть случилось нечто в моральном плане очень тяжелое».

Оно и понятно. Ведь дело дошло до того, что Берия дал секретное распоряжение администрации ГУЛАГа, которое запрещало обзывать политических заключенных «фашистами». А сам Сталин приказал всем компартиям свернуть антифашистскую борьбу. И теперь могучая машина советской пропаганды была развернута в сторону «англо-французского империализма», что, конечно же, не могло не вызывать недоумения у европейских коммунистов, добившихся определенных успехов в борьбе с фашизмом.

Возмущались «дружбой» СССР с Германией и левые социалисты, которые принимали активное участие в борьбе против фашизма в Испании, Италии и других странах. А самые горячие головы даже обвиняли Советский Союз в дезертирстве «с фронта антифашистской борьбы». Но Сталина мало волновали все эти нападки, и он прекрасно знал, что значил для его страны договор с Германией. И не случайно такой политик, как Черчилль, назвал пакт Сталина с Гитлером мерой, «продиктованной обстоятельствами».

«Невозможно сказать, — писал он, — кому он внушал большее отвращение — Гитлеру или Сталину. Оба осознавали, что это могло быть только временной мерой, продиктованной обстоятельствами. Антагонизм между двумя империями и системами был смертельным. Сталин, без сомнения, думал, что Гитлер будет менее опасным врагом для России после года войны против западных держав»... «Если их (русских. — Прим. авт.) политика и была холодно расчетливой, то она была также в тот момент в высокой степени реалистичной». Черчиллю вторил известный английский автор книги «Россия в войне 1941 — 1945» Александр Верт. Он считал, что «у русских не было другого выбора».

Думал ли Сталин о тех геополитических перспективах, какие ему мог дать союз с мощной и агрессивной Германией? Наверное, думал. И если верить его дочери Светлане, он даже после войны часто говорил: «С немцами мы были бы непобедимы!» И как тут не вспомнить переговоры Сталина с Германией во второй половине 1940 года относительно раздела сфер влияния в мире после предполагаемого им разгрома Англии.

И что бы ни говорили о пакте Молотова — Риббентропа, именно он позволил СССР получить двухгодичную отсрочку. Беда лишь в том, что именно Германия сумела лучше использовать эту самую отсрочку. Одну за одной захватывая европейские страны, германская армия приобретала не только необходимый для ведения масштабной войны опыт, но и психологию победителей, в то время как Красная Армия продемонстрировала всему миру свою полнейшую неспособность к боевым действиям в войне с Финляндией.


* * *

31 августа Пакт о ненападении с Германией был ратифицирован, а уже на следующий день германские войска перешли германо-польскую границу. Так началась Вторая мировая война, о чем ТАСС стыдливо умолчал. Да и как не умолчать, если уже через неделю Молотов (читай: Сталин) поздравил Риббентропа (читай: Гитлера) со взятием Варшавы.

В 2 часа ночи 17 сентября Сталин принял посла Германии фон Шуленбурга. «Сегодня в 6 часов утра, — заявил он, — Красная Армия пересечет советскую границу. В связи с этим прошу вас проследить за тем, чтобы немецкие самолеты не залетали восточнее линии Белосток — Брест — Литовск — Лемберг». В это время советские самолеты должны были начать бомбить территорию восточнее Лемберга, а на следующий день в Белосток должна была прибыть советская комиссия.

После некоторых уточнений появилась правительственная нота, которую быстро разослали всем находившимся в СССР послам и посланникам. В ней говорилось о том, что в результате германо-польской войны Польское государство перестало существовать. Польша превратилась в полигон, который мог представлять опасность для безопасности СССР.

А посему Советское правительство не могло безразлично относиться к тому, чтобы единокровные украинцы и белорусы, проживавшие на территории Польши и брошенные на произвол судьбы, «остались беззащитными». Поэтому оно отдало приказ войскам перейти границу и «взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии».

Ну а затем последовала откровенная ложь. «Одновременно, — говорилось в ноте, — советское правительство намерено принять все меры к тому, чтобы вызволить польский народ из злополучной войны, куда он был ввергнут его неразумными руководителями, и дать ему возможность зажить мирной жизнью». Эти благие намерения осуществлялись так, как и предусматривалось дополнительным договором. Сразу же после захвата Германией Польши Советскому Союзу была отдана Восточная Польша. В руках Сталина оказалась не только значительная часть польских территорий, но и почти четверть миллиона польских военнопленных.

Вслед за Красной Армией в Восточную Польшу хлынула масса украинцев и белорусов, которые прошли по польской земле, убивая и грабя всех, кто только попадался им под руку. Да и как не грабить, если одна из листовок призывала: «Полякам, панам-собакам, — собачья смерть!» Жестокие зверства чинил мгновенно появившийся на захваченных землях НКВД. Он продолжил «чистки» уже в Польше по хорошо отработанному сценарию: арест — допрос — пытки — тюрьма — казнь.

В июне 1941 года все заключенные из Западной Украины и Западной Белоруссии были вывезены на Восток или убиты. Многие умирали в пути, не выдержав тяжелой дороги до сибирских лагерей. И, как считал генерал Андерс, который собирал в 1941 году солдат для своей армии, из полутора миллиона депортированных почти половина умерли. Одним из самых страшных преступлений стал расстрел 15 тысяч польских солдат и офицеров в Катыни, сосланных в советские лагеря в сентябре 1939 года. Почти год они поддерживали переписку со своими родными, но с мая 1940-го никто из них так больше и не написал ни одного письма.

Причины выдвигались самые разные, однако правда всплыла только в апреле 1943 года, когда немцы обнаружили массовые захоронения в Катыни, концентрационном лагере под Смоленском. Свою страшную находку немцы сразу же попытались использовать в пропагандистских целях. Правда, особого успеха эта акция не имела — в убийстве поляков Москва обвинила самих же немцев. И лишь в 1989 году советское правительство вынуждено было признать, что польские солдаты и офицеры были убиты работниками НКВД.


* * *

Но все это будет потом. А пока в Польше проводились совместные парады и спортивные соревнования между немецкими солдатами и красноармейцами, Сталин решил не останавливаться на достигнутом и на новой встрече с Шуленбургом 25 сентября заявил, что «при окончательном урегулировании польского вопроса нужно избежать всего, что в будущем может вызвать трения между Германией и Советским Союзом». И было бы неправильным «оставлять независимым остаток Польского государства».

Он предложил добавить к «немецкой порции» все Люблинское воеводство и ту часть Варшавского воеводства, которая доходит до Буга. А взамен Германия должна была отказаться от своих претензий на Литву. «Если вы согласны, — сказал Сталин послу, — то мы немедленно возьмемся за решение проблемы Прибалтийских государств в соответствии с протоколом от 23 августа. При этом я ожидаю полную поддержку со стороны германского правительства».

Шуленбург дал срочную телеграмму в Берлин, два дня спустя в Москву снова прилетел Риббентроп, и 28 сентября 1939 года он и Молотов подписали Договор о дружбе и границе между СССР и Германией. Этот договор окончательно закреплял за Германией и СССР польские территории и в качестве приложения имел карту с нанесенными на нее новыми границами. И Сталин вместе с Риббентропом поставил на этой карте свою подпись.

«Договор о дружбе» имел два секретных протокола, один из которых подтверждал переход к Германии Люблинского и части Варшавского воеводств, а к СССР всей литовской территории. «Обе стороны, — говорилось во втором протоколе, — не допустят на своих территориях никакой польской агитации, которая действует на территории другой страны. Они ликвидируют зародыши подобной агитации на своих территориях и будут информировать друг друга о целесообразных для этого мероприятиях».

И ликвидировали, и информировали, и выдавал тех немецких антифашистов, которые, на свою беду, оказались в это время в СССР. И как это сегодня не покажется странным, гестапо, о котором советским людям рассказывали только ужасы, повело себя куда благороднее и русских антикоммунистов Сталину не выдавало. На этом этапе Сталин своего добился. У него сложились прекрасные отношения с Гитлером, в результате Пакта о ненападении он получил Эстонию, Латвию, Литву, и уже очень скоро к ним присоединились Бессарабия и Северная Буковина.

Что же касается Англии и Франции, то они объявили войну Германии только 3 сентября, когда практически уже все было решено. В Берлине это вызвало панику. Ведь понятно, на западных границах у немцев имелось всего 23 дивизии против 110 французских. При желании, уже тогда можно было покончить с агрессором. Но, увы... не было такого желания. А вместо ожидаемого немцами наступления началась война, которую иначе как странной и нельзя было назвать. И в большей степени она началась только для того, чтобы и Лондон, и Париж сумели сохранить хорошую мину при плохой игре. И несмотря на столь печальное для них начало, они все еще надеялись на то, что им удастся стравить Германию с Советским Союзом.

Что же касается Сталина, то он и на этот раз перевернул все с ног на голову, и выступивший 31 октября на сессии Верховного Совета Молотов заявил: «За последние несколько месяцев такие понятия, как «агрессор», «агрессия», получили новое конкретное содержание... Германия находится в положении государства, стремящегося к скорейшему окончанию войны и миру, а Англия и Франция, вчера еще ратовавшие против агрессии, стоят за продолжение войны и против заключения мира.

Идеологию нельзя уничтожить силой. Потому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за «уничтожение гитлеризма», прикрываемая фальшивым флагом «борьбы за демократию»... Мы всегда были такого мнения, что сильная Германия является прочным условием прочного мира в Европе».

Ну а чтобы сделать Германию еще сильнее, Коминтерн приказал компартиям начать кампанию против войны и всячески разоблачать происки Англии. Широким потоком в Германию из Советского Союза хлынули хлеб, нефть, хлопок, сырье, лес и многие другие товары. Немцы получили в свое распоряжение Северный морской путь и возможность ремонтировать свои суда в советских портах. К великой радости его творцов, советско-германское сотрудничество шло полным ходом...


* * *

«Разобравшись» с Польшой, Сталин все чаще стал посматривать на свои северные границы. И дело было не только в том, что эта самая граница проходила по пригородам Ленинграда; бывший наркомнац не мог себе простить столь бездарной потери Финляндии. Конечно, Сталин собирался забрать себе всю Финляндию точно так же, как он уже «приобрел» Прибалтику. Но не сразу... Да и зачем? На примере Судет Гитлер прекрасно показал, как это делается. Только теперь речь шла о Карельском перешейке с выстроенной на нем мощной линией Маннергейма.

Как и всегда, сначала началась обработка общественного мнения. Газеты были полны статей, наподобие той, что была опубликована в одной из изданных в 1972 году советских военных энциклопедий.

«Правящие реакционные круги Финляндии, — говорилось в ней, — с помощью империалистических государств превратили территорию страны в плацдарм для нападения на СССР. В приграничных районах, и главным образом на Карельском перешейке, в 32 километрах от Ленинграда, при участии немецких, английских, французских и бельгийских военных специалистов и финансовой помощи Великобритании, Франции, Швеции, Германии и США, была построена мощная долговременная система укреплений, больше известная как линия Маннергейма».

Как это ни печально для составителей цитируемой энциклопедии, но все в этой заметке (или почти все) было ложью. Да, линия Маннергейма, протянувшаяся от Финского залива до Ладожского озера и имевшая три полосы укреплений глубиной 90 километров, была возведена, но отнюдь не для нападения на СССР, а для защиты от него. Да и зачем строить оборонительные линии и вкладывать в них огромные средства, если Финляндия не собиралась отсиживаться в обороне, а намеревалась напасть на СССР? К нападению готовятся совершенно иным способом.

Другое дело опасаться, нет, не самой Финляндии, а действовавшей через нее Германии у Сталина были. Особенно если вспомнить слова президента Финляндии (1931—1937 гг.) П. Свинхувуда о том, что «любой враг России должен быть другом Финляндии». И, конечно же, маленькая Финляндия, имевшая общую границу с СССР, проходившую в пригородах Ленинграда, являлась идеальным плацдармом для удара по Советскому Союзу.

Вряд ли в Берлине не понимали, что сам Сталин может думать точно так же, особенно в свете последних событий в Европе, и опередить Гитлера. Потому Германия и вкладывала такие огромные средства в строительство линии Маннергейма. И далеко не случайно уже летом 1939 года Финляндию посетил начальник генерального штаба Германии Гальдер, который исследовал ленинградское и мурманское стратегические направления. Не осталось тайной для Сталина и то, что за короткий срок Финляндия сумела построить многочисленные аэродромы, которые смогли вместить гораздо большее количество самолетов, нежели их было в Финляндии. Что, конечно же, не могло не наводить его далеко не на самые радужные мысли.


* * *

В октябре 1939 года Сталин сказал на встрече с финляндской делегацией: «Мы не можем ничего поделать с географией так же, как и вы. Поскольку Ленинград передвинуть нельзя, придется отодвинуть от него границу». Еще через месяц он предложил Хельсинки заключить договор о взаимной безопасности. Он предложил «мирно» уступить Советскому Союзу часть Карельского перешейка, получив взамен часть северных советских территорий. Таким образом Сталин намеревался обезопасить Ленинград, который финская артиллерия могла расстреливать, что называется, в упор.

Финское правительство отказалось и еще больше насторожило Советский Союз. Особенно если учесть тот факт, что Сталину уже тогда очень хотелось видеть в маленькой северной стране агрессора. Вполне вероятно, что роковую роль в этом отказе сыграл и Гитлер, обещавший Финляндии не только поддержку в войне с СССР, но и компенсацию «возможных территориальных потерь». И это после договора со Сталиным о том, что он не станет вмешиваться ни в какие конфликтные ситуации, которые могут возникнуть между Советским Союзом и Прибалтийскими государствами и Финляндией!

Была и другая причина. Ведь так или иначе финнам предлагалось передать Советскому Союзу находившиеся на Карельском перешейке мощные укрепления, которые наглухо закрывали их границы, а взамен получить совершенно бессмысленную с экономической и стратегической точек зрения территорию! Понимая, что дальнейшие переговоры ни к чему не приведут, Сталин решил забрать нужные его земли без оных.

Возможно, что решающую роль в его плане сыграл «первый маршал» Ворошилов. Именно он убедил вождя, что в случае начала боевых действий уже через неделю от финских войск ничего не останется, а советские танки будут разъезжать по Хельсинки. И находившийся в плену иллюзий относительно умения воевать Советской армии Сталин в сентябре 1939 года провел Главный военный совет, на котором были разработаны планы ведения военных действий против несговорчивой Финляндии.

Видимо, прекрасно знавший не только мощь финских укреплений, но и истинную силу Красной Армии начальник Генерального штаба Б.М. Шапошников предложил Сталину привлечь крупные силы. Однако тот даже не стал его слушать. Да и зачем? Ворошилов уже убедил его в легкой прогулке Красной Армии по финской земле, и он не только обрушился с критикой на перестраховщика Шапошникова, но и приказал штабу Ленинградского военного округа разработать новый и куда более приемлемый для него и Ворошилова план. Ободренный Ворошилов продолжал твердить о быстрой победе малой кровью, и штабисты даже и не подумали создать столь необходимые для любой военной кампании резервы.

Более того, и Ворошилов, и сам Сталин были настолько уверены в «легкой прогулке», что даже не поставили в известность о начале боевых действий начальника Генерального штаба, который находился в отпуске! И теперь, когда все было готово, надо было лишь найти подходящий повод для начала войны, что было нетрудно. Мировая история знала массу случаев, когда войны начинались с самой обыкновенной провокации, с которой, собственно, и сам Гитлер начал Вторую мировую войну, устроив нападение «польских военных» на немецкую радиостанцию в Гляйвице.


* * *

В 15 часов 45 минут 26 ноября 1940 года расположенные на Карельском перешейке у границ Финляндии советские войска были «неожиданно обстреляны с финской территории артиллерийским огнем». В результате «неожиданного обстрела» были убиты несколько советских военнослужащих, чего Сталин с его трепетным отношением к человеческой жизни простить уже не мог.

Ну а потому... «советское правительство, сообщил Молотов во врученной посланнику Финляндии Ирие-Коскинену ноте, вынуждено констатировать, что сосредоточение финляндских войск под Ленинградом не только создает угрозу для Ленинграда, но и представляет на деле враждебный акт против СССР, уже приведший к нападению на советские войска и к жертвам... Ввиду этого советское правительство, заявляя решительный протест по поводу случившегося, предлагает финляндскому правительству незамедлительно отвести свои войска подальше от границы на Карельском перешейке — на 20—25 километров и тем самым предупредить возможность повторных провокаций».

Что значило для Финляндии выполнить требования СССР? Да все то же, что и предлагал месяцем ранее Сталин: оставить укрепления линии Маннергейма и бросить границу на произвол судьбы. И это в том самый момент, когда советские войска были дислоцированы на самой границе. Помимо всего прочего, правительство Финляндии прекрасно знало о провокационном характере обстрела и даже не сомневалось в том, что это только начало.

Правители Финляндии не спешили отводить войска и заявили в ответной ноте, что «...финское правительство в срочном порядке произвело надлежащее расследование. Этим расследованием было установлено, что пушечные выстрелы, о которых упоминает Ваше письмо, были произведены не с финляндской стороны. Напротив, из данных расследований вытекает, что упомянутые выстрелы были произведены 26 ноября между 15 часами 45 минутами и 16 часами 6 минутами по советскому времени и с советской пограничной полосы, близ упомянутого Вами селения Майнила».

И именно поэтому правительство Финляндии приглашало советских комиссаров осмотреть воронки и отвести войска. Но с обеих сторон. По понятным причинам предложение был отвергнуто, и в 8 часов утра 30 ноября советские войска перешли границы Финляндии. Так была развязана лихо начавшаяся и бесславно закончившаяся советско-финская война.

Сталин был уверен в победе и заранее подготовил план политического устройства Финляндии, и 30 ноября «Правда» опубликовала сообщение о том, что ЦК компартии Финляндии обратился к своему народу с призывом создать правительство левых сил. И на следующий день было создано правительство Финляндской Демократической Республики во главе с известным финским коммунистом и секретарем Исполкома Коминтерна О.В. Куусиненом. А 2 декабря Советский Союз подписал с ним тот самый «Договор о взаимопомощи и дружбе», от которого отказалось настоящее руководство страны.

Именно с помощью этого «фигового листа» Сталин хотел показать, что не имеет к созданию «демократического правительства» никакого отношения. Со временем те самые документы, которые и легли в основу «радиоперехвата», были опубликованы. И мало кто мог объяснить, как на них попала сделанная рукой Молотова правка...


* * *

Тем временем война продолжалась, и советское командование не нашло ничего умнее, как... пойти на линию Маннергейма, оборонные сооружения которой являлись по тем временам самыми мощными в мире, что называется, в лоб. Двенадцать дней продолжались эти напрочь лишенные какого-то смысла безумные атаки, и за все это огромное для обещанной Ворошиловым молниеносной войны времени советские войска сумели преодолеть лишь полосу обеспечения, да и то с огромными и совершенно ненужными потерями. Вклиниться же в линию Маннергейма они так и не смогли.

Впрочем, уже было впору удивляться, как они вообще могли воевать? Маннергейм Маннергеймом, но огромную роль играл и тот патриотический подъем, который испытывала финская армия, воевавшая на своей родной земле и защищавшая ее от захватчиков. Отсюда и те огромные потери, какие несла Красная Армия. И, как показали опубликованные совсем недавно данные, на той, по словам Твардовского, «войне незнаменитой» погибли почти 150 тысяч советских военнослужащих.

Возмутилась нападением на маленькую северную страну и вся мировая общественность, Лига Наций исключила СССР из числа своих членов и обратилась с призывом ко всем странам помогать Финляндии в ее неравной борьбе. Что же касается Англии и Франции, то они очень надеялись на то, что за Финляндию вступится Гитлер и таким образом начнет войну с Россией. Конечно, Сталин был взбешен. Мало того, что Ворошилов обманул его, он наконец-то убедился и сам, что все это время обманывался насчет той самой непобедимой армии, которая считалась самой сильной от «самой тайги до Британских морей».

На деле все оказалось наоборот. Солдаты совершенно не умели воевать, а продолжавшие жить военными представлениями времен Гражданской войны командиры командовать. Что и подтверждало командование Северо-Западного фронта, которое с упрямством (если не сказать, с тупостью), достойным лучшего применения, продолжало штурмовать линию Маннергейма в лоб. Как того и следовало ожидать, наступление захлебнулось, и теперь Сталину пришлось вести в высшей степени изнурительную и кровопролитную зимнюю кампанию, сосредоточив на фронте около 40 дивизий. Положение было тяжелым, и количество убитых, замерзших и раненных исчислялось десятками тысяч человек.

Только теперь Сталин наконец-то убедился в том, что «первый советский маршал» совершенно не «тянул» на занимаемую им должность наркома обороны. И как знать, не вспоминал ли Сталин в эти сразу же отрезвившие его декабрьские дни свои споры с Троцким по поводу Ворошилова и других «хороших ребят» под Царицыном.

Операция по прорыву оборонительных сооружений была поручена С.К. Тимошенко, и после недолгой подготовки 11 февраля советские войска снова пошли в наступление. Правда, на этот раз у командования хватило ума идти в обход правого фланга противника по льду Выборгского залива. Наступление развивалось успешно, советские войска зашли в тыл Выборгского укрепрайона и, перерезав шоссе Выборг — Хельсинки, завершили прорыв линии Маннергейма. Финны запросили мира, и Сталин подписал мирное соглашение с прежним правительством.

Из-за общего настроения мировой общественности он не рискнул создавать «советскую Финляндию» и распустил созданное им самим правительство Куусинена. При заключении мирного договора Сталин посчитал возможным ограничиться первоначальными требованиями. Вместе с тем он не оговорил никаких гарантий против использования территории Финляндии для нападения на СССР.

В марте 1940 года состоялось заседание Политбюро ЦК ВКП(б), на котором Ворошилов сделал доклад об итогах войны. А с 14 по 17 апреля в Москве прошло заседание Главного военного совета, на котором Сталин дал волю своему гневу и потребовал от командного состава изучать особенности современной войны и оставить в прошлом опыт Царицына. И если он и раньше сомневался в способностях Красной Армии вести современную войну, то теперь уже был твердо уверен в том, что ни ее солдаты, ни командование не готовы к схватке с мощным рейхсвером.

«Война с финнами, — сказал он, — показала слабость в подготовке высших командных кадров и резкое снижение дисциплины в войсках. Все это произошло при товарище Ворошилове. И теперь ему трудно будет в короткое время выправить эти крупные вопросы. А время нас поджимает: в Европе Гитлер развязал войну. Предлагается заменить товарища Ворошилова другим лицом и назначить наркомом обороны товарища Тимошенко».

Как и Ворошилов, Тимошенко принимал участие в обороне Царицына, командовал взводом, эскадроном и полком. В октябре 1919 года был назначен командиром дивизии в Первой конной армии. С 1925 года был командиром 30-го кавалерийского корпуса. Как и многие по тем временам высшие офицеры, Тимошенко звезд с неба не хватал. Он не имел базового военного образования и успел окончить только Высшие академические курсы и курсы командиров-единоначальников при Академии им. В.И. Ленина. В сентябре 1939 года командовал Украинским фронтом, который «освобождал» Западную Украину. «Тимошенко, — говорил о нем Жуков, — старый и опытный военный, человек настойчивый, волевой, образованный и в тактическом, и в оперативном отношении. Во всяком случае, наркомом он был куда лучшим, чем Ворошилов, и за тот короткий период, пока он был (наркомом), кое-что успел провернуть в армии к лучшему».


* * *

О финской кампании и по сей день говорят в самых черных тонах и иначе, как разбойной, не называют. Но так могут говорить только те, кто весьма далек от понимания истинных интересов государства, которые далеко не всегда попадают под правила таких несовместимых с политикой категорий, как мораль и нравственность.

И вот что говорил о ней сам Сталин на совещании Высшего военного совета в апреле 1940 года: «Нельзя ли было обойтись без войны? Мне кажется, что нельзя было... Война была необходима, так как мирные переговоры с Финляндией не дали результатов, а безопасность Ленинграда надо было обеспечить безусловно, ибо его безопасность есть безопасность нашего Отечества. Не только потому, что Ленинград представляет процентов 30-35 оборонной промышленности нашей страны и, стало быть, от целостности и сохранности Ленинграда зависит судьба нашей страны. Прорваться к Ленинграду, занять его и образовать там, скажем, буржуазное правительство, белогвардейское, — это значит дать довольно серьезную базу для Гражданской войны внутри страны против Советской власти».

Насчет Гражданской войны сказать трудно, а вот что касается Ленинграда, то вряд ли бы Германия, да и любая другая страна стала бы опираться в своей политике на международное право и Лигу Наций. Особенно если бы от нее зависела судьба страны. И как у всякого государственника, у Сталина на первом месте стояли интересы страны, а не мирового общественного мнения.

«Объективное изучение этих требований (к Финляндии. — Прим. авт.), — писал известный английский историк Лиддео Гарт, — показывает, что они были составлены на рациональной основе с целью обеспечить большую безопасность русской территории, не нанося сколько-нибудь серьезного ущерба безопасности Финляндии...»

И даже такой признанный «друг» Советского Союза, как У. Черчилль, видел причину советско-финской войны в давней исторической проблеме и считал присоединение (или возвращение) Карельского перешейка к СССР естественным.

Карельский перешеек входил в состав Русского государства с момента его зарождения. Столь выгодный стратегический пункт пыталась отнять сначала у Руси, а потом и у России владевшая Финляндией Швеция. И в 1617 году ей удалось забрать Карельский перешеек у ослабленной за годы Смуты России. В 1721 году Петр Великий вернул потерянный перешеек, который не только воссоздал изначальную границу Русского государства, но и образовал пограничье вокруг новой столицы. Однако в 1811 году непонятно почему расщедрившийся Александр I подарил его Великому княжеству Финляндскому. В конце концов, это привело к тому, что после провозглашения независимости Финляндией в декабре 1917 года, государственная граница прошла не в 150 километрах от Петербурга (как было при Петре), а практически по его предместьям.

Да, можно упрекать Сталина в имперских амбициях, но какая бы достаточно сильная страна на месте СССР ни попыталась бы восстановить историческую справедливость, пусть она уже и не попадала под категории международного права. Да и что такое, по своей сути, международное право, как не защита слабых от сильных? Другое дело, что слабость Красной Армии не позволила в должной мере обеспечить безопасность Ленинграда. Но, как известно, ничто не проходит в этом мире бесследно, и особенно поражения. И, конечно, война с Финляндией заставила Сталина во многом по-новому взглянуть и на свою армию, и на высших военных руководителей. И остается только сожалеть, что война с Финляндией не началась лет этак на пять раньше. Вот тогда-то, надо полагать, Сталину хватило бы времени создать мощную и прекрасно вооруженную армию. Да и с репрессиями могло быть все иначе. Но, увы, история не терпит сослагательного наклонения...

Для Сталина же столь бесславная победа именно в то время была печальна прежде всего отнюдь не тем, что поставила точку в карьере первого маршала. Гораздо хуже было то, что так бездарно проваленная финская кампания уронила его до сей поры достаточно высокий в глазах Гитлера авторитет и показала полную беспомощность его армии и военачальников. И не случайно внимательно следившие за событиями на севере Европы немецкие военные аналитики в один голос сообщали в своих докладах на высочайшее имя о том, что значительно переоценили силу Красной Армии. Говорили они о плохом и устаревшем вооружении, о никуда не годной выучке солдат и полном неумении командовать крупными военачальниками, не говоря уже о тех, кто заменил расстрелянных вождем командиров среднего и низшего звена.

И как знать, не явилась ли столь откровенная слабость армии огромной страны, которая так и не смогла толком победить крошечное государство, заставить Гитлера по-настоящему задуматься о своих дальнейших планах. И имей Сталин мощную армию, все могло пойти по совершенно иному сценарию...



ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Тем временем атмосфера в Европе продолжала накаляться. И к сгущению туч над Европой приложил руку и Сталин. Да и как иначе расценивать заявление Молотова, сделанное им после захвата Гитлером Дании и Норвегии. Советский Союз, заявил он, отнесся с пониманием к мерам, которые были навязаны Германии. Ну а после того, как немецкие войска вошли во Францию, все тот же Молотов пожелал Гитлеру успехов в... его оборонительных мерах! Гитлер был в восторге и потребовал принять капитуляцию ненавистной ему страны в том самом вагоне, в котором 18 июня 1919 года был подписан столь позорный для Германии Версальский мирный договор.

Вообще же завоевание Гитлером Европы наводит на грустные мысли. Создается такое впечатление, что никто и не хотел по-настоящему драться с немцами. Да и как можно было так бездарно тем же французам сдать мощную оборонительную линию Мажино? А потом практически без боя отдать Париж? И что же это за армии, которые вермахт смог разбить за 42 дня?

А ведь против его 140 дивизий союзники выставили 147, которые по вооружению превосходили немецкую армию. И тем не менее... «Командные кадры, — писал де Голль, — лишенные систематического и планомерного руководства со стороны правительства, оказались во власти рутины. В армии господствовали концепции, которых придерживались еще до окончания Первой мировой войны. Этому в значительной степени способствовало то обстоятельство, что военные руководители дряхлели на своих постах, оставаясь приверженцами устаревших взглядов... Идея позиционной войны составляла основу стратегии, которой собирались руководствоваться в будущей войне. Она же определяла организацию войск, их обучение, вооружение и всю военную доктрину в целом».

Да, может быть, все это и так. Но это еще не повод сразу же поднимать руки. И дело было отнюдь не в старых концепциях, а в полном нежелании воевать. Особенно если вспомнить, что тактика, которую избрали для наступления немецкие генералы, отнюдь не являлась откровением военной мысли. Если что и отличало действия вермахта, так только мощные удары танковых групп. Хотя и здесь немцы имели всего 2580 танков против 3100 союзнических. И стоило только союзническим французским генералам хотя бы немного подумать и перейти основными силами в контратаку на немецком южном фланге после того, как фашистские дивизии переправились бы через Маас, наступление немцев очень быстро бы захлебнулось, чего так боялся генерал-полковник фон Бок.

В известном довоенном фильме «Парень из нашего города» один из немцев так говорит о герое Н. Крючкова, выдавшего себя за француза: «Он два дня сидел в танке и отстреливался до последнего патрона. Мы взяли его только после того, как он потерял сознание, и после всего этого он имеет наглость утверждать, что он француз!» Что ж, все правильно, французы не будут сидеть по два дня в танках, потому немцы и взяли их страну за каких-то десять дней. А вот умирать за нее они не пожелали.

И если так оно и было на самом деле, то приходится признать, что «гнилым демократиям» в очередной раз пришлось обмануть Сталина. Да, им не удалось стравить его с Гитлером сразу, но они прекрасно понимали, что фюрера не остановит пакт о ненападении и с Запада он обязательно повернет на Восток. А раз так, то зачем проливать собственную кровь и нести все тяготы военного времени. Сдаться — да и дело с концом. А все эти движения Сопротивления, маки, «партизанен» были так, для отвода глаз. Настоящая бойня все равно произойдет где-нибудь на Волге, как это на самом деле и произошло, а не в Версале...


* * *

Повергнув к своим ногам почти всю Европу, Гитлер очень надеялся, что и Англия запросит у него перемирия. Но туманный Альбион и не думал идти к нему на поклон. И после неимоверного количества совещаний 16 июля 1940 года Гитлер подписал директиву «О подготовке операции по высадке войск в Англии». Эта операция называлась «Морским львом». Ее цель состояла в том, чтобы «устранить английскую метрополию в качестве базы, как базы для продолжения войны против Германии», и, если потребуется, полностью ее захватить.

Однако в самый последний момент Гитлера убедили, что высадка на туманный Альбион слишком рискованна и надо бить его с воздуха. 8 августа 1940 года началась «битва за Англию», и сотни асов Геринга приступили к операции «Орлиный налет». Но... ничего не вышло и из воздушной войны: немцы несли тяжелые потери, истощили свои резервы, а англичане и не думали сдаваться. К негодованию фюрера, немецкий «Орел» так и не смог достойно взлететь, а «Морской лев» — прыгнуть. И ему ничего не оставалось другого, как перенести завоевание Англии на весну 1941 года...


* * *

Летом 1940 года Сталин наконец-то поставил последнюю точку в своем многолетнем противостоянии с Троцким.

После того как на судебных процессах 1930-х годов очень многие подсудимые называли имя Троцкого как главного организатора всей своей подпольной деятельности, Троцкий, весьма небезосновательно опасаясь Сталина, переехал в Мексику. Он поселился на окраине Мехико — в Койакане и оттуда продолжал руководить политической борьбой против сталинизма. К этому времени он создал IV Интернационал и делал все возможное, чтобы расколоть коммунистическое движение. И занимался он этим делом, как мы уже видели по событиям в Испании, довольно успешно. В его работе ему помогал его сын Лев Седов, который активно сотрудничал с немецкой разведкой.

Ненавидевший Троцкого Сталин решил покончить с ним как можно быстрее, поскольку никто не знал, как поведет себя этот человек во время грядущей войны. Устранить Троцкого было поручено одному из самых знаменитых советских «рыцарей плаща и кинжала» Павлу Судоплатову.

«Сталин был внимательным, спокойным и сосредоточенным, — вспоминал позже Павел Анатольевич тот день, когда впервые предстал перед вождем, — слушая собеседника, он обдумывал каждое сказанное ему слово. Берию Сталин выслушал с большим вниманием. По мнению Берии, левое движение за рубежом находилось в состоянии серьезного разброда из-за попыток троцкистов подчинить его себе. Тем самым Троцкий и его сторонники бросали серьезный вызов Советскому Союзу. Они стремились лишить СССР позиции лидера мирового коммунистического движения.

Берия предложил нанести решительный удар по центру троцкистского движения за рубежом и назначить меня ответственным за проведение этих операций. Моя задача состояла в том, чтобы, используя все возможности НКВД, ликвидировать Троцкого. Возникла пауза. Разговор продолжил Сталин.

— В троцкистском движении нет важных политических фигур, кроме самого Троцкого. — сказал он. — Если с Троцким будет покончено, угроза Коминтерну будет устранена.

Сталин начал неторопливо высказывать неудовлетворенность тем, как ведутся разведывательные операции. По его мнению, в них отсутствует должная активность. Он подчеркнул, что устранение Троцкого в 1937 году поручалось Шпигельгласу, однако тот провалил это важное правительственное задание. Затем Сталин посуровел и, чеканя слова, словно отдавая приказ, проговорил:

— Троцкий должен быть устранен в течение года, прежде чем разразится неминуемая война. Без устранения Троцкого, как показывает испанский опыт, мы не можем быть уверены, в случае нападения империалистов на Советский Союз, в поддержке наших союзников по международному коммунистическому движению. Им будет очень трудно выполнить свой интернациональный долг по дестабилизации тылов противника, развернуть партизанскую войну.

После оценки международной обстановки и предстоящей войны в Европе Сталин перешел к вопросу, непосредственно касавшемуся меня. Мне надлежало возглавить группу боевиков для проведения операции по ликвидации Троцкого, находившегося в это время в изгнании в Мексике».


* * *

Понимая, какую ответственность возложил на него Сталин, Судоплатов сразу же принялся за подготовку операции. Он создал две группы. Во главе первой стоял ветеран испанской войны, известный мексиканский художник Давид Альфаро Сикейрос, которого знал сам Сталин. В то время он жил в Мексике и был одним из организаторов Мексиканской компартии. Вторую группу возглавил Каридад Меркадер, который еще в 1938 году вместе со своей матерью стал работать на советскую разведку. С помощью братьев Руанов он познакомился в Париже с супругами Розмерами и Сильвией Агелоф, которые были близки с Троцким.

Вскоре Судоплатов основал в Бруклине импортно-экспортную фирму, которая служила не только центром связи, но и своеобразной «крышей» для прибывшего в Мексику с канадским паспортом на имя Фрэнка Джексона Рамона Меркадера. Рамон должен был использовать свою связь с Сильвией Агелоф и через нее войти в ближайшее окружение Троцкого.

Одновременно было создано прикрытие и для группы Сикейроса, которой предстояло взять штурмом виллу Троцкого и покончить с ним. Но... ничего из этого не вышло, и когда 24 мая группа Сикейроса ворвалась в резиденцию Троцкого, боевикам так и не удалось «достать» автоматными очередями Троцкого через закрытую дверь.

Можно себе представить, с какими чувствами ехал Судоплатов на дачу к Сталину. Однако все его опасения оказались напрасными. Сталин не выглядел разгневанным. Вряд ли был доволен провалом, но держал себя в руках. «Акция против Троцкого, — еще раз напомнил он, — будет означать крушение всего троцкистского движения. И нам не надо будет тратить деньги на то, чтобы бороться с ними и их попытками подорвать Коминтерн и наши связи с левыми кругами за рубежом. Приступите к выполнению альтернативного плана, несмотря на провал Сикейроса...»

Но как бы там ни было, Судоплатов не мог не понимать, что еще раз подставить вождя он не имел права. Теперь он поставил на Меркадера и не проиграл. Поначалу Рамону предложили ворваться с несколькими боевиками на виллу и во время перестрелки с охранниками покончить с Троцким. Однако тот заявил, что сумеет убрать Троцкого без лишнего шума и стрельбы. Так все и случилось. «Как свой человек, — рассказывал он позже, — я пришел на виллу. После обычных приветствий Троцкий сел за письменный стол и читал мою статью, которую я написал в его защиту. Когда я готовился нанести удар ледорубом, Троцкий слегка повернул голову, и это изменило направление удара ледорубом, ослабив его силу. Вот почему Троцкий не был убит сразу и закричал, призывая на помощь. Я растерялся и не мог заколоть Троцкого, хотя имел при себе нож. Крик Троцкого меня буквально парализовал».

Меркадера арестовали, и он поведал допрашивавшим его следователям трагическую историю своей любви к Сильвии, о разбазаривании средств, которые он якобы жертвовал на троцкистское движение, и о том, как его хотели привлечь к террористической деятельности. О высокой политике он не сказал ни слова и упорно стоял на убийстве по личным мотивам...

Сталин был доволен. Его злейший враг наконец-то мертв и никогда уже не бросит ему очередной вызов. Но дело заключалось не только в личных антипатиях, это было бы слишком просто как для Троцкого, так и для самого Сталина. Что прекрасно выразил сам Судоплатов. «Сталин и Троцкий, — сказал он, — противостояли друг другу, прибегая к крайним методам для достижения своих целей, но разница заключалась в том, что в изгнании Троцкий противостоял не только Сталину, а и Советскому Союзу как таковому. Эта конфронтация была войной на уничтожение...»


* * *

Так 20 августа 1940 года была поставлена последняя точка в великом противостоянии Сталина и Троцкого, которое, по сути, началось еще в далеком 1907 году, когда Троцкий удостоил Кобу только презрительным взглядом, посчитав для себя унизительным говорить с каким-то там провинциалом.

Что касается Меркадера, то его настоящее имя установили только через шесть лет, когда на Запад сбежал один из проживавших в Москве видных испанских коммунистов. Его судили, но и на суде он продолжал утверждать, что убил Троцкого из-за личных побуждений и что не имеет никакого отношения к советской разведке. Из тюрьмы он освободился только через 20 лет и сразу же отправился в Москву с той самой женщиной, которая ухаживала за ним в тюрьме. В 1970-х годах Меркадер уехал на Кубу, где работал советником у Фиделя Кастро, и можно только догадываться, что мог советовать убийца Троцкого кубинскому диктатору. Он умер в 1978 году, его тело было тайно доставлено в Москву, где его и похоронили на Кунцевском кладбище под именем Героя Советского Союза Рамона Ивановича Лопеса...



ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Сталин без особого восторга наблюдал за победным маршем гитлеровских армий по Европе. К этому времени «друг Адольф» уже не стеснялся и ввел войска в Румынию, так как опасался, что после Бессарабии Сталин возьмет и Румынию, лишив его столь необходимой для него нефти.

Тем не менее Молотов уже не раз указывал на нарушение статьи третьей пакта и напоминал, что стороны обязаны консультироваться по всем вопросам, которые представляли общий интерес. 27 сентября 1940 года был подписан трехсторонний пакт между Германией, Италией и Японией, который предусматривал создание «нового порядка». Сталину эта сделка не понравилась тем, что его самого на нее не пригласили. И уже очень скоро по дипломатической почте полетели запросы о том, что под этим «новым порядком» подразумевается и какова роль России в его установлении.

Из Берлина ответили: поводов для беспокойства нет, Россия может присоединиться к «тройственному пакту». Если, конечно, хочет. Россия хотела. Но только на равных условиях со всеми остальными странами.

И, конечно, у Сталина после всей этой истории остался неприятный осадок. Просить он не привык, а Гитлер, судя по всему, не очень-то стал с ним считаться. Так оно и было. И после того как в октябре Гитлер ввел свои войска в Финляндию, и Советский Союз потерял возможность лишить ее шведской железной руды, и Хельсинки с удовольствием подписали с Берлином соглашение, обезопасив себя таким образом от очередного советского вторжения, которое, конечно же, наверняка последовало бы, Сталин не забыл позора и был полон решимости отыграться.

На этот раз он обозлился уже по-настоящему и потребовал вывода немецких войск с финской территории, подкрепляя свое требование параграфом из прежних договоренностей о сферах влияния так, словно в Берлине об этом параграфе не знали. Думать же, по большому счету, надо было уже не о каких-то там параграфах, а о том, что делалось все не случайно. Вряд ли Гитлер повел бы себя столь вызывающе, если бы на самом деле хотел дальнейшего сближения с ним.

А «тройственный пакт»? Чем не звонок? Разве близких друзей не приглашают на раздел пирога? Сталина не пригласили, вот и пришлось ему, словно бедному родственнику, самому проситься к чужому столу... Так вести себя, как сейчас повел по отношению к нему фюрер, мог человек либо совершенно потерявший к нему интерес, либо политик, который ищет повода для хорошей ссоры... Впрочем, так оно и было. После провала в Финляндии Сталин уже не интересовал Гитлера как партнер, и уже в июле он приказал генштабу приступить к разработке планов войны на Востоке.

А Сталин... продолжал верить в своей пакт. Потому и продолжал через Молотова бомбардировать Берлин запросами и требованиями вывести войска. И тогда Гитлер решил дать кремлевскому владыке последний шанс, пригласив Молотова в Берлин. Нет, ни о каком равноправном партнерстве не могло быть уже и речи (да и какое могло быть еще равноправие с такой слабой и отсталой армией?), а вот сделать из Сталина послушного своей воле вассала — другое дело... Хотя вряд ли фюрер питал какие-то надежды на подчинение Сталина своей воли. Потому и заявил, что переговоры переговорами, а приготовление к войне с Россией должно идти своим чередом, «невзирая на результаты дискуссий».

В письме, которое фюрер продиктовал Риббентропу для Сталина, всю вину за случившееся в течение последнего года, включая действия Германии в Финляндии и Румынии, он возложил на англичан, которые «делали все возможное, чтобы столкнуть его со Сталиным». Дав определение трехстороннему пакту как антианглийскому и антиамериканскому, он предложил Сталину присоединиться к «оси».

«Мой дорогой герр Риббентроп! — писал в своем ответном послании Сталин. — Я получил ваше письмо. Искренне благодарен за доверие, а также за поучительный анализ последних событий... В. Молотов считает себя обязанным сделать Вам ответный визит в Берлин. Он просит передать Вам, что принимает приглашение... Что касается обсуждения некоторых проблем с участием японцев и итальянцев, я придерживаюсь мнения (не отвергая этой идеи в принципе), что этот вопрос следовало бы предоставить на предварительное рассмотрение».

Переговоры Молотова с А. Гитлером и И. Риббентропом проходили 12—13 ноября 1940 года. В самом начале Гитлер стал говорить о тех прекрасных перспективах, которые открывались перед двумя странами. Высказав твердое убеждение, что отношения между Германией и Советским Союзом должны быть «выше всяких мелочных соображений», Гитлер предложил выступить против англичан и установить своего рода доктрину Монро для всей Европы и Африки, разделив при этом все колониальные территории. Не забыл он и про США, призвав Молотова сделать все возможное, чтобы предвосхитить наращивание их мощи.

Молотов был весьма далек от столь грандиозных исторических задач и заговорил о вполне конкретных вещах, которые в первую очередь касались германо-советских отношений. И особенно волновало его, что делают немцы в Финляндии, которая входила в сферу советских интересов. Поинтересовался он и тем, как Германия собирается считаться с интересами России в Болгарии, Румынии и Турции. Что означает «Новый порядок» и какую роль Гитлер отводит в нем Советскому Союзу?

Ничего толком не ответив, Гитлер стал уверять Молотова в том, что у него и в мыслях нет делать что-то за спиной Сталина и ставить его перед свершившимися фактами. Главные трудности он видел в установлении нормальных отношений между Германией, Францией и Италией. И только несколько упорядочив стоявшие между всеми этими странами проблемы, он счел своим долгом обратиться к Советскому Союзу для обсуждения «первых конкретных шагов в направлении всеобъемлющего сотрудничества».

Это самое «всеобъемлющее сотрудничество» было на самом деле обширным и касалось проблем не только Западной Европы, которые должны решаться Германией, Францией и Италией, но и Азии, в которой лежали интересы Японии и России. А вот США, по твердому убеждению фюрера, «нечего было делать ни в Европе, ни в Африке, ни в Азии».

Что же касается Румынии и Финляндии, то только потребности армии в сырье заставили Германию проявить активность там, где у нее нет постоянных интересов. И не надо заострять на этом пустяке внимание, убеждал фюрер, их ждет успешное сотрудничество, если только Советский Союз «не будет добиваться преимуществ на территориях, которые составят в будущем интерес Германии».

— После завоеваний Англии, — закончил Гитлер, — Британская империя будет разделена, как гигантское обанкротившееся всемирное поместье площадью 40 миллионов квадратных километров. В этом обанкротившемся поместье найдется для России выход к незамерзающему и по-настоящему открытому океану. Какое-то меньшинство в 45 миллионов англичан правило 600 миллионами жителей Британской империи. Я собираюсь поставить это меньшинство на место...

Сделав небольшую паузу, фюрер продолжал:

— В этих условиях появляются перспективы глобальных масштабов... Нужно договориться об участии России в решении этих проблем. Все страны, которые могут оказаться заинтересованными в этом обанкротившемся поместье, должны прекратить все споры и заняться исключительно дележом Британской империи. Это относится к Германии, Франции, Италии, России и Японии...

Молотов согласился со всем сказанным и все же попросил Гитлера внести ясность в германо-советское сотрудничество. Вместе с тем ему хотелось бы знать, что думает рейхсканцлер по поводу Балкан и германских гарантий Румынии. А затем поведал о намерении СССР заключить договор с Болгарией, который позволит советским войскам выйти к Проливам.

— Если бы Германия искала источники трений с вами, — недовольно ответил Гитлер, — то уж поверьте мне, она нашла бы что-нибудь еще помимо Проливов!

Фюрер и на самом деле начал раздражаться. Он, победитель Европы, должен был оправдываться и искать совершенно ненужные ему аргументы с министром иностранных дел обреченной им на заклание страны.

Гитлер был до того разозлен, что больше участия в переговорах не принимал. Да и зачем вести в высшей степени бессмысленные переговоры с человеком, который не имел ни одной собственной мысли и заученно твердил все то, что вбил в его голову «товарищ Сталин»? Он ожидал не вопросов, а согласия войти в Тройственный пакт и воевать против Англии, а вместо этого от него требовали объяснения о какой-то Румынии, о которой он и думать забыл! Он хотел говорить о завоевании мира, а его то и дело возвращали к вопросу о Финляндии! Поднималось озлобление и против Сталина. Молотов, ладно, что с него возьмешь, попугай! Ну а он-то о чем думал? Неужели до него, с его азиатской хитростью, так и не дошло, что он должен не требовать, а просить и подчиняться!

Судя по всему, не дошло. Что ж, тем хуже для него...


* * *

Разгневанный Гитлер даже не пришел на прием, который Молотов давал в советском посольстве. Едва начался банкет, как послышался сигнал воздушной тревоги, и гости отправились в бомбоубежище. Там-то Риббентроп и ознакомил Молотова с проектом трехстороннего соглашения, которое делало СССР его участником. Он показал два секретных протокола, в которых четко разграничивались сферы интересов каждой из четырех держав. Подобно тому, как это было сделано с германо-советским договором о ненападении.

Из представленных Риббентропом документов Молотов узнал о предполагаемом пересмотре границ Европы после заключения мира, о наличии германских интересов в Центральной Африке, итальянских — в Северной и Восточной Африке и японских — в Юго-Восточной Азии. Интересы же Советского Союза предполагалось определить к югу от его границ в направлении Индийского океана. Что же касается европейских границ, то они будут установлены только после победы над Англией.

— Но и это еще не все, — с таинственным видом улыбнулся Риббентроп, когда Молотов закончил чтение. — Если ваша страна присоединится к Тройственному пакту, то можно считать решенным пакт о ненападении с Японией, которая согласится с включением Внешней Монголии и Синьцзяна в сферу советских интересов...

— Хорошо бы, конечно, — ответил Молотов, но заговорил не о Внешней Монголии, а о Румынии, Венгрии, Турции, Болгарии и других европейских сферах интересов Советского Союза.

Несколько разочарованный Риббентроп снова завел речь о Британской империи и заверил, что с нею уже покончено.

— Если это так, — усмехнулся Молотов, — то почему же мы в убежище и чьи это бомбы рвутся над нашими головами?

Не дождавшись ответа, Молотов поставил последнюю точку в разговоре.

— Конечно, — произнес он, — все это очень интересно, но мне бы хотелось еще раз напомнить вам, что все эти великие проблемы завтрашнего дня даже при всем желании невозможно отделить от тех вопросов, которые стоят сейчас перед нами...

Риббентроп поморщился. Как видно, и он переоценил этих чертовых русских. Вместо согласия на участие в трехстороннем пакте со всеми вытекающими отсюда последствиями Молотов опять затянул старую песню о Финляндии. В конце концов, он махнул рукой и сказал Молотову, что Финляндия остается в сфере советских интересов, а вступление Советского Союза в «ось» они обсудят в рабочем порядке, поскольку ничего другого ему и не оставалось. Советский министр напоминал ему увязший в грязи грузовик, который буксовал, но так и не мог повернуть в сторону...

Так ни о чем и не договорившись, Молотов неизвестно зачем встретился с Г. Герингом и Р. Гессом и отправился домой... Немцы были правы: Молотов и на самом деле был опутан, словно цепями, сталинскими инструкциями и даже при всем своем желании не мог ничего сказать по поводу тех предложений, которые обрушили на него немцы.

Не совсем понятно, что думал по этому поводу сам Сталин. Да и какой был смысл во всей этой поездке в Берлин, если он так и не ответил на самый главный для Гитлера вопрос: присоединится ли Сталин к «оси»?

И если бы Молотов сразу же по прибытии в Берлин произнес твердое «да», никакой войны в июне 1941-го не было бы и в помине. Сталин автоматически превращался в союзника Гитлера и врага Англии и Франции. Чем кончилась бы вся эта эпопея, сейчас (да и тогда тоже) знать не мог никто. Но отсрочку Сталин бы получил. Но в то же время ему было совершенно ясно, что Германия не видела для Советского Союза места в Европе, и уж тем более на Балканах, где все связанное с ними являлось внутренним делом «оси». О чем и так красноречиво говорило нежелание фюрера считаться с безопасностью Советского Союза и его отказ прекратить фактическую оккупацию Финляндии и Румынии.

Что же касается самой «оси», то Сталин, по всей видимости, и не собирался к ней присоединяться. Иначе бы не потребовал за свой «вход» в нее тех уступок, на которые Гитлер никогда бы не пошел. «Попросил» же он вывести немецкие войска из Румынии и Финляндии, заключить русско-болгарский договор, с последующим предоставлением Турцией Советскому Союзу базы на Босфоре и контроля за прохождением судов в Черное море.

Зоной советских интересов должна была стать огромная территория в направлении Персидского залива, и в то же время Япония должна была отказаться от своих прав на нефтяные и угольные месторождения на Сахалине. Все это, конечно, весьма заманчиво, непонятно лишь одно: на что надеялся Сталин? Турция, Ирак, Болгария и Румыния уже были тесно связаны с Берлином. Да и Японию, которую Сталин предлагал с помощью Гитлера лишить столь важного для нее сырья, фюреру бить тоже не хотелось.

И, говоря откровенно, Сталин явно переоценил свои силы. Гитлер не только отказался от всех его предложений, но еще больше озлобился. А может, Сталин переиграл, до самой последней минуты считая себя столь необходимым для Гитлера партнером?

На этот раз Гитлер даже не ответил. «Сталин, — заявил он своему окружению, — хитер и коварен. Он требует все больше и больше... Победа Германии стала непереносимой для России. Поэтому надо как можно скорее поставить ее на колени...» После чего поведал Герингу о намерении напасть на Советский Союз весной 1941 года и, несмотря на уговоры Геринга не делать этого до 1943 года, 18 декабря подписал печально знаменитую директиву №21 об операции «Барбаросса».

В марте 1941 года немецкие войска вошли в Болгарию, затем наступила очередь Югославии, руководство которой попросило Сталина о помощи. Но тот даже пальцем не пошевелил, еще раз продемонстрировав Гитлеру, что «не сердится» на него и готов к сотрудничеству. Но... все было напрасно. Гитлер вовсю готовился к войне и распорядился заморозить выполнение всех советских заказов. Сталин удовольствовался несерьезными отговорками и... продолжал гнать в Германию все то, в чем она только нуждалась.

В своем стремлении сдержать Гитлера он совершенно неожиданно для немцев принял немецкий вариант советско-германской границы от реки И горки до Балтийского моря, вокруг которой шли бесконечные и ожесточенные дискуссии. В апреле он пошел еще дальше и назначил себя Председателем Совета Министров СССР. В связи с этим Шуленбург сообщил в Берлин: «Сталин будет использовать свой новый пост для поддержания хороших отношений с Германией». Более того, для поддержания этих самых хороших отношений Сталин намеревался весной 1941 года встретиться с Гитлером. Но из этого ничего не вышло.

Для Гитлера Сталин был уже отработанным материалом, и именно поэтому он послал в Англию Рудольфа Гесса. Склонить ее к миру и таким образом обеспечить безопасность своих западных границ на время войны с СССР. Платой же за этот мир должен был стать раздел мира между «нордическими народами». И после расчленения Советского Союза Лондон должен был получить, как утверждал в своих книгах известный историк и публицист Кер-стен, территорию между Обью и Леной.

Ну а уже после того, как из этого ничего не вышло и Гесс был пойман англичанами, разъяренный Гитлер назвал его «сумасшедшим» и всячески открещивался от него...



ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Ничего не добившись от Гитлера, Сталин решил по возможности ослабить «ось», для чего намеревался заключить с Японией пакт о нейтралитете. «Надо нейтрализовать Германию, — говорил он. — Вместе с тем надо усилить военно-экономическую помощь китайскому народу. Нам надо вести дело на ослабление гитлеровской коалиции, привлекать на нашу сторону страны-сателлиты, попавшие под влияние и зависимость гитлеровской Германии».

На этот раз Сталин решил сыграть на той обиде, которую Япония вынашивала в отношении Берлина из-за заключения с Советским Союзом тайного пакта о ненападении, который стал для нее весьма неприятной неожиданностью.

В апреле 1941 года в Москву из Берлина прибыл министр иностранных дел Японии Мацуока. К этому времени творцы японской политики уже усматривали проявляющуюся связь между тем тупиком, в который они зашли в войне с Китаем, и событиями в Европе. И более всего их интересовали германо-советские отношения, поскольку уже ясно были видны наметившиеся между Сталиным и Гитлером расхождения.

Гитлер уже вынашивал планы нападения на СССР, но Сталин пока еще не видел особой опасности в сосредоточении немецких войск вдоль западной границы СССР. По всей видимости, он, по мнению японских политических аналитиков, все еще предавался иллюзиям о войне Гитлера на Западе. В какой-то мере они были правы, и тем не менее Сталин окончательно убедился в том, что во избежание втягивания в конфликт сразу с двумя сторонами ему необходимо поддержать инициативы кабинета Коноэ, который снова предлагал начать переговоры.

Сталин явно рассчитывал отвлечь внимание Японии от Советского Дальнего Востока и сделать все возможное, чтобы заставить ее вторгнуться в сферу англо-американских интересов в районах Юго-Восточной Азии. И именно поэтому он был готов подписать пакт о нейтралитете в ответ на обязательства Токио передать Москве свои угольные и нефтяные концессии в северной части Сахалина.


* * *

С первой же встречи Мацуока попытался уговорить Сталина заключить договор о ненападении, который, по его словам, дал бы Японии столь необходимую ей свободу в войне против США и Британии. А затем предложил «разрешить вопрос, исходя из более широкой точки зрения».

— Если вам понадобится доступ к теплым водам Индийского океана через Индию, — сказал министр, — то, думаю, подобное требование будет встречено нами с пониманием. Окажись порт Карачи в распоряжении Советского Союза, Япония закроет на это глаза. Когда приезжал специальный посланник Генрих Шамер (агент гестапо и будущий посол Германии в Токио), я заметил ему, что, если Москве захочется подойти к Индийскому океану по территории Ирана, то Германия должна будет воспринять действия Советов так же, как и мы...

Рассуждая на свои излюбленные темы «устранения англосаксонского контроля над странами Азии и выхода из-под влияния британского и американского капитала, Мацуока очень надеялся услышать от Сталина обещание прекратить помощь Чан Кайши. На что Сталин заметил, что он готов терпеть сотрудничество между Германией, Японией и Италией в решении глобальных вопросов» и тем не менее в данный момент будет говорить только о проблеме японского нейтралитета, поскольку условия для этого давно созрели. Затем он выдвинул целый ряд практически неприемлемых для Японии условий, и Мацуока уже собирался возвращаться домой ни с чем. А вот затем...

Существуют две версии того, что было затем. По одной версии, Мацуока сам согласился на все условия Сталина, по другой — тот вызвал его в Кремль и устало сказал:

— Вы душите меня! — Сталин взял себя обеими руками за горло. — Ну что же, я согласен подписать соглашение о нейтралитете.

Заметив некоторое беспокойство посланника Мацуока, он улыбнулся.

— Все будет хорошо... Я — убежденный сторонник «оси» и противник Англии и Америки...

Как бы там ни было на самом деле, 13 апреля Мацуока и чрезвычайный посланник генерал Ё. Татэкава в присутствии Сталина подписали с Молотовым договор о нейтралитете. Стороны обязались «поддерживать мирные добрососедские отношения и уважать неприкосновенность территорий друг друга».

В отдельной декларации Советский Союз обещал уважать независимый статус Маньчжоу-Го, а Япония признавала сферой интересов Москвы Монгольскую Народную Республику. Тем не менее, когда 5 июня посол Японии в Берлине Хироси Осима сообщил императору и высшему военному командованию о готовности Гитлера напасть на СССР, оперативный отдел генерального штаба сухопутных сил почти мгновенно представил монарху черновой вариант плана начала боевых действий против СССР с одновременным выдвижением войск в Индокитай.


* * *

Но все это будет только через два месяца, а пока Сталин изумил еще не видевший ничего подобного мир, появившись вместе с Молотовым на вокзале, где японского министра провожали дипломаты и представители прессы.

Слегка обняв японца, Сталин сказал:

— Европейские проблемы могут быть решены естественным путем, если Япония и Советы будут сотрудничать...

После чего он подошел к стоявшему в нескольких шагах от Мацуоки послу Германии графу Шуленбургу.

— А с вами, — слегка обняв графа, улыбнулся он, — мы останемся друзьями, и вы теперь должны сделать все для этого!

Но и этого вождю показалось мало, и он, взяв за руку военного атташе полковника Ребса двумя руками, с каким-то заговорщицким видом произнес:

— Мы останемся друзьями, что бы ни случилось...

Как и надеялся Сталин, о его выходке стало известно и в Японии, и в Германии. Вот только на Гитлера его маневры не произвели никакого впечатления. Да и какое там могло еще быть впечатление, если 30 мая тот утвердил окончательную дату нападения на Советский Союз — 22 июня 1941 года...

Положение на самом деле становилось все тревожнее, и тонко чувствовавший напряженную обстановку Всеволод Вишневский записал в своем дневнике: «Решают ближайшие месяцы, мы подходим к критической точке советской истории. Чувствуешь это ясно. Правда вылезает наружу. Временное соглашение с Гитлером трещит по швам...»


* * *

И по сей день идут споры о том, собирался ли сам Сталин нападать на Гитлера. Вряд ли, для этого он был слишком слаб, что и так наглядно продемонстрировала финская кампания. И выходить с такой армией против мощного вермахта мог только авантюрист, каковым Сталин никогда, в отличие от того же фюрера, не был. Верный привычке выжидать, он никогда не делал первого шага и прежде, чем ударить, предпочитал изучить слабые места своих врагов. В то же время Сталин прекрасно понимал, что наступление Красной Армии «по всей Европе» под лозунгом социальной перестройки может сыграть против него и заставить сплотиться все капиталистические страны в единый антисоветский блок.

А вот если он и собирался воевать, то, думается, только вместе с фюрером. О чем могут свидетельствовать все те воинственные разговоры, которые велись в предвоенные годы в партийном и военном руководстве. В октябре 1938 года на совещании пропагандистов Москвы и Ленинграда Сталин недвусмысленно заявил, что большевики отнюдь не против наступления и даже не против всякой войны. И именно в ту минуту приехавший вместе с ним Жданов записал в своем блокноте весьма интересную фразу: «Крики об обороне — это вуаль!»

То, что происходило в стране в 1939—1941 годах, прекрасно отразил в своих дневниках Всеволод Вишневский. В качестве председателя Оборонной комиссии Союза советских писателей он много раз посещал закрытые заседания Управления политпропаганды Красной Армии, часто встречался с Ворошиловым, Буденным, Павловым, Куликом и другими видными советскими генералами и прекрасно знал, какие настроения царили на самом верху. «СССР, — писал он в дневнике всего через неделю после подписания между Германией и Советским Союзом Пакта о ненападении, — выиграл свободу рук, время... Ныне мы берем инициативу, не отступаем, а наступаем. Дипломатия с Берлином ясна: они хотят нашего нейтралитета и потом расправы с СССР; мы хотим их увязания в войне и затем расправы с ними».

И не только с ними, но и со всем капиталистическим миром, о чем с предельной откровенностью поведал Сталин в беседе с руководством Коминтерна после нападения Германии на Польшу. «Идет война между двумя группами капиталистических стран за передел мира, за господство над миром! — сказал он. — Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга. Неплохо, если руками Германии будет расшатано положение богатейших капиталистических стран (в особенности Англии). Гитлер, сам этого не понимая и не желая, расстраивает, подрывает капиталистическую систему... Мы можем маневрировать, подталкивать одну сторону против другой, чтобы лучше разодрались. Пакт о ненападении в некоторой степени помогает Германии. Следующий момент — подталкивать другую сторону».

В разговоре с министром иностранных дел Литвы В. Креве-Мицкявичусом в ночь на 3 июля 1940 года Молотов высказался еще откровеннее: «Сейчас мы убеждены более чем когда-либо еще, что гениальный Ленин не ошибался, уверяя нас, что Вторая мировая война позволит нам завоевать власть во всей Европе, как Первая мировая война позволила захватить власть в России.

Сегодня мы поддерживаем Германию, однако ровно настолько, чтобы удержать ее от принятия предложений о мире до тех пор, пока голодающие массы воюющих наций не расстанутся с иллюзиями и не поднимутся против своих руководителей. Тогда германская буржуазия договорится со своим врагом, буржуазией союзных государств, с тем чтобы объединенными усилиями подавить восставший пролетариат. Но в этот момент мы придем к нему на помощь, мы придем со свежими силами, хорошо подготовленные, и на территории Западной Европы... произойдет решающая битва между пролетариатом и загнивающей буржуазией, которая и решит навсегда судьбу Европы...»

Да, это говорил всего лишь Молотов, но именно он был в те годы ближайшим сподвижником Сталина, и вряд ли мы погрешим против истины, если предположим, что Молотов лишь повторил то, что не раз слышал от самого Сталина.

* * $

И, возможно, именно поэтому весной 1940 года все чаще стали раздаваться призывы ведущих политиков и военных к переходу к более активной политике. Инициатором чего явился опять же Сталин. На заседании комиссии Высшего военного совета 21 апреля 1940 года он предложил «коренным образом переделать нашу военную идеологию». «Мы, — заявил он, — должны воспитывать свой комсостав в духе активной обороны, включающей в себя и наступление. Надо эти идеи популяризировать под лозунгами безопасности, защиты своего Отечества, наших границ».

Ловивший каждое слово своего могучего покровителя начальник Политуправления Красной Армии армейский комиссар I ранга Л.З. Мехлис пошел дальше и на одном из совещаний самых высокопоставленных военных заявил: «Наша война с капиталистическим миром будет войной справедливой, прогрессивной, Красная Армия будет действовать активно, добиваясь разгрома врага... и перенесения боевых действий на его территорию. Речь идет об активном действии и победе пролетариата и трудящихся капиталистических стран, об активном действии, когда инициатором справедливой войны выступит наше государство, Рабоче-Крестьянская Красная Армия».

Мехлису вторил и командовавший тогда Ленинградским военным округом командарм II ранга К.А. Мерецков: «Наша армия готовится к нападению, и это нападение нам нужно для обороны. Это совершенно правильно... Мы должны обеспечить нашу страну не обороной, а наступлением...»

Понятно, что подобные идеи все более овладевали умами политиков и военачальников, и выступавший в конце июня на совещании советских писателей главный редактор «Красной звезды» Е.А. Болтин говорил о наступательной тактике Красной Армии как о решенном деле: «Доктрина Красной Армии — это наступательная доктрина, исходящая из известной ворошиловской формулировки «бить врага на его территории». Это положение остается в силе сегодня. Мы должны быть готовы, если понадобится, первыми нанести удар, а не только отвечать на удар ударом».

Весьма интересно и то, что на том же совещании все тот же Болтин призывал не говорить о Германии как о будущем противнике, так как подобные разговоры были вредны прежде всего с политической точки зрения. Даже накануне войны Сталин думал не об обороне, а о нападении. Потому и полетела 14 мая 1941 года в войска директива Главного военного совета «О политических занятиях с красноармейцами и младшими командирами Красной Армии на летний период 1941 года».

В ней безо всяких обиняков говорилось о том, что практически «всякая война, которую будет вести Советский Союз, будет войной справедливой». Ну а раз так, то «весь личный состав Красной Армии должен проникнуться сознанием, что возросшая политическая, экономическая и военная мощь Советского Союза позволяет нам осуществлять наступательную внешнюю политику, решительно ликвидируя очаги войны у своих границ, расширяя свою территорию».

И не случайно именно в это время большим тиражом была переиздана отдельной брошюрой статья М.В. Фрунзе «Единая военная доктрина и Красная Армия», в которой предельно ясно излагались задачи советских войск именно в духе наступательных действий. «Совместное параллельное существование нашего пролетарского советского государства с государствами буржуазно-капиталистического мира, — писал Фрунзе еще двадцать лет назад, — длительное время невозможно. Это противоречие может быть разрешено и изжито только силой оружия в кровавой схватке классовых врагов. Иного выхода нет и быть не может».

В прочитанном чуть позже докладе «Современное международное положение и внешняя политика СССР» его авторы выражались еще откровеннее. С высшего, надо полагать, соизволения. «Не исключена возможность, — писали они, — что СССР будет вынужден, в силу сложившейся обстановки, взять на себя инициативу наступательных военных действий и перейти в наступление против империалистических держав, защищая дело победившего социализма, выполняя величайшую миссию, которая возложена историей на первое в мире социалистическое государство рабочих и крестьян по уничтожению постоянно угрожающего нам капиталистического окружения».

Это едва ли не на следующий день подтвердил и Жданов, который в выступлении перед работниками кинематографа сказал: «Если обстоятельства позволят нам, то мы и дальше будем расширять фронт социализма». Жданову вторил Калинин на партийно-комсомольском собрании аппарата Верховного Совета, где он прямо заявил: «Если вы марксисты, если вы изучаете историю нашей партии, то вы должны понимать, что это основная мысль марксистского учения — при огромных конфликтах внутри человечества извлекать максимальную пользу для коммунизма».

Что же касается войны, то и здесь всесоюзный староста был куда как точен. «Война — такой момент, — сказал как отрубил он, — когда можно расширять коммунизм!» И если с русским языком у Калинина дело обстояло далеко не самым лучшим образом (чего стоят одни «огромные конфликты и внутри человечества»), то относительно политической направленности с точки зрения большевизма у Михаила Ивановича все было в полном порядке.

«Ленинизм, — продолжал развивать мысли Калинина А.С. Щербаков, секретарь ЦК ВКП(б), — учит, что страна социализма, используя благоприятную обстановку, должна и обязана будет взять на себя инициативу наступательных военных действий против капиталистического окружения с целью расширения фронта социализма».

И, как знать, не готовил ли таким образом Сталин армию и народ к «наступательным военным действиям против капиталистического окружения»... вместе с фюрером? Не потому ли сам Гитлер был так уверен в нем, что и дало ему повод заявить в январе 1940 года: «...пока жив Сталин, никакой опасности нет: он достаточно умен и осторожен. Но когда его не станет, евреи, которые сейчас обретаются во втором или третьем гарнитурах, могут продвинуться в первый...» Ну и, конечно, Сталин очень рассчитывал на изнурительную войну Гитлера с Европой, что в конечном счете позволило бы ему выступить именно так, как он того хотел.


* * *

Да, все так, и все же некоторые выступления политиков и военных заставляют задуматься о другом. Особенно если учесть ту легкость, с какой Сталин заполучил в 1940 году Западную Украину, Западную Белоруссию, Прибалтику и некоторые другие территории.

А роспуск Коминтерна? Да, кормить нахлебников надоело, но не хотел ли таким образом Сталин замаскировать свое влияние на зарубежные компартии? Которые, кстати, под влиянием Исполкома Коминтерна начали переходить с решения классовых задач на задачи общенациональные. И в конце концов, дело дошло до того, что Коминтерну было запрещено выступить 1 мая 1941 года с подробным анализом международного положения, поскольку это могло раскрыть сталинские карты врагу.

В одном из недавно ставших открытыми секретных документов ГУПП черным по белому было написано: «Германская армия еще не столкнулась с равноценным противником, равным ей как по численности войск, так и по техническому оснащению и боевой выучке. Между тем такое столкновение не за горами». На что начальник Управления пропаганды ЦК ВКП(б) Г.Ф. Александров заметил: «Этакой формулировки никак нельзя допускать. Это означало бы раскрыть карты врагу».


* * *

5 мая 1941 года Сталин выступил на заседании, посвященном выпуску слушателей военных академий. Заявив о том, что война с Гитлером неизбежна, он сказал: «Поезжайте в войска и принимайте все меры к повышению боеготовности».

Однако когда всего через месяц нарком обороны Тимошенко и начальник Генштаба Жуков попросили у него разрешения привести войска западных пограничных округов в полную боевую готовность, Сталин ответил отказом. «Для ведения большой войны с нами, — объяснил он свой отказ, — немцам, во-первых, нужна нефть, и они должны сначала завоевать ее, а во-вторых, им необходимо ликвидировать Западный фронт, высадиться в Англии или заключить с ней мир». Такова была уверенность вождя в своей непогрешимости...

За несколько дней до начала войны Наркомат обороны, в какой уже раз, предупредил Сталина о возможности нападения Германии. «Зря поднимаете панику!» — последовал короткий ответ, в котором сквозило плохо скрытое раздражение.

Вечером 21 июня Молотов попросил приехать к себе посла Германии фон Шуленбурга и объяснить ему причины «недовольства» Германии. Граф даже не пытался ответить на в общем-то простые вопросы. Не успел он вернуться в посольство, как ему вручили шифровку от Риббентропа, в которой тот предлагал ему посетить Молотова и зачитать документ с грубыми выражениями в адрес СССР.

В тот же день на прием к Сталину попросились Жуков и Тимошенко. Тимошенко сказал:

— С той стороны к пограничникам через Буг перебрался немецкий фельдфебель... Он утверждает, что немецкие дивизии выходят на исходные позиции и что война начнется утром 22 июня!

Сталин поморщился. Ну вот, еще один! Сколько их, таких вот фельдфебелей и других «друзей Советского Союза» уже докладывали о дне начала войны.

— А не послали ли вашего фельдфебеля к нам немецкие генералы? — раздраженно задал он тот самый вопрос, какой ему то и дело приходилось задавать в последнее время.

Однако обстановка на западных границах была настолько тревожной, что Тимошенко, который хорошо знал нелюбовь Сталина к подобным вопросам, не стал его успокаивать.

— Нет, товарищ Сталин, — покачал он головой. — Мы считаем, что на этот раз перебежчик говорит правду!

Сталин внимательно взглянул в глаза маршалу. Как ни хотел он себя уверить в том, что война будет еще не скоро, однако тон, каким говорил с ним Тимошенко, заставил его задуматься.

Тимошенко и Жуков хранили почтительное молчание.

— Ладно, — махнул рукой Сталин.

Он вызвал Поскребышева и приказал ему немедленно собрать членов Политбюро. Через четверть часа все были в сборе, и Сталин поведал собравшимся о докладе наркома обороны.

— И что мы будем теперь делать? — вкрадчиво спросил он, обводя членов Политбюро долгим взглядом.

Ему никто не ответил. Да и что отвечать? Всем была известна «любовь» Сталина к мерам против Германии. И тогда слово снова взял Тимошенко.

— Я предлагаю дать директиву о приведении всех войск пограничных округов в полную боевую готовность!

— Читайте! — приказал Сталин, даже не сомневаясь в том, что такая директива уже подготовлена.

Жуков достал из папки документ и зачитал написанное. Когда он окончил чтение, Сталин долго молчал. Как видно, в нем боролись два чувства. Он все еще не хотел верить в начало войны, но в то же время понимал: делать что-то надо. Но, по зрелому размышлению, все-таки сказал:

— Мне кажется, что подобную директиву давать еще рано... Кто знает, может быть, все еще уладится мирным путем... А директиву, — перевел он свой тяжелый взгляд с Жукова на Тимошенко, — вы все-таки дайте... Только другую! Предупредите командование пограничных округов о том, что уже в ближайшие часы возможна провокация с той стороны и что они ни в коем случае не должны на них поддаваться!

Недовольные таким решением Сталина Тимошенко и Жуков вышли в соседнюю комнату, где быстро переработали директиву так, как того требовал вождь. В ней Военным советам JIBO, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО было приказано не поддаваться ни на какие провокации, быть в полной боевой готовности и «встретить возможный удар немцев и их союзников». Никаких других мероприятий без особого на то распоряжения было приказано не принимать.

Попыхивая трубкой, Сталин внимательно прочитал переработанный документ и удовлетворенно кивнул:

— Ну вот, это другое дело...

Тимошенко и Жуков подписали директиву и передали ее Ватутину, который повез ее в Генеральный штаб. Члены Политбюро разошлись по своим кремлевским квартирам, а Сталин по своему обыкновению уехал на дачу.


* * *

О чем думал он, глядя сквозь стекла окон на спавшую последним мирным сном Москву? О том, что уже очень скоро огромный город узнает страшную весть о начале войны, которая принесет Советскому Союзу еще не виданные ни им, ни Россией бедствия? Или о том, насколько он оказался предусмотрительным и сделал все возможное для того, чтобы оттянуть войну? Об этом уже не скажет никто и никогда...

Сталин уснул в четвертом часу утра. А в это самое время командующий Черноморским флотом адмирал Октябрьский сообщил в Генеральный штаб о подходе со стороны моря большого количества неизвестных самолетов, а начальник штаба Западного округа генерал Климовских доложил Тимошенко, что немецкая авиация бомбит белорусские города.

Затем наступила очередь начальника штаба Киевского округа генерала П.А. Пуркаева и командующего Прибалтийским округом генерала Ф.И. Кузнецова, которые доложили, что немецкая армия перешла в наступление чуть ли не по всем западным границам. То, во что так не хотел верить Сталин, случилось, и началась самая страшная из всех известных на земле войн — Вторая мировая. Для Советского Союза она станет Отечественной, уже второй в ее истории..



ЧАСТЬ VIII 

ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ...



ГЛАВА ПЕРВАЯ

22 июня около четырех часов утра Сталина разбудил начальник охраны генерал Власик. Звонил Жуков, который сообщил, что немецкая авиация бомбит наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Ошарашенный услышанным Сталин не отвечал, и Жуков слышал в телефонной трубке лишь его тяжелое дыхание.

— Вы меня поняли? — на всякий случай спросил генерал.

Сталин долго молчал и наконец приказал Жукову и Тимошенко ехать в Кремль и вызвать всех членов Политбюро. Положив трубку на рычаг, он хмуро взглянул на вытянувшегося Поскребышева. Ему не хотелось верить, что случилось самое страшное и началась та самая война, которую он оттягивал как только мог. Где-то в глубине души еще оставалась надежда на то, что это всего лишь очередная провокация, что скоро все будет выяснено и никакой войны не будет.

Когда Сталин прибыл в Кремль, члены Политбюро были уже в сборе. Ждали Молотова, который беседовал с немецким послом. Сталин молча курил. В кабинете стояла напряженная тишина, и только слышно было, как тикают огромные часы в углу. А в эту самую минуту Молотов читал только что полученную из Берлина телеграмму.

— Ввиду создавшейся для германской восточной границы опасности вследствие массированной концентрации и подготовки вооруженных сил Красной Армии, — словно в пустоту ронял он тяжелые слова, — германское правительство считает себя вынужденным немедленно принять военные контрмеры.

— Это объявление войны? — спросил Молотов.

— Да... — ответил посол.

В следующую минуту с Молотовым случился нервный стресс. Потеряв, как говорят китайцы, лицо, он кричал, что немецкое наступление является самым беспрецедентным в истории, что это самое настоящее вероломство и что смешно говорить о какой-то там концентрации советских войск, которые-де угрожают Германии. Высказав все, что он думал по данному поводу, Молотов вдруг произнес совершенно иным тоном:

— Мы этого не заслужили...

Посол пожал плечами, и до Молотова наконец-то дошло, что случилось непоправимое и изменить ничего нельзя. Он поспешил в кабинет Сталина.

— Германия объявила нам войну! — с порога крикнул он.

По словам очевидцев, при этом известии Сталин «упал в свое кресло... и последовала долгая, тяжелая пауза». Потрясенные услышанным, члены Политбюро молчали, не решаясь нарушить тягостную тишину. Первым ее нарушил Жуков, который попросил разрешения отдать приказ войскам задержать продвижение противника в глубь советской территории.

— Не задержать, а уничтожить! — не удержался Тимошенко.

Сталин кивнул:

— Давайте директиву войскам!

Как это ни печально, но даже сейчас, когда на западных границах грохотали пушки и лилась кровь, он все еще пребывал в уверенности, что воевать Красная Армия будет только на чужой территории и малой кровью. Потому и отдал приказ обрушиться на врага всеми силами и уничтожить его, а удары авиацией наносить на глубине германской территории до 150 километров, разбомбить Кенигсберг и Мемель, а от налетов на Финляндию и Румынию воздержаться.

Но, увы... Иллюзии и довоенные сказки остались уже в прошлом. С этой минуты начался отсчет нового времени и новых воззрений на войну, на собственную армию и ее командиров. С первых же часов войны стало ясно, что та самая армия, которая должна была воевать малой кровью на территории противника, в панике бежала. Те самые командиры, которые еще вчера клятвенно заверяли страну в своем умении, сегодня растерялись и не знали, что делать. Конечно, они сражались, но это были бои не организованной ее командованием армии, а отчаянное сопротивление брошенных на произвол судьбы солдат и офицеров.


* * *

В 12 часов дня 22 июня по радио выступил Молотов. Сталин говорить отказался. Да и что говорить? Ведь он столько раз заверял свой народ, что никакой войны не будет, что советская армия самая сильная армия в мире и никто не осмелится безнаказанно напасть на Советский Союз. Но теперь, когда немецкие танки утюжили советскую землю, ему пришлось бы заявить на весь мир о том, что он ошибался, что советская армия совсем не самая сильная, а ее прославленные командиры не знают и не умеют очень многого.

Он привык к тому, что вся огромная страна верила в то, что он все знает и все умеет. А в эти часы он ничего не знал ни о положении на фронтах, ни о силе немецкого прорыва, ни даже о том, где эти самые фронты проходят. И говорить о том, что солдаты сдавались, что командиры не умели командовать и что положение с каждой минутой становилось все сложнее, он, привыкший говорить только о победах, не мог, да и не хотел.

Трудно сказать, верил ли он сам, что говорил, но именно он продиктовал последние слова в выступлении Молотова: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»

— Что ж, — сказал Сталин после выступления Молотова, — это, наверное, правильно, что сегодня выступал ты. А мне сегодня нельзя выступать... Наши командующие, как видно, растерялись и не знают, что им делать... А мне, — после небольшой паузы добавил он, — еще придется много выступать...

Он позвонил Жукову и приказал ему выехать вместе с Хрущевым в штаб Юго-Западного фронта в качестве представителя Ставки Главного командования, которая была создана уже на следующий день после начала войны. Ее председателем был назначен маршал Тимошенко, а ее членами стали начальник Генерального штаба Жуков, Сталин, Молотов, маршалы Ворошилов и Буденный, нарком Военно-морского флота адмирал Н.Г. Кузнецов.


* * *

Пройдут годы, и Берия вместе с Хрущевым поведают о той прострации, в которой пребывал Сталин в первые дни войны. И если им верить, то при первом же известии о вторжении немцев он полностью утратил волю к действию. Назвав Красную Армию сборищем предателей и трусов, «высочайший дезертир», как назвал Сталина Авторханов, заперся на своей крепости-даче.

«Когда началась война, — рассказывал JI. Берия, — у Сталина собрались члены Политбюро. Сталин был совершенно подавлен морально. Он сделал примерно такое заявление: «Началась война, она развивается катастрофически. Ленин нам оставил пролетарское государство, а мы его просрали. Я отказываюсь от руководства». Когда ему все-таки осмелились напомнить о его личной ответственности в случае катастрофы, до которой оставалось всего несколько шагов, он обругал своих собеседников и отбыл на ближнюю дачу».

По словам Берии, «великий полководец» полностью потерял в ту роковую минуту голову и присутствие духа и лишь повторял, что «все потеряно и он сдается».

«Сталин растерялся, — вторил ему Хрущев, — и на несколько дней отошел от руководства, категорически отказывался прийти на заседание Политбюро, Совнаркома, скрылся на даче в Кунцеве. Мы решили поехать к Сталину и вернуть его к деятельности с тем, чтобы использовать его имя и способности в организации обороны страны. Когда мы приехали, то я по лицу видел, что Сталин очень испугался. Наверное, он подумал, не приехали ли мы арестовывать его за то, что он отказался от своей роли и ничего не предпринимает по организации отпора немецкому нашествию.

Мы стали убеждать, что страна наша огромная, что мы еще имеем возможность организовываться, мобилизовать промышленность, имеем людей, — одним словом, сделать все, чтобы поднять и поставить на ноги народ в борьбе против Гитлера, только тогда Сталин вроде опять немного пришел в себя».

Именно так говорили люди, которые в те трудные дни находились рядом со Сталиным и знали, как вел себя вождь. Вся беда только в том, что все это говорилось уже после смерти Сталина и теми самыми его соратниками, которые втайне ненавидели его. И было бы куда более удивительно, если бы тот самый Хрущев, который сделал все, чтобы развенчать Сталина своим докладом на партийном съезде, вдруг заговорил бы о проявленных им в самом начале войны решительности и силе духа.

Впрочем, имелись и другие свидетельства. В частности, Микоян так вспоминал о своей поездке в Кунцево: «Мы нашли его в маленькой столовой, сидящим в кресле. Он поднял голову и спросил: «Зачем вы приехали?» У него было странное выражение лица, да и вопрос прозвучал довольно странно. В конце концов, он мог бы позвать нас». Как и у Хрущева, у Микояна сложилось впечатление, что Сталин боялся ареста. Но и поведал он об этом лишь после прихода к власти Хрущева.

А вот что писал в своих воспоминаниях заместитель наркома обороны генерал Воронов: «Сталин потерял душевное равновесие, был подавлен, нервничал. Когда отдавал распоряжения, то требовал, чтобы они выполнялись в невероятно короткий срок, не принимая во внимание реальные возможности... Он имел неверное представление о масштабах войны и о тех силах и вооружениях, которые могли бы остановить наступление врага по фронту от моря до моря...»

Что же касается хорошо знавшей своего отца Светланы, то она объясняла его депрессию так: «Он не мог предположить, что пакт 1939 года, который он считал своим детищем и результатом его великой хитрости, будет нарушен врагом более хитрым, чем он сам. Это и была основная причина его депрессии в начале войны. Это было его огромной политической ошибкой. Даже когда война кончилась, он часто любил повторять: «Эх, вместе с немцами мы были бы непобедимы». Но он никогда не признавал своих ошибок».

Вполне возможно, что с немцами Сталин был бы непобедим. Но считал ли он Пакт о ненападении «результатом своей великой хитрости?»

Пакт с Германией был скорее вынужденным актом оставшегося в одиночестве Сталина, с которым отказались иметь дело Англия и Франция в его стремлении создать, как сегодня бы сказали, систему европейской безопасности. Да и сложно, откровенно говоря, поверить в то, что тот самый Сталин, который заставлял Власика пробовать принесенную ему пищу на предмет отравления, мог так уж безоговорочно поверить никогда не скрывавшему своих планов завоевать Россию Гитлеру.

Но в то же время нет никаких сомнений в том, что Сталин был действительно растерян. Может, он и не находился в той глубокой прострации, о которой упоминал Хрущев, но угнетенное состояние духа, конечно же, было. Не могло не быть. Возомнивший себя божеством, он не привык получать такие пощечины.

«Я знал, — напишет позже Хрущев, — каким героем он был. Я видел его, когда она был парализован страхом перед Гитлером, как кролик перед удавом... В первой половине войны, когда наши дела обстояли очень плохо, от меня не укрылось, что он не поставил свою подпись ни под одним документом, ни под одним приказом».

Конечно, это все только догадки, и то, что на самом деле творилось в душе Сталина в те страшные июньские дни, теперь не узнает уже никто.


* * *

Если Сталин все-таки и впал в депрессию, то случилось это уже после посещения комиссариата обороны, где он, возможно, впервые по-настоящему понял, что на самом деле представляла собою столь хваленая им и его окружением Красная Армия и ее славное командование. Как вспоминали встретившие вождя в комиссариате военные, поначалу он был спокоен и сосредоточен. А вот уходил он совершенно в другом настроении.

Картина была и на самом деле неприглядная. Те самые генералы, которые уверяли его, что закидают противника шапками, не имели ни малейшего представления, что им делать! И именно отсюда шло то истинное отчаяние, с каким он взирал на сновавших от телефона к телефону генералов.

«Сталин, — вспоминал один из свидетелей того посещения Сталиным комиссариата, — внешне обычно такой спокойный и осторожный в своих словах и жестах, не смог сдержать себя. Он разразился злой, оскорбительной бранью. Затем, ни на кого не глядя, сгорбившись и опустив голову, вышел, сел в машину и уехал домой».

И кто знает, не злился ли он в те, возможно, самые скорбные минуты своей жизни на себя. Ворошиловы, тимошенки, кулики... Все эти не хватавшие с неба звезд военачальники были его ставленниками, и именно они заменили расстрелянных им маршалов и генералов. Что ж, все правильно, камни он разбросал, и теперь было время собирать их...

Скрывался ли он на даче? Да кто его знает! Сталинисты охотно демонстрируют записи его секретарей о посетителях с 21 по 28 июня. И судя по ним, он чуть ли не круглые сутки работал в Кремле. Может быть, так оно и было на самом деле, а может быть, и нет. Особенно если вспомнить, как делались все подобные записи и то, что писал советский полпред в Англии И. Майский: «Наступил второй день войны — из Москвы ни слова, потом пришел третий, четвертый день — снова ни слова. Ни Молотов, ни Сталин не подают признаков жизни. Тогда мне еще не было известно, что в момент нападения немцев Сталин заперся, никого не принимал и никак не участвовал в решении государственных дел».

Что ж, все верно, что позволено Юпитеру, то не позволено быку. Любой другой за подобное поведение был бы немедленно поставлен к стенке. Но сказал же поэт: «Раз власти, на то они и власти...»

Винил ли Сталин себя в обрушившейся на страну катастрофе? Вряд ли... Вся его психика была давно уже настроена на то, чтобы обвинять в неудачах кого угодно, но только не себя самого. О чем в один голос говорят и изучавшие личность Сталина психологи, которые объясняют паническое настроение вождя и соответственное ему поведение его социальным инфантилизмом и крайним нарциссизмом, которые оказывали на его поступки очень большое влияние. Именно такие социально незрелые люди не могут смириться даже с малейшей фрустрацией без явно неадекватных, гипертрофированных реакций.

Если же пойти немного дальше, то именно этот необычайно низкий порог сталинской фрустрации лежал в основе его мании нарциссической непогрешимости, которая никогда не позволяла ему мириться с собственными просчетами, да еще такого вселенского масштаба. Наверное, именно этим и объясняется, что тот стыд, который он, вполне возможно, испытывал в глубине души за свое недостойное руководителя такого ранга поведение, выразился не в самобичевании, а в огульном обвинении высших командиров Красной Армии в разразившейся катастрофе.

Другой способ вытеснения собственной трусости, к которому он стал прибегать едва ли не с самого начала войны, заключался для него в гиперкомпенсации собственной слабости и любой отход наших войск, даже из тактических соображений, объявлением трусости. Потому и рассылал он не тактические планы, а приказы о расправах.

Ключевой является и знаменитая фраза Сталина: «Ленин оставил нам государство, а мы его про...» Не я, а именно мы. И как тут не вспомнить о том, что у победы всегда много отцов, а поражение всегда сирота... Объясняя столь плачевное начало войны, очень многие историки будут говорить о той прямо-таки слепой вере в Пакт о ненападении и подписавшего его Гитлера.

«Большинство окружавших Сталина людей, — писал Жуков, — поддерживали его в тех политических оценках, которые сложились у него перед войной, и прежде всего в его уверенности, что если мы не дадим себя спровоцировать, не совершим какого-либо ложного шага, то Гитлер не решится разорвать пакт и напасть на нас... Сталин переоценил меру занятости Гитлера на Западе, считал, что он там завяз и в ближайшее время не сможет воевать против нас. Положив это в основу своих прогнозов, Сталин после разгрома Франции, видимо, не нашел в себе силы по-новому переоценить обстановку».

Что же касается разведки... Да, перед самой войной на столе Сталина лежала целая кипа донесений и посланий от разведчиков всех мастей и рангов. И тем не менее, по словам очень многих общавшихся с ним в то время людей, Сталин хотел слышать только то, что соответствовало его убеждениям, и готов был уничтожить каждого, кто только пытался оспаривать его точку зрения.

А вот должен ли он был так уж безоговорочно верить своим разведчикам, еще вопрос. Да и как можно было основывать свои решения на донесениях того же Зорге, которого Сталин считал двойным агентом и каковым он, по всей вероятности, был. И ничего удивительного в этом не было, во всех разведках мира есть такие люди. А иначе как бы попал прекрасно известный в Германии Зорге в Японию, в которую он направлялся через Берлин в 1933 году? В самый разгар гонений на коммунистов? Его поездка очень напоминает прибытие бессмертного Ильича через враждебную Германию в Россию в 1917 году.

Вряд ли в СД работали настолько глупые люди, которые всерьез верили в то, что учившийся и работавший в Москве Рихард на самом деле тот, за кого себя выдает. И дело было даже не в его коммунистическом прошлом, многие коммунисты шли бок о бок с нацистами, и ничего. А в том, что он мог «засветиться», работая в разведке Коминтерна. По словам Жукова, Берия знал о том, что Зорге является двойным агентом, и доложил об этом Сталину. Тем не менее его не тронули.

Да, есть версия о том, что в самый разгар чисток Зорге вызывали в Москву, но он под разными предлогами от встречи с вождем всячески уклонялся. Но почему его не убрали прямо в Японии, как убирали «засветившихся» или уже ненужных людей? С помощью того же Судоплатова?


* * *

Впрочем, эти тайны имеют отношение уже больше к самому Зорге. Что же касается Сталина, то он явно опасался полностью доверять таким информированным разведчикам, каким становился в его глазах Зорге. И все же, думается, дело совсем не в том, что Сталин не верил разведчику и поверил Гитлеру. Не верил он никому! Потому и говорил, что «здоровое недоверие — самая хорошая основа для сотрудничества». Беда Сталина заключалась в том, что поверил он в первую очередь... самому себе! Потому так упорно и стоял на своем.

Гении не ошибаются! И отнюдь не Гитлера, а себя самого считал он творцом апогея своей хитрости — Пакта с Германией о ненападении. В значительной степени он им и был, поскольку, как мы уже видели, искал сближения с Германией. А вот когда вера его рухнула и он увидел, что ошибся, он, великий и непогрешимый, — с ним и случился тот самый нервический припадок, из которого он по-настоящему выйдет только после разгрома немцев под Москвой.

И по сей день многие историки и политики осуждают Сталина за его политику конца 1930-х годов. Да, он допустил много ошибок, но... кто бы их избежал в той сложнейшей ситуации? И в то же время, наверное, можно было спросить всех тех, кто и сегодня считает Сталина гением. Если он таковым являлся и на самом деле, то почему же в самый сложный момент, где простым смертным делать уже нечего, он так и не смог разобраться так, как это свойственно истинно гениальным людям? Ведь назначение гения именно в том и состоит, чтобы делать то, чего не может сделать, кроме него, никто другой.

Да, Сталин проявил себя выдающимся организатором, но при этом почему-то забывают, что гениальным вдохновителем и организатором он проявил себя в тоталитарной стране, где практически все зависело от его воли, а не от объективных законов. А вот там, где одной воли и пулеметов оказалось уже недостаточно и в ход следовало пускать совсем другие достоинства, их как раз-то и не было.

И как тут не вспомнить 1917 год! Никакой особой гениальности Ленин тогда не проявил, и весь его талант заключался всего лишь в правильно сделанном выводе: «Либо они нас, либо мы их». Ну а поскольку третьего не дано, следует рисковать, терять-то все равно нечего... Но даже тогда Сталин не поднялся до столь в общем-то несложного вывода и до апреля продолжал говорить все, что угодно, кроме того, что хотел от него слышать вождь. Точно такая же ситуация сложилась и сейчас... Интуиция, озарение, дар предвидения и умение гибко и ненавязчиво применять этот самый бесценный дар — все это было не для него.

Конечно, можно до бесконечности повторять давно известные истины об отсутствии мощной армии, сильной экономики и противоречивых донесениях разведки. Но... все это не то... И если мы вспомним известное выражение о том, что выигрывают сражения армии, а проигрывают полководцы, то вывод напросится сам собой. Конечно, виноват был не один Сталин, и трижды прав Жуков, когда писал, что виноваты были все. Но так и хочется добавить: а Сталин больше всех.


* * *

Думается, была еще одна весьма веская причина того, что случилось в июне 1941-го. Это — русский менталитет. И давайте представим, что не тогда, в сорок первом, а сегодня Генеральный штаб предупреждает правительство, что такого-то числа начнется война. Подготовится оно надлежащим образом и в указанные сроки во всеоружии встретит агрессора? Очень сомнительно. Наши власти толком к зиме-то не могут подготовиться, которая, в отличие от войны, наступает каждый год, и каждый год по каким-то ведомым только им причинам приходит «неожиданно». Так что же тут говорить о какой-то там мобилизации...

Конечно, можно постоянно ссылаться на запутанную политическую ситуацию в мире, но в то же время нельзя забывать и о том, что именно в России появилась поговорка «Гром не грянет — мужик не перекрестится». И это на самом деле так. Взгляните на нашу действительность. Да разве у нас есть хоть в чем-нибудь отработанный до мелочей план — будь то в отношении Чечни или развитии экономики?

Да что там Чечня! Прошло почти двадцать лет перестройки, а мы и по сей день не знаем, что строим! Вывод? Да очень простой! Дело было не только в Сталине, а в самой России! И для нее неготовность к войнам, революциям, уборке урожая и таянию льда на реках давно уже стала закономерностью.

Славословие по малейшему поводу, непрофессионализм, хвастовство — все это тоже стало причинами катастрофы начала войны. Ну и, конечно, упрямство Сталина. Вряд ли смогли бы сдержать немцев, даже если бы правильно укрепляли границы и учили армию военному делу, но то, что такой катастрофы бы не было, несомненно.

У сторонников Сталина есть один неотразимый, как им, во всяком случае, кажется, довод: Сталин победил! Да, победил, но как в таком случае соотнести те почти 30 миллионов жизней, брошенных им на алтарь Победы, против 6 миллионов погибших во Второй мировой войне немцев. Только так, как поется в известной песне, «мы за ценой не постоим»? А может быть, за ней-то как раз и надо стоять, особенно если таковой является человеческая жизнь...



ГЛАВА ВТОРАЯ

Сталин явно погорячился, отправив начальника Генерального штаба на фронт. Да и что мог сделать в те дни даже такой волевой и жесткий генерал, каким, несомненно, являлся Жуков? Бегать по передовой и подталкивать дивизии в атаки? Начальник Генштаба обязан воевать в первую очередь головой.

26 июня Жуков был снова в Москве и вместе с Тимошенко приступил к изучению так еще никем и не понятой обстановки в Наркомате обороны. На следующий день там неожиданно появился Сталин. С хмурым лицом выслушав доклад Тимошенко, он прошелся вдоль столов с разложенными на них картами. Затем стал гневно обвинять Тимошенко в том, что тот боится говорить ему правду.

А тот... просто не знал, что говорить. Сообщения с фронтов приходили самые разноречивые, и где эти самые фронты проходили, не мог сказать никто. Не ответил на этот вопрос и прилетевший 30 июня в Москву уже бывший командующий Западным фронтом генерал Павлов. И, как вспоминал Жуков, к которому он явился с аэродрома, он даже не узнал его. Настолько тот осунулся и похудел за эту страшную для всей страны неделю.

Это был непростой разговор двух генералов. Павлов оправдывался как мог и во многом, надо заметить, был прав. Но... Жуков почти не слушал его. Да и зачем? Несколько дней назад Сталин приказал назначенному новым командующим Западного фронта Тимошенко и члену его Военного совета Мехлису выявить всех, кто помимо Павлова был виновен в том, что произошло.

Как и в перегибах с коллективизацией, в катастрофе первых недель войны Сталину нужны были очередные «стрелочники». Найти их в такой обстановке было делом нетрудным, и первым из них оказался командующий Западным округом комкор Дмитрий Григорьевич Павлов. Герой Испании и «выдающийся советский военный деятель», как назвала его Долорес Ибаррури, в 1937 году Павлов был назначен начальником Автобронетанкового управления РККА и членом Главного военного совета.

После одного из фильмов о Великой Отечественной войне, в котором было показано, как «умный» Жуков без особого труда в пух и прах разбивает на штабной игре «самоуверенного» и «недалекого» Павлова, у очень многих создалось впечатление, будто Павлов и на самом деле слабо разбирался в тактике. Но это было далеко не так. Он являлся одним из самых лучших теоретиков и танковых сражений и в военном искусстве разбирался вряд ли хуже Жукова, который никогда не воевал умением, а только числом. И именно поэтому Сталин поставил Павлова на самое ответственное стратегическое направление — Белорусское.

Конечно, Мехлис постарался как можно сильнее скомпрометировать Павлова и его окружение. Благо, что опыт в этом далеко не благородном деле у него имелся огромный, и компрометацией военачальников всех уровней он отличался в годы репрессий. Никогда не бывавший в боях, он обвинил Павлова и его ближайших помощников в «трусости», «развале управления», «сдаче оружия противнику», «самовольном оставлении боевых позиций» и во всех других смертных грехах. И именно его гневные формулировки и легли в основу того самого «Постановления», которое унесло жизнь семи генералов.

Конечно, в высшей степени несправедливо сваливать всю вину только на одного Павлова. Но... дело было уже не в Павлове. В свое время Сталин заявил, что если его собственная жена будет вредить делу, он не пощадит и ее. Так что же говорить о Павлове, который вместе с другими военачальниками должен был прикрыть собой все того же Сталина?

Мог ли Сталин найти более мягкие меры для наказания Павлова и всех тех, кто оказался, в конце концов, повинен в страшных поражениях в первые дни войны? Наверное, уже нет. Это был урок не только для самого Павлова, но и своеобразное предупреждение всем другим: кто бы ни был виноват в поражениях, отвечать будете вы!

Даже в эти трагические для страны дни он остался Сталиным, и вместо того, чтобы по-настоящему разобраться в причине всех свалившихся на страну бед, он занялся поисками козлов отпущения и нашел их в генерале Павлове и его командирах. Как и всегда в таких случаях, их избивали и пытали до тех пор, пока они не сознались в участии в военном заговоре против Сталина. В середине июля ему принесли на подпись «Постановление Государственного комитета обороны СССР», согласно которому командующий Западным фронтом и его пять ближайших помощников были приговорены судом Военного трибунала к расстрелу.

Прочитав его, он взглянул на застывшего рядом Постышева.

— Я одобряю приговор, но скажи Ульриху, — произнес он, — пускай он выбросит весь этот хлам о «заговоре». Никаких апелляций. Потом сообщите обо всем фронтам...

Мог ли он поступить иначе? Сказать невозможно. К войне, да еще такой страшной, нельзя подходить с позиций мирного времени. И привыкший к крови Сталин прекрасно знал: панику можно было остановить только крутыми мерами.


* * *

3 июля 1941 года Сталин наконец-то выступил по радио с той самой речью, которую от него вот уже почти две недели ждала огромная страна. На этот раз он отбросил всех официальных «товарищей» и обратился к людям по-христиански: «Братья и сестры!» Наверное, понимал, сейчас не до идеологий и надо затронуть в душах самое сокровенное... Назвав военные успехи Германии «непродолжительным военным выигрышем», он призвал понять глубину нависшей над страной опасности, полностью отрешиться от беспечности и перестроить всю работу на военный лад.

Не обошлось, мягко говоря, и без преувеличений. Да и как иначе оценить заявление Сталина, что, напомнив о славных победах русского оружия над Наполеоном и Вильгельмом II, он поведал о том самом немецком тыле, который якобы представлял собой вулкан, «готовый взорваться и похоронить гитлеровских авантюристов». А чего стоило его заявление о том, что теперь СССР имеет верного союзника в... «лице германского народа, порабощенного гитлеровскими заправилами»?!

Слушая Сталина, можно было подумать, что речь шла не о том самом «германце», который всегда рвался завоевывать другие страны и всегда мечтал о порабощенной России.

На самом деле это было далеко не так. «Они (немцы. — Прим. авт.), — писал известный немецкий историк Себастиан Хаффнер в 1971 году, — ничего не имели против создания Великой германской империи... Однако... они не видели пути, обещающего успех в достижении этой заветной цели. Но его видел Гитлер. И когда позже этот путь, казалось, стал реальным, в Германии не было почти никого, кто не был бы готов идти по нему».

И достаточно посмотреть хронику конца 1930-х годов и ту истерию, с какой «верный союзник Советского Союза» приветствовал своего фюрера, чтобы понять справедливость этих слов. Да, потом Гитлера будут проклинать многие, но отнюдь не из-за того, что он пошел на Россию, а потому что не смог завоевать ее.

Поведал Сталин и о том, что «лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения...» Но... это была святая ложь. Да и что еще оставалось Сталину? Заявить на всю страну, что немцы продолжают свое победоносное продвижение в глубь советских территорий и успешно громят Красную Армию, которая так толком еще и не смогла опомниться от неожиданного, а потому вдвойне сокрушительного удара?

И своей цели Сталин добился: его обращение всколыхнуло всю страну. Хотя были и такие, кто обреченно заявлял: «Поздно говорить о добровольцах, поздно обращаться к народу, когда немцы уже подходят к Москве». Добровольцы и советский народ показали, кто был прав...


* * *

Тем временем отступление советских войск продолжалось. На шестой день войны был взят Минск, 11 июля танковые армии Гудериана форсировали Днепр и устремились к Смоленску, где через несколько дней наши войска оказались в окружении. И здесь обнаружилось полнейшее неумение многих наших военачальников воевать. Вместо того, чтобы атаковать наступавшего противника с флангов, они с какой-то непонятной тупостью отходили вдоль тех самых дорог, по которым рвались к Москве гитлеровцы. Делалось это только для того, чтобы опередить противника и выстроить оборону. Однако ничего из этого не получилось, поскольку наши войска все время опаздывали, и уже 16 июля Гудериан контролировал часть Смоленска.

Сталин тяжело переживал взятие Смоленска. Несмотря на все неудачи, он все же надеялся на то, что его полководцы опомнятся от растерянности и дадут достойный отпор врагу. Но... куда там! Ни о каком взаимопонимании не было и речи, никто не понимал, что происходит, и войска продолжали отступать. Были, конечно, части наподобие гарнизона Брестской крепости, которые совершали чудеса героизма. Но это были исключения.

Армия воевать не умела. Да и где она могла научиться этому искусству? На маневрах, где подобострастные начальники делали все возможное, чтобы в первую очередь понравиться «первому маршалу», который и сам-то мало что понимал в современной войне? И возможно, именно поэтому Сталин в первые полтора года относился ко всем начинаниям своих высших военачальников с явным недоверием.

Но других генералов у него уже не было, и он в жесткой форме потребовал от Тимошенко во что бы то ни стало вернуть легендарный русский город, который всегда принимал на себя самые мощные удары врага. Тимошенко не справился, и разгневанный Сталин решил назначить вместо него Жукова. Однако тот уговорил вождя не делать этого. Когда военачальники вышли от Сталина, Тимошенко недовольно взглянул на Жукова.

— Ты зря отговорил его, — тяжело вздохнул он, — я устал от его упреков...

Вернувшись на фронт, Тимошенко делал все возможное, чтобы оправдать доверие вождя, и в какой-то степени ему удалось приостановить продвижение немцев к Москве. Но, в конце концов, он был заменен генерал-лейтенантом А.И. Еременко, который и возглавил Западный фронт.



ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Летом 1941 года Сталин столкнулся еще с одной весьма неприятной для него во всех отношениях проблемой: массовой сдачей в плен. К началу 1942 года в плену оказалось более четырех миллионов человек. Не мудрствуя лукаво, Сталин решил эту проблему по-своему, и печально знаменитый приказ №270 от 16 августа 1941 года объявил «злостными дезертирами» офицеров и политических должностных лиц, взятых в плен, а их семьи подлежали аресту.

Верный Мехлис тут же издал, по своей сути, бесчеловечную директиву, в которой безапелляционно заявил: «Каждый, кто попал в плен, — изменник Родины». Никакие обстоятельства в расчет не принимались. Более того, смелый лишь в кабинетах Мехлис советовал совершить самоубийство, нежели попасть в плен. Конечно, нам трудно судить о том времени с позиций наших дней. Вполне возможно, что другого выхода не было, и, что бы там ни говорили потом об этом бесчеловечном приказе, свою роль он сыграл, и за последующие годы войны в плен было взять «всего» около двух миллионов человек.

И как знать, не здесь ли кроется трагедия, наверное, самого знаменитого предателя Великой Отечественной войны генерала Власова и названного его именем явления — «власовщины». До недавнего времени во Власове и всех тех, кто примыкал к Русской освободительной армии (РОА), видели только предателей. Хотя это явление, думается, все же гораздо глубже. Да и не во Власове, по большому счету, было дело. Сдача в плен и переход на сторону врага являлись своеобразным протестом против той беспросветной жизни в сталинском концлагере, где люди были обречены на ложь и страх. И если учесть, что против Сталина на стороне немцев сражались около миллиона бывших советских людей, то можно себе представить размах недовольства.

Конечно, грязи среди этого миллиона хватало, как хватало и таких, кого Сталин лишил всего, оставив им лишь право умереть за него. Всех их объявили предателями Родины, да вот только была ли она у них? И что бы там ни говорили, слово «родина» для всех этих людей ассоциировалась не с березками и журавлями, а с репрессиями, тюрьмами и лагерями.

И как это ни печально, но понять их можно. Да и чего тут понимать, если прошедшие победоносной поступью по Европе солдаты и офицеры вернутся отнюдь не в достойную их Великой Победы жизнь, а в тот же самый концлагерь. Конечно, предательство есть предательство, но как тут не вспомнить Ленина, да и самого Сталина, выступавших в 1917 году за поражение в войне собственной страны.

Всегда жившие двойными стандартами большевики потом назовут желание видеть Россию поверженной все теми же немцами тактическим ходом. И не было им никакого дела до охваченной патриотическим чувством страны, которое в 1914 году было ничуть не слабее, чем в 1917-м. «Как велик был подъем национального чувства, — вспоминал о том времени Родзянко, — красноречиво свидетельствуют цифры: к мобилизации явились 96% всех призываемых... Без различия национальностей все поняли, что война эта — народная, что она должна быть таковой до конца и что поражение германского милитаризма является, безусловно, необходимым... Впоследствии прогрессивный блок всеми возможными силами боролся против пораженческого движения, несомненно, насажденного в России германским шпионажем и агентурой».

И не было ничего удивительного в том, что подхваченный большевиками лозунг Ленина за поражение в войне вызывал всеобщее осуждение в стране. Но как только другие люди попытались с помощью внешнего врага отнять у занявшего российский престол Сталина, всех их объявили предателями.

Представим себе на мгновение, что и в 1941 году в Кремле сидел бы кто-нибудь из Романовых. Звал бы подпольщик Коба сражаться и умирать за такую Родину? Ответить, я думаю, нетрудно... Правомерно ли сравнивать царскую Россию с Советским Союзом? Ну а почему нет? Особенно если учесть, что крестьяне, рабочие и интеллигенция стали жить в нем еще хуже. И не только материально. Над каждым из них был занесен топор, который мог опуститься (и опускался!) в любую минуту.

Да и с военными дело обстояло далеко не самым лучшим образом. Какими бы ни были «плохими» царями Иван Грозный, Петр Великий и Александр I, никому из них не пришло в голову уничтожать собственную армию. Да еще накануне самой страшной войны, какую когда-либо видело человечество.

Помимо всего прочего, людей не могло не постигнуть страшное разочарование после первых недель войны. Им говорили, что войны не будет, а она шла. Их заверяли, что их армия и командиры самые лучшие в мире, а они совершенно не умели воевать. Они были уверены, что воевать Красная Армия будет малой кровью и только на чужой территории. Вместо этого кровь лилась рекой, а маршал Ворошилов и не думал переходить границу. Каждый день им вбивали в голову, что в Кремле сидит самый мудрый человек, который все знает и предвидит. И теперь выясняется, что ничего он „не знает и не предвидит.

Давило и осознание того, что именно сейчас все выдающиеся деятели партии и военачальники даже не имели представления, что же теперь делать. Пугала и та мощь, которую немцы обрушили на советскую землю. Играл свою роль и инстинкт самосохранения, который заставлял людей сдаваться в плен, если они даже и были лояльны сталинскому режиму.

Откровенно говоря, ничего удивительного в этом явлении не было. Люди всегда остаются людьми, а война всегда имеет свою обратную и далеко не самую приглядную изнанку. А тем, кто в этом сомневается, я советую вспомнить о тех российских мерзавцах, которые продавали оружие и взрывчатку чеченским боевикам.

Помимо всего прочего, сражавшиеся за Родину люди должны быть уверены в том, что она их никогда не оставит. А она не оставляла их только в одном случае: когда их надо было наказать. Как это случилось с теми, кто выходил из окружения или побывал в плену. Десятки тысяч немцев, англичан и французов вернулись из плена домой, но никого из них за это не расстреляли и не бросили в лагерь. Сталин же устроил второй ад тем миллионам, которые в этом самом аду во многом по его же вине побывали.

Сегодня, конечно, легко рассуждать на эту тему. Но тогда, в 1941-м, на многое смотрели иными глазами, и тем не менее и Власов, и «власовщина» были явлением, как это ни печально, совершенно закономерным.


* * *

10 сентября 1941 года Сталин отдал приказ перейти к жесткой обороне войскам Западного, Резервного и Брянского фронтов. И впервые за все время боев немецкие воска были вынуждены перейти к обороне, что, в свою очередь, позволило выиграть время и как следует подготовить оборонительные рубежи на подступе к столице. Какими бы неумелыми ни были наши бойцы и командиры, но стояли они насмерть, и далеко не случайно именно после Смоленского сражения Сталин стал присваивать наиболее отличившимся подразделениям звание гвардейских.

Тяжелое положение сложилось и на Правобережной Украине, где руководство Юго-Западного фронта намеревалось отступить на левый берег. На что Сталин отреагировал соответствующим образом, о чем и поведал в своей телеграмме члену Военного Совета Хрущеву: «Предупреждаю, что если вы сделаете хоть один шаг в сторону отвода войск на левый берег Днепра, не будете до последней возможности защищать районы УРов на правом берегу Днепра, вас всех постигнет жестокая кара как трусов и дезертиров».

И дело заключалось даже не в угрозе отдать на поругание врагу матерь городов русских. В Киеве находилось много военных заводов, и их потеря могла стать непоправимой. Да, откровенно говоря, и саму мысль о том, что Киев окажется в руках фашистов, была для Сталина недопустима. Потому-то он и воспринял в штыки предложение Жукова сдать во избежание в общем-то уже бессмысленного кровопролития столицу Древней Руси.

— Ну а уже после сдачи Киева, — продолжал Жуков, заметив, как потемнело лицо Сталина, — нам надо как можно быстрее подготовить контрудар и покончить с ельнинским выступом, откуда немцы собираются ударить по Москве...

И вот тут-то Сталин не выдержал. Его хваленая выдержка изменила ему, и он раздраженно воскликнул:

— Какой еще может быть контрудар? И как вы могли додуматься до такой чепухи: сдать Киев?

Не сдержался и Жуков.

— Если вы считаете, — резко ответил он, — что начальник Генерального штаба способен нести только чепуху, то прошу освободить меня от занимаемой должности и отправить на фронт!

Сталин так и сделал. Вместо Жукова был назначен постоянно жаловавшийся на плохое здоровье Шапошников, а сам Жуков стал командующим Резервным фронтом, оставаясь в то же время членом Ставки Верховного Главнокомандования.


* * *

Не успел Сталин отойти от схватки со своим теперь уже бывшим начальником Генерального штаба, как получил новый удар. В самом конце июля ему на стол легла немецкая листовка с изображением его сына Якова. Ее текст гласил: «Это Яков Джугашвили, старший сын Сталина, командир батареи 14-го гаубичного артиллерийского полка 14-й бронетанковой дивизии, который 16 июля сдался в плен под Витебском вместе с тысячами других командиров и бойцов. По приказу Сталина учат вас Тимошенко и ваши политкомы, что большевики в плен не сдаются.

Однако красноармейцы все время переходят к нам. Чтобы запугать вас, комиссары вам лгут, что немцы плохо обращаются с пленными. Собственный сын Сталина своим примером доказал, что это ложь. Он сдался в плен. Потому что всякое сопротивление германской армии отныне бесполезно! Следуйте примеру сына Сталина — он жив, здоров и чувствует себя прекрасно. Зачем вам приносить бесполезные жертвы, идти на верную смерть, когда даже сын вашего верховного заправилы сдался в плен? Переходите и вы!»

О чем думал Сталин, читая эти строчки? Он никогда не питал любви к Якову и всегда считал его, мягко выражаясь, «недоделанным», но его пленение было некстати. Немцы обязательно воспользуются пленением сына вождя, и вся возня вокруг него ему была не нужна.

Вспомнил ли он в эту минуту свой августовский приказ, который гласил, что семьи «командиров и политработников, сдающихся в плен, подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших Родину дезертиров»? Думается, вряд ли. Как и всегда, это писалось для других, и отвечать за своего сына и арестовывать самого себя Сталин не собирался. Конечно, он мог бы заполучить сына живым и здоровым, однако и пальцем не пошевелил, чтобы вызволить его из плена. И когда удивленные его поведением немцы уже после Сталинградской битвы сами обратились к нему с предложением обменять Якова на фельдмаршала Паулюса, Сталин произнес ту знаменитую фразу, перед которой и по сей день преклоняются сталинисты: «Я солдата на маршала не меняю!»

И сегодня так и не установлено, на самом ли деле Яков сдался в плен. Есть версия, согласно которой он был захвачен специально посланными за ним немецкими диверсантами. Но в то же время точно известно, что документов у захваченного (или сдавшегося) в плен Якова не было, и немцы не сразу поняли, кто же попал им в руки.

Вдоволь накричавшись о сдаче в плен сына «верховного заправилы», немцы отвезли Якова в Берлин, где поселили в роскошном отеле «Адлон» вместе с несколькими грузинами-эмигрантами. Однако склонить Якова к сотрудничеству со своей разведкой немцам так и не удалось, и в начале 1942 года его перевели в концентрационный лагерь «Офлаг XIII-D» в Хаммельбурге. В покое его, понятно, не оставили и там, однако Яков стоял насмерть, и его отправили в лагерь смерти Заксенхаузен, где имелось специальное отделение для родственников высокопоставленных лиц из числа противника.

Почти год прожил Яков в этом страшном лагере и, согласно одной из версий, 14 апреля 1943 года покончил с собой после скандала с одним их английских военнопленных. Кушинг, как звали англичанина, обвинил Якова в моральной нечистоплотности, Яков ответил что-то резкое. В ссору включились остальные пленники, один из них по фамилии 0‘Брайен назвал Якова «большевистской свиньей», а Кушинг сильно ударил его по лицу.

Как видно, это явилось последней каплей для никогда не отличавшегося психологическим равновесием Якова, и тем же вечером он демонстративно бросился в нейтральную зону. Охрана открыла огонь. Яков был убит.

«Несколько раз мне удавалось встретиться с Яковом с глазу на глаз, — вспоминал один из товарищей Якова по лагерю австрийский репортер Кейс Хупер. — Он рассказывал о том, что никогда не делал немцам никаких заявлений и просил, если ему больше не придется увидеть своей Родины, сообщить отцу, что он остался верен воинскому долгу. Все, что состряпала фашистская пропаганда, — ложь».

Яков погиб, а легенда о нем продолжала жить. Согласно ей, он каким-то чудесным способом бежал из лагеря и стал партизаном в Италии. Там «капитан Монти», как стали называть Якова, женился на итальянке и красиво погиб в конце войны, оставив двух сирот. Наверное, и самому отцу хотелось бы, чтобы его непутевый сын закончил свою толком не сложившуюся жизнь именно так. Но, увы... то была всего лишь легенда...


* * *

Но все это будет потом, а пока решалась судьба Киева. На этот раз сдать столицу Украины Сталина уговаривали Шапошников и Василевский. Сталин снова ответил отказом и, крайне недовольный военачальниками, обвинил их в поисках линии наименьшего сопротивления. Но уже на следующий день он изменил свое мнение и за ужином вместе с Молотовым, Щербаковым и Маленковым поздравил Жукова с успешной операцией под Ельней, в результате которой немцам пришлось вести тяжелые оборонительные бои. Жуков выслушал поздравления и... заговорил о сдаче столицы Украины.

Сталин не выразил никакого гнева и приказал ему вместе с Тимошенко и Шапошниковым еще раз обсудить вопрос и доложить ему окончательное решение. А когда это было сделано, разрешил... начать частичную эвакуацию войск на левый берег Днепра. Даже сейчас, по словам Василевского, Сталин и слышать не хотел о сдаче Киева, раздражался и выходил из себя. Под горячую руку он снял с должности главкома Юго-Западного направления Буденного, который тоже «стоял» за сдачу Киева.

Проявляя редкое даже для него упрямство, он спорил, выходил из себя и требовал сделать все возможное, а скорее уже невозможное, но Киев не сдавать. Однако все было напрасно. Несмотря на отчаянное сопротивление, советские войска были уже просто не в силах противостоять мощному напору немецких армий, и после мучительных размышлений ночью 18 сентября Сталин подписал приказ, согласно которому войскам надлежало оставить Киевский укрепрайон и переправиться на левый берег Днепра.

Сказать, что Сталин был вне себя от страшной катастрофы на Юго-Западном фронте, значит, не сказать ничего. Он рвал и метал и весь свой далеко не самый праведный гнев излил на Хрущева и Тимошенко, обещав отдать под суд военного трибунала первого и чуть было не отправив в отставку второго.

Конечно, можно упрекать Сталина за его упрямство. Однако надо понимать, что значила для всей страны сдача Киева. Да и те огромные жертвы, которые Красная Армия потерпела в страшных боях, не пропали даром. «Враг, — писал А.М. Василевский, — добился успеха дорогой ценой. Красная Армия в ожесточенных боях разгромила 10 кадровых дивизий противника. Он потерял более 100 тысяч солдат и офицеров... Более месяца сдерживали советские войска группу армии «Центр» действиями на киевском направлении. Это было очень важно для подготовки битвы под Москвой».


* * *

Но беда, как известно, одна не ходит, и едва Сталин отошел от киевской катастрофы, как над страной нависла еще одна и куда более страшная беда. Катастрофическая ситуация сложилась вокруг Ленинграда, и Сталин в своей телеграмме секретарю горкома партии А.А. Кузнецову выражал опасение, что «Ленинград будет сдан идиотски глупо» и с естественным раздражением вопрошал, чем же занят в столь критический момент командующий Северо-Западным направлением Ворошилов. «Они, — писал он, — даже не сообщают о мерах, какие они думают предпринять против такой опасности. Они заняты исканием новых рубежей отступления, в этом они видят свою задачу. Откуда у них такая бездна пассивности и чисто деревенской покорности судьбе? Что за люди — ничего не пойму... Почему богатая ленинградская техника не используется на этом решающем участке? Не кажется ли тебе, что кто-то нарочно открывает немцам дорогу на этом решающем участке? Что за человек Попов (командующий Ленинградским фронтом. — Прим. авт.)? Чем, собственно, занят Ворошилов и в чем выражается его помощь Ленинграду?»

Понять возмущение Сталина можно, и все же на свой чисто риторический вопрос «Что это за люди?», именно он мог бы ответить лучше других. Не он ли горой стоял за Ворошилова, когда его и других «хороших ребят» Троцкий требовал гнать со всех командных должностей? Не он ли видел всю беспомощность «первого маршала» во время финской войны и не снял его с должности наркома обороны? И в конце концов, не сам ли Сталин поставил его руководить Северо-Западным фронтом, прекрасно зная намерение Гитлера сравнять Ленинград с землей?

С каждым днем Сталин возмущался все больше и, в конце концов, выразил все свое негодование в очередной телеграмме Ворошилову и Жданову. «Нас возмущает, — отбросив всякую дипломатию, писал он, — ваше поведение, выражающееся в том, что вы сообщаете нам только о потере той или иной местности, но обычно ни слова не сообщаете о том, какие же вами приняты меры для того, чтобы перестать терять города и станции... Будет ли конец потерям?»

Но все напрасно. Ворошилов оказался не способным ни на что, и, в конце концов, Сталину пришлось заменить его на Жукова, в котором он уже начинал видеть своеобразную палочку-выручалочку. Правда, перед этим Жуков побывал на Западном фронте, где практически без боя сдал Орел. Положение оказалось настолько серьезным, что он был вынужден предупредить Сталина о возможном появлении бронетанковых войск противника под Москвой. И это истинная правда, поскольку уже с 13 октября разгорелись ожесточенные бои на всех оперативно, важных направлениях, ведущих к Москве.


* * *

В справедливости слов Жукова Сталин, а вместе с ним и все москвичи убедились уже очень скоро. Немецкая авиация начала бомбить Москву, и несколько воздушных налетов было совершено и на тот район, где находилась дача Сталина. Одна из бомб упала по ту сторону дачного забора и лишь чудом не взорвалась. Тем не менее Сталин проявлял завидное мужество и после обстрелов появлялся на московских улицах. Конечно, его узнавали и задавали один и тот же вопрос: «Когда же Красная Армия начнет свою победоносную поступь?» И Сталин обещал, несмотря на потери и неудачи, праздник и на московских улицах.

Тем временем немцы приближались к столице, и 16 октября Сталин провел то самое печально знаменитое совещание, на котором говорил о возможном прорыве фронта. Ознакомив соратников с обстановкой, он предложил эвакуировать правительство, важные государственные учреждения, ведущих политических и государственных деятелей и заминировать заводы и фабрики. Одновременно он приказал командующему Московским военным округом генералу Артемьеву подготовить подробный план обороны города.

Да, он много сделал в те дни, и все же, по свидетельству маршала Василевского, тяжелые поражения Красной Армии в октябре 1941 года были следствием неправильного определения Ставкой возможного главного направления основного удара немцев. И ничего удивительного в том не было. Как ни печально, это было скорее закономерным. Кроме опыта специального уполномоченного в Гражданскую войну, которая не имела ничего общего с той войной, с какой ему теперь пришлось столкнуться, Сталин не обладал опытом руководства войсками. А вот упрямства и своенравия хватало.

Да, быстрота в оценке ситуации, обстоятельность, феноменальная память и потрясавшая всех работоспособность Сталина имели значение и для военного дела. Однако политические соображения, особенно относительно власти или престижа, чаще всего перевешивали военные интересы. И все же в самые серьезные моменты, в частности при угрозе окружения Ленинграда и взятия Москвы, он сумел подняться над собственными амбициями.

О серьезных ошибках Сталина писали Жуков и Конев, по мнению которых, в осеннем наступлении немцев, которые уже в начале сентября принялись за подготовку ударной группы на московском направлении, уже не было никакого фактора внезапности.

В середине сентября Сталин вызвал в Москву командующего Западным фронтом генерала Конева и беседовал с ним о чем угодно, но только не об усилении фронта войсками и техникой. К удивлению генерала, на той встрече с Верховным тот не произнес ни единого слова о возможном наступлении немцев, и в то же время Сталин непонятно для чего обсуждал с ним совершенно неуместные для того времени вопросы о строительстве армии и... учреждении орденов Суворова и Кутузова.


* * *

4 октября Конев доложил Сталину о возможном выходе крупных танковых группировок немцев в тыл Западного фронта и угрозе окружения нескольких армий. Сталин внимательно, как, во всяком случае, показалось Коневу, выслушал его, но ничего не ответил.

Непонятное молчание хранил и Генеральный штаб, с начальником которого Конев связался сразу же после разговора со Сталиным. Из-за медлительности Сталина и Ставки армии Западного фронта так и не перешли на Гжатский оборонительный рубеж, а четыре армии были окружены. Но даже после их разгрома в середине октября на пути немецких войск к Москве не был создан новый прочный заслон.


* * *

Немецкие войска шли на Москву, имея в своем распоряжении более чем двукратное преимущество в живой силе и технике. Над Москвой нависла реальная угроза. Большинство правительственных учреждений было переведено в Куйбышев.

В середине октября сопротивление советских войск было сломлено, и снова впавший в панику и потерявший все свое величие Сталин с отчаянием в голосе спросил Жукова: «Вы уверены, что мы удержим Москву? Я спрашиваю об этом с болью в сердце. Отвечайте правду как коммунист». Именно тогда, он, если верить Жукову, приказал Берии пойти через болгарского посла на переговоры с немцами. Растерянный и испуганный, он был готов пойти на новый унизительный Брестский мир, как 20 лет назад на него пошел Ленин. И неизвестно, чем бы вся эта эпопея закончилась, если бы переговоры состоялись.

Да и нужны ли они были Гитлеру? Ведь любые переговоры — это всегда торговля, а зачем ему, чьи генералы уже рассматривали Кремль в свои бинокли, торговаться? Ведь часть ему не нужна, она всегда меньше целого...

15 октября началась эвакуация советского правительства в Куйбышев, что стало причиной повальной паники в столице. Паника усугублялась слухами об отъезде из Москвы Сталина. И слухи имели под собой основу. Для вождя действительно был подготовлен специальный поезд. И даже существует версия о том, что в ночь на 16 октября он покинул столицу. Правда, до Куйбышева он не доехал и, получив, по свидетельству К. Симонова, доклады от командующих фронтов, вернулся в Москву.

Данный вопрос и по сей день волнует всех сталинистов. Один из них, в частности писатель П.Л. Проскурин, так описывает это событие в романе «Имя твое»: «Ему вспомнилось состоявшееся в осень сорок первого решение о необходимости его немедленного отъезда из Москвы в Куйбышев, и в памяти четко возникло утро девятнадцатого октября, Рогожско-Симферопольский тупик, спецпоезд, пустынная платформа, терпеливо ждавшие пришедшие провожать его товарищи... Это был один из немногих моментов в его жизни, когда надо было определить предстоящий шаг настолько безошибочно, что, ка-менно онемевший спиной, он чувствовал безграничную настороженность огромного города, оказавшегося сейчас в самом острие, в самом средоточении мировых потрясений, невиданных по ожесточенности и глобальности пере-крута мировых сил.

Он был лишь смертельно уставший в последние тяжкие месяцы человек, но именно поэтому, именно в тот момент на пустынной платформе Рогож-ско-Симферопольского тупика в непрерывном пугающем двухчасовом хождении, во время которого к нему ни один из присутствующих не решился приблизиться, он не столько умом, сколько сердцем ощутил неимоверный груз ответственности, и никому другому он не мог ничего, ни одной крупицы этого неимоверного груза переложить на плечи; почувствовал еще раз почти живой, гневный крик бессмертного города. Никто не видел его лица; дойдя до края платформы своим неспешным характерным шагом, он, не говоря никому ни слова, круто повернулся, горбясь больше обычного, прошел к своей машине, сел в нее и уехал назад».

И вот здесь возникает очередная загадка. Да, Проскурин — писатель и волен писать все, что ему заблагорассудится. Но так ли это все было на самом деле? В этой связи несколько странно выглядит рассказ бывшего министра авиационной промышленности А.И. Шахурина, который побывал 16 октября в Кремле.

«Вошли члены Политбюро, — писал он в своих воспоминаниях. — Сталин здоровается со всеми, продолжая курить и ходить. Потом остановился и спросил, ни к кому особенно не обращаясь: «Как дела в Москве?» Все молчат, смотрят друг на друга...

Сталин обращается к Щербакову, спрашивает, почему так обстоит дело, не дождавшись ответа, повернулся и опять начал ходить, затем сказал: «Ну это еще ничего, я думал, будет хуже». И добавил, обращаясь к Щербакову: «Нужно немедленно наладить работу трамваев и метро. Открыть булочные, магазины, столовые, а также лечебные учреждения с тем составом врачей, которые остались в городе. Вам и Пронину сегодня выступить по радио, призвать к спокойствию, стойкости, сказать, что работа транспорта, столовых и других учреждений бытового обслуживания будет обеспечена».

И эти в высшей степени странные указания не могут не наводить на определенные размышления. Так говорить мог только человек, который какое-то время отсутствовал в Москве и, вернувшись в нее, ожидал застать столицу в куда более тяжелом состоянии. О чем и говорит его фраза: «Я думал, будет хуже...»

А если учесть и то, что на том же совещании Сталин поинтересовался, куда исчез нарком финансов А.Г. Зверев, который неизвестно по чьему распоряжению уехал в Горький, то предположение о том, что Сталин на самом деле уезжал из Москвы, не кажется таким уж неправдоподобным. Что лишний раз подтверждает катастрофическую ситуацию, сложившуюся под Москвой в октябре 1941 года.



ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

20 октября Сталин подписал постановление ГКО о введении в Москве и прилегающих к ней районах осадного положения. «Нарушителей порядка, — гласил один из пунктов постановления, — немедля привлекать к ответственности с передачей суду военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте».

В те же дни в стране разыгралась очередная драма, и намечавшимся на лето 1941 года очередным грандиозным «процессом военных» Сталин нанес последний удар по уцелевшим высшим военным кадрам. Остается только напомнить, что среди обреченных на заклание очередных «заговорщиков» оказались герои Гражданской войны, участники войны в Испании и боев на Халхин-Голе, самые видные теоретики и практики военного строительства в СССР. Каждый из этих людей являлся самой настоящей легендой и заслуживал отдельной книги.

Нарком вооружения Б.Л. Ванников, помощник начальника Генерального штаба, дважды Герой Советского Союза Я.В. Смушкевич, начальник управления ПВО, Герой Советского Союза Г.М. Штерн, заместитель наркома обороны, Герой Советского Союза П.В. Рычагов, заместитель наркома обороны, командующий войсками Прибалтийского Особого военного округа А.Д. Лактионов, заместитель наркома обороны К.А. Мерецков и многие другие в столь тяжелое для страны время должны были погибнуть не на поле боя, а в холодных подвалах НКВД.

Вполне возможно, что этот процесс затевался уже скорее по инерции, поскольку слишком сложно было остановить кровавый маховик сталинских репрессий, который требовал все новых и новых жертв. Но попавшим под него от этого было не легче. Да еще в то время, когда любой из них смог бы принести много пользы стране.

Обращение с арестованными было соответствующим. «Физические методы воздействия, — вспоминал один из самых отъявленных бериевских палачей Л. Шварцман на собственном суде в 1955 году, — применяли к Мерецкову сначала высокие должностные лица, а затем и я со следователями Зименковым и Сорокиным. Его били резиновыми палками. На Мерецкова до ареста имелись показания свыше 40 свидетелей о том, что он являлся участником военного заговора. В частности, были показания, что он сговаривался с Корком и Уборевичем дать бой Сталину».

«Зверски избитые жертвы, — писал в своей статье «Тайна октября 1941-го» А. Ваксберг, — «признали», в конце концов, то, чего от них добивались. Страшно читать позднейшие показания истязателей о том, как кричал, хватаясь за сердце, Ванников, как в кровь был избит Мерецков, как катался на полу и стонал Смушкевич, как лишился сознания истерзанный Штерн...»

«Кирилл Афанасьевич, ну ведь не было этого, не было, не было!» — умоляюще протягивал руки к Мерецкову на очной ставке корчившийся от боли Лактионов (единственный, кто героически выдержал все пытки) и замолкал, встречаясь с его измученным и потухшим взглядом».

Да и сам Лаврентий Берия якобы говорил: «Для меня было несомненно, что в отношении Мерецкова, Ванникова и других применялись беспощадные избиения, это была настоящая мясорубка. Таким путем вымогались клеветнические показания». На вопрос члена суда полковника юстиции Лихачева: «Вы отдавали себе отчет в том, что избиваете крупнейшего военачальника, заслуженного человека?», Шварцман откровенно ответил: «Я имел такое высокое указание, которое не обсуждается».

Конечно, Сталин был прекрасно осведомлен о всем том, что творилось в подвалах Лубянки. Более того, он дошел до того, что приказал томившемуся в одиночной камере министру вооружения изложить свои соображения (и это врагу народа-то!) относительно мер по развитию производства вооружения в условиях войны.

В конце концов, Сталин освободил Ванникова, Мерецкова и еще нескольких счастливцев, которых доставили из тюрьмы сначала в кремлевский кабинет, а оттуда отвезли в их родные ведомства. Но и здесь речь шла не о какой-то там человечности или исправлении несправедливости. Отнюдь! Перебивший лучших специалистов Сталин очень нуждался в этих людях, заменить которых оказалось уже просто некем. У Сталина хватило прозорливости (о совести рассуждать в данном случае бессмысленно) освободить наиболее талантливых и умелых военачальников, тогда как всех остальных ждала страшная участь. Вслед за правительственными учреждениями их под особым конвоем перевезли в Куйбышев. Несчастные еще томились в пути, а подручные Берии уже читали телеграмму своего шефа: «Никаких судов, по прибытии расстрелять немедленно!»

28 октября из тюрьмы в направлении поселка Барбыш выехало пять крытых машин, в которых сидели два десятка «преступников». Еще пятерых вывезли в пригород Саратова, где их всех и расстреляли из автоматов под грохот работавших автомобильных двигателей. Так уже в военные дни закончилась трагедия 1937 года и были добиты многие видные военачальники...



ГЛАВА ПЯТАЯ

Тем временем обстановка становилась все хуже, и в начале ноября Жуков сообщил Сталину о том, что немцы вот-вот закончат подготовку своих ударных группировок и перейдут в наступление. Сталин приказал опередить немцев и нанести по их группировкам упреждающий удар. Для чего предложил использовать только что вышедшие из тяжелейших боев войска Западного, Калининского и Брянского фронтов.

И напрасно Жуков пытался доказать вождю, что нанесение таких ударов преждевременно и может осложнить всю дальнейшую жизнь. Сталин был непреклонен. «Вопрос о контрударах считайте решенным, — недовольно сказал он. — План сообщите сегодня вечером!»

Как и предсказывал Жуков, контрудары не принесли желаемых результатов, и тем не менее весьма затруднили начавшееся 15 ноября 1941 года наступление на Москву. Несмотря на все усилия, немцам так и не удалось прорвать советскую оборону. Поверивший в Жукова Сталин назначил его командующим Западным фронтом и дал ему полную свободу действий.

Что бы мы сейчас ни говорили о мудрости Сталина и героизме советского народа, страна в те месяцы находилась в шоке. Оно и понятно, великий Сталин, легендарные маршалы Ворошилов и Буденный так ничего и не смогли сделать с перемалывавшей все на своем пути немецкой военной машиной. Конечно, всенародной паники не было, однако растерянности хватало.

Знал ли об этом Сталин? Конечно, знал! Да и как он мог не знать, если и сам растерялся в первые дни войны так, как, наверное, не терялся никогда в жизни. А потому и принял мудрое решение провести в 24-ю годовщину Октябрьской революции парад на Красной площади.


* * *

6 ноября Сталин выступил на посвященном празднику торжественном совещании на станции метро «Маяковская», где откровенно сказал, что «опасность для нашей страны... не только не ослабла, а, наоборот, еще более усилилась». Но в то же время с непоколебимой твердостью заявил, что успехи немцев носят временный характер и связал победу над Гитлером с «появлением второго фронта на континенте Европы».

И все же главную причину поражения гитлеровцев Сталин видел в моральном перевесе советского народа над агрессором. «У нас и не может быть таких целей войны, — заявил он, — как захват чужих территорий, все равно, идет ли речь о народах и территориях Европы или о народах и территориях Азии...» Ну и, конечно же, утверждал он, «неудачи Красной Армии... еще более укрепили как союз рабочих и крестьян, так и дружбу народов СССР...» «Немецкие захватчики, — закончил он свою речь, — хотят иметь истребительную войну с народами СССР. Что же, если немцы хотят иметь истребительную войну, они ее получат. Отныне наша задача... будет состоять в том, чтобы истребить всех немцев до единого, пробравшихся на территорию нашей Родины в качестве ее оккупантов. Никакой пощады немецким оккупантам! Смерть немецким оккупантам!»

На следующий день на Красной площади состоялся военный парад, который до самой последней минуты содержался в тайне.

Рисковал ли Сталин? Конечно, и еще как! Достаточно было всего одному немецкому самолету прорваться в центр столицы, чтобы одним ударом уничтожить все политическое руководство страны во главе с генералиссимусом. Но тот подъем, который мог вызвать (и вызвал) этот парад, перевешивал любой риск. И когда командующий Московским военным округом П.А. Артемьев высказал свои предостережения, Сталин довольно резко ответил: «Во-первых, ни один вражеский самолет не должен прорваться в Москву. А во-вторых, если все же сбросит бомбу, то уберите пострадавших и продолжайте парад».

Что ж, все правильно, на войне как на войне... И кто знает, не пришлось бы на самом деле убирать пострадавших, если бы небо над Москвой утром 7 ноября не было затянуто низкими тучами.

«На вас, — говорил Сталин уходившим с парада прямо на фронт бойцам, — смотрит весь мир, как на силу, способную уничтожить грабительские полчища немецких захватчиков. На вас смотрят порабощенные народы Европы, подпавшие под иго немецких захватчиков, как на своих освободителей. Будьте же достойными этой миссии! Война, которую вы ведете, есть война освободительная, война справедливая. Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Димитрия Донского, Димитрия Пожарского, Кузьмы Минина, Александра Суворова, Михаила Кутузова. Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!»

И надо отдать Сталину должное, он все рассчитал правильно, торжественное собрание, и особенно военный парад, по словам Жукова, сыграли «огромную роль в укреплении морального духа армии, советского народа и имели большое международное значение». Это было особенно ценно хотя бы по той простой причине, что немцы вовсю трубили о падении Москвы и пленении самого Сталина. Но теперь весь мир мог убедиться в распространяемой геббельсовской пропагандой лжи и, насколько это было возможно, воспрянуть духом. А это дорогого стоило...


* * *

Немцы рвались к Москве как одержимые, и Сталин снова спросил Жукова, удержат ли наши войска Москву. И когда тот ответил, что о сдаче Москвы не может быть и речи, но ему необходимы две армии и 200 танков, лицо Сталина прояснилось. «Это неплохо, что у вас такая уверенность, — с явным облегчением сказал он. — Позвоните в Генштаб и договоритесь, куда сосредоточить две резервные армии, которые вы просите. Они будут готовы в конце ноября, но танков мы пока дать не можем».

Резервные армии сыграли свою роль, и тем не менее немцам во второй половине ноября все же удалось продвинуться к Москве. Но оборону они так и не смогли прорвать, и 29 ноября Сталин наконец услышал от Жукова столь долгожданную им фразу: «Противник истощен!»

6 декабря 1941 года Западный фронт перешел в наступление, и впервые с начала войны немцы начали отступать, неся огромные потери. 13 декабря Советское информбюро заявило на весь мир о провале немецкого плана взятия Москвы. Еще через две недели Сталин на совещании Ставки приступил к обсуждению проекта плана общего наступления Красной Армии.


* * *

За четыре года Отечественной войны советские войска одержат много славных побед, но сражение под Москвой и по сей день стоит особняком. Именно здесь, в белоснежных степях под Москвой, был разбит миф о непобедимости немецкой армии и впервые русское воинство осознало, что победа и на самом деле может быть за ним!

«Когда меня спрашивают, — писал в своих воспоминаниях Жуков, — что больше всего запомнилось из минувшей войны, я всегда отвечаю: битва за Москву». Хотя эта самая битва стоила маршалу большого нервного напряжения. Далеко не всегда его отношения со Сталиным были ровными, и очень часто между ними вспыхивали острые конфликты.

Все еще не веривший в способности своих военачальников взявший на себя командование Сталин допустил в первые месяцы войны немало ошибок, и тем не менее тот же Жуков всегда повторял: «И.В. Сталин был все это время в Москве, организуя силы и средства для разгрома врага. Надо отдать ему должное. Возглавляя Государственный Комитет обороны и опираясь на руководящий состав наркоматов, он проделал колоссальную работу по организации необходимых стратегических резервов и материально-технических средств. Своей жестокой требовательностью он добивался, можно сказать, почти невозможного».

После войны будут много говорить об отношениях между Жуковым и Сталиным, особенно об их «идейных» расхождениях в первые месяцы войны. Да, Сталин почти всегда заставлял Жукова делать то, что считал нужным в первую очередь именно он, Верховный Главнокомандующий. Но все же что-то изменилось в нем в те дни. И вот как описывает поведение Жукова генерал

Белов, с которым тот был у Сталина: «Он говорил резко, авторитетным тоном. Можно было подумать, что старшим по званию здесь был он. И Сталин принимал это как должное. На лице его ни разу не появилось что-нибудь похожее на раздражение».

Что ж, все правильно, и каким бы великим ни считал себя Сталин, даже он, наверное, понимал, что Жуков лучше его знает, что надо и чего не надо было делать. Потому и «принимал... как должное». И тем не менее страшная катастрофа первых месяцев войны так, похоже, ничему его не научила. Как и Гитлер, он не довольствовался только одним стратегическим ведением войны и постоянно вмешивался в разработку военных операций.

Когда надо, а чаще всего, когда не надо, Сталин вызывал к себе командующих фронтов даже без консультаций с Генеральным штабом о целесообразности таких вызовов. В самый разгар сражений Сталин вызывал их к телефону и либо отчитывал за «неумение воевать», либо давал очередные ценные указания. Ну а то, что этим самым он только вносит сумятицу и обрекает войска на ненужные жертвы, его не волновало. Привыкнув во времена революции и Гражданской войны к крику, Сталин и сейчас, не доверяя никому, считал, что главное — вселить страх в командиров, чтобы те, в свою очередь, загоняли солдат, не считаясь ни с какими жертвами ради поставленной великой цели.

И как только отгремели последние залпы битвы под Москвой, Сталин лично приступил к подготовке планов контрнаступления. Грандиозного по своим масштабам и... совершенно не подкрепленного ни техникой, ни людскими ресурсами.


* * *

По мысли Сталина, контрудары должны были наноситься на огромной территории от осажденного на севере Ленинграда до окруженного на юге Севастополя. После снятия (непонятно только каким образом) блокады Ленинграда, обе германские группировки армий «Север» и «Юг» должны были попасть в окружение. Что должно было дать толчок к вытеснению из Крыма и с Украины группы армий «Юг».

Маршал Шапошников понимал иллюзорность этих планов, но, больной и осторожный, со Сталиным не спорил. 5 января 1942 года он без каких бы то ни было комментариев зачитал сталинский план общего наступления на заседании расширенной Ставки. А когда Жуков и Вознесенский попытались было внести в него хоть какие-то коррективы, Сталин только досадливо отмахнулся от них. «Что вы впустую тратите время? — сказал им после совещания один из штабных работников. — Директивы уже разосланы по фронтам!»

Сказано — сделано! В январе Красная Армия перешла в общее наступление по фронту длиной почти 4600 километров при средней температуре минус 30 градусов! Воевать было трудно, однако Сталин читал только те донесения разведки, которые выдавали желаемое за действительное, и постоянно посылал своих представителей — Мехлиса, Булганина и Маленкова — на фронты: подстегивать нерадивых командующих. И те подстегивали! Особенно преуспевал Мехлис, ничего не понимавший в военном деле и вносивший больше суеты и неразберихи, нежели столь нужной по тем трудным временам помощи.

Сталин метал молнии, грозил, расстреливал и смещал командующих фронтов, но... все было напрасно, и в конце марта случилось именно то, о чем его предупреждали военачальники и штабные работники. Советское контрнаступление захлебнулось самым печальным образом, и ни одна из поставленных Сталиным задач так и не была выполнена...

Как ни печально, но Сталин не хотел (а вернее, и не мог) понять той простой вещи, что для восполнения катастрофических потерь кампании 1941 года нужно время. Да и как можно было бросаться в бой с открытым забралом, когда к концу ноября 1941 года общее производство советской промышленности сократилось почти двое, германская оккупация уничтожила большинство из того, что было создано в 1930-е годы, а армия понесла огромные потери убитых, раненых и попавших в плен.

Но, увы, и по сей день страдавший революционным нетерпением Сталин ждать не желал. Хотя немецкие войска мало напоминали тех крестьян, которых он насильно загонял в колхозы. Недовольный развитием событий, он приказал Ставке разработать план военных действий на весну 1942 года. Заключение Генерального штаба о переходе армии к обороне ему не понравилось, однако он не стал зачеркивать все сделанное штабными работниками и на этот раз попытался соединить генеральную линию на оборону с «частичными наступлениями». «Давайте не будем засиживаться в обороне, — сказал он на одной из встреч со штабными работниками, — сложив руки, и ждать, пока немцы атакуют первыми. Мы сами должны нанести серию ударов, чтобы предупредить их на широком фронте и расстроить подготовительные мероприятия противника».

Как видно, и здесь сказалось мышление революционера: идти впереди обстоятельств. После того как немецкая армия потерпела первое поражение во Второй мировой войне, потеряв в «белоснежных полях под Москвой» огромное количество живой силы и техники, Сталин окончательно воспрянул духом. Потому и заявил в феврале 1942 года:

«Момент внезапности и неожиданности был израсходован полностью. Тем самым было ликвидировано то неравенство в условиях войны, которое было создано внезапностью... Инициатива теперь в наших руках, и потуги разболтанной ржавой машины Гитлера не могут сдержать напор Красной Армии. Недалек тот день, когда... на всей Советской земле снова будут победно реять красные знамена».

Конечно, здесь слышится все та же эйфория от успехов, и Сталин снова начинал выдавать желаемое за действительное.


* * *

В 1942 году «разболтанная ржавая машина Гитлера» была еще очень сильна, иначе Сталину вряд ли бы пришлось отдать, возможно, свой самый страшный приказ №227, который был более известен как «Ни шагу назад!» Да, немцы понесли жестокое поражение, но благодаря могучему военно-промышленному потенциалу Гитлер сумел в считанные недели не только восстановить военную силу и технику, но даже увеличить! И если в июне 1941 года под ружьем в вермахте находились 5,5 миллиона человек, то к июлю 1942 года он насчитывал уже 6,2 миллиона солдат и офицеров. Увеличилось количество танков, орудий и самолетов.

И по большому счету, дело было не во внезапности, а в том простом факте, что к началу войны вермахт намного превосходил Красную Армию. И если бы даже сам Гитлер назвал Сталину день начала войны, мало бы что изменилось. Нельзя было за полтора года, которые прошли со дня окончания войны с Финляндией, подготовить качественно новую армию.

Как это ни печально, но не было у СССР в те годы ни той самой победоносной армии, о которой пелось в песнях, ни тех самых «первых маршалов», которые должны были повести ее в бой. И надо ли говорить, как переживавшему душевный подъем Сталину понравилось предложение Тимошенко выступить против группы армий «Юг» и вернуть Харьков. Но ему уже и этого показалось мало, и он настоял еще на трех «частичных наступлениях» на Северном и Центральном фронтах и возобновлении Керченской операции для освобождения Крыма.

Сталин был убежден, что Второй фронт будет открыт уже в этом году и отказался даже рассматривать перспективу серьезного наступления немцев на юге, а не в центре, где он приказал сосредоточить войска. Не поколебали его странного упорства и донесения легендарных «Люси» и «Вертера», которые передали в центр немецкие оперативные планы операции «Блю», целью которой являлся Кавказ. Небрежно махнув рукой, Сталин поговорил об очередном немецком «финте», а затем обрушился на разведку за ее неумение как следует работать.


* * *

В отличие от Сталина, немецкое руководство отнеслось к донесениям своей разведки о намерении Сталина наступать на Харьков со всей серьезностью, в результате чего советские войска оказались под угрозой окружения к юго-востоку от Харькова. Но... напрасно Василевский и Тимошенко уговаривали Сталина остановить наступление на Харьков. Тот упрямо стоял на своем, и только 19 мая отдал приказ прекратить наступление. Впрочем, это уже не имело никакого смысла. Наступление и так было отменено. Немцами. Упорство Сталина стоило жизни многим тысячам солдат и офицеров, брошенных им в совершенно бессмысленную бойню, а около 240 тысяч попали в плен.

Но... история учит только тому, что ничему не учит... Верный своим принципам, которые столько раз выручали его в Гражданскую войну, Сталин и не подумал успокаиваться и послал на юг Мехлиса, который должен был сделать все возможное, чтобы привести в надлежащие чувства Крымский фронт и освободить Севастополь. В чувства-то он его привел, да так, что уже очень скоро сам перестал понимать, что происходит на фронте. И когда фон Манштейн атаковал Керчь, 21-я советская дивизия была разбита, в ожесточенных боях потеряно почти двадцать тысяч человек и большое количество военной техники.

Ну а затем наступил черед Севастополя. После двадцати семи дней беспрерывного обстрела оборонительные сооружения города были разрушены, и все 106 тысяч его защитников, за исключением небольшой группы солдат и офицеров, погибли.

Если читатель помнит, то однажды неприятно пораженный представившимся ему страшным зрелищем после кавалерийской атаки Сталин спросил Буденного, нельзя ли делать это все не в столь ужасных формах. Что, казалось бы, говорило о гуманности вождя. Но, увы, то был всего-навсего шок гражданского человека, впервые увидевшего поле боя. Сталин никогда не ценил человеческую жизнь. Что же касается его отношения к жизни солдат во время войны, то оно шокировало даже профессиональных военных, которые хорошо знали ей цену.

Теперь уже никто точно не скажет, скольких жизней стоил отказ Сталина провести соответствующую подготовку в армии перед войной и его совершенно необдуманные приказы, основанные не на точном расчете, а на тех принципах, с помощью которых он когда-то выбивал на Северном Кавказе хлеб. Но то, что счет в этом случае шел на миллионы, не вызывает сомнений...



ГЛАВА ШЕСТАЯ

Летом 1942 года началось второе немецкое наступление. И хотя Сталин знал о плане «Блю», он упорно отказывался верить своей разведке и был неприятно удивлен, когда немцы начали прорыв не на ожидаемом им московском направлении, а пошли на Дон и нефтяные промыслы Кавказа. Ну а пока Сталин пытался переформировать фронты, перебравшийся в Винницу Гитлер принял удивившее своей нелепостью генералов решение. Вместо того чтобы быстро захватить Сталинград, он приказал группе армий «А» взять Ростов, полагая, что именно это станет подготовкой к броску на Кавказ.

Также мало что понимавший в войне как и Сталин, Гитлер совершил роковую ошибку, которая была основана на его слепой уверенности в том, что русские не выстоят и он сумеет провести две масштабные военные операции одновременно. Впрочем, его уверенность основывалась не на пустом месте. С начала 1942 года советские войска терпели одно поражение за другим, и к 23 августа немцы появились в северных предместьях Сталинграда.

Сказать, что Сталин был разъярен, значит, не сказать ничего. И начальник штаба Василевский, и командующий фронтом, и находившийся при нем в качестве политического комиссара Хрущев услышали все, что Сталин думал о них. Когда они предложили начать эвакуацию населения и промышленности через реку, Сталин гневно сказал: «Я вообще отказываюсь обсуждать этот вопрос. Следует понять, что если начнется эвакуация промышленности и минирование заводов, это будет воспринято, как решение сдать Сталинград. По этой причине Государственный Комитет обороны запрещает любые приготовления к взрыву промышленных предприятий или их эвакуации».

Таким образом, по словам Джона Эриксона, Сталин вверг себя, Красную Армию и вообще всех русских «в одно из самых ужасных сражений в истории войны». Отдавая подобный приказ, Сталин, конечно же, не мог не вспомнить, как оборонял Царицын от белоказаков и сумел отстоять его. Точно так же, по его мнению, не жалея ни противника, ни себя, должны были драться его войска и теперь.

Да, героизм советских солдат и офицеров известен, и все они покрыли себя бессмертной славой в сражении на Волге. Но, как знать, что было бы, не отдели Гитлер 4-ю танковую армию от группы армий «Б» и не направь он ее на Кавказ. Ну а когда ее все же вернули, было уже поздно. Укрепившиеся советские войска стояли насмерть, и немцы так и не смогли в течение сентября и октября прорвать линию обороны.

«Его решения, — говорил о Гитлере начальник генерального штаба Галь-дер, — перестали иметь какое-либо отношение к принципам стратегии и операций... Они диктовались его необузданной натурой и следовали его моментальным импульсам, это была натура, не признававшая никаких ограничений для возможностей и которая превращала свое желание в отца своих потребностей».


* * *

Как это ни печально, но и сам Сталин вряд ли являл в этом отношении полную противоположность фюреру, во всяком случае, в первые восемнадцать месяцев войны, когда единолично принимал сомнительные решения и не верил своим военачальникам. И все же он сумел переломить себя и пошел на сближение с небольшой группой своих самых выдающихся военачальников. И в первую очередь с Жуковым. «Чувствуя свою слабость в организации операций, — писал Георгий Константинович в книге «Воспоминания и размышления», — а также под влиянием крупных неудач на юге в 1942 году Сталин предложил мне пост заместителя Верхового Главнокомандующего».

Хорошо помнивший свою совместную работу со Сталиным на посту начальника Генштаба, Жуков отказался, откровенно назвав причину. Но и здесь Сталин сумел подняться над собой. «Обстановка угрожает гибелью страны, — примирительно сказал он, — надо спасать Родину от врага любыми средствами, любыми жертвами. А что касается наших характеров — давайте подчиним их интересам Родины». Да что там говорить, видно, дела действительно были плохи. Никто и никогда не слышал от Сталина подобных речей. А тут: «Давайте подчиним...»

Жуков подчинил. «И надо отметить, — вспоминал он, — с этого момента Сталин почти не принимал решений по вопросам организации операций. Под конец войны, точнее после битвы на Курской дуге, Сталин в целом неплохо разбирался в военных вопросах». Но в то же время он, никогда не видевший современных сражений, так никогда и не смог понять те нужды, какими жили полевые командиры. По той простой причине, что, по свидетельству Жукова, действия воинских единиц меньше, чем армия, оставались для него «темным лесом».

Со временем вождь изобрел весьма своеобразный способ работы, который не подвергал его репутацию Главкомверха никакой опасности. Он стал разрабатывать свои идеи на двух разных уровнях. Один, общий, выражался в наборе общих фраз. «Мы не должны позволить противнику прийти в себя, — говорил он в январе 1942 года на одном из заседаний Ставки. — Мы должны преследовать его на Западе». Второй уровень заключался в корректировке или каких-то уточнений определенного плана. Он делал замечания в виде резюме, в то время как весь план отрабатывался Генеральным штабом. Тем не менее его «одобрение» Сталиным придавало ему особый вес, как и самому Сталину.

Как это ни печально, но даже после Сталинграда, уже начинавший кое-что понимать в военном искусстве Сталин не прекратил отдавать невыполнимые приказы. Что, конечно же, стоило многих жертв. И объяснить подобное можно только русским менталитетом. Ну вошел бы Сталин в положение того или иного командующего фронтом и отменил свой невыполнимый приказ. Что тогда? А тогда его замучили бы этими самыми «положениями».

Сталин и в мирное-то время не щадил людей, и лучшим тому доказательством служит первая пятилетка, то что же было говорить о войне? Никакого послабления! И только так! И кто знает, может быть, мы, в конце концов, и победили только потому, что шли на выполнение самых невыполнимых приказов, в то время как немцы во время обеда не бомбили наши позиции...


* * *

И все-таки Сталин не был бы Сталиным, если бы отдал на откуп военным всю славу. А потому, писал Жуков, «Сталин при проведении крупнейших операций, когда они нам удавались, как-то старался отвести в тень их организаторов, лично же себя выставить на первое место, прибегая для этого к таким приемам: когда становилось известно о благоприятном ходе операции, он начинал обзванивать по телефону командование и штабы фронтов, командование армий, добирался иногда до командования корпусов и, пользуясь последними данными обстановки, составленной Генштабом, расспрашивал их о развитии операции, подавал советы, интересовался нуждами, давал обещания и этим самым создавал видимость, что их Верховный Главнокомандующий зорко стоит на своем посту, крепко держит в своих руках управление проводимой операции.

О таких звонках Верховного мы с А. Василевским узнавали только от командования фронтов, так как он действовал через нашу голову. А когда враг был изгнан из пределов нашей Родины и операции были перенесены на территорию Польши, Восточной Пруссии, Чехословакии, Сталин вообще ликвидировал институт представителей Ставки Верховного Главнокомандования, которые в это время координировали действия группы фронтов, и приказал переключить управление всеми фронтами непосредственно в Ставку».

Но все это будет потом, а пока Сталин продолжал учиться и учить других. Он навсегда запомнил весьма мрачное по содержанию и унылое по форме замечание маршала Шапошникова по поводу победы под Москвой: «Нам все еще нужно осваивать опыт современной войны». Потому и издал 16 октября 1942 года приказ №325. По сути, это был даже не приказ, а руководство к действию, основанное на тщательном анализе причин предыдущих неудач. Он устанавливал новые самостоятельные задачи для танковых и механизированных частей. И спланированная операция по переходу в контрнаступление под Сталинградом показала, что наконец-то наступил качественный перелом в военном и тактическом мышлении. И благодаря им советские войска отстояли Сталинград и сумели окружить двадцать две немецкие дивизии. И именно эта победа стала началом коренного перелома во Второй мировой войне.

Надо ли говорить, какое значение имела эта самая выдающаяся победа во Второй мировой войне для Советского Союза! Как-никак, и именно там, в заснеженных царицынских степях, был окончательно развеян миф о непобедимости немецкой армии.

Для всех советских солдат, начиная от рядового бойца и кончая командующим армии, эта победа означала преодоление психологического барьера и освобождение от того постоянного страха, который подрывал их уверенность в себе и мешал воевать. По-иному взглянули на Красную Армию и союзники, которые были уверены в том, что после сталинских чисток она так и не сможет прийти в себя.


* * *

И все же наибольшее впечатление победа под Сталинградом, надо полагать, произвела на самого Сталина. Давно он не испытывал такой эйфории, как в февральские дни 1943 года!

Оно и понятно: его отказ признать угрозу германского вторжения, временная потеря самообладания, когда это случилось, его требование стоять насмерть и «атаковать, атаковать, атаковать»; опора на старых дружков, вроде Ворошилова и Буденного, политиков без всякого венного опыта, вроде Жданова, или карьеристов, вроде Мехлиса и Кулика, которые должны были следить за тем, чтобы его приказы выполнялись, — все это было, по сути, не чем иным, как выражением недоверия к боеспособности Красной Армии, чьи лучшие кадры он уничтожил. Но теперь, когда забитая до полусмерти им армия начала сокрушать непобедимые немецкие полчища, он мог смело говорить, что был трижды прав, когда покончил со всеми этими немецкими шпионами тухачевскими и блюхерами! Армия стала только сильней!

На успехе сталинградского наступления сказались и те новые отношения между Сталиным и руководством армии, которые начинали постепенно складываться во второй половине 1942 года, когда Сталин стал понимать, что, продолжая планировать военные операции, он погубит и армию, и страну.

Появились новые люди и в окружении Сталина, что можно было сравнить с прорывом неприступной обороны, поскольку с самого начала войны он доверял только Тимошенко и Шапошникову, бывшему полковнику царской армии. Это был единственный военный, к мнению которого Сталин хоть как-то прислушивался. Спокойный и выдержанный Шапошников производил впечатление скорее не силой своей личности, ее у него не было, а сочетанием той логики и опыта, с какими он обосновывал свои решения. Сталин по-своему уважал Шапошникова, и это был единственный человек в стране, к которому он обращался по имени отчеству и разрешал ему курить в своем кабинете.

С лета 1942 года в сталинском окружении появились Жуков, Василевский, Воронов и Антонов. Не забыл вождь и о Хрущеве, Жданове и Маленкове и продолжал посылать их на фронт в качестве своих политических представителей, а если говорить проще, то в роли своеобразного «государева ока». Но в то же время он сделал и то, что обязан был уже давно сделать: упразднил контрольные функции политических комиссаров, отменив тем самым самую порочную систему «двойного командования», чем выбил почву из-под ног таких проходимцев, как ненавистный всем Мехлис.

Так в армии было восстановлено нарушенное еще в марте 1917 года единоначалие, и теперь за все отвечал только командир.


* * *

Сталинград стал переломным пунктом во Второй мировой войне, и после катастрофы на Волге мало уже кто сомневался в победе Советского Союза.

Сталин окончательно воспрянул духом, и все же многие его успехи были обусловлены не только героизмом солдат и офицеров, но и тем, что происходило в стане его противника. И в том, что так победоносная война была проиграна, была вина и Гитлера, который точно так же, как и Сталин, мало что понимал в военном деле и куда чаще руководствовался политическими интересами, нежели реальной обстановкой на фронтах. Иначе вряд ли бы без особых раздумий он предпринял военные действия на Балканах и в Северной Африке как раз в период наращивания сил на Востоке. В результате война с Советским Союзом началась на полтора месяца позже, что, конечно же, отразилось на ней самым отрицательным образом.

Впрочем, дело было не только в отсрочке, которая подвергла операцию «Барбаросса» значительному риску. Она-то как раз оказалась оправданной по причине затянувшейся зимы 1941 года в России. И весенняя распутица, так или иначе, не позволила бы немцам начать наступление раньше.

Куда хуже было то, что операции в Югославии, Греции и на Крите привели к тому, что из-за горных дорог многие танки и транспортные средства оказались серьезно поврежденными; в свою очередь, это означало, что группа армии «Центр» начала наступление на Украину, лишенная трети своей танковой мощи. Кроме того, потери, которые немцы понесли при нападении на Крит, отвратили Гитлера от мысли использовать воздушно-десантные войска в крупномасштабных операциях против СССР.

Таким образом, решение Гитлера предпринять наступление на Балканы во время наращивания сил по плану «Барбаросса» в известной степени привело к неуспеху «блицкрига» на Востоке. Как известно, будучи преемником фон Гинденбурга в качестве Верховного Главнокомандующего, Гитлер взял на себя непосредственное командование вермахтом, став Верховным Главнокомандующим армии, флота и авиации. Заодно он упразднил пост военного министра.

Бывший отдел вермахта в военном министерстве стал Верховным командованием вооруженных сил (ОКВ), а по сути, военным штабом Гитлера. Само собой разумеется, что этот самый штаб стал вполне самостоятельным, а порою и соперничающим с Верховным командованием армии (ОКХ), по традиции выступавшим в качестве советника правителей Пруссии, а затем и всей Германии.

Тем не менее создание ОКВ отнюдь не означало, что Гитлер предоставил ему полную независимость и позволил тот престиж, каким пользовался ОКХ и его генеральный штаб. И, избрав начальником ОКВ генерала Вильгельма Кейтеля, который не смел даже возразить фюреру, он дал ясно понять, кто в доме хозяин. Когда бывшего военного министра фон Бломберга спросили, способен ли Кейтель занять столь в общем-то важное место, тот махнул рукой.

— О нем и говорить нечего, — пренебрежительно заметил фон Бломберг. — Он просто заведующий моей канцелярией.

На что Гитлер ответил:

— Это как раз тот человек, который мне нужен!

5 декабря 1940 года ОКХ представило Гитлеру план, который предусматривал центральное направление главного удара немцев, где армейская группа армий «Центр» фон Бока имела в своем составе две танковые группы, и еще одна была разделена между двумя другими армейскими группами. Их первой задачей было окружение советских войск под Минском, а второй, после перерыва для восстановления сил, — «окончательное и решительное», по словам Гальдера, «наступление на Москву». В то время как армейская группа «Север» фон Лейба должна была очистить прибалтийские страны и взять Ленинград, в армейская группа «Юг» Рундештеда — овладеть Киевом.

План Гитлер утвердил, но вместо захвата Москвы потребовал прежде всего окружить советские войска до того, как они начнут отступать. И после окружения группа армий «Центр» должна была повернуть одну из своих танковых армий на север и помочь группировке «Север» отрезать прибалтийские страны и захватить Ленинград. Другую же танковую армию надлежало отправить на юг в помощь группе армий «Юг» и помочь окружить советские войска на Украине. В конце июля немецкая армия остановилась для ремонта техники и пополнения личного состава. Несмотря на значительные успехи, выполнить основные цели — захватить Ленинград, Москву и Донецкий бассейн — ей не удалось.

Снова пришлось корректировать планы группы «Центр» фон Бока до того, как обе танковые армии закончат ремонт. Да, первоначальный план предусматривал наступление на Москву. Однако после того как армии достигли Смоленска, фон Бок и командиры танковых групп возвратились к тому, чтобы, согласно классической военной доктрине, разгромить главные силы русских там, где они были сконцентрированы, — на подходах к столице. А вовсе не для того, чтобы взять Москву, как они сами утверждали. Гитлер же склонялся в первую очередь к освобождению прибалтийских государств и захвату Ленинграда и усилению натиска на юго-восток в направлении Киева и Днепра, намереваясь лишить СССР сельскохозяйственных и промышленных ресурсов, открыв, таким образом, путь на Кавказ. Но в самый неподходящий момент он заболел дизентерией, а когда выздоровел, то вдруг узнал, что, воспользовавшиеся его болезнью, генералы приостановили военные действия и принялись обсуждать поставленные им задачи в своих докладных записках.

Гитлер рассвирепел. Все его так и не исчезнувшие подозрения в отношении военных вспыхнули с новой силой, и он продолжал настаивать на своем. Мотивируя свое решение, он с презрением писал, что «только ум, покрытый плесенью отживших теорий, не способен видеть выгоды на юге».

Военные же усматривали в капризах фюрера совсем иные причины, и откровеннее всех остальных выразился по этому поводу Йодль. «Гитлер, — сказал он в одной из частных бесед, — питает инстинктивное отвращение к тому, чтобы идти по стопам Наполеона. Москва навевает на него мрачные настроения. Он опасается борьбы с большевизмом не на жизнь, а на смерть». Впрочем, после долгих споров и скандалов был найден компромисс и принято решение продолжить наступление на Москву, но только после того, как будет осуществлен прорыв на Украине.

Да, удар немцев был страшен и даже привел советские войска на грань катастрофы, но... не сломил их. В результате споров Гитлера с генералами время было упущено, и советское командование получило возможность передышки, которой оно сумело прекрасно воспользоваться. Тем не менее и под Москвой, и на Украине, и под Ленинградом сложилась трагическая обстановка. 2 декабря Гальдер записал в дневнике, что русская оборона достигла высшей точки напряжения и у русских не осталось больше свежих сил.

Но все это было далеко не так. И когда 5 декабря столбик ртути в термометре упал за отметку 30 градусов, командующий 2-й танковой армией генерал Гудериан вдруг понял, что его войска далее не в состоянии продолжать наступление и их надо как можно скорее отвести на другой рубеж. Особенно это стало ясно после начала в тот же день советского наступления. Тогда гораздо более привычные к морозам советские войска, включавшие в себя значительные силы, выведенные с Дальнего Востока, впервые заставили немцев отступать. «Только тот, кто видел бесконечные, заснеженные поля России в ту зиму наших бед, — писал позже Гудериан, — кто чувствовал на лице тот ледяной ветер, может правдиво судить о тех событиях».

Тем не менее Гитлер запретил отступать и снял с должности командующего группой армий «Центр» генерал-фельдмаршала фон Бока, а когда поспешивший навстречу с ним Гудериан попытался объяснить отчаянное положение его войск, фюрер пожал плечами: «А разве гренадерам Фридриха Великого нравилось умирать за свою страну?»

Следом за фон Боком Гитлер снял с должности Гудериана и другого выдающегося танкиста Хёпнера, отобрав у него все награды и льготы и запретив носить военную форму. Был отправлен в отставку и командующий группой армий «Север» фельдмаршал фон Лейб, за ним, после отхода из Ростова, последовал и Рундштед.

Гитлер пошел по стопам Сталина и приказал своим генералам стоять насмерть. И те стояли, еще более укрепив убеждение фюрера в том, что может совершить его непреклонная воля вопреки мнениям специалистов. Но, как и всегда в таких случаях, это был сиюминутный успех. Воля волей, но в современной войне на первое место все же давно уже вышли стратегический план и правильная оценка ситуации, чего Гитлер как раз и не хотел понимать.

Он и слышать не желал о том, что из-за больших расстояний в России и отвратительных дорог немецкая армия уже не могла показать всего того, на что была способна, и «блицкриг» был обречен. Да и о каком «блицкриге» могла идти речь, если только группе армий «Центр» на удовлетворение ее каждодневных потребностей требовалось 25(!) товарных поездов. В то время как нормой для нее были всего каких-то 8 поездов.

Войск у Гитлера хватало, но беда в том, что их оказалось явно недостаточно по отношению к масштабам войны. Военно-воздушные силы должны были вести боевые действия на огромном протяжении от Ленинграда до Черного моря, что уже заранее предопределяло их неудачу. И, конечно, асы Геринга даже при всем своем желании не могли воевать с такой же эффективностью, с какой они сражались в Польше, Франции и той же Югославии.

Отрицательную роль сыграло и то, что, сделав фон Браухича козлом отпущения, Гитлер, подобно Сталину первых месяцев войны, начал осуществлять личный контроль за операциями на Восточном фронте из своей штаб-квартиры в Растенбурге, расположенном в Восточной Пруссии.

В декабре 1941 года Гитлер оказался в весьма тяжелой ситуации. Прежде всего из-за начавшегося наступления Красной Армии и уничтожения японской авиацией американской военно-морской базы в Перл-Харборе. И теперь перед фюрером стояла дилемма: что же ему делать дальше — возобновить наступление или остановиться на том, что уже завоевано?

Он выбрал первый вариант и потребовал, чтобы весной 1942 года войска продолжили наступление и сделали то, чего им не удалось при первой попытке. Опасался он и своих японских союзников с их азиатским коварством. Потому и следил с таким подозрением за начавшимися переговорами между Токио и Вашингтоном. И он очень боялся, что заключенное на этих переговорах соглашение может серьезно изменить стратегический расклад и дать США большую свободу в деле поддержки Англии и СССР против Германии.

И ничего удивительного в этом не было, поскольку американцы и без того уже поддерживали британские и советские военные усилия. В 1940 году США передали Британии 50 эскадренных миноносцев, а в марте 1941 года последовал акт о ленд-лизе, под который попадала и Россия. Особенно если учесть то, что между немецким подводным флотом и американскими надводными кораблями уже велась самая настоящая война.

До декабря 1941 года Гитлер не шел на открытую конфронтацию с Вашингтоном, но после разгрома американского флота в Перл-Харборе даже не сомневался, что США увязнут в войне на Тихом океане и перестанут помогать Англии и СССР. Потому и объявил 11 декабря войну Соединенным Штатам.

В значительной степени столь опрометчивый поступок Гитлера лежит в области психологии. Весьма удрученный провалом наступления на Москву, он воспрянул духом только после разгрома американского флота, увидев в этом волю Провидения.

Объявив войну США первым и, по всей видимости, опередив американцев, Гитлер однозначно считал, что, в какой уже раз применив свою излюбленную тактику внезапности, он перехватил психологическую инициативу и восстановил веру нации в ее фюрера. Что же касается экономики, то... Гитлер так и не смог осознать, на что способна могучая Америка, поскольку она, по его мнению, являлась «обществом, испорченным евреями и неграми», с «вырождающейся демократией» в придачу.

И вполне возможно, что именно две ошибки Гитлера в декабре 1941 года — решение о возобновлении активной войны в России и объявления войны Соединеным Штатам — сыграли роковую роль в его судьбе. Поскольку он был по-прежнему уверен, что до конца 1942 года американцев в Европе не увидит, а к этому времени уже сумеет покончить с большевиками.

Потому и взял на себя обязательство в директиве от 5 апреля 1942 года «окончательно уничтожить Красную Армию и основные источники советской мощи решительным прорывом на юг», который должен был вывести вермахт на Кавказ с его нефтью. Что, конечно же, было уже нереально и привело к гибели целой армии под Сталинградом.

С целью «воспитать армию в национал-социалистическом духе», поскольку ни один его генерал не был способен на это, Гитлер решил взять на себя командование армией, что, естественно, усугубило и без того тревожную обстановку в гитлеровском военном руководстве. И к нему можно в полной мере отнести то, что писал в своих мемуарах о Сталине маршал Василевский, заместитель начальника Генерального штаба Шапошникова:

«Сталин выражал большое неудовлетворение работой Генерального штаба... В то время действия Сталина страдали просчетами, порой весьма серьезными. Он был неоправданно самоуверен, упрям и не желал никого слушать. Он переоценивал свои знания и способность руководить непосредственно ведением войны. Он очень мало полагался на Генеральный штаб, мало использовал умение и опыт его сотрудников. Часто без всякой причины он мог произвести поспешные замены в высшем военном руководстве. Сталин вполне справедливо требовал, чтобы военные отходили от устарелых стратегических концепций, но сам приходил к этому не так быстро, как хотелось бы нам».

И вся беда была в том, что мало того, что ни Сталин и ни Гитлер не имели ни военного образования, ни опыта, они и войну-то себе представляли только по картам. Так они ею и руководили, устраивая разнос любому, кто осмеливался только заикнуться о своем несогласии или не сумел выполнить заранее неисполнимый приказ.

Как и Сталин, Гитлер выслушивал только те донесения разведки, в которых речь шла о том, что хотел слышать он сам. И в то же время он был убежден, что исход будет определяться не столько материальными ресурсами, сколько волею победить. Он так и не смог (или не захотел) осознать той простой вещи, что любая война есть категория экономическая и никакая сверхволя к победе не могла компенсировать Германии отсутствие собственных сырьевых ресурсов, и что даже при всем его желании страна не способна соперничать с объединенными ресурсами СССР, США и Британского содружества наций.

В отличие от Сталина, Гитлеру приходилось думать не только о Восточном фронте, но и о других театрах военных действий. И именно здесь сказалось его неумение мыслить стратегически, что и выразилось в его не слишком серьезном отношении к военно-морскому флоту и сражению за обладание Атлантикой. А когда он все-таки спохватился, было уже поздно.

Начало второго немецкого наступления летом 1942 года и победы Ман-штейна еще более укрепили мнение Гитлера о возложенной на него «великой миссии» и неверием в забуксовавших под Москвой военных. И теперь он даже не сомневался в том, где надо наносить главный удар. Потому и двинул свои войска не на Москву, как того ожидал от него Сталин, а на Дон и захват важного стратегического центра, каким являлся Сталинград, после овладения которым перед его армиями открывалась прямая дорога на нефтяной Кавказ.

Германский план предусматривал продолжение движения группы армий «Б» к Дону, которые должны соединиться с группой армий «А» на юге и овладеть Сталинградом.



ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Сталин судорожно пытался вместе со своей Ставкой реорганизовать свои фронты и уйти еще от одного окружения в излучине Дона. Но когда передовые части немецких амий, двигавшиеся на Восток через низовья Дона и Донца, наконец-то соединились, Гитлер совершенно неожиданно для всех оставил идею продвижения на Сталинград и приказал группе армий «А» овладеть Ростовом, что, по его мысли, явилось первым шагом к подготовке удара по Кавказу.

Как только был взят Ростов, группа армий «А» получила новый приказ наступать по восточному берегу Черного моря в направлении Батуми, в то время как 1-я и 4-я бронетанковые армии были выделены из группы армий «Б» и получили указание идти на кавказские нефтяные промыслы в Майкопе, Грозном и в конечном итоге в Баку. Это привело к тому, что группа армий «Б» оказалась сильно ослабленной, поскольку осталась без большей части бронетанковых средств, столь необходимых для захвата Сталинграда и перекрытия важнейших автомобильных и железнодорожных коммуникаций между Кавказом и Центральной Россией.

Да, Гитлер был преисполнен точно такой же решимости, с какой Сталин поставил задачи отстоять названный его именем легендарный город. Но... не сумел. И, вполне возможно, что отправленная им на Кавказ 4-я армия смогла бы в июле овладеть Сталинградом. Но сделать это после своего возвращения у нее уже не было сил. Как это ни печально, но и Сталин, и Гитлер не ограничивались одним только стратегическим руководством войны и постоянно вмешивались в военные операции.

Командующих вызывали с фронтов, часто даже не поставив в известность об этом Генеральный штаб и их непосредственных начальников. В любой момент их могли вызвать к телефону, нередко в самый разгар сражений, чтобы выслушать чаще всего незаслуженный ими нагоняй от вождей за невыполнение совершенно нереального приказа или получить новые, не менее фантастические указания.

При этом ни Сталина, ни Гитлера совершенно не волновало то, что они своими дилетантскими указаниями только мешают работать и вносят ненужную сумятицу. Оба вождя никому не верили, кроме самих себя, и своей главной задачей считали вдохновлять, а чаще всего вселять страх в офицеров, чтобы они, в свою очередь, загоняли солдат до пределов человеческой выносливости, а если надо, то и за их пределы.

Что же касается военных, то Гитлер невзлюбил их еще больше и был теперь уже совершенно уверен в том, что их профессиональная подготовка научила их прежде всего выискивать трудности и возражать. В отличие от того же Сталина, который, по большому счету, наступил на горло собственной песне и, перестав строить из себя военного гения, установил-таки в общем-то нормальные рабочие отношения с самыми выдающимися советскими военачальниками, Гитлер до конца своих дней так и не научился видеть не желаемое, а действительное.

Конечно, все сказанное выше вовсе не умаляет героизма советских солдат и офицеров, которые проявляли чудеса героизма и стояли насмерть за каждый метр родной земли. И все же даже сегодня никто не может с уверенностью сказать, каковы были бы результаты первых двух лет войны, если бы во главе немецкой армии стояли профессиональные военные...


* * *

Нельзя не сказать и вот еще о чем. Гитлер так и не смог осознать правильно использовать недовольных сталинским режимом. И вместо того чтобы всячески располагать население оккупированных районов к новой власти, Гитлер и Гиммлер подписали 7 декабря 1941 года приказ «Мрак и туман», который предусматривал зачистку завоеванной территории. Что и делалось с большим знанием дела.

Так немцы развязали «коричневый террор», который по своему размаху превзошел все ужасы «красного террора». Массовые казни осуществлялись четырьмя отрядами спецакций — А, В, С и Д. И больше всего страдали отнюдь не евреи и коммунисты, а те, которых принято называть простыми людьми. А ведь в том же немецком руководстве имелись трезвые головы, которые, убедившись, что в Советском Союзе достаточно оппозиционно настроенных режиму людей, считали необходимым изменить проводимую в отношении славян политику.

И далеко не случайно заместитель начальника политического департамента Остминистериума Отто Бройтингам писал в своем докладе осенью 1942 года: «Вступив на территорию Советского Союза, мы встретили население, уставшее от большевизма и томительно ожидавшее новых лозунгов, обещавших лучшее будущее для него. И долгом Германии было выдвинуть эти лозунги, но это не было сделано. Население встречало нас с радостью, как освободителей, и отдавало себя в наше распоряжение...

Обладая присущим восточным народам инстинктом, простые люди вскоре обнаружили, что для Германии лозунг «Освобождение от большевизма» на деле был лишь предлогом для покорения восточных народов немецкими методами... Рабочие и крестьяне быстро поняли, что Германия не рассматривает их как равноправных партнеров, а считает лишь объектом своих политических и экономических целей...

С беспрецедентным высокомерием мы отказались от политического опыта и... обращаемся с народами оккупированных восточных территорий как с белыми «второго сорта», которым провидение отвело роль служения Германии в качестве ее рабов... Не составляет отныне секрета ни для друзей, ни для врагов, что сотни тысяч русских военнопленных умерли от голода и холода в наших лагерях...

Сейчас сложилось парадоксальное положение, когда мы вынуждены набирать миллионы рабочих рук из оккупированных европейских стран после того, как позволили, чтобы военнопленные умирали от голода, словно мухи...

Продолжая обращаться со славянами с безграничной жестокостью, мы применили такие методы набора рабочей силы, которые, вероятно, зародились в самые мрачные периоды работорговли. Стала практиковаться настоящая охота на людей... Наша политика вынудила как большевиков, так и националистов выступить против нас единым фронтом...»

Конечно, в высшей степени бессмысленно задаваться вопросом, как закончилась бы война, если бы немецкое руководство повело себя более разумно и постаралось бы привлечь на свою сторону население. По той простой причине, что нацисты не могли вести себя иначе, поскольку тогда не были бы нацистами. Именно поэтому они и не использовали ту опору, на которую в случае иной политики могли бы рассчитывать. Что, в свою очередь, отталкивало от них тех, кто надеялся на освобождение от Сталина и лучшую жизнь. А те, кто все-таки перешел на их сторону, очутились в безнадежном положении, поскольку были обречены. Для немецких фашистов они так и остались представителями расы неполноценных славян, а для соотечественников стали предателями.

Надо отдать должное и советской агентуре, которая постоянно распускала слухи о том, что после войны очень многое в стране изменится: распустят ненавистные колхозы и перестанут сажать в тюрьмы. Другое дело, что не все верили в эти сказки. Особенно те, кто вдоволь нахлебался сталинского демократизма. Что же касается коммунистов, то их действительно уничтожали, но... далеко не всех. Как правило, это были политкомиссары, приказ о ликвидации которых существовал на самом деле.

А вот многие из тех, кто грелся в свое время во всевозможных райкомах, не пропали и при новой власти и наперебой предлагали немцам свои услуги. В чем и не было ничего удивительного, поскольку в кровавых чистках 1930-х годов уцелели только те, кто с удивительной ловкостью менял взгляды и приспосабливался к новым условиям.

Более того, очень многие работники НКВД очутились на работе в гестапо, куда их весьма охотно брали. По той простой причине, что спецслужбы всегда плевали на идеологию и куда больше ценили не демагогов, а истинных профессионалов. А кто мог лучше бывших чекистов знать местные условия и людей? Облегчало немцам задачу и то, что у большинства этих людей, прошедших страшную школу сталинских застенков, где убивали без суда и следствия ни за что, никакой морали уже не было.

Ну и наконец среди тех, кто шел на работу к фашистам или сдавался в плен, были люди, ненавидевшие Сталина. Именно из таких немцы и подыскивали человека, который смог бы стать во главе Русской Освободительной Армии.

Одним из таких кандидатов стал командующий 19-й армией Михаил Федорович Лукин. Один из героев сражения за Смоленск, он был ранен и попал в плен. Его выходили, после чего он предложил Гитлеру создать альтернативное русское правительство для борьбы «против ненавистной большевистской системы». «Если это действительно не завоевательная война, — говорил он, — а поход за освобождение России от господства Сталина, тогда мы могли бы стать друзьями...».

Надо отдать Лукину должное, если он и заблуждался насчет «похода за освобождение», то недолго. Уже зимой 1942 года он понял, что ни о какой дружбе с нацистами не может быть и речи и от какого бы то ни было сотрудничества с ними отказался. Но самым интересным во всей этой истории было то, что Сталин не тронул его и, продержав несколько месяцев под следствием, оставил ему генеральское звание.

Вряд ли речь может идти в данном случае о какой-то там гуманности Сталина. Эта категория для него так навсегда и осталась неизвестной, а вот ради пропаганды опальному генералу жизнь оставить было можно, чтобы вернуть сотни тысяч русских солдат и офицеров, оказавшихся за границей.

Расставшись с Лукиным, немцы стали подыскивать ему замену. И очень скоро нашли ее в лице командующего 2-й Ударной армией (Волховский фронт) генерал-лейтенанта Андрея Андреевича Власова. Бывший крестьянин и воспитанник Нижегородской семинарии встретил войну командиром дислоцированного на Украине 4-го моторизованного корпуса. Под Москвой он командовал 20-й армией, и здесь мнения разделились. Сталинисты и по сей день уверены, что Власов проболел всю кампанию, в то время как другие историки отмечают, что именно там генерал заявил о себе как об одном из самых талантливых и популярных командиров.

Мы не хотим дискутировать на эту тему, но все же отметим, что вряд ли бы совершенно бездарного генерала Сталин поставил во главе 2-й Ударной армии, которой надлежало деблокировать Ленинград. Однако деблокирования не произошло. В результате полностью проваленной Ставкой Любанской операции армия Власова попала в окружение и почти полностью была уничтожена. Сам генерал после долгого блуждания по болотам попал в лагерь для высшего командного состава под Винницей. Вместе с командиром 41-й дивизии полковником Боярским составил доклад, в котором писал о том, что большинство населения и армии приветствовало бы свержение советского режима, если бы немцы создали в России национальное государство. Так было положено начало «власовскому» движению, на него обратили внимание в отделе «Вермахт-пропаганда», и уже очень скоро была выпущена первая листовка за подписью Власова.

Вслед за листовкой появилась «Смоленская декларация», в которой объявлялось об организации в Смоленске Русского комитета и РОА.

«В Смоленск, — пишет В. Шамбаров в книге »Государство и революция», — в адрес несуществующего Русского комитета посыпались письма граждан, пошли ходоки, чтобы установить с ним контакт. Приезжали добровольцы, разыскивая, где можно записаться во власовскую армию. И солдаты — «хиви», бойцы разных «Остгруппен» оживились: теперь вроде было, за что воевать... Без согласования с руководством рейха, по прямым договоренностям с военным командованием на местах были предприняты поездки Власова по оккупированным территориям...

Встречали его восторженно. Залы, где он выступал, были переполнены, толпа прорывала полицейские кордоны, подхватывала генерала и несла его на руках. Власов говорил о цели своей борьбы — создании независимого национального государства. Отвечая на вопросы, часто вынужден был выдавать желаемое за действительное, например, что немцы «в союзе с русскими» помогут сбросить диктатуру Сталина так же, как русские помогли Европе освободиться от Наполеона. Дипломатично лавировал, отмечая, что пока русские антикоммунисты вынуждены быть «гостями немцев», но после победы немцы в России будут лишь гостями. Однако на вопросы, не превратит ли Германия страну в свою колонию, отвечал однозначно — иностранного господства Россия не потерпит ни в какой форме».

Подобные речи не нравились фюреру, и он устроил Кейтелю самую настоящую выволочку. «Мы, — заявил он, — никогда не создадим русской армии, это химера...» Недовольный вольнодумием Власова Кейтель тут же издал приказ, который гласил: «Ввиду неквалифицированных бесстыдных высказываний военнопленного генерала Власова во время поездки в Северную группу войск, происходившей без ведома фюрера и моего, перевести его немедленно в лагерь для военнопленных».

Сторонникам Власова с большим трудом удалось защитить упавшего духом генерала, который после заявления Гитлера сам попросился в лагерь, но тот распорядился посадить его под домашний арест. А вот на планах создания в СССР антисталинского сопротивления с помощью немцев был поставлен жирный крест.

И тогда генерал нашел союзников в продолжавшем подпольную деятельность в Советском Союзе Народном Трудовом Союзе (НТС), который создал к тому времени более 120 групп и организаций, действовавших в 54 населенных пунктах. Лозунгом движения стал призыв «За Россию без немцев и большевиков!»

НТС использовал неудачи немцев на фронтах для того, чтобы война перешла в национальную революцию. От скрытых форм агитации члены НТС перешли к открытым формам борьбы под лозунгами «Покончим с Гитлером, возьмемся за Сталина!» и «Завершим Отечественную войну свержением Сталина!»

Как часто бывает в истории, повторялась ситуация Первой мировой войны. И как тогда Ленин, а вслед за ним и сам Сталин стремились использовать войну для захвата власти, точно так же теперь видевшие главное зло в Сталине пытались избавиться от него с помощью все тех же немцев.

Однако Гитлер и слышать не хотел о создании в СССР пятой колонны и продолжал видеть в славянах людей уже даже не второго, а третьего сорта. Конечно, он никогда бы не выиграл войну, если бы даже и создал эту самую пятую колонну. Но думать об этом был обязан.



ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1943 год был отмечен и еще тремя другими важными событиями в жизни теперь уже полностью «прощенной» Сталиным армии. Столько сделавшие для победы под Сталинградом Жуков, Воронов, Василевский и Новиков стали маршалами Советского Союза. Не забыл стать маршалом и сам Сталин, что позволяло ему войти в военную элиту. Появились совершенно новые боевые награды, о которых раньше нельзя было даже мечтать, как это было с орденом «царского» полководца Суворова. Ну и, конечно, огромную роль сыграло введение тех самых погон, которые с таким удовольствием срывались с мундиров царских офицеров в марте 1917 года.

Сталин довольно долго раздумывал над этим нововведением, но, в конце концов, все-таки принял решение ввести погоны, что, по его мнению, должно было поднять боевой дух армии. В июле он пошел еще дальше и ввел старые офицерские звания и само слово «офицер», запрещенное революцией.

Как того и следовало ожидать, грандиозная победа и неизбежная в таких случаях эйфория вскружили голову Сталину, и он потребовал повторить тот же маневр одновременного наступления на все три немецкие группы армий. То есть повторить то, чего Красная Армия не смогла сделать летом 1942 года. Окрыленный разгромом огромной группировки немецких войск Сталин даже не сомневался, что теперь стратегическая инициатива принадлежит ему. А потому и планировал освобождение Украины, и в первую очередь стратегически важного Донбасса.


* * *

Наступление началось 29 января, и поначалу все шло прекрасно. Советские войска взяли Ростов, Белгород и многострадальный Харьков. И вот здесь-то начались сложности, поскольку Сталин слишком переоценил возможности Красной Армии и недооценил, как ему казалось, уже раз и навсегда сломленную немецкую армию. Наступление заглохло, и многим стало ясно, что основные события разыграются летом.

В мае Сталин неожиданно для многих политических наблюдателей объявил о роспуске ленинского детища — Коминтерна. Теперь, по его мнению, коммунисты имели более широкую возможность вступать в национальный фронт борьбы против Гитлера. Что было, конечно же, несомненной правдой. Но было и еще одно, о чем Сталин предпочитал не говорить. Судя по всему, он уже смотрел вперед, и после победоносного окончания войны предпочитал иметь дело с индивидуальными коммунистическими партиями без общих дискуссий на Исполкоме Коминтерна. Ну а когда в Москве был создан национальный комитет «За свободную Германию», который возглавил будущий лидер компартии ГДР Вальтер Ульбрихт, многое стало совсем ясно.


* * *

Готовился к летним сражениям и Гитлер. После капитуляции Паулюса фюрер очень опасался того, что Восточный фронт может развалиться. Потому и стал прислушиваться к советам военных и объявил 1943 год годом «стратегической обороны» на всех фронтах. Но это его не спасло от критики в самой Германии, в которой стали раздаваться призывы покончить с национал-социализмом. Чтобы снять напряжение, Геббельс подал фюреру идею «тотальной войны», которую тот подхватил с величайшим энтузиазмом.

Тем не менее все свои надежды фюрер связывал с армиями фон Манштейна, которые должны были перейти в контрнаступление и снова взять Харьков и Восточную Украину. Что и было сделано уже в марте. Весенняя распутица остановила наступление немцев, но все надежды Сталина на взятие Орла, Брянска и Смоленска оказались тщетными. И уже в марте Гитлер одобрил план операции «Цитадель», целью которой являлся прорыв армий «Юг» и «Центр» в районе Курска.

Операция должна была начаться в мае, однако высадка американцев в Северной Африке и итальянские события заставили Гитлера отложить ее. Время было потеряно, тем не менее не оставлявший надежды переломить ход войны Гитлер приказал 5 июля 1943 года приступить к реализации «Цитадели». Удар был нанесен в районе Курска, куда уже с весны противники стали стягивать силы, и эти самые силы неприятно поразили немецкую разведку. Ценой неимоверных усилий советское военное производство к этому времени находилось на уровне, уже недоступном для Германии.

Помимо военной техники советское командование выстроило мощные оборонительные линии и сумело подготовить войска. Как и раньше, за все несли ответственность Жуков, Василевский и Воронов, которые два раза в день подробно докладывали Сталину о всех свершениях и изменениях. Тем не менее Гитлер не сомневался в успехе, как не сомневались в нем и фон Манштейн и фон Клюге, имевшие огромное количество военной техники. И после того как 12 июля Сталин отдал приказ о контрнаступлении, начатое немцами 5 июля, наступление быстро переросло в самое крупное в истории войн танковое сражение.

Ничего подобного мировая военная история еще не видела и, возможно, уже никогда не увидит. Горели боевые машины, горели люди, горела сама степь в районе Прохоровки, горело все, что только могло гореть. Черный дым был виден за несколько километров. Ценой неимоверных усилий победителями из этого ада вышли советские танкисты. Победа на Курской дуге стала одним из самых ярких событий Великой Отечественной войны и, конечно же, послужила толчком к открытию Второго фронта.


* * *

В конце июля советские войска перешли в наступление на фронте общей протяженностью в 400 километров. В начале августа развернулись тяжелейшие бои за Орел. 3 августа Воронежский и Степной фронты по плану операции «Полководец Румянцев» начали наступление в районе Белгорода. В те же дни Ставка готовила наступление на Смоленском направлении — операцию «Суворов».

3 августа 1943 года Сталин в первый и последний раз выехал на фронт. Командующего Калининским фронтом А.И. Еременко Верховный Главнокомандующий принимал в селе Хорошово под Ржевом и закончил встречу такими словами:

— Вот вы, товарищ Еременко, сдали врагу Смоленск, вам его и освобождать...

По возвращении в Москву Сталин вызвал к себе Штеменко и Антонова.

Беседу с ними он начал с весьма странного вопроса, знают ли генералы военную историю. И пока те собирались с мыслями, Сталин сам ответил за них.

— Нет, судя по всему, — с явным сожалением сказал он, — военной истории вы не знаете, иначе вам было бы известно, что в день одержанных русскими войсками побед в городах били во все колокола... Так было. Как мне кажется, нам тоже следовало бы отмечать одержанные победы, а посему мы решили давать в честь отличившихся армий и их командиров артиллерийские салюты...

Предложение Сталина были воспринято как надо, и в тот же вечер Москва отметила взятие Орла и Белгорода двенадцатью залпами из ста двенадцати орудий. С каждым месяцем эти салюты стали производиться все чаще и чаще, по мере того как советские войска освобождали родные города и гнали захватчиков со своей земли.


* * *

Красная Армия успешно наступала, и руководство разведкой все чаще стало поговаривать об устранении фашистских главарей, и в первую очередь Гитлера и Геринга. Однако Сталин запретил проведение этих акций. Геринг вообще у него не вызывал никаких эмоций, что же касается самого фюрера, то Сталин был категоричен. Никаких покушений!

И был трижды прав! Убийство Гитлера позволило бы германским политикам сесть за стол переговоров с его западными союзниками, и кто мог знать, до чего они бы там договорились. Отношения с союзниками у него и без того не складывались. Время шло, а те и не думали открывать Второй фронт. Известный негативный оттенок этим отношениям придавало и решение о приостановке арктических грузов для СССР.

И после того как Сталину надоело ждать сообщения от США и Англии об их планах в Италии, он отправил Рузвельту и Черчиллю довольно резкую телеграмму. «До сих пор, — писал он, — дело обстояло так, что США и Англия сговариваются, а СССР получал информацию о результате сговора двух держав в качестве третьего пассивного наблюдающего. Должен Вам сказать, что терпеть дальше такое положение невозможно».

Телеграмма, а еще больше сокрушительное поражение немцев на Курской дуге заставило союзников зашевелиться, и в октябре в Москву прибыли министры иностранных дел стран-союзниц.

Ни до чего определенного министры не договорились, а если что и запомнилось из той конференции, так это встреча Сталина с Антони Иденом. И после того как министр иностранных дел Великобритании заметил, что Черчилль «абсолютно не уверен в том, что план вторжения во Францию можно будет осуществить», Сталин холодно заметил:

— У меня создается такое впечатление, господин министр, что вы на Западе заняты только изучением этого самого призрака вторжения, в то время как нам выпало куда более трудное дело...

А когда смущенный столь откровенным намеком на безделье союзников Иден попытался оправдаться, Сталин резко оборвал его.

— Я не сомневаюсь, — все тем же ледяным тоном продолжал он, — что ваш премьер-министр преисполнен самых благих намерений, но точно так же я уверен и в том, что он хочет, чтобы ему доставались более легкие дела, а нам, русским, более трудные. Это можно было бы сделать один раз, два раза, но нельзя этого делать все время... Но, — после небольшой паузы продолжал он, — мы не буквоеды и не будем требовать того, что наши союзники не в состоянии сделать...

Иден молчал. Опытного дипломата не обманула последняя фраза советского вождя, которая прозвучала весьма примирительно. И намек на то, что Черчиллю не удастся долго просидеть на шее Сталина, был понят.

На этой же конференции государственный секретарь США Хэлл впервые заговорил о встрече «большой тройки». Сталин обещал подумать над этим предложением и в то же время заметил, что именно сейчас они имеют прекрасную возможность нанести сокрушительное поражение немецкой армии. И не воспользоваться ею будет грех. Вместе с тем он как бы невзначай намекнул, что в отличие от немцев, чьи ресурсы весьма ограничены, у Красной Армии достаточно резервов на самые масштабные военные операции...

Прекрасно понимая, что рассуждения об общем враге и прочая лирика мало волнуют прагматичных американцев, Сталин как бы по секрету сообщил Хэллу о намерении СССР сразу же после победы над Германией (и говорил он об этом, как о деле решенном) выступить против Японии. После столь неожиданного и весьма радостного для правительства США сообщения всю сонливость государственного секретаря как рукой сняло. Оно и понятно! Война на Дальнем Востоке не обещала легкой прогулки, и США не собирались идти на те огромные жертвы, которые повлекла бы за собою затяжная война с Японией.

Порадовав американского дипломата столь важным известием, Сталин поднял заключительный тост. «Отныне, — подвел он итоги конференции, — сотрудничество трех великих держав будет еще более тесным... Что же касается Советского Союза, то я могу заверить, что он честно выполнит свои обязательства. За нашу победу, друзья!»

* * *

Столь радужная атмосфера конференции министров иностранных дел на самом деле вовсе не отражала истинного настроения советского вождя. И главными причинами его растущего недовольства являлись неудачная попытка открыть Второй фронт во Франции, поскольку он не признавал варианта с Италией, приостановка конвоев через Арктику и его протест против того, что мирные переговоры Англии и США с Италией прошли без его участия.

Сталин снова поставил вопрос об открытии Второго фронта, заметив, что действия англичан и американцев далеко не облегчают положение Красной Армии и немецкие дивизии из Италии, с Балкан и из Франции перебрасываются на Восточный фронт. Ну а поскольку Черчилль и Рузвельт так пока и не смогли прийти к соглашению по поводу операции «Оверлорд», встреча трех руководителей была неизбежна. И состояться она должна была с 28 ноября по 1 декабря 1943 года в Тегеране.



ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В середине двадцатых чисел ноября глубокой ночью от железнодорожной платформы в районе Кунцева отошел поезд. О маршруте его продвижения знали единицы. Начальником охраны поезда был сам генерал-лейтенант Власик, а его пассажирами Сталин, Молотов и Ворошилов.

В Тегеран Сталин ехал в приподнятом настроении. В ночь на 5 ноября войсками 1-го Украинского фронта под командованием генерала армии Ватутина был освобожден стоивший ему стольких нервов, а войскам такой крови Киев.

За последние полгода Сталин заметно изменился. Исчезло то тревожное состояние и постоянная нервозность, в какой он пребывал первые полтора года войны. Оно и понятно: Красная Армия била немцев на всех фронтах, и с ним уже по-настоящему начали считаться союзники. И в Тегеран летел очень уверенный в себе и своей армии человек, готовый не только идти на компромиссы, но и в случае необходимости диктовать свою волю. Благо, все предпосылки для этого имелись...

В Баку произошел интересный случай. Самолет, на котором должен был лететь вождь, пилотировал сам командующий авиацией дальнего действия генерал-полковник Голованов. Сталин сделал несколько шагов к самолету, потом неожиданно остановился.

— Генерал-полковники, — взглянул он на командующего ВВС Новикова, — редко летают, поэтому будет лучше, если мы полетим с простым полковником...

Самолет взмыл в небо и в сопровождении девяти истребителей взял курс на Тегеран. Сталин и его свита разместились в советском посольстве, которое находилось под усиленной охраной. Оно и понятно! Ведь гитлеровская разведка получила редкую возможность одним ударом покончить с такими китами мировой политики, как Рузвельт, Черчилль и сам Сталин.

К явному недовольству Черчилля Сталин предложил Рузвельту поселиться вместе с ним. И дело было не только в том, что американское посольство находилось слишком далеко от места переговоров и длительные перемещения по кишевшему вражеской агентурой и диверсантами городу могло кончиться для него трагически. Сталин прекрасно знал о разногласиях между американским президентом и английским премьером и намеревался извлечь из этого максимальную выгоду, беседуя с Рузвельтом с глазу на глаз.

Что, конечно же, очень не понравилось Черчиллю, который прекрасно понял намерение Сталина обыграть его даже не в дебюте разыгрываемой в Тегеране шахматной партии, а в подготовке к ней.


* * *

Как и предполагалось, главной темой конференции стал вопрос об открытии Второго фронта, от которого во многом зависели сроки окончания Второй мировой войны. Однако уже очень скоро стало ясно, что высокие стороны разговаривают на совершенно разных языках не только в буквальном, но и переносном смысле слова. И в конце концов, Сталин показал характер.

— Идемте, — холодно произнес он, обращаясь к сидевшим рядом с ним Молотову и Ворошилову, — нам здесь делать нечего. У нас много дел на фронте...

Рузвельт постарался разрядить напряжение.

— Мы сейчас слишком голодны, — улыбнулся он, — чтобы обсуждать столь важные вопросы... Давайте сначала отведаем тот обед, который нам обещал маршал Сталин.

Застольная беседа началась с выяснения вкусов, и, когда очередь дошла до кавказской кухни, Сталин поведал о ней своим «друзьям» много интересного. Узнав, что Черчилль предпочитает армянский коньяк, он пообещал поставлять его в Англию, но... только после войны. Весьма тонко намекнув: если британский премьер хочет пить столь любимый им напиток, он должен поторопиться с окончанием этой самой войны. Почувствовав свою силу, Сталин целый вечер поддразнивал Черчилля и предложил расстрелять всех 50 тысяч нацистских преступников, которых он насчитал.

Черчилль возмущенно заявил, что Англия не может приветствовать такое массовое насилие. На что Сталин заметил, что не собирается расстреливать и вешать главных нацистских заправил без суда, но за все совершенные по их приказам преступления они должны быть сурово наказаны. И хотя он говорил с явной иронией, ни у кого из сидевших за столом не оставалось сомнений в том, что уж кто-кто, а сам Иосиф Виссарионович разобрался бы со всеми этими людьми так, как он умел это делать.

Чтобы окончательно поставить Черчилля в тупик, Сталин попросил Рузвельта выступить мировым судьей в их пока еще только теоретическом споре. И когда тот предложил уменьшить названное Сталиным количество подлежащих расстрелу нацистских преступников на 500 человек, напряжение спало.

Несмотря на шутливый тон, Сталин дал ясно понять, что рука у него не дрогнет... ни в разборках с врагами, ни в спорах с «друзьями». После чего снова потребовал скорейшего открытия Второго фронта.

«Друзья» восприняли все как надо, и уже за завтраком Рузвельт торжественно заявил о намерении открыть Второй фронт в Европе в мае 1944 года высадкой десанта в Южной Франции. Против ожидания, Сталин и не подумал выражать бурную радость и совершенно будничным голосом произнес всего одну короткую фразу:

— Я удовлетворен...


* * *

Но даже теперь, когда союзники обещали сделать то, чего от них так давно ожидали, Сталин не подумал идти у них на поводу. И когда Рузвельт выразил надежду, что уж теперь-то маршал Сталин нормализует свои отношения с находящимся в Лондоне польским эмигрантским правительством, тот только покачал головой.

Нарвавшись на весьма не желаемый для него отказ, Черчилль тут же заговорил о том, что союзники хотят видеть сильную и независимую Польшу и что польские границы необходимо пересмотреть. Однако Сталин и не подумал обнадеживать его, заявив как о чем-то само собой разумеющемся, что украинские земли должны отойти к Украине, а белорусские — к Белоруссии. Иными словами, границу между СССР и Польшей он видел там, где она и проходила в 1939 году.

Последовала бурная дискуссия, но ни к чему конкретному она не привела. Да и не время было вести речь о каких-то границах, когда все еще грохотали пушки и до конца войны оставалось около двух лет.

В Тегеране впервые была затронута тема послевоенного урегулирования, и никогда не отличавшийся ораторским искусством Сталин тем не менее сумел нарисовать довольно мрачную картину восстановления Германии уже через 15—20 лет и настаивал на самых строгих мерах по контролю над ее разоружением. Более того, именно в Тегеране он впервые заговорил о разделении Германии, установлении западной границы Польши по Одеру и запрете на какое бы то ни было объединение Германии.

2 декабря Рузвельт и Черчилль улетели, а несколько часов спустя покинул Тегеран и Сталин. И в Москву он возвращался, как принято в таких случаях говорить, со щитом. Во многом его успехи объяснялись сложившейся к этому времени обстановкой на фронтах, где советские войска одерживали одну победу за другой, и разногласиями между Великобританией и США. Но в то же время это была его собственная победа, которую у него никто не мог отнять.

Да, он оказался плохим военным стратегом и полководцем, но дипломатом он был блестящим. К удивлению своего окружения, в Тегеране он продемонстрировал еще никем и никогда не виданную до этого гибкость, превратив Тегеран в своеобразный дипломатический Сталинград.

Он легко и, главное, почти безошибочно угадывал ходы своих «друзей», умудряясь вместе с тем скрывать свои собственные козыри. Он не впадал в показную истерику, как поступал в свое время Наполеон и тот же Гитлер, стараясь подавить своих оппонентов, а вел себя как затаившаяся пантера, готовая в любую минуту выпустить когти. И если у себя в Кремле он постоянно расхаживал по кабинету, то в Тегеране сидел с бесстрастным и временами даже отрешенным лицом, словно речь шла не о судьбе целых народов, а о каком-то крестьянине, не пожелавшем вступить в колхоз.

Он внимательно слушал, коротко, но в то же время убедительно отвечал и избегал всяческих откровений, на которые оказался так горазд подогретый армянским коньяком Черчилль. И именно поэтому у всех следивших за переговорами создавалось впечатление, что после очередной реплики Сталина все доводы Черчилля в пользу задержки открытия Второго фронта из-за положении дел на Балканах и в Средиземноморье казались детским лепетом. Более того, именно в Тегеране Сталин проявил себя как блестящий эксперт в самых разных областях знаний.

«Ни в одном из своих высказываний, — скажет позже начальник английского генштаба генерал Брук, — Сталин не допустил стратегической ошибки, всегда быстро и безошибочно схватывая особенности ситуации». В то же время Сталин весьма тонко продемонстрировал разницу в его отношениях с Черчиллем и Рузвельтом, что постоянно сквозило в его беседах с американским президентом с глазу на глаз, особенно когда речь заходила об анахронизме империи и нежелании Черчилля предоставить английским колониям независимость.

Трудно сказать, оставило ли след совместное проживание с американским президентом в советском посольстве, но большинство споров на конференции Сталин вел с британским премьером, и чаще всего Рузвельт принимал его сторону. Оно и понятно, обещание начать войну с Японией дорогого стоило. И дружбы с Черчиллем в том числе.

И странное дело! Невысокий и далеко не самый фотогеничный Сталин сумел затмить огромного Черчилля и холеного Рузвельта. А как тонко он повел себя, когда предложил расстрелять 50 тысяч военных преступников и Черчилль в негодовании вышел из комнаты. Он последовал за английским премьером и, как заботливый друг, положив ему на плечи руки, мягко попросил его не принимать сказанное им всерьез и вернуться.

«Сталин, — писал в своих воспоминаниях Черчилль, — когда считает это необходимым, может быть очень обаятельным, и я никогда не видел, чтобы он так старался, как в тот момент, тем не менее я тогда не был убежден, как не убежден и сейчас, что все это была игра, за которой не стояло ничего серьезного». Может быть, за ней ничего серьезного и не стояло, однако из всех трех участников Тегеранской конференции именно у Сталина были самые большие основания поздравить себя с одержанными на ней победами.


* * *

После триумфального возвращения в Москву Сталину предстояло утвердить планы зимней кампании 1944 года. К этому времени Красная Армия являла собой мощную силу. Под ружьем находились около 5,5 миллиона человек. Да и с техникой все было в порядке.

По официальным данным, США и Великобритания поставили 18 700 самолетов, 9600 орудий и 10 800 танков. Что и говорить, цифры впечатляющие! И тем не менее подавляющая часть вооружения была сконструирована и произведена в Советском Союзе. Однако и немцы благодаря поголовному призыву в армию тоже располагали весьма значительной живой силой, ненамного уступавшей Красной Армии.

Перед Новым годом войска 1-го Украинского фронта под командованием Ватутина перешли в наступление и освободили Житомир. А в середине января произошло давно ожидаемое событие: войска Ленинградского и Волховского фронтов очистили от противника железнодорожную линию Москва — Ленинград и таким образом положили конец блокаде города на Неве, которая длилась 900 дней.

После того как было покончено с сопротивлением немцев на Корсунском выступе на Днепре, Ставка ввела в бой все шесть новых танковых армий. В течение марта они форсировали Днестр и вышли на румынскую границу. Так была проложена дорога в Бессарабию, Буковину и Молдавию. Тем временем Малиновский освободил Одессу и побережье Черного моря.

С потерей Украины был проложен конец идее Гитлера о создании новой Германской империи на Востоке. Что же касается Сталина, то он готовился к летней кампании 1944 года, которая должна была поставить все точки над «i». Направлением главного удара были выбраны Белоруссия и Западная Украина, поскольку именно оттуда можно проще всего попасть в Германию. И к середине мая разработка плана Белорусской операции — знаменитого «Багратиона» — была закончена.

Но когда командующий армией Рокоссовский предложил прорывать оборону на Бобруйском направлении двумя ударными группировками, Сталин недовольно спросил:

— А зачем надо атаковать двумя отдельными группировками? Не лучше ли соединить все силы в одну?

Рокоссовский объяснил. Однако Сталин снова заметил, что лучше нанести один удар. Рокоссовский не согласился. Внимательно посмотрев на него, Сталин сказал:

— Ну если вы так уверены в своем предложении, выйдите в другую комнату и еще раз все как следует обдумайте.

Рокоссовский думал недолго и продолжал настаивать на своем.

— Но почему? — уже с раздражением спросил Сталин. — Ведь вы же распыляете силы?

— Да, — ответил генерал, — распыляю! Но именно на этом и строится мой план, поскольку в условиях той местности по-иному действовать нельзя...

Сталин снова отправил его «подумать». На этот раз вместе с ним в другую комнату отправились Молотов и Маленков. Ничего не смыслившие в военном деле, они попытались образумить генерала. Но тот стоял на своем. Тогда Молотов привел последний довод.

— Вы понимаете, с кем вы спорите? — спросил он, многозначительно глядя ему в глаза. В отличие от него и Маленкова, Рокоссовский понимал и продолжал настаивать на своем.

— Если вы считаете, что я ошибаюсь, — закончил он свои доводы, — то прошу вас освободить меня от командования...

В зале установилась тяжелая тишина. И вот тогда-то произошло то, чего не мог ожидать никто. Сталин, тот самый грозный Сталин, с которым уже давно, за исключением Жукова, никто не осмеливался разговаривать в таком тоне, вполне миролюбиво сказал:

— Мне нравятся генералы, которые не только знают свое дело, но и умеют отстаивать свою точку зрения... Ну что же, — подвел он итог дискуссии, — настойчивость командующего фронтом лишний раз доказывает, что организация наступления тщательно продумана. Ваше решение утверждается, товарищ Рокоссовский...


* * *

Что и говорить, все течет, все меняется! Да разве в начале войны хоть кто-нибудь мог предположить, что все знающий Сталин оставит безнаказанным столь дерзкое поведение любого генерала? И тем не менее... Впрочем, это говорит не только о том, что за годы войны изменился сам Сталин. Изменились и работавшие под его началом люди. И уже однажды побывавший за решеткой Рокоссовский не только бесстрашно спорил со Сталиным, но и взваливал на себя огромную ответственность. Случись что в Белоруссии не так, и ему не сносить головы...

Лишний раз упомянутый случай доказывает и то, насколько бездумны были в своем слепом поклонении вождю те же Молотов и Маленков. На первом месте для них стояло не порученное им дело, а то, как смотрел на это дело сам Сталин. И как это ни печально, подобных беликовых со своим убогим лозунгом «как бы чего не случилось» в окружении Сталина хватало...

Операция «Багратион» была проведена блестяще. Противник в беспорядке отступал, оставив в кольце под Минском стопятитысячную группировку. И теперь надо было думать о том, как лучше превратить операцию в Белоруссии в наступление по всему фронту.

Этот вопрос решался на даче Сталина, и все присутствовавшие на совещании сошлись в едином мнении, что Германия истощена и уже не имеет ни людских, ни материальных ресурсов. В сущности, речь шла уже только о сроках окончания войны.

— И именно поэтому, — сказал Сталин Жукову, — наши войска не только могут дойти до Вислы, но и должны захватить хорошие плацдармы за ней, чтобы обеспечить дальнейшие наступательные операции на Берлинском стратегическом направлении. Что же касается 1-й Польской армии, то ее надо нацеливать на Варшаву... Немцы, — после небольшой паузы добавил он, — будут драться за Восточную Пруссию до конца, и мы можем там застрять. Надо скорее очистить от них Украину и восточную часть Польши. Это очень важно с политической точки зрения...


* * *

20 июля войска Рокоссовского форсировали Западный Буг, и начались кровопролитные бои за освобождение Польши. 2 августа в Варшаве вспыхнуло восстание, однако, к великому огорчению самого Рокоссовского, он ничем не мог помочь восставшим в освобождении города своей юности. У него для этого просто не было сил.

Что же касается Сталина, то он, как и всегда, усомнился в донесениях разведки о восстании в Варшаве. «Я, — писал он Черчиллю, — не представляю, как подобные отряды (речь шла о поляках-эмигрантах. — Прим. авт.) могут взять Варшаву, на оборону которой немцы выставили четыре танковые дивизии, в том числе дивизию «Герман Геринг». И тем не менее советское командование не собиралось пускать дело на самотек и отдавать Варшаву, а вместе с ней и всю Польшу, «каким-то там частям Крайовой армии». Поскольку это могло закончиться для Сталина самым нежелательным образом.

В отличие от всех других восточноевропейских стран, на территории которых претендовал Сталин, только поляки воевали с немцами и не сотрудничали с ними, а в 1941 году, уже сражаясь с ними как союзники Англии, а затем и американцев, заключили с Советским Союзом договор о дружбе и сотрудничестве. Однако для Сталина ровным счетом все эти заслуги ничего не значили. У него был свой расчет на Польшу, которую он хотел видеть не только сильным государством, но и своеобразным гарантом от возрождения германской угрозы, а заодно и щитом, если такая опасность все же возникнет.

Для претворения своих планов в жизнь он порвал отношения с находившимся в Лондоне польским эмигрантским правительством и отказался признать руководимую последним польскую внутреннюю армию (Армию Крайову). Хотя не мог не знать, что именно она являла собой гораздо более мощную силу, нежели любое другое движение Сопротивления в Европе (за исключением, возможно, только Югославии).

Но Сталин не был бы Сталиным, если бы ограничился только одним отрицанием «какой-то там армии» и не попытался с помощью партизан бороться с нею. Оно и понятно, в Польше могла быть только одна армия — организованная и руководимая им самим. И как только советские войска освобождали какую-то часть польской территории, чекисты тут же арестовывали всех тех, кто отказывался признавать «восстановленную» советскую власть. Само собой разумеется, что под эту категорию попадали все те, кто так или иначе был не угоден Сталину.


* * *

Но были и те, кто охотно шел на сотрудничество с кремлевским владыкой, и именно из таких людей был создан Польский комитет национального освобождения в Люблине. Его члены были привезены в Москву и там в присутствии самого Сталина, Молотова и Жукова подписали соглашение с ним. Ну а чтобы рассеять все недоразумения по этому поводу, Сталин охотно объяснил с подозрением относившемуся к подобным деяниям Черчиллю причину такого поведения. «Мы, — писал он ему, — не хотим учреждать на польской земле собственной администрации и не будем этого делать». При этом он добавлял, что советское правительство «вошло в контакт» с люблинским комитетом, который мог бы формировать «ядро временного польского правительства, составленного из демократических сил».

Но в то же время Сталин не мог не знать, насколько сильны были в Польше антирусские настроения. О чем он перед началом советско-польской войны сам предупреждал Ленина. И ничего удивительного в этих настроениях не было. Более чем столетнее царское правление и жесточайшие испытания, выпавшие на долю поляков сначала в 1920-м, а потом и в 1939-1941 годах сделали все, чтобы те относились к своим восточным соседям с не меньшей ненавистью, нежели к тем же немцам.

Уничтожив за годы оккупации все неугодные ему кадры, Сталин не имел никакого желания допустить теперь к власти в Польше то самое эмигрантское правительство, которое он считал ни на что не годными остатками старого руководства. В то время как тот же Черчилль спал и видел в Варшаве именно тех самых эмигрантов, которых он пригрел у себя в Лондоне. И уж кто-кто, а он прекрасно понимал, что Сталин сделает все, чтобы не допустить эмигрантов к власти и создать подконтрольное ему правительство. Понимал он и то, что именно Польше предстояло стать моделью того государства-сателлита, которое будет позднее образцом для послевоенной Европы.

Не сомневались в этом и польские эмигранты, у которых была, по сути дела, только одна альтернатива: поднять восстание в Варшаве, изгнать из нее немцев и обосноваться в ней до прихода русских.

Воспользовавшись растерянностью немцев, повстанцы сумели в первые четыре дня захватить пригороды Варшавы. Но после того как пришедшие в себя немцы подтянули значительные силы, повстанцы перешли к обороне. И теперь помочь им могла только Красная Армия. Но Сталин не спешил с помощью и в ответ на все просьбы Черчилля и прилетавшего специально в Москву премьер-министра эмигрантского польского правительства Миколайчика продолжал говорить о раздутых самими поляками и разведкой масштабах восстания.

Да и как могло быть иначе, если он не верил в его успех с самого начала. Однако оправдался тем, что из-за сильного сопротивления немцев Рокоссовский не смог взять Варшаву к 6 августа, как планировалось Ставкой. А когда его попросили доставить восставшим на самолетах вооружение и боеприпасы, он обещал «сделать все возможное».

И не сделал. Ответил отказом и на все просьбы Черчилля и Рузвельта разрешить посадку английским и американским бомбардировщикам, которые летали из Бриндзи и с Запада, заявив, что варшавское восстание «было безрассудной авантюрой, вызвавшей бесполезные жертвы... и советское командование приняло решение открыто снять с себя какую-либо ответственность за варшавскую авантюру».

Это прозвучало, конечно же, странно. И, разумеется, ни Черчилль, ни Рузвельт не поверили в то, что уложившего в землю не один миллион русских солдат Сталина волновали «бесполезные жертвы». Да и как можно было называть авантюрой борьбу польских патриотов с оккупировавшими их землю фашистами? «Мы, — писали они, — озабочены мировым общественным мнением, если антинацисты в Варшаве окажутся фактически брошены на произвол судьбы. Мы выражаем надежду, что вы немедленно забросите польским патриотам Варшавы продовольствие и боеприпасы или согласитесь помочь нашим самолетам сделать это очень быстро». Однако Сталин даже не ответил на этот крик отчаяния. «Рано или поздно, — заявил он в своем кругу, — правда о группе преступников, затеявших варшавскую авантюру ради захвата власти, станет известна всем».

И здесь он проговаривался, объясняя настоящую причину своего поисти-не буддистского недеяния. Он даже не сомневался, что в Варшаве речь шла не только об освобождении столицы Польши, но и о создании в ней новой власти, если бы польская столица на самом деле оказалась в руках восставших. Как и во всей Восточной Европе, в послевоенной Польше могла быть только одна власть — сталинская! И все те, кто так или иначе замахивался на нее (неважно под какими лозунгами), мгновенно превращались в его глазах в преступников.

Да, в конце концов, он разрешил союзническим самолетам пользоваться советскими аэродромами, но при этом презрительно бросил: «Мы вряд ли сумеем помешать им». Но это произошло только после того, как несколько бомбардировщиков все-таки пробились к Варшаве.

Вряд ли Сталин симпатизировал и 1-й Польской армии, сражавшейся в составе армии Рокоссовского, и попытка ее командующего генерала Берлин-га форсировать Вислу и прийти на помощь восставшим вызвала у него очередной приступ раздражения. Впрочем, он мог обманывать только свой доверчивый народ, что же касается остального мира, то там прекрасно понимали неудовольствие Сталина и его нежелание помогать восставшим полякам.

И вряд ли Черчилль преувеличивал, когда очень точно сформулировал причины столь безразличного отношения Сталина в варшавскому восстанию. «Русские хотели, — писал он, — чтобы поляки-коммунисты были уничтожены полностью, но при этом так, чтобы осталось представление, будто они пытались их выручить». И они их действительно «выручили». Только в январе 1945 года армия Рокоссовского вошла в руины Варшавы, совсем еще недавно одного из красивейших городов мира. И в этом огромном по довоенным меркам городе, где проживали около 1,5 миллиона человек, к тому времени почти не осталось в живых никого.

Да, по-человечески Сталина можно упрекать за нежелание помогать повстанцам. Но на кону стояли интересы государства, которые были превыше всего. Как ни слабы были восставшие, тем не менее они отнимали силы у немецкой армии, получившей у себя в тылу пятую колонну.

Ну и, помимо всего прочего, с помощью повстанцев Сталин добился своей цели. Немцы помогли ему с ликвидацией Армии Крайовой и прежнего руководства польской нации, которое было либо уничтожено, либо навсегда осталось не у дел и которое теперь так легко и непринужденно можно было заменить на уже созданный им Люблинский комитет.

Да и какое там могло еще быть эмигрантское правительство, если по улицам Варшавы разъезжали советские танки? И как только советские войска прошли по разрушенным улицам польской столицы победным маршем, этот самый комитет был преобразован во временное правительство Польской Республики и переехал в Варшаву. Древнему городу предстояло стать столицей новой просталинской Польши, в которой не должно было остаться ничего от всей ее истории.


* * *

Сумел бы Сталин помочь восставшим, имей он такое желание? Ведь что бы там ни говорили на Западе, но армия Рокоссовского на самом деле столкнулась с очень серьезным сопротивлением немцев. И все-таки, надо думать, что помог бы! И не посчитался бы ни с какими жертвами, если бы победа начала склоняться на сторону восставших. И что-что, а подходящую причину он нашел бы. Оказался же Ворошилов «английским шпионом», так почему же руководителям восстания не оказаться агентами абвера или гестапо? Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Конечно, можно строить разные предположения, но уверенным можно быть только в одном: ни при каких обстоятельствах Сталин не отдал бы Варшаву никаким патриотам и антифашистам. Польша была нужна ему самому... Как, впрочем, и вся остальная Восточная Европа. Правда, в Румынии и Болгарии все оказалось значительно проще. Поскольку Сталину не было никакого дела ни до румынских и болгарских коммунистов, ни до маневров румынских эмиссаров для выхода из войны. В этих странах у него имелись совершенно другие и куда более веские основания для спокойной жизни, которую ему должны были обеспечить армии Малиновского и Толбухина.

Именно они уничтожили немецкие силы в Румынии и приняли капитуляцию от румынского короля. И после того как советские войска взяли Бухарест, Гитлер окончательно распрощался с надеждами отстоять Балканы. Он лишился главного источника снабжения Германии нефтью, а Сталин получил доступ в Центральную Европу, Венгрию, Югославию, Чехословакию и Австрию. Что же касается Болгарии, то она была взята без единого выстрела.



ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Столь серьезные успехи их «лучшего друга» вызвали большую озабоченность союзников, и Черчилль на полном серьезе спрашивал Идена, собирается ли он согласиться с коммунизацией Балкан и Италии?

Впрочем, он зря беспокоился. Во всяком случае, пока. Единственным желанием Сталина на том этапе было «застолбить» свои притязания на советскую сферу влияния в Восточной и, по возможности, в Центральной Европе. Тем не менее многим политикам было ясно, что уже очень скоро политика стран этих регионов будет определяться в Кремле хорошо известным всему миру человеком с трубкой, который будет распоряжаться всеми их природными и экономическими ресурсами и не потерпит никого, кто посмеет ему помешать в этом.

Помимо всего прочего, Сталин намеревался вернуть те самые территории, которые он аннексировал в 1939—1940 годах, и создать куда более широкий барьер против третьего нападения Германии, одновременно распространив свой контроль еще дальше.

Теперь кремлевский владыка был достаточно силен и мог себе позволить поступать так, как ему того хотелось. Война показала, как все национальные коммунисты постепенно превращались в тот самый весьма, надо заметить, действенный инструмент, с помощью которого Сталин мог проводить свою политику в их собственных странах. Но в то же время он прекрасно понимал: слишком откровенная ставка на компартии покоренных и полностью зависимых от него стран может возбудить нежелательные подозрения у союзников, которые пристально следили не столько уже за его военными (там все было ясно), сколько за дипломатическими маневрами.

И Сталин снова показал себя искусным дипломатом. В свое время он сказал Антони Идену: «Вся беда Гитлера заключается в том, что он не может вовремя остановиться». В отличие от фюрера, сам Сталин таким умением обладал. А потому не мечтал о в высшей степени утопической расистской империи, как Гитлер, а думал о вполне реальном построении зоны советского влияния в Европе. Но даже тогда, в ставшем для него победным 1944 году, он отчетливо сознавал, что в Европе есть те заповедные места, которых нельзя касаться даже ему. Что он блестяще и продемонстрировал в отношении Финляндии и Греции.

Относительно далеко расположенной от СССР Греции можно сказать, что она никогда особо не волновала советских вождей, а вот уступки Сталина стране, которая совсем еще недавно входила в состав России и с которой он воевал из-за территории, были весьма показательны. Прекрасно помня, какой поднялся в мире шум после его нападения на Финляндию в 1940 году, Сталин не только позволил ей сохранить куда большую степень независимости, нежели любой другой восточноевропейской стране, но даже согласился на исключение финской компартии из правительства.

Что же касается Древней Эллады, то Сталин не возражал на предложение обеспокоенного возможностью расширения СССР своего влияния в Средиземноморье Черчилля «обменять» Румынию на Грецию. Чем вызвал бурю возмущения греческих коммунистов, посчитавших себя преданными своими старшими братьями.


* * *

Но Сталин уже был далеко от Маркса, поскольку империи живут совершенно по другим законам. Да и что ему были теперь коммунисты всего мира в сравнении с собственными интересами? И рисковать из-за каких-то там манолисов глезесов ухудшением отношений с мощной и влиятельной Великобританией он не имел никакого желания. Потому и не поддержал своих собратьев по духу в их войне с англичанами, которая началась сразу же после высадки тех на земле Гомера.

Вместо Греции советские войска двинулись в Венгрию и Югославию. Однако Гитлер и не думал сдавать эти страны и терять венгро-австрийские нефтяные месторождения. И когда стоявший всего в 80 километрах от Будапешта Малиновский попросил у вождя всего пять дней на подготовку решающего штурма, Сталин с раздражением ответил: «Я категорически приказываю Вам завтра же перейти в наступление на Будапешт».

Как видно, раз и навсегда избавиться от привычек повелевать ходом истории, было не дано даже Сталину. И дело вовсе не в желании или нежелании Малиновского, а в том, что его войска крайне утомились. Немцы стояли насмерть, и, несмотря на категоричные приказы, советские войска освободили Будапешт только в конце апреля 1945 года.

Что же касается Югославии, то в этой стране Сталин столкнулся с проблемами иного рода. Если Венгрия, Болгария и многие другие страны выступали на стороне Гитлера и разговор с ними был короткий, то Тито не только был коммунистом, но и уже успел установить контроль над многими районами страны. Что, конечно же, не понравилось Сталину и, в конце концов, привело к югославскому кризису 1948 года.


* * *

Но все это будет позже, а пока один из ближайших сподвижников югославского лидера Милован Джилас отправился в Москву во главе военной миссии. И именно его перу принадлежит один из самых интересных сталинских портретов, написанных, если так можно выразиться, с натуры: «Комната была небольшая, несколько продолговатая и лишенная какого бы то ни было ^богатства украшений. Но простотой все превосходил хозяин — в маршальской форме и сапогах, без каких-либо наград, кроме Золотой звезды Героя

Советского Союза... Это был вовсе не тот величественный Сталин с фотографий или из кинохроники — твердая неторопливая походка и осанка. Ни секунды он не был без движения. Он поигрывал своей трубкой, на которой можно было разглядеть белую точечку английской фирмы «Данхилл», или обводил синим карандашом слова, обозначавшие главные вопросы обсуждения, которые затем вычеркивал, и то и дело из стороны в сторону поводил головой и беспрестанно ерзал на стуле. Меня поразило еще кое-что: он был очень маленького роста и нескладен. Торс у него был коротким и узким, а ноги и руки чересчур длинные. Левая рука и плечо казались несколько скованными. У него был довольно большой живот и редкие волосы. Лицо у него было бледным с румяными щеками. Вид, характерный для тех, кто долго проживает в кабинетах, и известная всем «кремлевская комплекция».

У него были черные, неправильной формы, торчащие вовне зубы. Даже усы у него не были густыми или жесткими. И все же голова была недурна, что-то в ней было от простых людей, эти желтоватые глаза и смесь суровости и озорства. Меня также удивил его акцент. Можно было легко сказать, что он не русский. Но его русский словарный запас был богатым, а манера речи живая и подвижная, полная русских пословиц и поговорок. Как я понял позже, Сталин был хорошо знаком с русской литературой, впрочем, не только русской.

Одно поразило меня: у Сталина было чувство юмора, юмора грубого, самоуверенного, но не без утонченности и глубины. Его реакция была быстрой и острой — и безапелляционной, что не означало, что он не дослушал говорящего до конца, но было очевидно, что он не любитель длинных объяснений».

Интересны и наблюдения Джиласа, которые он сделал на даче Сталина в неформальной обстановке. И, конечно, его поразило то, что все эти застолья длились всю ночь, а разговоры на них шли практически обо всем, начиная с весьма скабрезных анекдотов и кончая философскими проблемами. Правда, философствовал только один Сталин. И не потому что Молотов и прочие «мыслители» из его окружения мало что понимали в философии. Отнюдь! Они просто боялись оказаться не так понятыми со всеми вытекающими отсюда последствиями. Вот и поддакивали к месту и не к месту.

Изумило Джиласа и то, что «Сталин съедал такое количество пищи, которое было не под силу даже для крупного человека. Он пил умеренней других, однако мешал красное вино с водкой и никогда не казался пьяным». По его наблюдениям, Сталин обладал живым, почти неугомонным темпераментом. Он то и дело задавал себе и другим самые различные вопросы, и, как правило, сам же отвечал на них.

Подивился югослав и тому огромному различию, какое он увидел между Сталиным и вторым, как он считал, человеком в СССР, Молотовым, с его «замкнутым и непроницаемым умом». «Я не скажу, — вспоминал он, — что Молотов не мог легко возбуждаться или что Сталин не умел сдерживаться и скрывать свои чувства, позже я видел и того и другого в этих ролях».

Но в то же время, отмечал Джилас, «Сталин обладал расчетливостью не менее холодной, чем Молотов. Но натура у него была страстной и многосторонней, хотя все его стороны были в равной степени сильны и настолько убедительны, что, казалось, он никогда не скрывал, а всегда играл каждую из своих ролей».

Может показаться странным, что Джилас воспринял Сталина как человека с «неугомонным темпераментом». Особенно если вспомнить его поистине олимпийскую выдержку в Тегеране.

Впрочем, чего удивительного? По всей вероятности, было очень тяжело постоянно играть великого человека, которому чужды обычные человеческие слабости. Вот и «оттягивался» вождь на своих ночных вечерах по полной программе. Каждый мужчина знает, что такое разбавленная красным вином водка, и тем не менее Сталин предпочитал именно этот гремучий коктейль.


* * *

Но все это... лирика, что же касается дела, то Сталину очень не нравилось намерение югославских коммунистов иметь собственное правительство и довести до конца свою революцию. Положение осложнялось еще и тем, что и англичане, и американцы, пусть и с большим трудом, но все же согласились в Тегеране признать армию Тито, а не югославскую королевскую армию Михайловича в качестве основной силы движения Сопротивления. А вот провозглашенный единственным законным правительством в стране Комитет национального освобождения они не признали.

Если говорить откровенно, то для югославов не имело никакого значения, признают их правительство союзники или нет, но они испытали самый настоящий шок, когда вдруг выяснилось, что сам Сталин «сердит на них». А он и на самом деле опасался, что необдуманными действиями югославы возродят подозрения союзников относительно использования им войны для распространения коммунистических идей. И в одной из бесед с Джил асом Сталин с нескрываемым раздражением вдруг спросил: «Ну зачем вам красные звезды на головных уборах? Значение имеет не форма, а то, чего удалось достичь, а вы — красные звезды! Боже мой, кому нужны эти звезды?!»

Однако дело было, конечно же, не в «этих звездах». Сталину казалось нелепым, что руководители какой-то крестьянской страны претендуют на роль проводников коммунистической революции в Европе, на ту самую роль, которую он раз и навсегда отвел самому себе. Не нравилось ему и то, что лидеры этой не имевшей, по его глубокому убеждению, никакой истории крестьянской страны собирались строить свое государство собственными силами, а не поклонились ему, величайшему из величайших.

Наверное, именно по этой причине встреча Сталина с Тито осенью 1944 года была более чем прохладной. Несмотря на явное неудовольствие Тито, Сталин постоянно называл маршала и лидера целой страны Вальтером, именем, под которым тот был известен в свою бытность агентом Коминтерна. Однако Тито и не думал уступать и настоял на том, что гражданская администрация в районах, занятых советскими войсками, должна оставаться югославской. И партизаны обязаны подчиняться прежде всего ему, а не советскому командованию. Напряженность возросла особенно после того, как Сталин стал убеждать Тито о необходимости восстановления на троне короля Петра.

«Кровь бросилась мне в голову, — говорил позже Тито, — от того, что он мог мне предложить подобную вещь. Я взял себя в руки и сказал ему, что это невозможно, что народ восстанет, что в Югославии король олицетворял предательство. Сталин помолчал, а потом коротко бросил: «Вам нет нужды восстанавливать его навсегда. Верните его на время, а потом в подходящий момент можете воткнуть ему нож в спину». Что ж, коротко и ясно, по-сталински: нож в спину...

Но как бы там ни было, в Белград первыми вошли югославы. На параде Победы Тито приветствовал «Белградский батальон», который три с половиной года назад вышел воевать из своего родного города, прошел с боями всю Югославию и вернулся в него, сохранив всего двух человек из первоначального состава.

К открытию Ялтинской конференции в феврале 1945 года в стране уже не осталось советских войск, и завершающие удары по немцам наносила Национальная Освободительная Армия Югославии (НОАЮ). Да, тогда все казалось в розовом свете, но хорошо знавшее вождя и успевшее познать Тито его окружение даже не сомневалось: пройдет совсем немного времени, и два этих человека сбросят маски и выскажут все, что они друг о друге думали. И оно не ошиблось...


* * *

10 мая 1944 года Сталин получил от Берии докладную записку, в которой тот предлагал, учитывая «предательские действия крымских татар против советского народа», выселить их из Крыма. Затем наступила очередь Северного Кавказа, откуда были изгнаны «предатели» чеченцы, ингуши, балкарцы и калмыки. Вслед за ними отправились в ссылку месхетинские турки, курды и хемшилы.

И в связи с этим хотелось бы сказать вот о чем. Власове кая армия была далеко не единственным воинским подразделением, которое немцы создали из местного населения. По подсчетам американского историка Р. Смал-Стоцкого, немцы образовали национальные части из украинцев (около 220 тысяч человек), белорусов (10 тысяч), казаков (20 тысяч), литовцев (27 тысяч), латышей (20 тысяч), эстонцев (более 10 тысяч), калмыков (15 тысяч), крымских татар (35 тысяч), выходцев из Средней Азии (110 тысяч), выходцев из Северного Кавказа и Закавказья (110 тысяч).

Как известно, во время Гражданской войны основной силой Белой гвардии было казачество. Не всегда имея силы справляться с ним, большевики натравливали на проживавших на Северном Кавказе казаков местные народы и народности. И те постарались на славу, изгнав десятки тысяч казаков и завладев их землей и имуществом. И Сталин не только все знал о происходящем на Кавказе, но и всячески приветствовал такую борьбу с казачеством. Но как только закончилась Гражданская война, государство руками самого же Сталина, в то время наркома по делам национальностей, начало «закручивать гайки». В том числе и на Северном Кавказе.

Но, как это чаще всего и бывает, гораздо проще выпустить джинна из бутылки, нежели загнать его обратно. Привыкшие к вольности горцы с большой неохотой подчинялись приказам советской власти. Когда же началась коллективизация, ситуация еще больше обострилась, поскольку никто из них не собирался отдавать свой скот и пастбища в общинное пользование. Но даже тогда их использовали против свободолюбивых казаков, которым коллективизация тоже была не по душе. Сами же горцы пользовались некоторыми привилегиями, и одной из них было освобождение от воинской повинности.

Когда же возникла опасность войны и в 1940 году их стали призывать на военную службу, они делали все возможное, чтобы ее избежать. Ну а те, кого забирали, старались дезертировать. С началом войны число дезертиров многократно увеличилось, и в плавнях Кубани и горах Северного Кавказа образовались целые полки из уклонявшихся от армии горцев. И чувствовали они себя там, где им был знаком каждый камень, весьма комфортно.

В августе 1942 года на Северном Кавказе появились немцы, и многие горцы отнеслись к ним более чем лояльно. И чего стоил только один поступок карачаевцев, которые вырезали в Кисловодске большую группу находившихся на лечении в госпитале бойцов и командиров Красной Армии. А заодно занялись и грабежом русского населения.

Получив такую поддержку, немцы стали создавать из местного населения вооруженные подразделения (из калмыков они умудрились сколотить целую кавалерийскую дивизию). Весной 1943 года немцы были выбиты с Северного Кавказа, однако всевозможных бандитских формирований из местного населения там осталось предостаточно. Особенно много их было в Чечне.


* * *

Что оставалось делать в таких условиях Сталину, который слишком хорошо знал неуправляемый нрав горцев? И вот тогда-то он и принял жестокое, но в условиях военного времени все же необходимое решение о депортации тех народов и народностей, которые добровольно сотрудничали с немецкими фашистами. Да, ему за это достанется. Хотя ничего принципиально нового в его деянии не было. Можно сколько угодно ругать младотурок, выселявших армян в Ирак в 1915 году, но ведь избавлялись они не только от армян, но и от потенциальных врагов.

Отличились в этом неблагородном деле и поляки, которые при приближении немецкой армии принялись выселять проживавших в западных районах немцев. При этом никто и не думал церемониться с беженцами, среди которых было немало стариков, женщин и детей. Заодно надо судить и французов, которые с 1939 года начали помещать проживавших на территории Франции немцев в специальные лагеря, которые мало чем отличались от концентрационных.

Недалеко ушли от «плохих французов» и самые демократичные в мире американцы. О чем могли бы поведать почти двести тысяч японцев, переведенных с западного побережья в созданные в пустыне специальные лагеря, которые даже при всем желании вряд ли можно было назвать домами отдыха.


* * *

Братья Медведевы в книге «К суду истории» так пишут о причинах депортации народов: «Известно, что поводом для наказания целых народов послужила измена отдельных групп чеченцев, татар, калмыков, карачаевцев и др. в годы немецкой оккупации. Но это фальшивый повод. Немецкие оккупанты находили изменников в среде любого временно порабощенного ими народа...

Среди военных частей «восточных народов» были легионы и батальоны туркестанские (состоявшие из выходцев из Средней Азии), грузинские, армянские, тюркские, волжских татар, крымских татар, горские (сформированные из северокавказцев), калмыцкие и др. Но разве можно поставить знак равенства между легионерами и населением той республики, откуда они были родом? Конечно, нет. Те, кто поднял оружие на свою Родину, те, кто выступил в одном строю с гитлеровцами, поставили себя как бы вне общества».

Да, все так, и под каждым из этих слов братьев Медведевых подпишется любой нормальный человек. Вот только вся загвоздка в том, что Сталин выселял все эти народы во время войны, когда речь шла о судьбе огромной страны и даже при всем желании ему некогда было выяснять, кто уже изменил, а сколько еще могут изменить.

И вся беда тех же Медведевых в том, что они даже не могут представить себя на месте Сталина. А чтобы сделали они? Сидели и спокойно наблюдали за развитием событий? И если это так, то обязательно нашлись бы историки, которые и их бы обвинили в преступлении. Да, не высели Сталин татар и балкарцев, войну Советский Союз все равно бы выиграл. Но вряд ли Сталин думал в 1944 году точно так же, как братья Медведевы в 1990-х. И именно в этом заключается большое противоречие между теми, кто судит, и тем, кого судят (пусть даже и за дело). По той простой причине, что судьи, как правило, уже прекрасно знают, как развивались события, и почему-то не желают становиться на место обвиняемых ими людей.

Но в то же время существует одна весьма любопытная закономерность, и как только эти самые беспристрастные судьи попадают на место судимых ими людей, то, как правило, они начинают делать и поступать так же! Помните, как в прекрасном романе В. Шишкова «Угрюм-река», не знавшая ни забот, ни труда, жена Прохора Громова — Нина — заботится о несчастных рабочих, строит для них больницы и школы. Но стоило только этой самой сострадательной Нине на какое-то время встать на место мужа, как первым ее распоряжением было приостановление строительства этих самых школ и больниц.

А июньские события 1917 года, когда большевикам не удался задуманный ими под видом мирной демонстрации военный переворот? Ведь тогда окружившие Петропавловскую крепость, в которой укрылись всю войну бездельничавшие в Петрограде матросы, вызванные с фронта солдаты были намерены перестрелять их всех до единого. Причина? Только одна: дикая ненависть несших на себе все тяготы защиты России людей к бунтовавшим бездельникам! Конечно, все эти рассуждения ни в коей мере не являются попыткой оправдать Сталина, но хоть кто-нибудь сказал, а что надо было делать?


* * *

Не дают ответа на этот вопрос и братья Медведевы. Главным недостатком их интересной книги является то, что они берут Сталина как бы в отрыве от той самой страны, в которой он жил и которой руководил. А ведь это была не Швейцария, а та самая Россия, на которую еще в VIII веке призвали варягов только потому, что на ней уже тогда не существовало порядка.

«По существу, — пишут Медведевы о политике Сталина в отношении малых народов, — это был геноцид, который помимо невосполнимых потерь в людях, а также огромного морального и политического ущерба, последствия которого ощущаются во многих регионах нашей страны до сих пор, нанес огромный экономический ущерб тем районам страны, где проживали опальные народы».

Правда, при этом авторы почему-то так и не раскрывают причину самого геноцида. И получается так, что Сталин сидел-сидел и, узрев нескольких предателей, решил заняться геноцидом, да еще во время войны, когда на счету был каждый полк и каждая копейка. Что же касается «невосполнимых потерь в людях» и «огромного морального ущерба», то... все это не для России. За свою многострадальную историю Россия видела все, а невосполнимые потери и моральный ущерб мало волновали ее правителей.

К сожалению, причины депортации народов, которая, конечно же, нанесла огромный ущерб их автономии, и по сей день так толком и не объяснены (помимо перечисленных выше). В теории можно рассуждать и доказывать все, что угодно, но тот, кто жил в России и знает ее, вряд ли может признать, что к ней применимы западные подходы. Да и не пример для нас Запад, который будет жестоко критиковать нас за попытку удержать в составе России Чечню, но бросит целые армады бомбардировщиков, чтобы удержать какие-нибудь Фолклендские острова!

В связи с этим хотелось бы сказать и вот еще о чем. В старой и мудрой книге есть замечательное изречение: «Судите по делам их!» Но... не все то золото, что блестит... Да, владыки уровня Цезаря, Наполеона и того же Сталина могли себе позволить (и позволяли) многое, за что их было можно и нужно судить. И все же, несмотря на свою порою абсолютную власть (Сталин), все ли они были так уж свободны в своем выборе? Думается, вряд ли. Потому что отвечали не только за себя, но и за свое государство (другое дело, плохо или хорошо), а еще не было, да и, наверное, не будет ни одного государства в этом мире, которое жило бы по христианским заповедям или по принципу буддистского недеяния.

И тот же маршал Жуков, который проверял наличие минных полей не с помощью специальной техники, а посылая на них своих солдат, и по сей день для большинства населения является героем, а отнюдь не исчадием ада...



ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Пока шли последние бои, Сталин готовился к решающим дипломатическим схваткам со своими «друзьями». Как он и ожидал, освобождение Югославии, Болгарии и Венгрии, провал «балканской стратегии» Черчилля перечеркнуло все американо-британские планы. И он не очень удивился, когда британский премьер примчался в Москву для срочных переговоров о политике в странах Восточной и Юго-Восточной Европы в сопровождении министра иностранных дел Антони Идена.

9 октября они встретились со Сталиным и Молотовым и... предложили пригласить в Москву представителей эмигрантского правительства Польши Миколайчика и Берута. Что и было сделано. Сталин долго и терпеливо слушал Миколайчика, который был против любых демократических преобразований в Польше и настаивал на своем большинстве в новом правительстве. Но куда хуже для него было то, что он собирался изменить польско-советскую границу и требовал передать Польше Вильнюс и Львов.

Когда же Сталину надоел весь этот лепет, он весьма прозрачно намекнул польскому премьеру об истинном отношении к нему советского руководства, в котором, по его словам, было всего два человека, продолжавшие «нянчиться» с эмигрантами: Молотов и он сам.

Затем наступила очередь Черчилля. Ему рассказали о политическом состоянии дел в Европе и на Дальнем Востоке, и после того как ответственный работник Генерального штаба Антонов сделал военный доклад, Сталин заверил британца в том, что немцы не сумеют перебросить на Запад ни одной дивизии. В присутствии военных Черчилль задал всего один вопрос: сколько войску немцев против Эйзенхауэра? Но о чем он говорил, оставшись один на один со Сталиным, и по сей день остается тайной. Известно только то, что сам Сталин не испытывал большого удовольствия от общения с Черчиллем, и как только тот ушел, он вызвал Поскребышева и приказал ему отдать военным оставленные ему в подарок сигары и виски.


* * *

В целом же переговоры проходили в довольно дружеской обстановке, поскольку твердое обещание Сталина разобраться с Японией сразу же после окончания войны в Европе весьма порадовало союзников. Ну а затем случилось непредвиденное: Сталин снизошел до того, что посетил прием в английском посольстве, на котором проговорил до утра.

2 декабря 1944 года в Москву прилетел председатель временного правительства Франции генерал Шарль де Голль. Вопреки привычке больше слушать и меньше говорить, на этот раз генерал блеснул красноречием и поведал о бедах несчастной Франции, которая не оказалась в самое для нее трудное время рядом с Россией. Но, увы... красноречие генерала не произвело на внимательно выслушавшего его Сталина никакого впечатления. Тем не менее вслед за де Голлем он признал, что «то обстоятельство, что Россия и Франция не были вместе, было несчастьем и для нас».

Дальше этого дело не пошло, и расстроенный де Голль отправился в свое посольство, предоставив вести дальнейшие переговоры своим дипломатам. Как это ни удивительно, но те сумели добиться того, чего не смог сделать победоносный генерал. Да так, что не скрывавший своей великой радости де Голль вернулся в Кремль и с несказанным удовольствием поставил свою подпись на договоре о союзе и взаимной помощи. Во время последовавшего вслед за этим банкета Сталин сказал генералу:

«Вы хорошо держались. В добрый час! Люблю иметь дело с человеком, который знает, чего хочет, даже если его взгляды не совпадают с моими». Весьма, надо заметить, странное заявление из уст Сталина. Если судить по размаху бушевавших в стране репрессий, то в стране было несколько миллионов таких вольнодумцев. И где все они были...

Польщенный де Голль пригласил Сталина во Францию, и вот тут-то советский вождь озадачил его. «Как это сделать? — с каким-то отрешенным выражением лица спросил он, глядя генералу в глаза. — Ведь я уже стар. Скоро я умру...»

И все же они не понравились друг другу. Обрадованный тем, что ему удалось провести самого Сталина, де Голль по прибытии в Париж откровенно заявил: «Я понял суть его политики, грандиозной и скрытной. Коммунист, одетый в маршальский мундир... он попытался сбить меня с толку. Но так сильны были обуревавшие его чувства, что они нередко прорывались наружу, не без какого-то мрачного очарования».

Что же касается Сталина, то он не поддался блеску лощенного генерала и во время Ялтинской конференции в одной из своих бесед с Рузвельтом назвал его «неглубоким человеком»...


* * *

В своем письме Сталину от 6 января 1945 года Черчилль спрашивал, могут ли союзники рассчитывать на крупное русское наступление в районе Вислы или «где-нибудь в другом месте в течение января и в любые другие моменты».

Ничего удивительного в просьбе Черчилля не было, поскольку в конце 1944 года немцы нанесли мощный удар в Арденнах. Сталин не стал ссылаться на те увертки, с помощью которых союзники то и дело откладывали открытие Второго фронта, и сообщил, что Ставка решила начать широкие наступательные действия по всему Центральному фронту во второй половине января.

Наступление прошло успешно и завершилось Висло-Одерской операцией, которая стала одной из крупнейшей во Второй мировой войне. И именно на фоне этой победы в начале февраля 1945 года состоялась Ялтинская конференция, которая проходила уже в совершенно новых политических условиях. За прошедшее с Тегерана время военная ситуация сильно изменилась, и после того как англичане и американцы высадились во Франции, а советские войска перешли в летнее наступление, исход войны был предрешен.

И вот здесь возникает, возможно, самая большая загадка в истории Второй мировой войны. Конечно, история не терпит сослагательного наклонения, и все же что было бы, если бы заговор 20 июля 1944 удался и Гитлер был бы убит?

Да, гибель Гитлера позволила бы избежать многих жертв и разрушений, но вот что было бы с политикой. Никто не сомневался в том, что новое руководство Германии, понимая бессмысленность дальнейшего сопротивления, заключило бы сепаратный мир с Западом. Но что бы делал тогда Сталин? Вряд ли он был бы доволен таким окончанием ставшей для него победоносной войны. И, вероятно, карта послевоенной Европы вряд ли бы выглядела так, как ее уже видел Сталин.

И то, что Гитлер остался жив, а война продолжалась еще целых девять месяцев, было выгодно прежде всего Сталину. Потому он и приказал своим спецслужбам беречь фюрера как зеницу ока. Гитлер остался жив, ни о каком сепаратном мире не могло быть и речи, и советские войска продолжали уверенную поступь по странам Европы. Само собой понятно, что победное шествие советских войск еще больше укрепило и без того куда как прочные политические позиции их Верховного Главнокомандующего, что весьма отчетливо и проявилось в Ялте.



ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Сталин, Молотов, Кузнецов, Антонов, Майский и Громыко прибыли в Ялту 4 февраля, а в половине пятого открылось первое заседание, вести которое Сталин предложил Рузвельту. И снова повторилась картина, которую уже многие видели в Тегеране. Совершенно спокойный Сталин, экспрессивный Черчилль, который не мог сидеть во время весьма, надо заметить, жарких дебатов на своем месте, и постоянно пребывавший в напряжении Рузвельт, который, как и в Тегеране, оказался между двух огней.

И точно так же, как и в столице Ирана, Сталин сокрушал Черчилля своей убийственной логикой, приправленной едва уловимой иронией. А за каждой произнесенной им бесстрастным голосом фразой стояла несокрушимая уверенность в своих силах.

На одной из встреч Черчилль предложил Сталину разделить между Англией и Россией сферы влияния на Балканах, но при этом отдать русским 90% Румынии против 90% в Греции, 50 на 50% — в Югославии и Венгрии и 75% русским в Болгарии. Сталин даже не ответил. Многозначительно постучав по врученной ему Черчиллем бумаге, он вернул ее обратно. А когда Черчилль спросил, не сжечь ли этот документ, Сталин пожал плечами: «Нет, сохраните его!»

Понятно, что в Ялту каждый участник «большой тройки» приехал со своими собственными намерениями и целями. Рузвельт был обязан заручиться данным ему обещанием Сталина начать войну с Японией и добиться общего согласия на Всемирную организацию. Черчилль собирался продолжить после войны свои «особые отношения с США и усилить вовлечение американцев в европейские дела, в которых он видел ключ к воссозданию баланса сил в Европе. И именно поэтому он всячески сопротивлялся распространению советского влияния и делал все возможное, чтобы восстановить статус Франции как великой державы. Но в то же время он предпринимал титанические усилия, чтобы поражение Германии не выглядело столь сокрушительным, как во времена Версаля, и в Европе не образовалось бы политического вакуума. Что же касается самого Сталина, то он намеревался добиться самых твердых гарантий безопасности советской территории и установленной на ней его, сталинской, системы от любого влияния. Своей цели он собирался достигнуть за счет всех тех территорий, которые когда-либо находились под российской юрисдикцией. Другим его устремлением было создание как в Европе, так и в Азии как можно большей сферы своего влияния с помощью образования просоветских режимов, как это уже имело место в случае с Польшей.


* * *

Первое заседание конференции началось с анализа военного положения, которое Сталин весьма умело использовал для доказательства союзникам всей огромной разницы между его и их войсками, поскольку союзные армии все еще вели бои к западу от Рейна, в то время как его армии гнали немцев за Одер.

Как только стороны приступили к обсуждению доклада, Сталин с присущей ему хитростью стал задавать вопросы, которые были больше похожи на ответы. И у всех слушавших его создавалось такое впечатление, что проводимые союзниками операции не идут ни в какое сравнение с размахом советских и что, несмотря на все свои заверения, они не могут (или не хотят) остановить переброску германских войск на Восточный фронт.

Разгорелись на конференции и жаркие споры о будущем правительстве Польши и ее границах. К этому времени Красная Армия заняла не только Польшу, но и значительную часть той германской территории, которую Сталин собирался вручить подобранному им правительству. И Черчилль был неприятно поражен размерами тех земель, которые Сталин собирался выделить Польше за счет Германии в качестве компенсации. А если отбросить всю лирику, то забирал он эти территории себе.

«Я не хочу, — заявил Черчилль, — фаршировать польского гуся, чтобы он умер от несварения немецкого желудка». А после того как поведал о том, что вопрос о Польше «является вопросом чести», Сталин сказал: «Для русских вопрос о Польше является не только вопросом чести, но также и вопросом безопасности». Что касается чести, то у русских, по его словам, накопилось немало грехов перед Польшей, и советское правительство было намерено их загладить. Вопрос же о безопасности был связан с теми важнейшими стратегическими проблемами Советского Союза, которые имели прямое отношение к польскому государству.

Тем не менее Черчилль как мог боролся за включение в коммюнике фразы, что «Польша должна была получить существенные приращения территории на севере и западе», оставив простор для дальнейшей политической борьбы. И своего он добился.

Когда союзники выразили сомнение в справедливости уже давно согласованной границы по линии Керзона, Сталин напомнил, что линия Керзона была придумана не русскими. «Авторами линии, — говорил он, — являются Керзон, Клемансо и американцы, участвовавшие в Парижской конференции 1919 года. Русских на этой конференции не было. Линия Керзона была принята на базе этнографических данных вопреки воле русских. Ленин не был согласен с этой линией. Он не хотел отдавать Польше Белосток и Белостокскую область, которые в соответствии с линией Керзона должны были отойти Польше. Советское правительство уже отступило от позиции Ленина.

Что же вы хотите, чтобы мы были менее русскими, чем Керзон и Клемансо? Этак вы доведете нас до позора. Что скажут украинцы, если мы примем ваше предложение? Они, пожалуй, скажут, что Сталин и Молотов оказались менее надежными защитниками русских и украинцев, чем Керзон и Клемансо? С каким лицом он, Сталин, вернулся бы тогда в Москву? Нет, пусть уж лучше война с немцами продолжится еще немного дольше, но мы должны оказаться в состоянии компенсировать Польшу за счет Германии на Западе».


* * *

Жаркие дебаты развернулись и по вопросу о составе польского правительства. Именно эту проблему Черчилль назвал «пробным камнем» конференции. И был прав. Поскольку уже мало кто сомневался в том, что все то, что сейчас решится по Польше, будет применено и ко всем другим странам, занятым Красной Армией.

Польская проблема рассматривалась на семи заседаниях, на которых три лидера произнесли в общей сложности ровно 18 тысяч слов. Союзники желали получить условия, которые могли бы гарантировать демократическое и независимое правительство, тогда как Сталин намеревался сохранить над Польшей свой собственный контроль. Но сделать это надо было так, чтобы не доводить дело до разрыва с союзниками. Потому он и убеждал их в том, что Россия должна быть уверена, что никто и никогда не использует Польшу в качестве коридора для нападения на СССР.

Сталин говорил очень убедительно, сыпал историческими примерами и весьма искусно связал польскую проблему с планом США о создании Всемирной организации, по которому Рузвельт надеялся получить его согласие. Хотя сам он проявлял большую осторожность в отношении американских предложений. Но с Америкой было все же проще, так как Сталин всегда имел в запасе такой мощный козырь, как обещанная им еще в Тегеране война с Японией.

Этот козырь он и пустил в ход во время личных встреч с американским президентом. По всей видимости, они говорили уже без обиняков. И когда Сталин предложил Рузвельту пойти на определенные уступки, которые, по его словам, были ему необходимы, чтобы убедить русский народ начать военные действия против державы, с которой у него не было спорных проблем, тот охотно согласился.

Так появилось совместное заявление о польском правительстве. Оно призывало к реорганизации правительства, признанного Сталиным, с включением в него «демократических» польских лидеров из Польши и из эмиграции и обязывало как можно скорее провести свободные выборы. Когда же Черчилль и Рузвельт поинтересовались у Сталина о времени проведения выборов, тот, не моргнув глазом, ответил: «Через месяц!»

Что же касается мифической «реорганизации» польского правительства, то консультации по этому вопросу были возложены на... Молотова и английского и американского послов. И, забегая вперед, надо заметить, что Вячеслав Михайлович повел их в лучших российских традициях и уже очень скоро напрочь запутал своих партнеров.


* * *

Разбиралось на конференции и будущее уже практически поверженной Германии. Рузвельт предложил обсудить доклад Европейской консультативной комиссии, которая была создана еще в Тегеране. Однако Сталин сумел навязать свою инициативу и настоял на решении вопроса о фактическом разоружении Германии. Поинтересовался он и тем, что думали его союзники о будущем германском правительстве. Будет ли оно единым для всех трех зон? Что будет, если Гитлер примет капитуляцию? И не надо ли поставить одним из условий капитуляции пункт о расчленении Германии без всяких экивоков?

Рузвельт был склонен принять все предложения Сталина, Черчилль сопротивлялся по каждому пункту как только мог. И ему удалось исключить пункт о расчленении из заключительного документа и свести всякое упоминание о нем к такому разоружению, демилитаризации и расчленении Германии, которые союзники посчитают нужными для «будущего мира и безопасности». Для более детального изучения этого вопроса был создан Комитет трех, который так ни разу и не собрался.

Удалось Черчиллю отговорить Сталина и от наделения Франции отдельной зоной оккупации. Что же касается Комиссии по репарациям, то Черчилль согласился на ее создание, но выступил против предоставления СССР тех 10 миллиардов долларов из 20, которые Сталин намеревался забрать.

Не было, наверное, ни одного пункта программы конференции, по которому Черчилль не вступал бы в горячие споры со Сталиным. Рузвельт предпочитал больше молчать: обещанная Сталиным война против Японии пока перевешивала все его европейские интересы. И если говорить о Ялтинской встрече в целом, то, конечно же, Сталин мог записать ее себе в актив. Хотя бы только потому, что он в очередной раз весьма убедительно доказал в Ялте всему миру, что основной вклад в дело разгрома нацистской Германии внес Советский Союз.

Ялтинская конференция стала тем моментом в политической карьере Сталина, когда реальность в наибольшей степени подтвердила для него самого его собственный имидж, в значительной степени им же самим и созданный. И что бы там ни говорили, но именно под его руководством была одержана великая победа в самой страшной из всех войн.

При этом маршал Сталин прославлялся не только на полях сражений, но и за «круглым столом» дипломатических переговоров, заставив двух самых влиятельных политиков мира признать его первым среди равных. И все, кто видел, как он вел переговоры с двумя китами мировой политики, не могли не восхищаться его феноменальной памятью, едва уловимой и от этого еще более разящей иронией и, конечно же, блестящего умения вести дискуссии практически на любые темы.

Восхищали и его удивительная реакция и незаурядное актерское мастерство, с помощью которых он в мгновение ока превращался из грубоватого и жесткого в мягкого и тонкого собеседника.

А его страна? Ведь именно благодаря его умению и дипломатическому таланту Советский Союз стал пользоваться после Ялты той самой поддержкой и популярностью, о какой до войны нельзя было и мечтать. Ялта стала его звездным часом, который ввел его в историю XX века. Это было то самое прекрасное мгновение, когда даже его непомерные амбиции были удовлетворены почти полностью. И, может быть, именно поэтому он был впервые в своей жизни по-настоящему растроган (или казался таким), когда говорил на заключительном обеде о той роли, которую они вместе с союзниками должны сыграть в послевоенной истории.

Но каким бы растроганным он ни выглядел, его чувства и разум даже в тот момент существовали как бы отдельно друг от друга. И уже тогда он думал о той жестокой борьбе, которую его союзники уже очень скоро начнут против него.


* * *

Впрочем, существует и другая точка зрения на то, что произошло тогда в Ялте. Что бы там ни говорили о военных и дипломатических талантах Сталина, дело было отнюдь не в них, и такими сговорчивыми и покладистыми и Черчилля и Рузвельта сделало не прекрасное логическое мышление Сталина, а уже почти стоявшие у ворот Берлина советские войска. И именно они являлись в данном случае самым лучшим аргументом.

Была еще одна довольно важная причина успеха Сталина в Ялте. Медицинская. И если мы вспомним, что в Крым все три руководителя государств прибыли в сопровождении своих врачей (Сталина сопровождала целая бригада во главе с его личным врачом В. Виноградовым), то многое станет ясным. И чего в этом отношении стоит только одна фраза Филиппа Ваденберга: «Три человека, сидевшие под надзором и опекой своих личных врачей, торговались о дележе добычи, подобно трем одряхлевшим беззубым львам».

Особенно удручающе выглядел Рузвельт. «За восемь месяцев до конференции, — писал президент Американской врачебной палаты, — Рузвельт перенес инфаркт... страдал от отека печени и одышки... Он стал вспыльчивым и очень нервничал, если ему приходилось долго концентрировать внимание на чем-то. Когда обсуждение касалось вопроса, требовавшего длительного размышления, он предпочитал сменить тему».

А вот что писал о пребывании Рузвельта в Ялте личный врач Черчилля Моран: «Раньше, если Рузвельт оказывался недостаточно знаком с какими-либо обсуждавшимися фактами, ему приходил на помощь его интеллект... То, что я здесь наблюдаю, заставляет меня усомниться в том, что он в состоянии справиться со своей миссией».

Да и большой любитель армянского коньяка был в Ялте только тенью недавнего Черчилля. Премьер Британии был настолько подвержен депрессиям, что уже летом 1944 года заявил все тому же Морану, что очень боится покончить с собой. В чем и не было ничего удивительного: начиная с 1944 года Черчилль страдал временной потерей памяти. «Похоже, — писал в своем дневнике 28 марта 1944 года начальник британского генерального штаба генерал А. Брук, — что он не в состоянии сосредоточиться даже на пару минут и все время отклоняется от темы».

Что касается самого Сталина, то его физическое состояние произвело на западных врачей далеко не самое благоприятное впечатление. Он был крайне утомлен, бледен и болезнен, хотя при всех официальных выходах по-отечески улыбался. Последнее время Сталин страдал высоким давлением, но, как и Ленин, не верил отечественным врачам и складывал выданные ими лекарства в ящик стола, предпочитая таблеткам испытанное народное средство в виде йодных капель и парную баню, которой всегда приписывал чудодейственные свойства.

Но даже в таком состоянии Сталин выглядел более здоровым по сравнению с обессилевшими Черчиллем и Рузвельтом, с огромным трудом добравшимися до Ялты. Конечно, никто не собирается отнимать у него его умение вводить оппоненток в заблуждение и обманывать там, где, казалось бы, уже невозможно обмануть. И все же в значительной степени своими успехами он был обязан куда как плачевному состоянию своих «друзей-противников».



ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Ничто не проходит в этом мире бесследно, и та стойкость и выдержка, которые Сталин продемонстрировал в Ялте, дорого обошлись ему. Сразу же по возвращении в Москву он стал жаловаться на сильную головную боль, тошноту, позывы к рвоте и головокружение. Еще через несколько дней он ощутил нестерпимую боль в области сердца, словно его грудную клетку кто-то стягивал стальной лентой.

Срочно вызванный к вождю профессор Мясников очевидных признаков какого-то заболевания не обнаружил, однако явные симптомы стенокардии и внезапное падение давления заставили его и его коллег заподозрить у Сталина инфаркт. Что и подтвердила электрокардиограмма, указавшая на наличие локального инфаркта верхушки сердца. Само собой разумеется, что всем имевшим отношение к этой электрокардиограмме было под страхом смерти приказано молчать, что не спасло Сталина от повторного инфаркта, случившегося в конце апреля.

Несмотря на сильное недомогание, Сталин продолжал работать на пределе сил и в начале марта 1945 года впервые заговорил с Жуковым о Берлинской операции. Маршал приехал к нему на дачу, и они долго гуляли по лесу. Сталин чувствовал себя плохо, выглядел усталым и, к удивлению маршала, вдруг стал рассказывать ему о своем детстве. Ну а затем он приказал ему, так и не сумевшему пока выйти на Берлин, оставить эту затею и освободить Померанию. Получил столь необходимую передышку и Конев, которому было приказано заняться Верхней Силезией. По всей видимости, эти в общем-то странные решения Сталин принял уже после того, как Эйзенхауэр сообщил ему, что основной удар союзников будет нанесен не по Берлину, как того требовал Монтгомери, а в направлении Эрфурт—Лейпциг—Дрезден.

Но в то же время он уже прекрасно видел, как трудно ему придется с союзниками после войны. Да и сейчас он совсем не был уверен в том, что и Англия и США будут всячески способствовать Гитлеру в его агонии, хотя бы только потому, чтобы не дать советским войскам войти в Берлин первыми.

Особенно хотелось первым завладеть Берлином Черчиллю, и вот что он писал по этому поводу Рузвельту: «Если они (русские. — Прим. авт.) захватят Берлин, то не создастся ли у них преувеличенное представление о том, будто они внесли подавляющий вклад в нашу победу, и не может ли это привести их к такому умонастроению, которое вызовет серьезные и весьма значительные трудности в будущем».

И Сталин не ошибся: чего-чего, а трудностей после войны с союзниками у него будет предостаточно. Но все это будет потом, а пока он ответил Эйзенхауэру, что восхищается принятым решением по нанесению главного удара, поскольку Берлин, по его словам, «утратил прежнее стратегическое значение». И именно поэтому, продолжал он, брать немецкую столицу будут «лишь второстепенные советские силы».

Все это была, конечно, игра, и, направив Эйзенхауэру свои поздравления, Сталин принялся делать все с точностью до наоборот. Ни о каких «второстепенных» силах не могло быть и речи, и взять Берлин первыми и без союзников было не только делом чести, но и вечным символом победы Советского Союза над Германией.


* * *

1 апреля 1945 года Сталин вызвал в Москву Жукова и Конева.

— Так кто же будет брать Берлин, мы или союзники? — спросил он.

И хотя на подготовку столь внушительной операции у их армий была всего неделя, оба полководца заверили вождя в том, что Берлин будут брать они.

Ранним утром 16 апреля «второстепенные советские силы» начали наступление на немецкую столицу. Однако немцы оказали настолько мощное сопротивление, что и Жукову, и Коневу пришлось выслушать от Сталина все, что он думал на тот час о них самих и их ближайших родственниках. Внушение подействовало, и 20 апреля войска вошли в пригороды Берлина. В пятом часу утра 1 мая Жуков позвонил на дачу Сталина и попросил разбудить Хозяина. Когда тот подошел к телефону, маршал поведал ему о самоубийстве Гитлера.

— Доигрался, подлец! — после небольшой паузы произнес Сталин. — Жаль, что не удалось взять его живьем! Где его труп?

— Генерал Кребс сообщил, что труп Гитлера сожжен... — ответил Жуков.

— Передайте Соколовскому, — сказал Сталин, — никаких переговоров, кроме безоговорочной капитуляции, ни с кем из гитлеровцев не вести...

И все же Сталин очень сомневался в смерти Гитлера. Не оставил он своих сомнений и после того, как была проведена авторитетная экспертиза и точно установлено, что два обгоревших трупа действительно принадлежат Адольфу Гитлеру и Еве Браун. Вряд ли сам Сталин решился бы на столь отчаянный шаг, а потому полагал, что история с ядом есть только ловкий маневр, чтобы уйти от ответственности.


* * *

Но как бы там ни было, Гитлера уже не было, и 2 мая Берлин капитулировал. Еще через пять дней в Реймсе союзники заключили одностороннее соглашение с правительством Деница, что очень не понравилось Сталину. «Договор, подписанный в Реймсе, — сказал он, — нельзя отменить, но его нельзя и признать. Капитуляция должна быть учинена как важнейший исторический факт и принята не на территории победителей, а там, откуда пришла фашистская агрессия: в Берлине, и не в одностороннем порядке, а обязательно Верховным командованием всех стран антигитлеровской коалиции. Пусть ее подпишет кто-нибудь из главарей бывшего фашистского государства или целая группа нацистов...»

Так и было сделано. 8 мая в Берлин прибыли представители Верховного командования союзных войск и представители немецкого главного командования. В роли сталинского посланника выступал маршал Жуков. В ноль часов сорок три минуты 9 мая 1945 года безоговорочная капитуляция была подписана и немецкая делегация покинула зал.

Утром того же, наверное, самого светлого и грустного в истории России дня, Сталин выступил по радио. «Товарищи! — сказал он. — Соотечественники и соотечественницы! Наступил великий день победы над Германией. Фашистская Германия, поставленная на колени Красной Армией и войсками союзников, признала себя побежденной и объявила безоговорочную капитуляцию...»

В какой уже раз Сталин победил. Теперь он был законным наследником не только Ленина, но и великих русских царей — столь любимого им Ивана Грозного и не менее почитаемого Петра I в одном лице, как выразился де Голль. А чтобы окончательно стать достойным этой великой роли, он совершил торжественный акт примирения с Русской Православной Церковью.

Так закончилась Великая Отечественная война. И завершилась она полным триумфом Советского Союза и самого Сталина, который на какое-то время становился, возможно, самым влиятельным политиком в мире.



ЧАСТЬ IX 

БОИ ПОСЛЕ ПОБЕДЫ



ГЛАВА ПЕРВАЯ

24 июня 1945 года в Москве состоялся Парад Победы, героями которого вновь стали командующие фронтами. Тем не менее главным действующим лицом в тот день был Сталин, и именно к его ногам летели знамена гитлеровской армии.

На следующий день состоялся прием в честь участников Парада Победы.

— Я бы хотел выпить за здоровье людей, — сказал Сталин, — у которых чинов мало и звание незавидное. За людей, которых считают «винтиками» великого государственного механизма, но без которых все мы — маршалы и командующие фронтами и армиями, — говоря грубо, ни черта не стоим. Какой-нибудь «винтик» разладился — и кончено. Я подымаю тост за людей простых, обычных, скромных, за «винтики», которые держат в состоянии активности наш великий государственный механизм во всех отраслях науки, хозяйства и военного дела. Их очень много, имя им легион, потому что это десятки людей. Это — скромные люди. Никто о них не пишет, звания у них нет, чинов мало, но это — люди, которые держат нас, как основание держит вершины. Я пью за здоровье этих людей, наших уважаемых товарищей!

Сторонники Сталина и по сей день уверены в том, что он назвал «винтиками» «простых людей» только потому, что иронизировал над всеми теми, кто их считал на самом деле таковыми. Вот только вериться в это с трудом. Пройдет совсем немного времени, и Сталин в какой уже раз покажет свое истинное отношение к «уважаемым товарищам», без которых он «ни черта не стоил». Что же касается самого великого машиниста, по воле которого и крутился «великий государственный механизм», то по случаю Победы было решено наградить его вторым орденом Победы и присвоить ему звание Героя Советского Союза.

Против ордена Сталин не возражал, а вот присвоение звания Героя возмутило его до глубины души. «Эта награда, — гремел он, — должна вручаться воинам, проявившим героизм на поле боя! Я же в атаку с винтовкой наперевес не ходил и героизма не проявлял!» Прошелся он и насчет тех подхалимов из правительства, которые только и стремились ему угодить. Узнав о реакции Хозяина, «подхалимы» задумались над тем, как же теперь вручать недовольному вождю Звезду героя? Но так ничего и не придумав, они решили найти иной способ возвеличивания Сталина и присвоить ему звание генералиссимуса. На этот раз действовать на свой страх и риск они не отважились и обсудили вопрос в присутствии самого Сталина.

И... снова промахнулись. Вместо ожидаемого поощрения, Сталин обрушился на них с новой силой. «Хотите присвоить товарищу Сталину генералиссимуса? — возмущался вождь. — Зачем это нужно товарищу Сталину? Товарищу Сталину это не нужно. Товарищ Сталин и без этого имеет авторитет. Это вам нужны звания для авторитета. Товарищу Сталину не нужны никакие звания для авторитета. Подумаешь, нашли звание для товарища Сталина — генералиссимус. Чан Кайши — генералиссимус, Франко — генералиссимус. Нечего сказать, хорошая компания для товарища Сталина. Вы маршалы и я маршал, вы что, меня хотите выставить из маршалов? В какие-то генералиссимусы? Что это за звание? Переведите мне?!»

Как потом вспоминал Конев, присутствовавших на том совещании Жукова, Василевского, Рокоссовского и его самого вряд ли можно было обвинить в трусости, но и они почувствовали себя не совсем уютно после столь резкой отповеди Сталина. И чтобы хоть как-то успокоить разъяренного Хозяина, пришлось «тащить разные исторические книги и статуты и объяснять, что это в четвертый раз в истории русской армии после Меншикова и еще кого-то, и Суворова. В конце концов, он согласился».

Гроза прошла стороной, но когда перед Сталиным предстал одетый в предполагаемый мундир генералиссимуса главный интендант Красной Армии генерал-полковник П.И. Драчев, тот с несказанным удивлением взирал на представившееся его глазам зрелище.

Выглядел этот самый мундир и на самом деле нелепо. Он был сшит по модели времен Кутузова, с высоким стоячим воротником, тогда как блиставшие позолоченными лампасами брюки имели современный пошив.

— Это кого же вы собрались так одевать? — спросил Сталин начальника тыла А.В. Хрулева голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

— Вас, товарищ Сталин... — пролепетал бедный Хрулев. Сталин покачал головой и сделал знак Драчеву удалиться. А когда тот вышел, он высказал все, что думал по поводу этого в высшей степени опереточного мундира.

Да, внешне все это выглядит весьма трогательно. Хотя и не может не вызывать некоторого недоумения. Не совсем понятно, почему Сталину нельзя было присваивать звание Героя Советского Союза. Рихард Зорге и начальник Генерального штаба тоже не ходили с винтовкой наперевес, но вряд ли у кого-нибудь может возникнуть сомнение в справедливости вручения им Золотых звезд Героев Советского Союза. И не награди эти самые «подхалимы» Сталина Звездой героя, им, надо полагать, было бы еще хуже.

Что же касается звания генералиссимуса, то и здесь просматриваются явные натяжки. Сталину с его знанием истории не могло не быть известно, что слово «генералиссимус» означает «самый главный» и вот уже в течение многих столетий является высшим воинским званием в некоторых странах. Поэтому вряд ли он не знал, что это звание носили А.С. Шейн, А.Д. Ментиков и А.В. Суворов — выдающиеся личности в российской истории.

Компания, надо заметить, далеко не самая худшая. И ссылаться в данном случае на Франко и Чан Кайши представляется не уместным. Тогда надо было отказываться и от звания маршала, которое носили не только Жуков и Ворошилов, но и Паулюс, и Кейтель.

И, читая все эти в общем-то совершенно надуманные возмущения званием Героя и титулом генералиссимуса, создается впечатление, что Сталин был недоволен совсем другим. Тем, что еще не было выдумано такой награды, которую носил бы только он один. Все, что ему предлагали, уже имели другие люди, и эти награды и звания как бы ставили его в один ряд с остальными смертными. А он уже стоял несоизмеримо выше их. И, думается, именно этим объясняется его недовольство.

Весьма странными кажутся рассуждения Сталина и о самом себе в третьем лице. Так можно рассуждать только о личности уровня Будды или Христа. То есть о непогрешимых...

У Сталина грехов хватало, что он, пусть и косвенно, но все же признал в своем выступлении 24 мая 1945 года на приеме командующих войсками: «Наше правительство сделало немало ошибок, в 1941—1942 годах были моменты отчаяния, когда наша армия отступала, оставляя наши родные села и города... потому что не было выбора. Другой народ мог бы сказать правительству:

«Вы не оправдали нашего доверия, уходите, мы поставим новое правительство, которое подпишет с немцами мир и даст нам передышку». Но русский народ не пошел этим путем, потому что верил в политику своего правительства. Спасибо тебе, великий русский народ, за доверие!»

Конечно, дифирамбы «великому русскому народу» звучали патетически. Впрочем, кто знает, может быть, Сталин и благодарил его как раз за то, что он никогда не спрашивал со своего правительства по самому большому счету так, как это делали другие народы. А спросить было нужно. И с правительства, и с самого Сталина. За многое. Но... не в традициях «великого русского народа» спрашивать со своих владык. Он привык только отвечать. Да и не до вопросов тогда было. Охватившая огромную страну великая радость заставила забыть о перенесенных страданиях, лишениях и горьких утратах, вселяла надежды на будущее, и никто, как это и свойственно для русских людей в минуты душевного подъема, не собирался сводить счеты...

Самого же Сталина волновало уже совсем другое: устройство послевоенного мира, в котором он собирался теперь играть ведущую роль. Благо, что все предпосылки у него для этого были, и его на все лады славили практически все правительства и народы мира. И пока его победоносные армии еще стояли в Европе, с этим самым устройством надо было спешить.

Была и еще одна причина. Война отняла много сил, и Сталин с каждым днем чувствовал себя все хуже и хуже. И если, не дай Бог, с ним что-нибудь случится, никто из его окружения не сможет воспользоваться плодами его победы.

26 июня Сталин встретился со специальным помощником президента США Гарри Гопкинсом и предложил провести встречу в верхах. На этот раз в Берлине. Союзники назначили встречу на середину июля, но только в Потсдаме, поскольку в Берлине было небезопасно.


* * *

В Берлин было решено ехать поездом. Полет на «Дугласе» Сталин сразу отверг. Он не мог забыть того ужаса, какой охватил его во время его единственного в жизни полета в 1943 году. По дороге в Тегеран самолет несколько раз проваливался в воздушные ямы, и каждый раз Сталин проклинал себя за допущенную им глупость.

Берия разработал специальный маршрут, который проходил севернее обычного. Безопасность поездки обеспечивали 17 тысяч человек войск НКВД и почти 1500 оперативников. На каждом километре железнодорожного пути стояли от 6 до 15 человек солдат. Во время прохождения специального поезда на линии курсировало 8 бронепоездов войск НКВД.

Когда-то молодого Сталина поразило то, что Ленин появился на съезде партии точно в назначенное время. Что, на его взгляд, было не солидно. И теперь он показал, как должен приезжать куда бы то ни было государственный деятель его уровня. Только с опозданием.

Извиняясь перед Трумэном, Сталин сослался на затянувшиеся переговоры с китайцами. Тот сделал вид, что поверил, и выразил свое великое удовольствие от знакомства с генералиссимусом. Этот психологический прием Сталин повторит в Потсдаме еще не раз, и член английской делегации сэр У. Хейтер позже скажет: «Сталин все время опаздывал на заседания, и нам приходилось долго ожидать его прибытия...»

Трудно сказать, насколько это было правдой, но ходили слухи, что настоящей причиной опоздания Сталина в Потсдам была отнюдь не его мания величия и не переговоры с китайцами. А перенесенный им всего за несколько дней до открытия конференции инфаркт. Тем не менее советский вождь казался настолько бодрым и уверенным в себе, что личный врач Черчилля Моран записал в своем дневнике: «Нам нечего противопоставить настойчивости и упорству Сталина...»


* * *

17 июля 1945 года одетый в белый парадный китель с золотыми погонами и в темно-синие брюки с двойными лампасами, Сталин вошел в небольшой серый особняк в пяти минутах ходьбы от дворца бывшего германского кронпринца Вильгельма. Именно здесь союзникам предстояло решать все вопросы послевоенного устройства Европы. Если же называть вещи своими именами, то в Потсдам приехали торговцы политикой, каждый из которых хотел урвать как можно больший кусок. И не важно чего — территории, политического влияния или тех самых денег, которые назывались мудреным словом «репарации»...

Рузвельта на этой встрече уже не было, и умершего президента США заменил Трумэн: Конечно, он не шел ни в какое сравнение с тем полуживым Рузвельтом, которого привозили в Ялту. Однако отсутствие политического опыта не могло заменить никакое здоровье. Трумэн оказался совершенно не готовым к переговорам такого уровня и выделялся в Потсдаме лишь своим двухбортным костюмом.

Черчилль прибыл в Потсдам настолько сдавшим, что надо было удивляться уже не тому, как он будет вести столь сложные переговоры, а как он вообще добрался до Потсдама. Впрочем, до окончания конференции он не доработает, и интересы Великобритании, а вместе с ней и всего Запада будет отстаивать лидер победивших на выборах лейбористов Эттли. «Как же ничтожна западная демократия, — едва слышно скажет Сталин Молотову, когда новоиспеченный британский премьер впервые войдет в зал заседаний, — если дает право менять великого Черчилля на жалкого Эттли...»

Как и всегда, конференция сразу же превратилась в самый обыкновенный торг, и Сталину очень пригодились его «настойчивость и упорство». Не обошлось и без конфликтов. Один из них разгорелся из-за германского военного флота, большинство кораблей которого уже попало в руки союзников. Но стоило только Сталину, который с помощью полученных им от Германии кораблей намеревался создать мощный океанский флот, потребовать свою «долю», как Черчилль высказался против. С трудом сдерживая раздражение, Сталин напрямую спросил британца, почему он отказывает СССР в получении его в общем-то законной части флота.

— Я не против, — ответил Черчилль. — Но раз вы задаете мне вопрос, вот мой ответ: этот флот должен быть потоплен или разделен.

— А вы сами за потопление или за раздел? — последовал новый вопрос советского лидера.

— Все средства войны — ужасная вещь, — уклончиво ответил Черчилль.

Сталин едва заметно усмехнулся. По каким-то ведомым только ему причинам британский премьер имел в виду только те «средства», которые имелись у других государств.

— Если господин Черчилль предпочитает потопить флот, — резко произнес Сталин, — то он может потопить свою долю, я же свою топить не намерен!

И вот тут-то Черчилль сделал непростительную ошибку, с вызовом заявив:

— В настоящее время почти весь германский флот в наших руках!

— В том-то и все дело, — усмехнулся Сталин. — Именно поэтому нам и надо решать этот вопрос...

На следующий день вокруг германского флота разгорелась новая и еще более ожесточенная дискуссия. И в конце концов, разгневанный Сталин заявил:

— Я бы хотел, чтобы была внесена ясность в вопрос о том, имеют ли русские право на одну третью часть военно-морского и торгового флота Германии. Мое мнение таково, что русские имеют на это право, и то, что они получат, они получат по праву. Я добиваюсь только ясности в этом вопросе. Если же мои коллеги думают иначе, то я хотел бы знать их настоящее мнение. Если в принципе будет признано, что русские имеют право на получение трети военного и торгового флота Германии, то мы будем удовлетворены...

Понимая, что нельзя до бесконечности испытывать терпение Сталина, союзники, в конце концов, согласились разделить доставшиеся им трофеи на три равные части по жребию.


* * *

Острые столкновения вызвал и вопрос о репарациях. Еще до конференции Сталин отдал приказ вывозить из своей зоны все, что только можно было вывезти. Но теперь Сталин претендовал и на свою долю репараций из остальной Германии. Особенно его интересовал находившийся в сфере английского влияния Рур, который он бы не прочь сделать зоной четырехсторонней оккупации. Однако вместо ожидаемых им 10 миллиардов долларов Сталину пришлось довольствоваться только тем, что каждая держава имела в своей зоне и тем дополнительным процентом промышленного оборудования в западных зонах, которое не требовалось для германской экономики мирного времени.

В не менее напряженной обстановке проходил обсуждение и вопрос о будущем Германии. Как и в Тегеране, союзники заговорили о ее расчленении, и Сталину снова пришлось проявить настойчивость.

— Это предложение мы отвергаем, — заявил он, — оно противоестественно: надо не расчленять Германию, а делать ее демократическим, миролюбивым государством...

Хорошо усвоив уроки Версаля, союзники не стали торопиться, и в заключительном коммюнике конференции речь шла о чем угодно, но только не о политическом будущем и границах Германии после окончания оккупации. Созданный специально для этой цели Совет министров иностранных дел должен был подготовить договоры сначала с Италией и бывшими сателлитами Германии и только после этого предполагалось вернуться к вопросу о самой Германии.

Ну а поскольку эта эпопея была рассчитана на несколько лет, то стало совершенно ясно, что ни Запад, ни сам Сталин просто не знали, что же надо делать. И по своей сути, это был худой мир, который, как известно, лучше доброй ссоры... Острые дискуссии разгорелись также из-за границ Польши, которая, согласно решению Крымской конференции, должна была в качестве компенсации за территориальные потери в пользу Советского Союза продвинуть свои границы на западе до реки Одер.

Что же касается ее южных границ (проходить ли ей до Восточной или Западной Нейсе), то о них в Ялте не было сказано ни слова. И можно себе представить крайнее недовольство союзников, когда они уже в Потсдаме узнали о том, что Сталин решил этот вопрос и, ни с кем не советуясь, включил Силезию в число других районов Германии, переданных польской администрации.

Черчилль негодовал. Но... что он мог сделать, если все спорные территории были заняты Советской Армией? Заставить ее уйти силой? Это было нереально...


* * *

Во многих посвященных ему книгах Сталина будут называть императором, и вряд ли бы он таковым стал, если бы не попытался исполнить в Потсдаме вековую мечту российских царей и не заполучить Черноморские проливы, вокруг которых испокон веков крутилась мировая политика. А заодно и вернуть отданные Турции в 1921 году земли.

Теперь речь шла о совершенно свободном проходе через проливы советских военных кораблей и создании там советской военной базы. И вследствие глубоких изменений, происшедших особенно в течение Второй мировой войны, Сталин пошел на денонсацию советско-турецкого договора о дружбе и нейтралитете от 1925 года.

«Этот договор (имеется в виду Конвенция о проливах в Монтре в 1936 году, которая, по словам Сталина, была «целиком направлена против России». — Прим. авт.), — говорил вождь еще в Ялте, — устарел и изжил себя... Турции дано право закрывать проливы, когда она этого пожелает. Необходимо изменить... порядок без ущерба для суверенитета Турции».

Еще в июне 1945 года Молотов в довольно резкой форме заявил послу Турции Сарперу:

— Чтобы завоевать нашу дружбу, вам необходимо вернуть Советскому Союзу те восточные вилайетых[Вилайет — административно-территориальная единица в Турции, Тунисе (Прим. ред.).], которые вы взяли у нас, когда мы вышли из войны в 1918 году весьма слабыми! Что же касается проливов, то Советскому Союзу необходимо получить возможность базироваться там...

Неприятно пораженный как самим заявлением, так и тоном, каким оно было сделано, посол ответил, что на это Турция не пойдет никогда.

— Сообщите вашему правительству, — словно не слыша посла, холодно произнес Молотов, — и принесите его ответ!

Столь дерзкое требование Сталина поставило отношения между СССР и Турцией, что называется, на грань. Однако Турция не очень расстраивалась, поскольку прекрасно знала: Запад и США никогда не допустят столь резкого усиления Советского Союза на Ближнем Востоке и в Средиземноморье.

Так оно и случилось. Вновь затронутый в Потсдаме вопрос о проливах зашел в тупик, и, в конце концов, союзники договорились до того, что «пересмотр конвенции о проливах» будет «предметом переговоров между каждым из трех правительств и турецким правительством». То есть Сталину дали ясно понять, чтобы ни на какие уступки он не надеялся.

Ничего не вышло и с теми самыми восточными вилайетами, которые отошли к Турции в 1921 году. И напрасно и Сталин, и Молотов говорили о том, что турки воспользовались слабостью Советского государства и отторгли часть Армении и Грузии.

Никто и не подумал обсуждать эту проблему, и Сталину не осталось ничего другого, как только сказать: «Раз Турция не согласна с советским предложением, то вопрос о заключении советско-турецкого союза отпал».

Так, Советский Союз не только не получил бывшую российскую территорию, но и на долгие годы испортил отношения со своим южным соседом. А Сталин уже по-настоящему начинал понимать, что, несмотря на всю его военную силу, есть в мировой политике сферы, куда лучше не влезать даже ему.

Но и эту уступку нельзя было считать ложкой дегтя в бочке меда, и в целом Сталин одержал в Потсдаме победу. Однако нельзя приписывать успехи в Потсдаме только дипломатическим талантам Сталина. Большую роль в его достижениях сыграли разногласия между союзниками. Особенно ярко они проявились в вопросе об установлении опеки над колониями Италии, которые были захвачены во время войны британскими войсками. И в то время, когда сам Черчилль отклонял саму возможность обсуждения проблемы, Трумэн настаивал на ее обсуждении.

Вступил в разгоревшуюся полемику и Сталин.

— Из печати, например, известно, — сказал он, — что господин Иден, выступая в английском парламенте, заявил, что Италия потеряла навсегда все свои колонии. Кто это решил? Если Италия потеряла, то кто их нашел? — под громкий смех закончил он. — Это очень интересный вопрос!

И Черчилль не выдержал. Позабыв о том, кому мир обязан победой над фашизмом, он воскликнул:

— Я могу на это ответить. Постоянными усилиями, большими потерями и исключительными победами британская армия одна завоевала эти колонии!

— А Берлин взяла Красная Армия! — отрезал Сталин.

На этот раз уже никто не смеялся, и Черчилль так и не нашел, что ответить.


* * *

Как и в Крыму, в Потсдаме Сталин оставался центральной фигурой конференции, и именно к нему в первую очередь было приковано внимание мировой общественности. Держался он уверенно и не раз ставил в тупик своими ответами искушенных западных дипломатов и журналистов. И когда посол США в СССР У. Гарриман спросил, приятно ли ему после всех тех испытаний, которые выпали на долю его страны, находиться в Потсдаме, Сталин неожиданно для американца ответил:

— Царь Александр до Парижа дошел...

Тон, каким были произнесены эти слова, не оставлял никаких сомнений. Судя по всему, Сталин и на самом деле жалел о том, что война так рано закончилась и он не успел дойти и до того самого Парижа, куда в 1815 году вошли казаки Платова...

Каким он казался своим друзьям-противникам?

«Он, — говорил о нем наблюдательный Эттли, — напомнил мне тиранов Ренессанса — никаких принципов, любые методы, но и без цветастых слов, всегда «да» или «нет», хотя полагаться на них можно было, только если это — «нет».

И тем не менее Сталин все больше убеждался в том, что он снова остался один. Да, у его недавних союзников были разногласия, и большие, но разве они могли сравниться с той пропастью, которая по-прежнему разделяла СССР и Запад? А коль так, США и западные страны будут делать все возможное и невозможное, чтобы ограничить его влияние в мире. Да, пока они шли на уступки, но... вовсе не от почтения к нему, а по той простой причине, что не чувствовали себя еще достаточно сильными...

Хотя и это было уже не так. 16 июля 1945 года в пустыне Нью-Мехико была взорвана первая в истории человечества атомная бомба, и теперь Запад обладал оружием, которое, по словам Трумэна, «не только революционизировало военное дело, но может изменить ход истории и цивилизации».

Казалось бы, что, имея такое мощное средство, союзники должны были с самого начала конференции превратить атомную бомбу в своеобразную дубинку, с помощью которой можно было бы заставить Сталина пойти на любые уступки. И не случайно обрадованный не менее американского президента Черчилль заявил, что теперь у Запада есть «средство, которое восстановит соотношение сил с Россией».

Тем не менее американский президент и не подумал говорить со Сталиным с позиции силы и сообщил ему об успешном испытании атомной бомбы только через неделю после начала работы конференции. Почему? Ведь Трумэн прекрасно понимал, что успехи Тегерана, Ялты, а теперь и Потсдама были предопределены отнюдь не выдающимися дипломатическими талантами Сталина, а лишь военной и политической мощью, которой к тому времени обладал Советский Союз.

Имея теперь атомное оружие, перед которым меркли все сталинские пушки и танки, союзники могли бы куда более успешно использовать столь неожиданное для самого Сталина уравновешивание сил. И тем не менее этого не произошло...

К несказанному удивлению американца, Сталин воспринял далеко не самое радостное для него известие совершенно спокойно.

— По всей видимости, — заметил буквально впившийся в Сталина взглядом Черчилль, — он так и не понял, о чем речь...

И ошибался. Сталин прекрасно все понял. Потому и сказал сразу же после встречи с Трумэном Молотову:

— Дайте телеграмму в Москву с указанием ускорить работы Курчатова...

Еще летом 1942 года Сталин пригласил на совещание в ГКО всех ведущих

советских физиков, где и было принято историческое решение возобновить работы над «урановой проблемой», которые были приостановлены после начала войны. А еще через год во исполнение этой самой проблемы начала свою работу специальная лаборатория Академии наук СССР.

Как бы повел себя Сталин, начни американский президент говорить с ним совсем в другом тоне? Этого не знает никто. Да и как знать, не обезоружил ли он его своим поистине олимпийским спокойствием, которое могло означать все, что угодно, и наличие собственного атомного оружия в том числе. Вряд ли работа Курчатова была такой уж тайной для западных спецслужб...

3 августа Сталин покинул Потсдам. Это была его последняя поездка за границу, и возвращался он из нее победителем. Именно эта победа в какой раз (начало войны было уже не в счет) подтвердила его прозорливость, непогрешимость, интеллектуальное превосходство и мессианское предназначение, в котором он теперь был уверен как никогда...



ГЛАВА ВТОРАЯ

В отличие от многих политиков, Сталин быстро понял, как может измениться положение на Дальнем Востоке после создания американцами атомной бомбы. И хотя японцы просили его выступить посредником между ними и его западными союзниками, Сталин был куда больше заинтересован в собственном выигрыше. Вместо предложений японцев о переговорах он сообщил американцам, что советское наступление начнется 8 августа. Для ведения войны на Дальнем Востоке маршал Василевский получил 1,5 миллиона солдат и приказ вместе с китайскими коммунистами взять Маньчжурию.

Американцы быстро сообразили, что длительная война в Японии может привести к нежелательному для них продвижению советских войск в Азии и сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. Трумэн своего добился. Война закончилась всего за неделю, не оставив Сталину времени для достижения его целей. Тем не менее тот приказал Василевскому оккупировать Центральную Маньчжурию, захватить Порт-Артур и северную часть Кореи, а также Сахалин и Курильские острова. Затем он потребовал своей оккупационной зоны в Японии, но из этого ничего не вышло. Вашингтон смотрел на Японию точно так же, как Сталин — на Восточную Европу.

Тем не менее у Сталина имелись все основания быть довольным именно таким окончанием самой страшной войны за всю историю человечества. Да, он не получил всего того, что просил в Ялте, и неудачи с германскими репарациями сидели в его сердце занозой, но и добился он многого. И если сама победа была завоевана неимоверными усилиями всего народа, то успех ее превращения в твердую валюту политических выигрышей явилась результатом его дипломатического искусства на последних этапах войны. И после войны Сталин сумел добиться того, чего Гитлер добился своей дипломатией до ее начала.

Конечно, между Сталиным и Гитлером имелось множество различий, но сближало их инстинктивное понимание взаимоотношения между войной и политикой.

Гитлер постоянно грозил войной боявшимся ее демократическим государствам, а Сталин на удивление точно увязывал успех военных операций с политическими соображениями и умением настаивать на той форме мирного урегулирования, которая зависела от исхода боевых действий его войск. Удивительно схож был и язык тех политических двусмысленностей, на котором они оба говорили. И если для первого это был язык Лиги Наций, призыв к национальному самоопределению и равноправию, то для второго представлял полный набор терминов «демократический социализм», «национальные фронты», «антифашизм», «свободные выборы», «всеобщее избирательное право».

Недруги Сталина и сегодня могут утверждать все, что угодно, перечислять имена казненных и убитых им, но факты говорят сами за себя. Получив из рук пораженного тяжким недугом Ленина напрочь разрушенную страну, он превратил ее в великую индустриальную державу и одержал победу в самой страшной войне. Именно он спас мир от «коричневой чумы», благодаря чему и стал самым влиятельным политиком в мире, с которым считались даже те, кто долгое время видел в нем калифа на час.

И что бы там ни говорили, именно победа в войне явилась той вершиной, на которую поднялся Сталин в своих отношениях с народом. Ему было прощено многое, и в созданном вокруг него культе вождя нации и наследника русских царей он стоял уже несравненно выше Сталина-вождя революции и наследника Ленина...


* * *

Почти всю осень 1945 года Сталин провел на юге. После долгой и тяжелой войны ему хотелось хоть на какое-то время расслабиться и подлечиться. «Он, — вспоминала дочь Сталина Светлана, — постарел. Ему хотелось покоя. Он не знал порою, чего ему хотелось...» Но, увы... по-настоящему ему отдохнуть так и не удалось. И началось все с того, что оставленный им на хозяйстве Молотов дал разрешение на публикацию в советской прессе выдержки из речи Черчилля, где тот высоко отзывался о СССР и Сталине и по достоинству оценивал их огромный вклад в общую победу.

Вождю черчиллевские дифирамбы не понравились, и он дал гневную телеграмму в Москву: «Считаю ошибкой опубликование речи Черчилля с восхвалениями России и Сталина. Восхваление это нужно Черчиллю, чтобы успокоить свою нечистую совесть и замаскировать свое враждебное отношение к СССР... Опубликованием таких речей мы помогаем этим господам. У нас имеется теперь немало ответственных работников, которые приходят в телячий восторг от похвал со стороны xерчиллей, nрумэнов, бирнсов и, наоборот, впадают в уныние от неблагоприятных отзывов со стороны этих господ. Такие настроения я считаю опасными...»

Однако Молотов не внял грозному предупреждению и на приеме в Кремле пообещал иностранным корреспондентам устранить «русскую цензуру» на «условиях взаимности». В большей степени это обещание так и осталось обещанием (хотя цензоры и перестали вычеркивать некоторые слова), тем не менее многие иностранные журналисты увидели в начинании Молотова начало перемен. И во весь голос заговорили о скором возвращении Молотова на пост главы правительства. Иначе говоря, на место Сталина, который был, по их же словам, стар и болен.

Сталин потребовал объяснений и чуть ли не на следующий день получил от Молотова, Берии, Маленкова и Микояна уверения в том, что во всем виноваты сотрудники отдела печати Наркомата иностранных дел. Что же касается обещания Молотова ослабить цензуру, то, судя по клятвам Вячеслава Михайловича, ничего подобного он не говорил, и все это было измышлением западной прессы.

С цензурой же все было в порядке, и она как не пропускала, так и впредь не пропустит ни одного свободного слова, ни единой свободной или крамольной (что, по сути, одно и то же) мысли. И в чем-чем, а в этом товарищ Сталин может быть уверен...

Но, увы... товарищ Сталин уверен не был. Нет, не в цензуре, а в самом Молотове. О чем и сообщил Маленкову, Берии и Микояну. «Вашу шифровку получил, — с явным раздражением писал он. — Я считаю ее совершенно неудовлетворительной. Она является результатом наивности трех, с одной стороны, ловкости рук четвертого члена, то есть Молотова, с другой стороны...

Молотов не мог не знать, что пасквили на Советское правительство, содержащиеся в этих сообщениях, вредно отражаются на престиже и интересах нашего государства. Однако он не принял никаких мер, чтобы положить конец безобразию, пока я не вмешался в это дело. Почему он не принял мер? Не потому ли, что Молотов считает в порядке вещей фигурирование таких пасквилей особенно после того, как он дал обещание иностранным корреспондентам насчет либерального отношения к их корреспонденциям?

Никто из нас не вправе единолично распоряжаться в деле изменения курса нашей политики. А Молотов присвоил себе это право. Почему? На каком основании? Не потому ли, что пасквили входят в план его работы?.. До вашей шифровки я думал, что можно ограничиться выговором в отношении Молотова. Теперь этого уже недостаточно. Я убедился в том, что Молотов не очень дорожит интересами нашего государства и престижем нашего правительства, лишь бы добиться популярности среди некоторых иностранных кругов.

Я не могу считать такого товарища своим первым заместителем. Эту шифровку я посылаю только вам троим. Я ее не послал Молотову, так как я не верю в добросовестность некоторых близких ему людей. Я вас прошу вызвать к себе Молотова, прочесть эту мою телеграмму полностью, но копии ему не передавать».

Можно себе представить, с какой радостью зачитал Маленков (или Берия) страшное, по своей сути, послание Сталина не «дорожившему интересами» государства Молотову и что тот чувствовал, слушая летевшие в него, словно булыжники, сталинские обвинения. И причины на то были. За время войны он и Берия значительно укрепили свое положение и создали между собой своеобразную связку, поскольку никаких «блоков» и «союзов» Сталин вокруг себя не терпел. И теперь они делали все возможное, чтобы оторвать от вождя таких старых и испытанных бойцов, как Молотов и Каганович. Как и всегда в таких случаях, в ход шли любые провокации, которые назывались «борьбой за власть». Ведь уже многим было ясно: быстро стареющий Сталин долго не протянет.

Сегодня уже никто не скажет, кто, выражаясь современным языком, «сливал» на Запад информацию о плохом самочувствии Сталина. Тем не менее принято считать, что сделано это было по линии ведомства Берии.

Возможно, это так, и Лаврентий Павлович любыми правдами и неправдами пытался сбросить Молотова. А заодно бил и по Жукову, которого ненавидел всем своим существом и который со своим огромным авторитетом в армии и народе мог ему помешать в его будущей борьбе за власть. Берия прекрасно понимал: очень скоро начнется драка за власть, и такой человек, как Жуков, может сыграть в ней решающую роль. Особенно, если будет стоять во главе армии.

Значит, надо было как можно дальше и быстрее удалить маршала от эпицентра всех будущих событий. И вряд ли Хрущев ошибался, когда говорил, что все гонения на прославленного полководца были организованы Берией. Да и как иначе объяснить, что в статьях западных газет и журналов, которые Берия так заботливо отсылал Хозяину, постоянно фигурировали фамилии Жукова, Булганина и Жданова. В то время как он сам и близкий к нему Маленков по каким-то ведомым только западным продажным писакам причинам не были упомянуты в этих публикациях ни разу.

Если так оно и было, то Лаврентий Павлович хорошо знал, по какому месту бить, и по странному стечению обстоятельств на Западе стали появляться статьи об «ожесточенной закулисной борьбе за власть между маршалом Жуковым и министром иностранных дел Молотовым», которые, как писала «Чикаго трибюн», «пытаются занять место Сталина». При этом западная печать то и дело упоминала о плохом здоровье Сталина, а швейцарская «Базлер нахрихтен» дошла до того, что со ссылкой на «некие турецкие дипломатические источники» сообщила... о его кончине!

Вряд ли Сталина интересовала вся эта чепуха, которую тассовцы назвали «инсинуацией турецких мерзавцев в швейцарской газете», но вот от кого на Запад попадала информация о его плохом здоровье, его не могло не интересовать. Особенно если учесть, что в Вашингтоне ожидали «официального опровержения сообщения, согласно которому состояние здоровья генералиссимуса Сталина вызывает опасение».

Сталин прекрасно помнил, какая возня началась среди ближайшего окружения Ленина при первом же известии об ухудшении его здоровья, и нисколько не сомневался в том, что и сейчас собранные в его кремлевскую банку пауки начали плести свои сети. И можно себе представить ужас Молотова, когда он прочитал в английской «Дейли геральд»: «На сегодняшний день политическое руководство Советским Союзом находится в руках Молотова!»


* * *

Если умелым режиссером всей этой драмы был действительно Берия, то он своего добился. Сталин был еще не настолько слаб, чтобы над ним можно было глумиться. Даже сейчас он мог одним движением руки расправиться с кем угодно, и то, что сам Молотов, как черт от ладана, открещивался только от одной мысли о том, что именно ему суждено занять его место, уже не принималось в расчет.

Однажды после обильных возлияний Сталин как бы невзначай вдруг заметил, что очень устал, ему трудно управлять огромной страной и скоро он отойдет от дел. «Пусть теперь Вячеслав поработает, — не спуская пронзительного взора с Молотова, заметил он. — Он помоложе...» Не на шутку испуганный Молотов завел речь о невозможности заменить вождя и о том, что Сталин еще силен и может многое.

Сталин слушал «Вячеслава» и... не верил ни единому его слову. Да и чего они стоили, эти самые слова? Сколько раз он сам произносил их только для того, чтобы скрыть свои истинные мысли. Он прожил в политике долгую жизнь, и за все это время не видел ни одного политика с открытой душой, включая самого Ильича. В следующий раз он проверил Молотова, а заодно с ним и Микояна еще более жестоким образом. Во время обеда на юге, где Сталин проводил отпуск, его помощник Поскребышев вдруг заявил:

— Пока вы отдыхаете на юге, товарищ Сталин, Молотов вместе с Микояном подготовили в Москве против вас заговор!

Молотов побледнел, но не проронил ни слова. А горячий Микоян схватил стул и бросился на Поскребышева. И если бы не Сталин, он наверняка ударил бы его.

— Ну что ты орешь? — недовольно сказал Сталин. — Если ничего не было, так нечего и обращать внимание!

Микоян сел на свое место, и обед продолжился. Ему не на кого было обижаться. Здесь никто не мог произнести ни единого слова, не согласовав его со Сталиным. И, конечно же, Поскребышев «выступил» не только с согласия, но и по инициативе самого вождя, который любил устраивать подобные проверки на слабость.

В таких случаях Сталина прежде всего интересовало не то, что поставленный в сложное положение человек будет говорить (говорили все одно и то же), а его первая реакция. Он считал себя великим психологом и был уверен, что какими бы железными нервами и выдержкой ни обладал в чем-то виноватый перед ним человек, застигнутый врасплох, он обязательно себя выдаст. И имей Сталин хоть какие-то данные о готовившемся против него заговоре, вряд ли и Молотов, и Микоян ушли бы с его дачи сами...

Постоянное недомогание, раздражение от иностранной прессы и проколы «Вячеслава» сделали свое дело: Молотов повис над пропастью. И как это ни странно, но в Политбюро у него нашлись заступники, которые осмелились просить за Молотова у вождя. Но когда Сталину сообщили, что тот полностью раскис и даже прослезился, тот презрительно бросил:

— Да что он, институтка, что ли, плакать?

И тогда к Сталину обратился сам Молотов. Признав свои ошибки, он пообещал «делом заслужить» его доверие, потому что «каждый честный большевик» видел, по его мнению, в Сталине не просто личное доверие, а «доверие партии», которое, как теперь выяснялось, было для Молотова дороже жизни. И случилось невероятное. Тот самый Сталин, который всего неделю назад не мог считать Молотова своим заместителем, простил его! К великому неудовольствию Маленкова и Берии, которые полагали, что дни ненавистного им соперника сочтены. Впрочем, кто знает, может быть, они и были сочтены. И Берия, и Маленков, да и сам Молотов слишком хорошо знали Сталина, чтобы верить в сказки о его прощении. Сталин никогда и ничего никому не прощал. Он играл в прощение, а на самом деле лишь откладывал наказание. В свое время он уже «прощал» Каменева и Бухарина, ну а чем его «прощение» закончилось, известно было всем...

Вполне возможно, что, дав по Молотову предварительный залп, Сталин попытался отбить охоту как у самого Вячеслава Михайловича, так и у всех других претендентов на его место. Он как бы говорил всем: «Хотите грызться между собой? Да сколько угодно! Но со мной не шутите!» И теперь, когда Молотов повис над пропастью, ему, конечно же, было уже не до интриг. Да и какие могли быть еще интриги, когда речь шла о спасении жизни?!


* * *

По большому счету, охлаждение Сталина к Молотову началось еще до войны. Да и вообще их отношения складывались далеко не безоблачно. Их знакомство и первая совместная работа в 1912 году в редакции газеты «Правда» ознаменовалась скандалом, и вряд ли Молотов, познав на себе всю тяжесть сталинского характера, числил тогда еще Кобу в своих друзьях.

Вряд ли добавил теплоты в их отношения и 1917 год, когда вернувшийся из ссылки Сталин самым бесцеремонным образом вышвырнул Молотова из все той же «Правды» и, вопреки его противодействию, стал проводить ту самую политику, против которой выступал сам Ленин.

Да, в последующие годы Молотов ни разу не перешел дорогу Сталину, и внешне все выглядело прекрасно. Они дружили семьями, и в январе 1939 года Сталин сделал жену Молотова — Полину Жемчужину — наркомом рыбной промышленности и депутатом Верховного Совета. Но уже в 1937 году Сталин начал охладевать к своему соратнику, который все больше и больше превращался в подручного вождя. И когда полетело со своих постов несколько помощников Молотова, тот даже не пытался их защитить. Когда же в 1939 году он стал наркомом иностранных дел, многим стало ясно: это начало конца. Отправив Молотова на Смоленскую площадь, Сталин как бы отодвинул его от всех других дел.

Тогда же начались неприятности и у П. Жемчужиной. За что ее не взлю-бил Сталин? Только за то, что Полина была представительницей той самой нации, к которой вождь никогда не испытывал особой симпатии? Или именно так пытался уже тогда держать самого Молотова в постоянном напряжении? Или не мог отделаться от мысли, что именно, пусть и косвенно, но именно Полина виновата в смерти его Надежды?

Надежда Аллилуева и Полина Жемчужина были подругами, делились между собой самыми сокровенными мыслями и в тот роковой ноябрьский вечер долго прогуливались по территории Кремля. О чем они говорили? Вряд ли славили товарища Сталина! Скорее наоборот! Вернее всего, Надежда жаловалась на его невнимание, грубость и постоянные насмешки, а Полина... могла подлить масла и в без того полыхавший пожар!

С патологическим нежеланием признавать собственные ошибки, Сталин, конечно же, мог убедить себя в том, что именно Полина толкнула его жену на роковой шаг. Потому и не могла жить спокойной жизнью, в то время как сам он мучился... На Полину было заведено дело по обвинению в связях с «врагами народа и шпионами». Политбюро (читай: Сталин) приказало Наркомату внутренних дел провести «тщательную проверку всех материалов, касающихся т. Жемчужиной».

Хорошо зная, откуда дует ветер, чекисты без особого труда «добыли» показания о «причастности» супруги Молотова к «вредительской и шпионской работе». О чем и доложили на самый верх. Однако Сталин не дал ход делу. Основательно напугав приятеля, признал все обвинения против его жены «клеветническими». В неразборчивости и неосмотрительности ее все же обвинили, а заодно сняли с поста наркома рыбной, пересадив в кресло начальника главка текстильной промышленности. В 1941 году последовал новый удар, и Полину вывели из кандидатов в члены ЦК, что, в сущности, означало политическое недоверие как к ней самой, так, надо полагать, и к ее мужу. Однако окончательное выяснение отношений с четой Молотовых Сталин отложил еще на несколько лет...

Поздней осенью 1945 года Сталин вернулся в Москву. Вряд ли его очень порадовало создание в октябре Организации Объединенных Наций, а вот за открывшимся в ноябре в Нюрнберге судебным процессом над главными военными преступниками он следил с интересом...



ГЛАВА ТРЕТЬЯ

9 февраля 1946 года Сталин выступил в Большом театре со своей первой послевоенной речью перед избирателями накануне выборов в Верховный Совет. И это было по-своему весьма знаменательное выступление, в котором слышались уже совсем другие интонации, нежели во время войны. И не было в нем уже ни братьев, ни сестер, а были только «товарищи».

«Вы ожидаете больше потребительских товаров после жертв, принесенных во время войны? — вопрошал по своему обыкновению Сталин и сам же отвечал: — Как бы не так! При коммунизме приоритет должен и впредь отдаваться тяжелой промышленности. Вы ожидаете изменения и даже отмены колхозной системы? Ничего не выйдет! Коллективизация остается краеугольным камнем советской системы! Вы думаете, что теперь наступил мир? Ошибаетесь! Да и о каком прочном мире можно говорить, если капитализм и империализм все еще сохраняют силы? Что теперь делать? Да то же самое, что мы все и делали до войны! Работать еще упорнее, выполнить следующий пятилетний план и добиться новых показателей. Ибо только тогда наша страна будет гарантирована от случайностей!»

Конечно, Сталин упомянул о победе, но выходило как-то так, что победил Гитлера уже не русский народ, а совершенно безликий общественный строй и «политическая система».

Многих, кто умел читать между строк, эта речь повергла в шок. Но мог ли Сталин не произнести ее? Думается, нет. По причине огромных изменений в мире, произошедших после окончания войны. С разгромом общего врага не стало и точек соприкосновения между СССР и Западом. По сути, союзники разошлись уже в Потсдаме, и как бы в подтверждение этому 21 августа 1945 года новый президент США отменил действие ленд-лиза по отношению к СССР.

Как это ни печально, но ни лидеры США, которые начинали играть ведущую роль в мировой политике, ни Сталин поначалу так и не поняли, что новые исторические условия требуют и соответствующих им новых отношений.

Привыкнув диктовать свои условия с позиции своей победоносной армии, которая в феврале 1946 года была переименована в Советскую, Сталин и после войны считал военную силу главным фактором в решении практически любых вопросов. Но в то же время он, по всей видимости, уже интуитивно чувствовал, что его время уходит и наступает новое. А оно действительно наступило уже 5 марта 1946 года, когда Черчилль в Фултоне призвал англосаксонские народы сплотиться для отпора коммунистической экспансии, что, в сущности, являлось официальным объявлением «холодной войны», и Сталин даже не сомневался, что программное заявление бывшего британского премьера согласовано с лидерами западных стран и США.

Оно и понятно, ведь в своей речи Черчилль говорил о том «железном занавесе», который опустился над Европой от Штеттина на Балтике и до Триеста на Адриатике, и о том, что постпотсдамкая Европа была совсем «не той Европой», за которую они воевали. Что требовалось для создания «той самой Европы», за которую сам Черчилль так отчаянно боролся в Тегеране, Ялте и Потсдаме? Для начала только одно — пересмотр принятых по Центральной и Юго-Восточной Европе решений.

Выступление Черчилля Сталин расценил как «опасный акт, рассчитанный на то, чтобы посеять семена раздора между союзными государствами и затруднить их сотрудничество». «Немцы, — говорил он, — произвели вторжение в СССР через Финляндию, Польшу, Румынию, Венгрию... Спрашивается, что же может быть удивительного в том, что Советский Союз, желая обезопасить себя на будущее время, старается добиться того, чтобы в этих странах существовали правительства, лояльно относящиеся к Советскому Союзу?».

Конечно, Сталин был трижды прав, создавая эти самые «лояльные» по отношению к нему правительства. Только были ли они на самом деле такими лояльными? Да, в 1945 году великие державы «согласились» с переходом Польши, Чехословакии, Венгрии, Румынии, Болгарии, Югославии и Албании, Финляндии, части Германии и Австрии в сферу советского влияния. Но наладить это влияние должным образом оказалось далеко не просто.

И в то же время когда сам Сталин желал видеть в правительствах всех этих стран как можно больше коммунистов с постепенной их абсолютизацией, Запад не собирался отдавать ему на откуп все эти страны и делал все возможное, чтобы сохранить существовавший в них строй. Положение осложнялось еще и тем, что Польша, Венгрия и Румыния не только симпатизировали США, но и выделялись среди остальных государств Восточной Европы достаточно сильными антирусскими и антисоветскими настроениями.

Но самым удивительным в истории образования социалистического лагеря было то, что гарантом развития демократии входящих в него странах должен был выступать тот самый Сталин, который создал один из самых страшных тоталитарных политических режимов. Правда, поначалу этому не придавалось особого значения. Да и сам Сталин в беседах с лидерами завоеванных им стран говорил о возможности «мирного перехода к социализму», что вполне согласовывалось с тактикой демократов. Но говорить — не значит делать, и на самом деле Сталин собирался формировать демократические блоки как основу коалиционной власти и использовать силу — военную и политическую — при нейтрализации лиц, отвергавших коалиционный принцип власти с участием коммунистов.

Понятно, что уже очень скоро именно силовые методы стали основной формой работы с демократами практически во всех странах Восточной Европы. И тяжелее всего пришлось все той же многострадальной Польше, где уже с осени 1944 года НКВД СССР проводил массовые и ярко окрашенные в политические тона репрессии. И прежде всего били тех, кто был против коммунистов во властных структурах и присутствия Красной Армии на польской земле.

Весной 1945 года лишь с помощью введенных в Бухарест советских дивизий румынские коммунисты смогли войти в правительство П. Грозы. И в своих тайных переговорах с Гомулкой, Костовым, Ракоши и другими восточноевропейскими политиками глава отдела международной информации ЦК ВКП(б) Г. Димитров настойчиво советовал «бить по морде» всех противников режима.

«По морде», конечно, били, и еще как! Уже в 1944—1945 гг. поднятая Сталиным и подхваченная местными коммунистами репрессивная волна накрыла Восточную Европу. Борьба шла отчаянная. И в конце концов, от сталинизма удалось спастись только Австрии и Финляндии, где коммунисты были слишком слабы, чтобы прийти к власти даже с помощью Советского Союза. Ну а в целом все было, как всегда, и строительство социалистического лагеря осуществлялось точно так же, как и при возведении любого лагеря: с войсками, сторожевыми вышками и часовыми...

Впрочем, по-иному и быть не могло! Как еще заливший собственную страну кровью Сталин мог создавать прокоммунистические режимы в подвластных ему странах? Да еще для последующего строительства социализма в них! Потому и летели головы всех, кто посмел усомниться в справедливости того самого нового порядка, который теперь на их земле устанавливал Сталин...

Могло ли быть иначе? Вряд ли. И дело было даже не в давно отброшенных идеях мировой революции. Помимо желания Сталина строить остальной мир по своему образцу он прекрасно понимал, что, если не он, то в Восточную Европу придут другие и тогда придется снова столкнуться с тем, с чем уже столкнулся перед войной, с полностью враждебным окружением. Ему же еще предстояло восстанавливать разрушенное...

А строить надо было много. Победа далась очень большой ценой, и огромная страна дымилась в руинах. Помимо многих миллионов павших на фронте и в тылу, СССР потерял более 30% национального богатства, было разрушено 1710 городов, более 70 тысяч деревень и сел, свыше 6 миллионов зданий. Уничтожены многие заводы, фабрики и промышленные предприятия, возведенные в годы первых пятилеток.

В 1946 году Сталин решил увидеть «степень разрушения городов» собственными глазами. И, как вспоминала В. Истомина, участница этой поездки, он «нервничал, видя, что люди живут еще в землянках».

О восстановлении разрушенного немцами хозяйства Сталин заговорил еще 6 ноября 1943 года. После освобождения Белоруссии он сказал ее первому секретарю П.К. Пономаренко, что «жильем нужно обеспечить всех, но на первых порах, когда его более всего не хватает, следует обратить особое внимание на обеспечение жильем, в первую очередь, семей защитников Родины, особенно многодетных матерей, мужья которых в армии».

Тем не менее программа полного восстановления и развития народного хозяйства была принята лишь в марте 1946 года в качестве четвертого пятилетнего плана. И цели новой пятилетки, по словам самого Сталина, сводились «к восстановлению пострадавших районов страны, восстановлению довоенного уровня промышленности и сельского хозяйства и необходимости превзойти этот уровень в более или менее значительных размерах».

Четвертый пятилетний план предусматривал проведение широкомасштабных восстановительных работ на территориях, подвергшихся оккупации, где проживали без малого 88 миллионов человек, производилось 33% промышленной продукции и находилось 47% посевных площадей. Планом намечалось также увеличение производства продукции: в промышленности — на 48% по сравнению с 1940 годом, а по сельскому хозяйству — на 27%.

Восстанавливать же разрушенные города, колхозы и заводы Сталин намеревался точно так же, как когда-то проводил коллективизацию. То есть на замешанном на страхе революционном порыве и энтузиазме масс. Столь грандиозные планы требовали не только огромных капиталовложений, но и большой рабочей армии. И, как знать, не по этой ли причине Сталин поспешил «разобраться» с теми, кто к концу войны находился за границей СССР.

После окончания войны за рубежом оказались более 5,5 миллиона советских граждан, и Сталин имел твердое намерение вернуть эти миллионы. От нехватки рабочей силы стройки социализма страдали даже в мирное время. Так о чем же было говорить в 1945-м, когда на несколько деревень насчитывалось 3—4 трудоспособных мужчины?

Несмотря на все трудности, связанные с «возвращением», Сталину удалось с помощью обычных для таких дел провокаций осуществить задуманное. И все же до заводов и строек дошли далеко не все. 20% «возвращенцев» были расстреляны, многих на 25 лет упекли в лагеря и всего только 15% разрешили вернуться домой. Остальные получили от 5 до 10 лет и были сосланы в Сибирь и на принудительные работы. Многие умерли от лишений по пути на Родину.

Конечно, среди этих миллионов были и такие, кто по разным причинам согласился сотрудничать сначала с немцами, а затем и с американскими и английскими спецслужбами. И выявлять их было необходимо. Но это не означало массового истребления всех тех, кто оказался во время войны за пределами СССР.

Впрочем, чему удивляться? В 1930-х годах в СССР судили невиновных, так было ли время (да и желание) у того же Сталина разбираться, кто на самом деле был предателем Родины, а кто нет? Как во времена революции наличие у человека высшего образования означало его расстрел, так и сейчас уже одно то, что человек оказался за границей, делало его виноватым.

Одновременно с «возвращенцами» Сталин разобрался и с теми, кто был в оккупации, оказался в Германии и воевал на оккупированной территории. Все эти люди прошли через настоящий ад, но вместо сочувствия вызывали у вождя только подозрение. Ведь все эти «предатели» (по-другому он их не называл) не только сотрудничали с врагом, но и проникались провокационными идеями. И особую неприязнь Сталина вызывали те, кто побывал за границей и увидел, как же на самом деле живут при проклятом капитализме.

Не оставил он без внимания и во многом по его вине взятых в плен в первые месяцы войны солдат и офицеров. Все эти (тоже, естественно, предатели) были пропущены через специальные концентрационные лагеря. Еще в мае 1945 года Сталин приказал командующим шести фронтов, которые воевали в Германии и Центральной Европе, создать в своих тылах около ста таких лагерей. И именно в них должны были пройти первичную обработку сотрудниками НКВД все подозрительные лица. Ну а о том, как эта самая обработка велась, догадаться нетрудно.

Таким образом пополнялась и без того огромная армия ГУЛАГа. Сталин не собирался задаром кормить всех этих предателей и дезертиров, и очень многие нашли свою смерть на восстановительных работах, где их истязали с той же жестокостью, с какой фараоны относились к своим рабам при строительстве пирамид.

В марте 1946 года Совет народных комиссаров наконец-то получил цивилизованное название и был преобразован в Совет министров. На состоявшемся в марте пленуме ЦК был пополнен состав Политбюро, и теперь в него входили Сталин, Молотов, Ворошилов, Калинин, Жданов, Каганович, Андреев, Микоян, Хрущев, Берия и Маленков.

Однако в полном составе Политбюро собиралось (во всяком случае, по словам Хрущева) от случая к случаю, поскольку Сталин имел обыкновение решать все важные вопросы у себя на даче в кругу своего окружения, в которое к тому времени уже не входили такие его наиболее старые члены, как Ворошилов, Молотов, Микоян и Андреев.

Особый вес в окружении Сталина приобрел А.А. Жданов. Обязанный всей своей карьерой партии, он почти всю войну провел в Ленинграде, партийную организацию которого возглавил после убийства Кирова. В начале 1945 года Сталин отозвал его в Москву и сделал секретарем ЦК. Как и во все времена, ключевой позицией являлся контроль за Центральным Секретариатом партии. И хотя во главе его все еще стоял сам Сталин, повседневную работу за него выполнял А.А. Жданов. Вполне возможно, что таким образом Сталин хотел противопоставить его быстро шедшему в гору Маленкову. Однако сам Жданов прославился не соперничеством с ним (которого тоже хватало), а тем, что именно его именем была названа целая эпоха в послевоенной истории страны. И связана она была с той решительной борьбой, какую Сталин повел против всех, кто посмел усомниться в социалистических ценностях и изменил советскому патриотизму. И прежде всего это была борьба с творческой интеллигенцией...

Хотя на самом деле Жданов, как и до него Ежов, являлись всего лишь исполнителями сталинской воли. Именно с его помощью Сталин хотел вести «охоту за ведьмами», которые уже начинали понимать, что не все так здорово в Советском Союзе и не так плохо на продолжавшем загнивать Западе...



ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Когда весной 1946 года Михаил Зощенко опубликовал в журнале «Звезда» свой рассказ «Приключения обезьяны», он вряд ли мог предположить, какую вызовет бурю. Рассказ прочитал глава Агитпрома Г.Ф. Александров, и его возмущению не было границ. Еще бы! Литературный «пошляк» чуть ли не открытым текстом говорил о том, что лучше жить в обезьяннике, нежели в Советском Союзе. Отвратное впечатление произвели на него и опубликованные в журнале «Ленинград» стихи Анны Ахматовой.

Александров направил ответственному Жданову докладную записку «О неудовлетворительном состоянии журналов «Звезда» и «Ленинград» с уничижительной критикой рассказа «Приключения обезьяны». И, как поговаривали, именно этот рассказ «переполнил чашу терпения» главного идеолога страны.

Жданов уже давно ненавидел Зощенко тихой ненавистью, да и с Ахматовой, чей сборник он приказал изъять из продажи еще в 1940 году, у него были свои счеты. И, конечно, ему не нравилось, что эти «литературные хулиганы» так и норовили выпорхнуть за стальные прутья клетки, в которую их так заботливо посадила партия. Куда? Да все туда же, на загнивающий Запад с его давно разложившейся буржуазной культурой! А этого простить уже было нельзя. За окном стояла «холодная война», и идеология народа должна была находиться на уровне, который ему определил Кремль. Особенно он досадовал на то, что эти «пошляки» публиковались в ленинградских журналах и бросали тень на него. Что-что, а особое отношение вождя к «колыбели революции» ему было хорошо известно.

Тем не менее предлог был удобным, и Жданов доложил о «художествах» писателей Сталину. Тот задумался. Как это ни удивительно, но начатый сто с лишним лет назад спор славянофилов с западниками оказался далеко не законченным. Впрочем, чего удивительного, новое деление на «почвенников» и «западников» диктовалось самим развитием Советского Союза. И что бы там ни говорили идеологи партии, с конца 1920-х годов Сталин начал созидать империю советского образца.

Не ушла в небытие и классическая формула «православие-самодержавие-народность». Вот только место православия занял марксизм-ленинизм, самодержавие было приравнено к сталинскому единоначалию, а народность так и осталась без изменения. И далеко не случайно известный русский философ Г.П. Федотов отмечал, что в 1930-е годы «политика и идеология Советов вступила в фазу острой национализации».

Так что противопоставление с Западом было в любом случае неизбежно. После войны оно стало еще острее, и те, кто сейчас преклонялся перед Западом, мог подписаться под словами Чаадаева, сказанными им много лет назад: «Одинокие в мире мы ничего не дали миру, ничему не научили его; мы не внесли ни одной идеи в массу идей человеческих...»

Ну а те, у кого и по сей день болела душа за Россию, могли с не меньшим основанием схватиться за Киреевского. «Англия и Германия, — говорил он еще в 1929 году, — находятся теперь на вершине европейского просвещения; ...их внутренняя жизнь уже окончила свое развитие, состарилась и получила ту односторонность зрелости, которая делает их образованность исключительно им одним приличным. Вслед им наступит черед России, которая овладеет всеми сторонами европейского просвещения и станет духовным вождем Европы».

Что ж, все правильно, два течения, два противоположных взгляда на одну и ту же страну. И если славянофилы высоко ценили самобытные особенности русской культуры и утверждали, что русская политическая и общественная жизнь развивалась и будет развиваться по своему собственному пути, а сама Россия призвана оздоровить Западную Европу, то западники были убеждены, что Россия сама ни на что не способна и должна учиться у Запада.

Вряд Сталину были близки славянофилы с их стараниями, направленными на разработку христианского миропонимания и чрезмерное идеализированное политическое прошлое России. Но еще дальше стоял он от западников, мало интересовавшихся религией и больше всего ценивших политическую свободу. Хотел ли Сталин видеть Россию «духовным вождем» Европы? Не только хотел, но уже и видел. Только не Россию, а Советский Союз. Ну а в качестве духовного наследия он мог предложить (и по мере сил предлагал) Европе свои собственные идеи.

Конечно, возврат Сталина к российской самодержавности имел несколько причин. И главной было приближение войны и необходимость поднятия патриотического духа в народе. Именно поэтому Сталин и преодолел тот левацко-нигилистический подход к отечественной истории, культуре, религии, традициям, который был характерен для 1920-х годов. Ощущая нарастание внешней угрозы и стремясь во что бы то ни стало спасти режим и власть, Сталин пошел в своих устремлениях дальше Ленина, писавшего в «Уроках Коммуны», что «в соединении противоречивых начал патриотизма и социализма была роковая ошибка французских социалистов».

И был трижды прав. Вторая мировая не была войной классов и носила национально-государственный характер, потому и стала для Советского Союза Отечественной. Изощренное политическое чутье не подвело вождя, и его ставка на патриотизм народа, который бил поляков, шведов, французов и тех же немцев, полностью оправдала себя. Хотя на самом деле вряд ли в этом тонком и святом деле играла такую уж большую роль официальная пропаганда. Потому и появились с благославления вождя такие фильмы, как «Петр Первый», «Чапаев» и «Суворов».

И все же в еще большей степени в возрождении патриотизма сыграло свою роль то природное инстинктивное чувство, заложенное в каждого россиянина на генетическом уровне, пробудить которое можно было только, по словам великого русского философа И.А. Ильина, «погасив в нем раба», ибо «и самый высший героизм, и самое чистое самоотвержение являются проявлением свободной, доброй воли».

Ильина Сталин не читал и «гасить раба» в своем народе не собирался. Да и зачем? Враг был разбит, Сталин больше не нуждался в национальном сплочении и, оставив риторику о защите Отечества, стал все больше подумывать об искоренении внутренней крамолы.

Ну а что же так победоносно прошедший по европам народ? Он-то был согласен снова становиться на колени после всех перенесенных им страданий, начиная с Первой мировой войны и кончая Великой Победой? Как это ни печально, народ, а вернее, то население, в которое он снова превратился после войны, и на этот раз в общем-то безропотно принял навязанные ему правила игры.

Почему столько миллионов человек так в общем-то безропотно не только подчинились воле одного человека, но и продолжали (и продолжают) верить ему, несмотря ни на что? По самому большому счету, народ проявляет свою волю несколько раз в несколько столетий: во времена революций. После революции положение меняется. Революционный народ снова загоняется в свои хижины, и править начинают те, кто занял те самые дворцы, против которых он так отчаянно боролся.

Что же касается совсем еще недавно грозного народа, с которым нельзя было не считаться, то он превращается в массу. И как ни печально, но эта лишенная почвы и традиций масса не отвечала, да и уже не могла отвечать, за все происходящее и находилась на самом низком уровне гражданского сознания, что вело к другой беде: потере свободной человеческой природы и превращению в рабов и роботов.

И далеко не случайно такой блестящий историк, как К. Ясперс, писал: «Массы возникают там, где люди лишены своего подлинного мира, корней и почвы, где они стали управляемы и взаимозаменяемы...» Да, эта масса тоже хотела бы высказать свою волю и заставить считаться с собой. Но... это уже невозможно. По той простой причине, что внутри анонимной массы уже не может быть никакой воли. Отныне ее пробуждает и направляет пропаганда, и именно она теперь внушает массам их представления и лозунги, рассказывающие им о том, чего они хотят: мировой революции или коллективизации...

И трижды прав был Ясперс, когда писал, что «человек в условиях террористических политических режимов может превратиться в нечто такое, о чем невозможно было подозревать. Эта реальность концентрационных лагерей, это согласованное движение по кругу пытающих и пытаемых, эта утрата человеческого облика предвещают будущие возможности, которые грозят гибелью всему... Эта опасность страшнее атомной бомбы, так как она угрожает душе человека».

Почему эта самая душа страдает и мутирует прежде всего при тоталитарных режимах? По той простой причине, что ей там нет места. И дело даже не в Сталине, который навязывал сначала марксистские, а потом и свои собственные идеи.

Тотальное планирование, лежащее в основе социалистической экономики, являет собой подчинение государству не только всей экономики, но и всего уклада человеческой жизни. Вместе с уничтожением свободного рынка оно заменяет его статистическими выкладками и определением характера труда, производства и распределения по разумению выделенных для этого лиц, в зависимости от их целей и вкуса. И самая большая беда тотального планирования в том, что оно неизбежно выходит за экономические рамки и начинает подчинять, а значит, и подавлять всю человеческую жизнь, вплоть до духовного творчества.

«Тотальное планирование в области экономики не может быть ограничено... хозяйственной сферой, — отмечал Ясперс. — Оно становится универсальным фактором жизни людей. Регулирование хозяйства ведет к регулированию всей жизни как следствие сложившихся в этих обстоятельствах социальных условий». В результате исчезает свобода выбора, и люди живут, а вернее существуют в этом самом тотально планируемом мире, в котором гибнет духовная жизнь, а вместе с нею и сам человек.

Тех, кто не желал превращаться в массу (в СССР это большинство крестьянства, лучшие представители интеллигенции и казачества) и обладал личными чертами характера, просто-напросто уничтожали. Правда, были и такие, которые все еще мыслили и выражали свои мысли и которых не решился уничтожить даже Ленин (Бердяев и другие знаменитые российские ученые). Он их просто выгнал. В ленинской России они были уже не нужны, как не нужны были свободная мысль и свободное слово.

Ну а те, кто уцелел и остался, являли собой ту самую не обладавшую уже никаким самосознанием неструктурированную массу. И именно она становилась главным объектом пропаганды и внушения, чему Станин всегда придавал большое значение. А чтобы эта самая пропаганда лучше доходила, в стране то и дело постреливали.


* * *

Придет время и сторонники Сталина будут с гордостью говорить о том, что вождь, в конце концов, опомнился и, поставив крест на ленинизме, стал строить империю. И построил, да еще какую! Да все так: и опомнился, и построил! Только для кого? Для Мехлиса и Берии? Или для несчастных крестьян, которых и после возникновения советской империи обирали как только могли? А может быть, для по-настоящему талантливых писателей, не имевших возможности произнести свободное слово? Или для выселенных в Казахстан балкарцев? Как это ни парадоксально, но в созданной им красной империи не были счастливы ни Берия, ни писатели, ни тем более крестьяне. По той простой причине, что никто из них не мог быть уверен в том, что доживет до завтрашнего дня. Более того, в ней не нашел ни счастья, ни успокоения даже сам Сталин, который на пике своего величия прятался по комнатам своей дачи и боялся принять лекарство, чтобы не отравили.

Так для кого же, спрашивается, создавалось государство, в котором не было не то что счастливого, просто спокойно живущего человека? Для будущего? Возможно. Если оно только было, это будущее. Поскольку любая империя — красная, белая или желтая — рано или поздно должна рухнуть, как рухнули в свое время Российская, Австро-Венгерская, Османская и империя Габсбургов.

Рухнула в конце 50-х годов прошлого века и советская империя.

Что дальше? Выбор свободного рынка (тоже не подарок!) или снова тотальное планирование? А может быть, нахождение третьего, своего собственного российского пути, по которому и намечено идти России? Кто знает... Создал ли сам Сталин некий промежуточный тип государства, который должен был послужить связующим звеном между прошлым и будущим? И по большому счету, дело было уже не в нем, а в тех, кто пришел после него? Трудно сказать, хотя бы по той простой причине, что после него к власти пришел не Столыпин или Александр II, а Хрущев.

Да и что было бы, приди к ней на самом деле один из подобных этим выдающимся людям? Создание того самого класса фермеров, против которого так яростно боролся Сталин? Дарование народу демократических свобод? Иными словами, опять все на круги своя... А может быть, Сталин со своей могучей империей был пусть и заметной, но все же очередной проходной фигурой в истории, такой же, какой в свое время были Чингисхан и Тамерлан? И весь интерес к нему объясняется, в первую очередь, не его личностью, а тем, что Россия так по сей день и не получила в общем-то давно уже заслуженного ею успокоения и еще остались те люди, которые славили вождя при жизни и так и не научились по капле выдавливать из себя раба?

Ответа на все эти вопросы нет, и их можно занести в извечные тайны. Как сталинские, так и мироздания. И можно быть уверенным только в одном: как только Россия заживет той жизнью, какой живет современная Швейцария, в ней очень быстро забудут и Сталина, и его империю. А если и будут вспоминать о ней, то только в фильмах, наподобие тех, которые теперь ставятся о Наполеоне или Александре Македонском...



ГЛАВА ПЯТАЯ

Сталин подобными вопросами не задавался. Потому и снял весной 1946 года с МГБ В.Н. Меркулова. Дворянина, либерала и автора нескольких пьес сменил начальник главного управления армейской контрразведки «СМЕРШ» B.C. Абакумов. Что само по себе говорило о многом. Хотя бы потому, что уже очень скоро Абакумов добился создания Особого совещания при себе самом, которое, как и его предшественницы в ЧК и ОГПУ, являлось, по сути, внесудебным органом.

Едва новый министр успел вступить в должность, как Сталин приказал ему организовать «централизованный учет антисоветских элементов, проходящих по агентурным разработкам, а также централизовать учет массового осведомления». Министр так и сделал, и все чаще на стол Сталина ложились донесения из ведомства Абакумова о «разболтавшейся интеллигенции», которая то и дело посматривала в сторону Запада, с которым у него сложились столь напряженные отношения.

Как и всегда, нужен был повод для атаки на заблудших, и теперь этот повод у него был. В виде «Приключения обезьяны» и стихов А. Ахматовой. Сложно сказать, как обстояло дело с самим М. Зощенко, а вот поэтесса, чью поэзию А. Жданов назвал «блудом с молитвою во славу божию», а ее саму «помесью монахини и проститутки», была уже у Сталина на заметке. Да и как не быть, если она осмелилась принимать у себя «важных иностранцев»! Конечно, ему говорили о профессиональном характере ее встреч, но он только скептически усмехнулся и злобно воскликнул: «А, так нашу монашку теперь навещают иностранные шпионы!»

Какая там могла быть еще поэзия, если одним из посещавших поэтессу «важных иностранцев» был второй секретарь английского посольства И. Берлин, которого гэбисты «засекли» у дома Ахматовой в обществе сына бывшего премьер-министра Великобритании Р. Черчилля!

Надо ли говорить, что это восклицание вождя послужило указанием к действию, и пребывание Л. Берлина в СССР обернулось несколькими политическими делами, а затем и раскрытием очередного «антигосударственного заговора». В декабре 1950 года в МГБ как-то очень своевременно вспомнили, что Берлин родился в России и в конце 1945 года встречался в Москве с жившими там братьями. Для кудесников с Лубянки столь сокрушительных компроматов оказалось достаточно для их ареста и обвинения в разжигании еврейского буржуазного национализма. Ну а заодно и в распространении через своего родственника клеветнических измышлений о жизни в Советском Союзе.

Однако чекистам и этого показалось мало, и в декабре 1952 года они этапировали Берлина из Тайшетского лагеря (он получил 25 лет) для предъявления насколько нелепого, настолько и чудовищного обвинения. И как с несказанным изумлением узнал сам Берлин, именно он являлся посредником между своим родственником-шпионом и личным врачом Сталина В.Н. Виноградовым, который решил убить вождя. И все же ему повезло. Несмотря на данные им под пытками признания, его почему-то не расстреляли, и в феврале 1954 года он был освобожден.

Но все это будет потом, а пока Сталин провел заседание Оргбюро ЦК, на котором шла речь о Зощенко и Ахматовой. Его проводил вырвавший это право у Маленкова Жданов, который и не предполагал, чем оно для него кончится. И когда беседовавший с членом редколлегии журнала «Звезда» поэтом Прокофьевым Сталин замолчал, Маленков вдруг громко крикнул, обращаясь к поэту: «И обиженных приютили. Зощенко критиковали, а вы его приютили».

Что ж, все правильно, бороться так бороться до конца! Изгнанный из Секретариата ЦК Маленков не собирался сдаваться, и так вовремя брошенная им реплика стоила дорогого. Со времен борьбы с оппозициями «колыбель революции» стала для Сталина приблизительно тем же, чем в свое время был для Ивана Грозного Нижний Новгород.

И он делал все возможное, чтобы до вождя доходили столь неприятные для него слухи о Ленинграде, как о будущей столице РСФСР, а о его партийном руководстве как о будущих республиканских (если не союзных) правителях. Как вспоминал Хрущев, сам Жданов однажды с болью в голосе сказал ему: «Знаете, Российская Федерация... такая несчастная, в каком она положении!.. Надо создать Российское бюро ЦК ВКП(б)». Что, конечно же, было учтено Сталиным при организации «ленинградского дела».

Но «дело» будет потом, а пока Маленков выбрал-таки удобный момент для нанесения удара. В чем ему очень помогли «ленинградские товарищи», которые без ведома ЦК включили опального Зощенко во вновь созданную редколлегию «Звезды».

Над залом повисла зловещая тишина. Сталин недовольно спросил, кто те смельчаки, которые осмелились на подобное, и Маленков с готовностью ответил: «Это Ленинградский комитет разрешил!» Сталин был обозлен и... очень недоволен Ждановым, поскольку именно его подопечные бросали вызов ЦК и ему самому. Потому и включил Маленкова в состав комиссии по подготовке решения ЦК по опальным журналам.

Постановление ЦК «О журналах «Звезда» и «Ленинград» появилось 14 августа. Никого из литераторов в антипатриотизме не обвинили, а вот за «дух низкопоклонства по отношению ко всему иностранному» покритиковали. Но это было только началом, джинн был выпущен из бутылки, и назад его вгонят только после смерти Сталина. Вслед за опальными Зощенко и Ахматовой наступил черед очень многих художников, поэтов и композиторов, среди которых были такие величины, как Шостакович и Прокофьев.

Начало борьбы с низкопоклонством перед Западом совпало с разгулом шпиономании. И дело было не только в самом Сталине, который быстро старел, а его характер становился все хуже. «Холодная война» была в самом разгаре, да и отношения с США оставляли желать много лучшего. Страны относились друг к другу с крайней подозрительностью, и ее правителям повсюду мерещились заговоры и шпионы.

В ноябре Г. Трумэн создал президентскую комиссию по проверке лояльности государственных служащих. Начала свою работу и комиссия по расследованию антиамериканской деятельности, обвинявшая в пособничестве СССР дипломатов и военных, писателей и госслужащих. В результате с работы были уволены многие тысячи ни в чем не повинных американцев, а особо подозрительные оказались в тюрьмах за «подрывную деятельность против американской демократии». Размах шпиономании был настолько велик, что население США и на самом деле начинало верить, что их страна наводнена советскими шпионами.

Так что же было говорить о СССР, правитель которого и в не очень здоровой молодости видел вокруг себя множество шпионов и предателей и в котором начиная с 1917 года проводилась «охота на ведьм».

Монархисты, эсеры, белогвардейцы, священники, просто недовольные — все они безжалостно преследовались и уничтожались. На смену им пришли кулаки, буржуазные спецы, троцкисты, бухаринцы и прочие оппозиционеры. Когда же и с ними было покончено, началась борьба не на жизнь, а на смерть с террористами всех мастей и марок, с предателями-военными и прочими агентами абвера и гестапо.

Не успокоился ставший еще более подозрительным Сталин и после войны, когда снова начались чистки всех и вся, и обвинение в сотрудничестве с западными спецслужбами стало трафаретным. Теперь со шпионами боролось Министерство государственной безопасности, именно так стал называться созданный в 1943 году Народный комиссариат государственной безопасности. Чекисты оправдывали оказанное им высокое доверие и брали людей даже за анекдоты.

Конечно, размах послевоенных репрессий был уже не так велик, и с 1946 по 1953 год к расстрелу были приговорены «всего» 7895 человек. И значительную часть из них составили участники бандформирований в Прибалтике, на Украине и в Белоруссии.

Немало среди приговоренных было и лиц, на самом деле сотрудничавших с немцами, и деятелей белогвардейского движения. Хватало среди них и уголовников. Страдали и военные. Чаще всего они сами доносили друг на друга из-за зависти, заслуженных или незаслуженных наград. Нередко обвинения шли и по линии сотрудничества с англичанами и американцами в том же Берлине и на Эльбе. Причиной доносительства стали и те огромные военные трофеи, которые практически все офицеры вывезли из Германии.

Ничего удивительного в этом не было. Во все времена на поле боя появлялись мародеры, и чаще всего в них превращались те, кто только что стрелял и рыл на этом самом поле окопы. Как и в любой группировке, каждый брал «по штатному расписанию», и если какой-нибудь старшина вез домой патефон и иголки к нему, то маршалы и генералы вывозили картины Тициана, коллекционные гобелены и часы.

Давно постигнувший натуру человека Сталин, если и не поощрял, то уж, во всяком случае, не запрещал мародерства (вряд ли его мог запретить даже он). Да и зачем? Сталин прекрасно знал, что пройдут годы, и эти самые часы и картины из разворованных трофеев могут превратиться в вещественные доказательства преступления (грабеж, вымогательство, использование служебного положения, одним словом все, что угодно), а их владельцы из маршалов и генералов — в подследственных со всеми вытекающими отсюда последствиями.

А к этим самым маршалам Сталин относился без особого почтения. Они не только претендовали на часть воинской славы, которой он не хотел делиться ни с кем, но и знали истинную цену его полководческим талантам. Сыграл свою роль и разгул шпиономании в США и СССР.

И все же истинные причины подозрительного отношения Сталина к военным лежали совсем в другой плоскости. По всей видимости, он так и не смог поверить в лояльность генералов и маршалов, потому и делал в первые восемнадцать месяцев войны все возможное, чтобы не допускать их к принятию ответственных решений. И только после Сталинграда он перестал видеть в каждом командующем фронта предателя.

После войны подозрительность Сталина к маршалам вспыхнула с новой силой. И, объясняя ее, нельзя не провести параллель с другой Отечественной войной, 1812 года, после которой вдохнувшие вольного воздуха декабристы попытались сбросить царя.

Так было и сейчас, когда забитый коллективизациями народ вдруг увидел, что он может не только стоять на коленях, но и подниматься с них. Брошенные Сталиным в тюрьмы и лагеря комбриги и комкоры не только вышли из своих темниц, но и стали героями и кумирами. И кто мог поручиться, что какому-нибудь обиженному им маршалу (а необиженных среди них не было) не придет в голову идея вместе с народами Восточной Европы освободить и свой собственный народ. Только на этот раз не от Гитлера, а от него самого. Ему давно уже не нравились многие военачальники, вкусившие славы и привыкшие к своеволию, и Сталин еще во время войны начал готовиться к новой схватке со своим генералитетом. Потому и приказал Абакумову уже в 1943 году записывать телефонные разговоры всех маршалов и генералов. А послушать там было что...

Вот выдержки из бесед Героя Советского Союза генерал-полковника В. Гордова, который летом 1942 года командовал Сталинградским фронтом, а после войны стал командующим Приволжским военным округом:

«28.12.46. Оперативной техникой зафиксирован следующий разговор Гордова и Ф. Рыбальченко (начальник его штаба):

Р. — Вот жизнь настала — ложись и умирай... Как все жизнью недовольны, прямо все в открытую говорят: в поездах, в метро, везде прямо говорят.

Г. — Эх, сейчас все построено на взятках и подхалимстве, а меня обставили в два счета, потому что я подхалимажем не занимался.

Р. — А вот Жуков смирился, несет службу...

Г. — Формально службу несет, а душевно ему не нравится...»

«31.12.46. Оперативной техникой зафиксирован следующий разговор между Гордовым и его женой Татьяной:

Г. — Почему я должен идти к Сталину — просить и унижаться перед... (оскорбления вождя в далеко не парламентских выражениях).

Т. — Я уверена, что он просидит еще только год...

Г. — Я ж его видеть не могу, дышать с ним одним воздухом, а ты меня толкаешь, говоришь — иди к Сталину. Инквизиция сплошная, люди же просто гибнут. Эх, если бы ты знала хоть что-нибудь... Ты думаешь, что я один такой? Совсем не один, далеко не один.

Т. — Люди со своими убеждениями раньше могли пойти в подполье, что-то делать... А сейчас даже заняться нечем. Вот сломили даже такой дух, как Жуков.

Г. — Жукова еще год-два подержат, и потом ему тоже крышка...»

Надо ли говорить, что Гордов, его начальник штаба и жена были арестованы и расстреляны? Заодно кокнут и еще несколько любителей поболтать во главе с бывшим маршалом Г. Куликом. И уж кто-кто, а Сталин с его гипертрофированной подозрительностью вряд ли мог забыть гордовское: «Ты думаешь, что я один такой? Совсем не один, далеко не один».


* * *

Вскоре после победы Сталину было сообщено о письмах летчиков, которые говорили о низком качестве выпускаемых после войны самолетов и связанных с ними многочисленными авариями. Но что же произошло на самом деле, так и не установлено по сей день. Как говорил сам Сталин, жалобы на плохие самолеты поступали к нему от самих летчиков, хотя так и не было обнаружено ни одного такого письма. И уже тогда появились слухи, что не было никаких летчиков и их писем, а был всего один летчик: сын Сталина Василий. Потом он и сам скажет, что говорил с отцом о плохих самолетах отнюдь не из-за желания подставить главкома авиации Новикова. Он просто хотел, чтобы отец знал правду о той огромной разнице, которая существовала в то время между нашей и немецкой техникой.

Может быть, так оно и было. И все же как-то мало верится в то, что беспутный и вечно пьяный Василий так уже радел за родную авиацию. Особенно если учесть, что Василий ненавидел главкома ВВС маршала Новикова лютой ненавистью. Да и сам Новиков никогда не скрывал своей брезгливости к вечно находившемуся в подпитии генералу. Впрочем, Сталина на этот раз мало волновал моральный облик его непутевого сынка. Ему был нужен повод, и, вполне возможно, он нашел его именно во время беседы с Василием.

Почуяв запах крови, Сталин спустил с цепи начальника военной контрразведки «СМЕРШ» Абакумова. Тот арестовал маршала авиации С.А. Худякова и выяснил, что тот уже давно являлся... английским агентом и был причастен к расстрелу бакинских комиссаров! Ну а дальше запланированная Сталиным драма развивалась по уже хорошо знакомому всем ее участникам сценарию.

Было возбуждено уголовное дело, и следствие очень быстро установило, что «число авиакатастроф с трагическими последствиями» искажалось умышленно в угоду высшим чинам из авиапромышленности и руководству ВВС, которые продолжали получать премии и награды.

Наказание не заставило себя ждать, и в апреле 1946 года министр авиационной промышленности А.И. Шахурин, командующий ВВС Советской Армии Главный маршал авиации А.М. Новиков, генералы авиации А.К. Репин и Н.П. Селезнев были осуждены. К всеобщему изумлению, Сталин пожалел Шахурина и Новикова и предлагал освободить их. Вряд ли в основе этой жалости лежала убежденность вождя в их невиновности и главной причиной были прекрасные деловые качества осужденных, которые, по словам Сталина, «работать еще могли».

А вот остальные члены Политбюро остались совершенно равнодушными к судьбе арестованных, и тот же Берия озабоченно повторял: «Если их освободить, это может распространиться и на других!» И был прав. Очень многие сидели в тюрьмах не за свои проступки, а за нелояльное отношение к Берии и близким к нему людям из высших эшелонов власти. Й выпускать на свободу потенциальных врагов у Лаврентия Павловича не было никакого желания.

Маршал артиллерии Н.Д. Яковлев до последнего дня жизни видел причину своего ареста в мести Берии. Ведь именно он во время войны помешал тогдашнему шефу НКВД получить от Сталина санкцию на дополнительное вооружение своего наркомата. Да, тогда Сталин поддержал его, но сам Берия сказал ему на прощание: «Погодите, мы вам кишки выпустим!»

И эта фраза дорогого стоит для понимания царившей на самом верху атмосферы. И если подобную фразу можно было сказать маршалу (!), то что же было говорить о тех самых «винтиках», которые держали «великий государственный аппарат». Да и как знать, не приоткрывает ли эта зловещая фраза завесу тайны на отношения Берии с самим Сталиным. Угрожал-то он не только маршалу, но и человеку, которого поддержал сам вождь...

Как того и следовало ожидать, авиаторы были только началом, и в 1947 году адмиралы Кузнецов, Галлер, Алафузов и Степанов были обвинены в незаконной передаче союзникам секретной документации на парашютную торпеду. Однако как ни бились следователи, вину адмиралов они так и не смогли доказать, и их дело «суд чести» ВМФ передал в Военную коллегию Верховного суда СССР. Там доказали все, что надо, и за исключением Кузнецова все адмиралы были отправлены в лагеря.

Что же касается Кузнецова, то его понизили в звании до контр-адмирала. Позже Судоплатов уверял, что от адмиралов хотел отделаться сам Сталин, но тогда чем же объяснить назначение того же Н.Г. Кузнецова в июле 1951 года военно-морским министром. И назначил его на эту высокую должность сам Сталин.

И все же главным в этом ряду было, как бы сегодня сказали, «опущение» героя Отечественной войны маршала Жукова. Судя по всему, то самое его душевное неспокойствие, о котором так неосмотрительно говорил Гордов, очень не нравилось Сталину. Как не нравилось и то, что имя маршала не сходило со страниц газет и каждый день звучало по радио.

Подлила масла в огонь и западная пропаганда, и уже в 1946 году журнал «Лайф» опубликовал большую статью с портретами Жукова, Рокоссовского, Малиновского, Конева, Толбухина и других видных военачальников. В статье сообщалось об оппозиционном настроении высших советских военачальников в отношении правительства и их намерении идти на выборы в феврале 1947 года в верховные советы республик с альтернативным списком, оппозиционным ВКП(б).

Вернее всего, это было самой настоящей провокацией, которая, как уже говорилось выше, была устроена Берией. Да и что странного в том, если бы военачальники и на самом деле выступили с подобным списком? Для нормальной страны это было скорее закономерным. Люди проливали кровь, прошли все круги ада на войне, а их снова ставили в условия, где правда была за инквизицией. И вряд ли они испытывали радость, видя как травят их боевых товарищей. Возвращаться в 1937-й никому не хотелось...

Сталин, однако, думал иначе. И уже в 1945 году были арестованы 74 генерала и офицера Группы советских войн в Германии. Поначалу всех их обвинили... в обыкновенной уголовщине: растрате фондов и вывозе ценностей, мебели, картин и драгоценностей из Германии и Австрии. А затем следствие по обычным уголовным преступлениям стало перерастать в политическое. Какие были обвинения? Да все те же, трафаретные: антиправительственный (читай: антисталинский) заговор!

Г.К. Жуков до войны имел всего один партийный выговор: за многоженство. За неимением более достойного занятия партийцы всех мастей и рангов целых полгода разбирались, с какой женой ему оставаться. Впрочем, подобное было в порядке вещей, и, если верить маршалу Голованову, то «всего по одной жене» из всех советских маршалов имели только он и Рокоссовский.

Что же касается Жукова, то на фронтах никто и никогда не видел первого солдата СССР с личным оружием, а вот любовница при нем была всегда. И вот что писала одна из его дочерей: «Отцу дали дачу в Крюково, раньше здесь жил Куйбышев, теперь во флигеле жили две его жены — первая и вторая, они растили сына Володю».

Но... какой мужчина не грешен? Да и нет в Уголовном кодексе наказания за любовницу. А вот о стяжательстве была. И именно под нее попадал ставший, по сути дела, хозяином оккупированной советскими войсками Восточной Германии Жуков. Целыми вагонами гнали для него в Москву «трофейное имущество»... под негласным контролем контрразведки.

О слабости маршала присваивать чужое и очень дорогое имущество доложили Сталину, и тот распорядился негласно осмотреть его квартиру. Посмотрели и составили опись обнаруженных там богатств. Да и какая это была квартира! Пещера Лехтвейса! Ковры, картины, часы, кольца, браслеты...

После перевода Жукова в Одессу будет арестован близкий к нему казачий генерал Крюков, женившийся на певице Руслановой. Отчаянный рубака проявлял свою, надо заметить, удивительную удаль не только на поле боя и вывез на Родину четыре (!) машины, доверху забитые старинными коврами, гобеленами, антикварными сервизами, мебелью и картинами.

«Можно ли считать, — спросит его следователь, что таким же мародером и грабителем был Жуков, который получал от вас подарки, зная их происхождение?» «Жукову, — ответит Крюков, — я отправил дорогие отрезы, ковры, посуду и много чего другого. А также и многим еще генералам».

Как поговаривали, Жукова вызвал к себе Сталин. «Тут, — сказал он, — Берия написал мне доклад о ваших сомнительных связях с американцами и англичанами. Он думает, что вы стали шпионом. Но я не верю в эту чепуху. Все же вам лучше уехать на время из Москвы. Я предложил назначить вас командующим Одесским военным округом».

Была ли на самом деле такая встреча, о которой упоминали братья Медведевы в своей книге «К суду истории»? Судя по тому, как развивались дальнейшие события, то вряд ли. Да и не любил Сталин предвосхищать события, давая возможность своим жертвам помучиться в неизвестности.

Существует еще одна версия, согласно которой опалу Жукова в значительной мере подготовил Абакумов, у которого была серьезная стычка с маршалом в Берлине, куда он вылетал для разборок с мародерами. Однако Жукову его приезд не понравился. «Мне о цели визита не доложил, — писал он в своих воспоминаниях, — развернул бурную деятельность. Когда стало известно, что Абакумов производит аресты генералов и офицеров, я приказал немедленно вызвать его. Задал два вопроса: почему по прибытии не изволил представиться мне как главнокомандующему и почему без моего ведома как главноначальствующего арестовывает моих подчиненных?»

Странно все это! Приказал всех арестованных освободить... Самому убыть туда, откуда прибыл... В случае невыполнения приказа... в Москву под конвоем...

Да и почему начальник контрразведки обязан докладывать о цели своего визита человеку, который является одним из главных подозреваемых в длинном списке офицеров-мародеров? И что это значит — «отправлю под конвоем»?

Так что ничего удивительного в том, что Абакумов горел страстным желанием отомстить Жукову не было. И, учитывая резкость маршала и его нежелание никому подчиняться, это было не так уж трудно сделать. Особенно после того, как в его отношениях со Сталиным наметилась первая трещина. Хотя вряд ли можно так уж безоговорочно верить самому Жукову, который и поведал об этой истории. По его словам, в начале марта 1946 года ему позвонил Сталин и выразил удивление тем, что в составленном Булганиным проекте послевоенного переустройства армии Жукова не было в числе ее главных руководителей. Что само по себе кажется странным, поскольку вряд ли бывший у вождя в фаворе Булганин не знал, что он делает и кого не надо вставлять в список. Тем не менее Сталин предложил Жукову занять пост главнокомандующего Сухопутными войсками и поработать над представленным Булганиным проектом.

Маршал согласился, и... начались конфликты. Жуков упорно не желал принимать параграф проекта, по которому главкомы имели выход на первого заместителя наркома, которым являлся Булганин, а не на самого Сталина, по-прежнему стоявшего во главе военного ведомства. И когда уставший от маршала Булганин в который раз принялся объяснять, что нарком Сталин и без того по горло занят делами партии и государства, тот сорвался.

«Это не довод, — с прямотой беседующего с первогодками старшины заявил он. — Сегодня нарком — Сталин, а завтра может быть другой. Не для отдельных лиц пишутся законы, а для конкретной должности!»

Узнав об «отдельных лицах», Сталин... присвоил Булганину звание маршала, чтобы тот теперь общался с Жуковым на равных. Чего не могло быть по определению.

Жуков любил слушать только себя и не мог опуститься до обсуждения военных вопросов с ничего в них не понимавшим Булганиным. Не понял он и того, что именно этот ловкий царедворец был правой рукой Сталина в армии. Потому и послал подготовленный им проект приказа по Сухопутным войскам Сталину, полагая, что его непосредственный начальник обойдется копией. И... просчитался.

Булганин умело сыграл на подозрительности Сталина и той части Жуковского проекта, в которой маршал предлагал привлечь к совместным полевым и командно-штабным учениям Сухопутных войск, частей и соединений резерва Главного командования. «Жуков, — заявил он, — хочет под власть главкома забрать даже все резервы Главного командования, а нас оставить ни с чем!» Особенно сильно прозвучало это самое «нас», которое как бы ставило Сталина и самого Булганина по разные стороны баррикад с Жуковым.

Не преминул Булганин намекнуть и на то, что перед любыми переворотами их организаторы всегда стремились ослабить другую сторону. Сталин вызвал Жукова и предложил объясниться. В свойственной ему грубой форме маршал заявил, что все подозрения Булганина есть самая обыкновенная чепуха!

Вполне может быть, что Жуков на самом деле руководствовался высшими соображениями. Но он забыл другое: за окном стоял 1946 год, Германия дымилась в руинах и уже не надо было никого посылать на спасение Западного или Ленинградского фронта. Сталину возражения Жукова не понравились, и он заговорил с маршалом на таких высоких тонах, что тому пришлось смирить гордыню и переделать приказ. Однако Сталин не подписал его и на этот раз.

И вот тогда-то маршал Василевский, который стал начальником Генерального штаба, «просветил» Жукова. «Сталин, — сказал он, — хочет издать приказ наркома, а не какого-то там главкома...» И только тут Жуков наконец-то прозрел. «Так получилось даже лучше, — писал он в своих воспоминаниях. — Пожалуй, я был не прав, настаивая на издании приказа главкома, а не наркома».

Проект был переделан на приказ наркома, и Сталин тут же подписал его. А вот его отношения с Жуковым становились вся напряженнее, и «чем дальше шло время, писал позже маршал, тем больше накапливалось горючего материала во взаимоотношениях с Булганиным и Сталиным». «Я чувствовал, — говорил он, — что вокруг меня идет какая-то неблаговидная работа. И наконец, разразилась для меня крупная неприятность».

Понятно желание Жукова обелить себя и объяснить свою опалу хитростью Абакумова и Булганина, которые сумели направить сталинский гнев и сталинскую подозрительность в нужном для себя направлении.


* * *

1 июня 1946 года Жуков предстал перед Высшим военным советом, куда были приглашены маршалы СССР и родов войск. «Сталин почему-то опаздывал, — вспоминал исполнявший обязанности секретаря С.М. Штеменко. — Наконец, он появился. Хмурый, в довоенном френче. По моим наблюдениям, он надевал его, когда настроение было «грозовое». Недобрая примета подтвердилась. Неторопливыми шагами Сталин подошел к столу секретаря совета, остановился и медленным взором обвел всех присутствующих. Как я заметил, на какое-то едва уловимое мгновение сосредоточился на мне. Затем он положил на стол папку и глухим голосом сказал: «Товарищ Штеменко, прочитайте, пожалуйста, нам эти документы».

Товарищ Штеменко прочитал, и собравшиеся услышали показания арестованных по делу Жукова, которые обвиняли его в заговоре «с целью осуществления в стране военного переворота». Как вспоминал сам Жуков, в зале установилась зловещая тишина. Она длилась целые две минуты, пока ее не нарушил сам Сталин, который предложил высказывать свое мнение. Первыми выступили Молотов и Маленков, которые попытались убедить Высший военный совет в виновности Жукова. Их крайне отрицательное отношение несколько скрасили выступления Конева, Василевского и Рокоссовского.

Дав не очень-то лестную характеристику крутому нраву и трудному характеру маршала, они тем не менее усомнились в организации им столь рискованного заговора. А маршал бронетанковых войск Рыбалко сказал прямо: «Товарищ Сталин! Товарищи члены Политбюро! Я не верю, что маршал Жуков заговорщик. У него есть недостатки, как у всякого другого человека, но он патриот Родины, и он убедительно доказал это в сражениях Великой Отечественной войны».

Сталин взглянул на Жукова. «А что вы, товарищ Жуков, можете нам сказать?» — спросил он. «Мне, товарищ Сталин, — ответил тот, — не в чем оправдываться, я всегда честно служил партии и нашей Родине. Ни к какому заговору не причастен. Очень прошу разобраться, при каких обстоятельствах были получены показания... Я хорошо знаю этих людей, мне приходилось с ними работать в суровых условиях войны, а потому убежден в том, что кто-то их принудил написать неправду».

Да, вот это называется, приехали! Не ответ жесткого и холодного воина, каким Жуков был на войне, а лепет школьника. Особенно поражает «кто-то их принудил»! Можно подумать, он не знал, как делались эти дела и сам не ставил свои подписи на расстрельных документах. И вряд ли так уж ошибается А. Бушков, который пишет в своей книге «Россия, которой не было»: «Возможно, маршал Жуков по количеству пролитой крови и шлейфу самолично вынесенных смертных приговоров за спиной в определенные годы превосходит даже Сталина».

Да, война есть война, и подходить к ней с мерками военного времени, значит, действительно лить слюни. На ней можно и нужно расстреливать трусов и паникеров, нельзя было другого: с откровенным цинизмом относиться к человеческой жизни.

Выслушав маршала, Сталин покачал головой и после небольшой паузы сказал: «А все-таки вам, товарищ Жуков, придется на некоторое время покинуть Москву...» Трудно сказать, что думал в ту минуту Сталин. Как и сам опальный маршал, он в какой-то степени был поставлен перед выбором: поддержать жаждавших жуковской крови политиков или принять сторону военных.

Что касается морального облика Жукова, то тут все было ясно, и все же в заговор Сталин, похоже, не поверил. Но и спустить дело на тормозах не решился. Сильно постаревшему и больному, ему не очень хотелось вызывать недовольство таких всесильных членов Политбюро, как Молотов, Берия и Маленков. Бороться же на нескольких фронтах ему было уже просто не под силу. 9 июня он подписал приказ, в котором маршал Жуков обвинялся в «отсутствии скромности», «чрезмерных амбициях» и «приписывании себе решающей роли в выполнении всех основных боевых операций во время войны, включая те, в которых он не играл вообще никакой роли». Более того, «маршал Жуков, говорилось далее в приказе, чувствуя озлобление, решил собрать вокруг себя неудачников, командующих, освобожденных от занимаемых должностей, таким образом становясь в оппозицию правительству и Верховному командованию».

Что ж, все правильно, и как тут не вспомнить две статьи того же Сталина, в одной из которых он признавал выдающиеся заслуги товарища Троцкого в революции, а в другой с удивлением вопрошал: «Да были ли у Троцкого заслуги в революции и Гражданской войне?» И сам же отвечал: «Нет, не было!»

Жуков был назначен командующим Одесским военным округом, но и на этом его эпопея не кончилась. В феврале 1948 года против него были выдвинуты новые обвинения, и он отправился на этот раз на восток: командовать Уральским военным округом. Тем не менее уже осенью 1952 года Жуков был избран на XIX съезде партии кандидатом в члены ЦК КПСС. Он был не только реабилитирован, но и сыграл большую роль в убийстве Берии и приходе к власти Хрущева.

Можно по-разному оценивать отношение Сталина к Жукову. И, надо полагать, он видел в нем двух людей: маршала и жуликоватого мужика. И если первый наверняка вызывал у него уважение, то второй не мог не вызывать у вождя ничего, кроме вполне объяснимой брезгливости.

В свое время Сталин провел постановление о дачах партработников, которые не могли иметь более четырех комнат. Но даже тогда такие известные «жертвы сталинизма», как Розенгольц, Рудзутак, Карахан и Ягода, проживали в самых настоящих дворцах по 15—20 комнат. А когда последний был снят с должности, в его «царских покоях», помимо огромного количества барахла, была найдена целая коллекция порнографии, на которую, как поговаривали его коллеги, уходили предназначенные на разведку деньги.

Сталина можно было обвинять в чем угодно, но только не в стяжательстве. «Когда открыл гардероб Сталина, — вспоминал полковник Захаров, описывавший имущество после его смерти, — то подумал, что я богаче его. Два френча, шинель, ботинки, две пары валенок — новенькие и подшитые, новенькие ни разу не обуты. Все!»

Так оно и было на самом деле. Да, у Сталина были дачи, машины и всегда прекрасный стол, но в то же время известно и его удивительное безразличие к быту, как и то, что им с женой иногда... не хватало денег. И не хватало денег ни кому-нибудь, а генеральному секретарю партии!

Можно себе представить нечто подобное в семье Брежнева или Горбачева? Думается, что вряд ли... И единственное богатство, которое осталось от Сталина, была его огромная библиотека. А это, чтобы там ни говорили, показатель...

Но... дело было не только в барахле. Пока Жуков оставался на виду, выступал с речами, давал интервью, Сталин так или иначе уходил в тень. Точно так же, как он уходил в нее во время революции и Гражданской войны, когда на первое место выдвинулся Троцкий. Потому и не мог себя чувствовать спокойно: у Великой Победы мог быть только один творец. И этим творцом был только он, великий Сталин.

И когда начинают говорить, что Сталин не тронул Жукова только потому, что боялся нежелательного для него резонанса, в это вряд ли можно поверить. Да, Жуков был одним из творцов победы, однако ничто не помешало Сталину обвинить во всех смертных грехах Троцкого, Каменева, Зиновьева, Бухарина и десятки других видных партийцев. И ничего! Проглотили! А ведь эти люди по своему положению были далеко не чета Жукову. Они не только занимали высокие посты, но и числились в преданных сторонниках и даже друзьях великого Ленина! И тем не менее...

После всего сказанного невольно возникает вопрос: а был ли маршал Жуков на самом деле таким уж великим полководцем, как это принято считать? Ну, скажем, таким, какими были Суворов, Наполеон или тот же Моро? Если смотреть на результат, то да, был! А вот если взглянуть на то, какими средствами этот результат достигался, то вряд ли! И, наверное, далеко не случайно знавший войну не понаслышке Виктор Астафьев говорил о том, что мы войну выиграли мясом.

Да и генерал какой еще армии будет проверять наличие минного поля, послав на него полк, как это делал тот же Жуков? О чем он как ни в чем не бывало поведал Рузвельту, словно речь шла не о человеческих жизнях, а о скоте.

И в связи с этим мне хочется привести отрывок из книги А. Бушкова «Россия, которой не было». «Знаменитые полководцы с древних времен и до наших дней, — пишет он, — существа особой породы. Те самые языческие боги войны, для которых человек был и останется инструментом. Только такой волкочеловек в шинели из негнущейся стали мог выиграть войну с Гитлером — оставим сопли, мы же не дети... Жуков был столь же велик и ужасен, как и его Хозяин. По царю и бояре. Жуков — это сама война, оживи статую скифского или древнеславянского бога войны, она бы была таким Жуковым».

Да, мы не дети и можем оставить сопли. Великая война требует великих жертв. Вопрос только в том, всегда ли эти жертвы были оправданы и не обязаны ли мы нашей победе миллионам павших в войне, а не полководческим способностям Жукова? И, как и многие другие, этот вопрос тоже остается пока без ответа...

Как бы там ни было, но своего Сталин добился. По сути, он накормил волков во главе с Берией и оставил целым и ягнят (не тронул Жукова). И после того как Жуков отбыл в Одессу, он словно по мановению волшебной палочки был предан полнейшему забвению. Исчезли со страниц газет и журналов имена и других прославленных советских полководцев. Рокоссовский, Толбухин, Воронов, Мерецков, Баграмян, Конев, Ватутин, Черняховский — все они, словно ушли в небытие. Чем-чем, а военной славой Сталин не пожелал делиться ни с кем...

И заканчивая разговор о Жукове, нельзя не привести еще одну цитату из упомянутой книги А. Бушкова. «...Существуют два Жукова, — пишет он. — Один выиграл величайшую из войн, за что земной ему поклон и вечная память. Другой... Другой дал возможность «упертым» коммунякам вроде Хрущева продержаться у власти еще почти сорок лет. Без Жукова Хрущев просто не мог бы победить. Вот этого Жукова я не в силах принять. Этот совершенно другой — зазнавшийся после и в самом деле блистательных побед, возомнивший себя небожителем, способным перевернуть историю. Хотя ничего он не перевернул, был позорно сброшен Никитой, забыв, что благодарности от подобных субъектов ждать смешно, наоборот...»

После опалы Жукова нависли тучи и над Маленковым, которого Сталин заметил еще в 1936 году, когда подыскивал на место уходившего на Лубянку Ежова верного и исполнительного человека. А когда «преступления» наркома переполнили чашу терпения вождя, то он поручил арестовать его именно Маленкову.

Тонко чувствовавший ситуацию, Маленков прекрасно понимал желание Сталина снять с себя ответственность за царивший в стране террор и, к явному удовольствию вождя, обрушился на январском пленуме 1938 года на первого секретаря компартии Азербайджана Мир-Джафара Багирова с уничтожающей критикой. Закончил он свои гневные обвинения весьма знаменательной фразой: «Ты расстреливаешь списками, даже фамилий не знаешь!»

Так началась кампания по критике перегибов с расстрелами, в которых должны были быть виноваты все, кто угодно, но только не великий товарищ Сталин. Точно так же, как во времена коллективизации за ее перегибы отвечали все те же местные товарищи, а затеявший кровавую вакханалию человек вышел совершенно сухим из воды.

Маленков блестяще справился с поставленной перед ним задачей и в награду за проделанную работу в марте 1939 года стал секретарем ЦК и начальником управления кадров, заняв один из ключевых постов в партии. В феврале 1941 года Маленков стал кандидатом в члены Политбюро, а в апреле 1944-го — заместителем главы правительства. Так он вошел в партийную элиту. Отныне он присутствовал на всех совещаниях у Сталина, что само по себе говорило о многом.

Но именно тогда он по-настоящему почувствовал, что значит, быть в окружении Сталина. Чем бы он ни занимался, вождь внимательно следил за каждым его шагом. «У нас на квартире, — вспоминал сын Маленкова, — постоянно дежурил кто-нибудь из охраны. Все телефоны прослушивались. Не только отец и мать, но и мы, дети, не могли выйти из дома без сопровождения офицера из органов. И тогда уже мы понимали смысл такой «заботы». У нас в семье выработался превратившийся почти в инстинкт обычай не вести никаких разговоров на политические темы, не называть никаких имен...»

Сталин был доволен Маленковым, и гром для него грянул в тот самый день, когда Сталин заговорил о преступлениях в авиационной промышленности, за которые, по словам вождя, «расплачивались своей кровью наши летчики». После ареста главного маршала авиации Новикова и наркома авиационной промышленности кресло под курировавшим ее в Политбюро Маленковым даже не зашаталось, а заходило ходуном. Таких проколов Сталин не прощал.

Ну и, конечно, помогли «товарищи по партии», и больше всех новый фаворит Сталина — секретарь ЦК и начальник управления кадров А.А. Кузнецов. Приложил ли руку к временному падению Жданов, так и осталось неизвестным, но это уже не имело ровно никакого значения. Крайне недовольный Маленковым Сталин снял его с должности секретаря ЦК. Он все еще оставался заместителем председателя Совета министров и членом Политбюро, но из Секретариата ЦК Сталин его убрал. И если верить Микояну, именно летом 1946 года Сталин сделал окончательный выбор в пользу Жданова как второго лица в партии, а «Маленков упал в его глазах».

Как и всегда в таких случаях, чекисты «сделали стойку» и принялись собирать на Маленкова компроматы. Однако Сталин не спешил и, подержав Маленкова под домашним арестом, к явному разочарованию уже готовившихся к допросам с пристрастием следователей, послал его «на хлебозаготовки в Сибирь». Судя по всему, Сталин и не думал расставаться с ним и, основательно попугав его (все это время Маленков ждал ареста),.. простил.

Но до окончательной реабилитации оставалось еще целых два года, и прожил их Григорий Максимилианович далеко не в самом лучшем расположении духа...

Осенью 1946 года Сталин уехал на отдых в Сочи, и в это же время в стране разыгралась новая трагедия. Первый послевоенный год выдался на редкость неурожайным, и сильный голод охватил Украину, Молдавию и южные районы России. Конечно, дело было не только в дождях и засухе, и по признанию самого Хрущева, неурожай был вызван слабой механизацией и крайне низкой организацией работ.

Как вспоминал позже Никита Сергеевич, он направил Сталину докладную записку о мерах по борьбе с голодом. Однако Маленков и Берия решили подставить его и изложили дело Сталину так, будто бы он пытался таким неблаговидным способом выбить для своей республики более льготные условия. И по сей день неизвестно, как отреагировал вождь на происки Берии и Маленкова, а вот о голоде, как и в далеком 1932-м, слышать не хотел. Тем не менее на февральском пленуме 1947 года было принято решение увеличить производство сельскохозяйственной техники и повысить культуру земледелия.

В декабре Сталин узнал еще об одном поражении, которое он потерпел в задуманной им игре с американцами. Началась же эта игра еще в апреле, когда Жданов доложил об изобретении микробиологами Н.Г. Клюевой и Г.И. Роскиным средства против рака. Сталин дал указание оказывать ученым всяческую поддержку, однако открытый ими противосаркомный препарат (круцин) мало волновал его с чисто человеческой точки зрения. Он имел на него другие виды и решил использовать круцин, который, по уверениям ученых, спасал от радиационной болезни, в своей игре с американцами за доступ к их атомным секретам. Однако те открывать свои секреты не спешили. Даже после того как прибывший с санкции Политбюро в США академик-секретарь АМН СССР В.В. Ларин передал им рукопись книги ученых и десять апмул с препаратом.

По каким-то причинам ЦК не давал окончательного решения по препарату, и Жданов не высовывался с ним, ожидая реакцию вождя. А когда выяснилось, что никакой круцин не может стать козырем в ядерной игре, Сталин и вовсе потерял интерес к нему. А вот вернувшийся из США Ларин был арестован. Он был обвинен в шпионаже и передаче американцам секретного препарата и рукописи книги, за что и получил 25 лет тюрьмы.

Интересно и то, что всю эту историю с круцином Жданов использовал для того, чтобы разделаться с мешавшим ему на посту начальника Управления пропаганды и агитации Г.Ф. Александровым и очередной раз бросить тень на его покровителя Маленкова. И по сей день остается тайной, в чем он провинился, и тем не менее Александров отправился заведовать Институтом философии, а его получившая Сталинскую премию «История западноевропейской философии» была объявлена «объективистской».

Что же касается атомных исследований, то Сталина успокоил пуск в декабре 1946 года первого в СССР уран-графитового реактора, с помощью которого советские ученые смогли наконец-то осуществить управляемую цепную атомную реакцию. Когда Курчатов доложил об этом Сталину, тот первым делом потребовал усилить режим секретности вокруг производимых им работ и только потом поздравил ученого с успехом. Ну а затем, не откладывая столь ответственное дело в долгий ящик, устроил чистку практически всех научных подразделений страны, так или иначе связанных с обороной. И первыми претендентами на увольнение и арест были... евреи.

Подозрительность вождя росла чуть ли не по дням, и 15 февраля 1947 года был принят Указ «О воспрещении регистрации браков граждан СССР с иностранцами». А затем он поручил Жданову подготовить секретную директиву на места, в которой сообщал о расширении работы в СССР иностранных спецслужб и требовал «покончить с беспечностью и ротозейством, а тем более с низкопоклонством в отношении приезжающих иностранцев».

Ввел Сталин и такие новшества, как «суды чести», направленные против партийных чиновников, поскольку держать их в повиновении можно было только с помощью постоянных пертурбаций. И именно эти самые суды, которые были созданы в 82 министерствах и ведомствах, должны были разбирать антипатриотические и антигосударственные проступки служащих. Одними из первых жертв этих судов стали те самые Клюева и Роскин, с чьей помощью Сталин намеревался заполучить от Америки ее атомные секреты. Ну а затем он ударил по министру здравоохранения СССР Г.А. Митереву и другим известным ученым.

Однако ничего путного из сталинской затеи с «судами чести» так и не получилось. Они оказались не только малоэффективными, но и натолкнулись на глухое недовольство общества, и постепенно сошли на нет. 8 июня 1947 года был утвержден новый перечень сведений, которые представляли государственную тайну. Одновременно во всю мощь разворачивалась начатая постановлением по журналам «Звезда» и «Ленинград» кампания, основной целью которой являлось приведение в чувство оторвавшейся от родной почвы интеллигенции.

Жданов записал следующее указание вождя в своей записной книжке: «вдолбить, что за средства народа они должны отдавать все народу» и «расклевать преувеличенный престиж Америки с Англией». И он будет свято исполнять завет вождя, «расклевывая» любое проявление свободной мысли и «вдалбливая» сталинские догмы.

13 мая 1947 года в жизни советской интеллигенции состоялось знаменательное событие: в этот день Сталин встретился с руководителями Союза советских писателей А. Фадеевым, Б. Горбатовым и К. Симоновым. Официальным поводом к встрече послужила просьба Фадеева обсудить с вождем два вопроса: о повышении гонорарных ставок и введении новых штатных единиц в аппарате Союза советских писателей.

Писателей Сталин принял вместе с Молотовым и Ждановым. Вождя мало волновал вопрос о писательских гонорарах, и очень скоро беседа перешла в милую его сердцу идеологическую область. Для чего, собственно, и приглашались писатели. Потому и говорил Сталин о недостатке патриотизма у советских людей, об их благодушии, возмущался низкопоклонством перед буржуазным Западом. Так говорил вождь о тех самых людях, которые развеяли миф о непобедимости немецкой армии в «белоснежных полях под Москвой», отстояли Сталинград и начали отсчет нового времени на Курской дуге!

Да если их и можно было упрекнуть в отсутствии патриотизма, то оно выражалось только в том, что после победоносной войны они не смогли построить нормальную жизнь в своей стране. И речь не о днепрогесах и прочих гигантских стройках, усеянных костями этих самых непатриотичных людей, а о нормальной сытой и спокойной жизни, какой Россия после революции так и не зажила.

Конечно, можно понять желание Сталина заставить людей не только делать, но и думать, и чувствовать, как того хотел он. Но нельзя подогревать патриотизм только обещаниями и фильмами до бесконечности, рано или поздно наступает момент, когда люди начинают задумываться о своей Родине-матери. И если это действительно мать, пусть и строгая, но заботливая, то и отношение к ней будет соответствующим.

И вся беда построенного Сталиным режима была в том, что он никогда не был родным отцом для миллионов его пасынков, ни один из которых не мог чувствовать себя уютно. Да, патриотизм — чувство, но, как и любое чувство, его надо было постоянно подпитывать и не пропагандой, а улучшением жизни и превращением Родины из злобной мачехи в добрую и заботливую мать. И вряд ли нужна человеку даже самая утонченная пропаганда, если он с пеленок видит, что со всех сторон защищен своим государством.

Однако Сталин так и не захотел понять, что после войны национальные чувства победителей обостряются и они уже не хотят питаться по карточкам, жить в землянках, пугаться каждого шороха и при этом бить себя в грудь при каждом упоминании их великой Родины.

Конечно, патриотизм очень много значил в 1920-х и начале 1930-х годов, но как быть со второй половиной 1930-х годов, когда, по заверениям Сталина, социализм уже был построен, а люди продолжали ютиться в бараках и питаться по карточкам?

Для чего делаются революции? Только для того, чтобы после них люди жили лучше (и намного лучше), чем до них. Стали жить эти самые люди в Советском Союзе лучше, чем в России? Вряд ли. Ученые, преподаватели, инженеры, врачи, военные, квалифицированные рабочие, многие крестьяне с революцией только потеряли. И тот же Хрущев в порыве откровенности как-то признался, что, даже будучи секретарем ЦК, он жил хуже, нежели в свою бытность хорошим рабочим. А это, чтобы там ни говорили, показатель... И все призывы Сталина к насильственному воспитанию патриотизма сходили на нет. После войны наступило новое время, которое требовало совсем других песен. Да и что это был за патриотизм, в который надо было заставлять верить с дубиной в руках! А если его так уж волновало преклонение перед Западом, то выход был куда как прост. Сделать жизнь такой, чтобы отправившегося в какую-нибудь загнивавшую Францию инженера тянуло как можно быстрее вернуться домой...

Можно ли было достичь, пусть и не такого, но все же достойного уровня жизни уже в те годы? Отвечая на этот вопрос, очень многие исследователи начинают рассуждать о доставшемся Сталину тяжелом наследии, о страшных разрушениях во время войны и необходимости не только восстанавливать дымившуюся в руинах огромную страну, но при этом еще и вооружаться. И вооружаться самым серьезным образом, поскольку в любую минуту «холодная война» могла обернуться «горячей».

Что ж, все так. И строить, и вооружаться было надо. И все же, имея практически безграничные природные ресурсы и на все способный народ, наверное, можно было избежать и голода, и бараков, и тусклой жизни, какой мы все жили после войны. Понятно, что министры (если они, конечно, не Столыпины) и прочие чиновники обречены в первую очередь на устройство собственной жизни. Но когда речь заходит о таких знаковых фигурах, как Ленин, Сталин, Гитлер и Наполеон, это уже мелко. Да и не для того выбирала их история, чтобы они смогли приобрести себе виллу в Ницце.

И тот же Ататюрк, который, как и всякий талантливый человек, имел свои амбиции, прежде всего думал о совершенно новой Турции, за которую он боролся и которую в конечном счете построил.

Что же касается Сталина времен его революционной юности, то мы не располагаем ни одним свидетельством о том, что в революцию он пошел ради обновленной и счастливой России. И если Ленин был рабом марксистской идеи, то Сталин пошел в революцию прежде всего потому, что это был единственный для него по тем временам путь, чтобы проявить себя. Такие вопросы, как Россия, ее народ и будущее, вряд ли тогда его занимали. Ну и, конечно, ему очень повезло с народом, который, если верить расхожей поговорке, всегда достоин своих правителей.

Привыкнув только запрещать, Сталин так и не смог понять, что, в конце концов, любые запреты лишь усилят к ним тягу. И когда Сталин на встрече с писателями вдруг заговорил о желании видеть «Литературную газету» более свободной, то ничего, кроме недоумения, у них не могло вызвать. Да и как «Литературка», которая, по словам Сталина, «не должна слишком бояться и слишком оглядываться», могла со своих страниц вещать то, за что отправляли в лагеря?

Можно до бесконечности говорить об отношении Сталина к литературе и Искусству, хвалить его за то, что не убил Булгакова, или ругать создателей «Кубанских казаков» за ложь о колхозном рае. Но при этом надо всегда помнить: любые писатели, художники и композиторы являлись для Сталина прежде всего самыми обыкновенными наемными работниками, призванными обслуживать созданный строй, и только потом художниками. За получаемые ими деньги (и деньги неплохие) они должны были всячески восхвалять режим и его вождя, и не более того. Потому и преследовались гениальные Есенин, Шостакович и Прокофьев, и процветал бездарный Демьян Бедный с весьма символичной фамилией Придворов.

Да и какое могло быть творчество там, где чиновники от идеологии во главе с такими корифеями свободной мысли, как Жданов и Суслов, а именно он сменил Александрова на посту главы Агитпрома, делали все возможное, чтобы любое представленное на их далеко не самый праведный суд произведение было выдержано в сталинском духе до последней запятой, и при этом не был бы забыт сам товарищ Сталин!


* * *

В книге Евгения Громова «Сталин: искусство и власть» приводится интересный пример того, как сам вождь «работал» с представленными ему на рецензию литературными произведениями. «Вооружившись коричневым карандашом, — пишет Громов, — кремлевский критик читает пьесу («Незабываемый 1919-й». — Прим. авт.). Вишневский вкладывает в уста своего героя реплику: «Безусловно так, Владимир Ильич!» Первые два слова прилежный цензор зачеркивает и пишет: «Конечно».

По пьесе верный ученик Ленина говорит ему: «Совершенно разделяю ваши опасения, верно». Он ее укорачивает: «Совершенно верно...» Теперь получается, что Сталин как бы одобряет Ленина. Он у Вишневского обращается к Сталину по имени-отчеству. Это коробит кремлевского небожителя. Вместо «Иосиф Виссарионович» пишет непроизносимое в устной речи: «Тов. Сталин», «т. Сталин». Не нравится ему, что он в пьесе называет Ленина Владимиром Ильичем. Замена понятная: «Товарищ Ленин». Никакого панибратства юбиляр не терпел».

Сталин был прав только в одном: если художнику платили, то он должен был думать не о чистом искусстве, а отрабатывать эти деньги. Хотя можно было себе представить, что должны были чувствовать люди от такого искусства, которое рассказывало о том, чего никогда не было в жизни. И как мне поведал один из жителей той самой станицы, где снимались «Кубанские казаки», за полтора часа этой комедии он ни разу даже не улыбнулся.

Фильм, конечно, веселый. Вот только все эти хомуты, гармони, платья и горы арбузов, которых никто из жителей станицы не видел отродясь, свозились туда со всего района. И в лучшем случае такая отработка высоких гонораров могла вызвать лишь смех. В худшем? Ну до этого дело так и не дошло, и вплоть до 1990 года Хрущев и Суслов, политические наследники Сталина и Жданова, будут указывать Гроссману, Твардовскому, Пастернаку и Шостаковичу, как им надо писать романы, стихи и музыку. И вся беда советских людей и была как раз в том, что ничего, кроме кухонного возмущения и смеха, все эти указания у них не вызывали.

Потому и писали возмущенные генералы в ЦК с требованием запретить «Иронию судьбы» Э. Рязанова как совершенно безнравственное произведение, не отвечавшее... Черт знает их чему... Но вместе с тем эти самые так заботившиеся о всеобщей нравственности генералы без зазрения совести использовали на своих усадьбах труд подневольных солдат и выпускали в море неисправные подлодки.

Да, о Сталине и его отношении к искусству написаны целые тома, но... какой во всех этих исследованиях смысл? В несвободном обществе не может быть настоящего искусства по той простой причине, что истинное творчество всегда подсознательно.

Ну а все то, что идет от слишком уж преданного режиму сознания, рано или поздно превращается в те самые строки, которые распевали при развитом социализме по радио: «В небе солнце светит мудро, от Байкала до Амура мы построим магистраль...» Которую, надо заметить, так и не построили...

Конечно, и в сталинскую эпоху у нас было достаточно произведений литературы и музыки, которыми мы можем гордиться и сегодня. Но всем своим величием они были обязаны в первую очередь тем действительно талантливым людям, которые даже при Сталине находили в себе силы творить не за страх, а за данный им свыше талант. И страшно себе представить, что было бы с мировым искусством и литературой, если бы Винсент ван Гог и Поль Гоген, Сальвадор Дали и Анри Матисс, Франц Кафка и Альбер Камю, Клод Ашиль Дебюсси и Рихард Вагнер творили бы во времена «ждановщины», а Жана Поля Сартра редактировал бы Суслов...

Да что там Вагнер! В нашей стране и своих загубленных талантов хватало. И чего стоят в этом отношении такие величины, как Алексей Толстой и Михаил Шолохов. Да, они были обласканы властью, но эта ласка была лаской хозяина к своей собаке, и пока эта самая собака не огрызалась, ее кормили и холили. Но стоило ей только... нет, даже не укусить, а хотя бы показать клыки, как в ход сразу же шла плеть...

А Горький, вынужденный последние годы своей жизни наступать на горло собственной песне? Но, увы... другого не могло и быть, потому что всю художественную жизнь в Советском Союзе определяли не «кубизмы» и «неоимпрессионизмы», а лично Сталин. И главное для него — не забота о талантливых творцах, а воспевание «его» страны и «его» социализма. Все остальное вторично...

Иначе даже Сталин, с его иронией и умом, вряд ли бы допустил выход на экраны ужасного по своей бездарности и прямо-таки безграничному прославлению своего «военного гения» в таком фильме, как «Падение Берлина». А памятник Сталину на Волго-Донском канале, на который пошло 33 тонны меди и который был памятником уже не человеку, а какому-то страшному языческому богу, которому уже нельзя было задавать вопросов, а можно было только молиться и падать перед ним ниц.

И только раз за все время его правления в нем, похоже, проснулось нечто, похожее если и не на совесть, то хотя бы на справедливость. Произошло это в тот день, когда известный советский скульптор Вучетич представил на суд Сталина два сделанных им эскиза для памятника, который должен был быть установлен в берлинском Трептов-парке. На одном из них был изображен Сталин, на другом — солдат с девочкой на руках.

«Посмотреть работу пришло довольно много народа, — вспоминала Светлана Аллилуева. — Все столпились вокруг фигуры Сталина и громко высказывали свое одобрение. Наконец, появился Сталин. Он долго и мрачно разглядывал свое изображение, а потом, повернувшись к автору, неожиданно спросил:

— Послушайте, Вучетич, а вам не надоел вот этот, с усами?

Затем, указав на закрытую фигуру, спросил:

— А это что у вас?

— Тоже эскиз, — ответил скульптор и снял бумагу со второй фигуры...

Сталин довольно улыбнулся и сказал:

— Тоже, да не то же!

И после недолго раздумья заключил:

— Вот этого солдата с девочкой на руках, как символ возрождения Германии, мы и поставим в Берлине на высоком холме! Только автомат у него заберите... Тут нужен символ. Да! Вложите в руку солдата меч! И впредь пусть знают все — плохо тому придется, кто вынудит его этот меч поднять вновь!»

Да, в тот раз Сталин сумел подняться над собой, но чаще бывало наоборот. И вряд ли он, конечно, думал, что пройдут годы и от созданных ему памятников останутся одни руины. А валяться, подобно памятникам Дзержинского и Калинина, на каких-то задворках у него не было никакого желания...


* * *

После того как рухнула идеология, киноэкраны, театральные сцены и книжные страницы буквально изнемогают под тяжестью захвативших их бездарностей. Чего не было ни при Сталине, ни при «развитом» социализме. Да, свободная мысль всегда каралась, но никогда на союзную сцену не выходили люди, чье истинное дарование, а вернее его отсутствие, позволяло им в лучшем случае принимать участие в художественной самодеятельности средней руки.

Я уже не говорю о литературе, где на первое место (после идеологии, да и то не всегда выдержанной) все равно выходило умение писать. И не просто складывать слова в предложения, а писать так, как требуется, по большому счету, от человека, который называет себя литератором.

Как это ни печально, но демократия есть рынок, а рынок есть падение качества. Но и здесь дело не только в той массовой культуре, из-за которой порой невозможно включить телевизор, а в том наплевательском отношении государства к тем талантливым людям, которые все еще время от времени появляются в России. В какой-нибудь Дании им ставили бы памятники как лучшим представителям нации, а у нас они получают грошовые гонорары, поскольку их книги печатаются мизерными тиражами.

Что тоже является показателем. Ну не хотят у нас покупать великолепную книгу И. Гарина о Ницше. А вот криминальные, с позволения сказать, творения напрочь бездарных дам расходятся миллионными тиражами. Конечно, очень хочется льстить себя надеждой, что после всех выпавших на долю России катаклизмов у правительства просто не доходят до этого руки. Но чем быстрее не правительство, конечно, а сама Россия поймет, что ее будущее не в количестве лежащей на полках колбасы, тем скорее мы снова сможем безбоязненно включать телевизор. Если, конечно, поймет...



ГЛАВА ШЕСТАЯ

Как это ни прискорбно для самого вождя, но в послевоенные годы ему пришлось сражаться на два фронта. Против «безродных космополитов» в своей стране и за свое влияние в Европе. Поскольку главной своей задачей в Восточной Европе Сталин видел в укреплении контроля над сферой своего влияния.

Однако в Вашингтоне думали по-другому. И чтобы это влияние уменьшить, Америка решила помочь европейским государствам в деле послевоенного восстановления. «Это необходимо, — заявил госсекретарь США Д. Ачесон, — если мы стремимся сохранить наши собственные свободы и наши собственные демократические институты. Этого требует наша национальная безопасность». Она и на самом деле того требовала, поскольку Восточная Европа все глубже увязала в наброшенной на нее Сталиным сети, а Западная Европа находилась в самом что ни есть плачевном состоянии. Миллионы людей голодали и замерзали зимой 1946/47 года, и Америка очень опасалась, что Сталин сумеет воспользоваться быстро растущей там социальной напряженностью.

5 июня 1947 года госсекретарь США Д. Маршалл выступил в Гарвардском университете с программной речью, в которой изложил комплекс экономических и политических мер, получивших название «План Маршалла». Его основными целями являлись стабилизация социально-политической ситуации в Западной Европе, включение будущей Западной Германии в западный блок и уменьшение советского влияния в Восточной Европе. Предлагая эти меры, Маршалл выразил желание американского правительства «сделать все возможное, чтобы вернуться к нормальному экономическому положению, без которого не может быть ни политической стабильности, ни прочного мира».

«Наша политика, — заявил он, — направлена не против какой-либо страны или доктрины, а против голода, нищеты, отчаяния и хаоса». Ну а затем,

как бы между делом, предупредил Сталина, что все те, кто попытается использовать в своих целях экономическую ситуацию, встретят сопротивление США.

Могли ли принять участие в этой программе страны Восточной Европы? Могли. Но только с одним условием: не ориентироваться в своем экономическом развитии только на Советский Союз, который, по словам У. Клейтона, «должен был внести свой вклад в реконструкцию европейской экономики, в особенности стран, расположенных непосредственно к западу от его границ».

Сталин с интересом отнесся к этому предложению. Особенно поначалу, поскольку надеялся получить американские кредиты для восстановления Европы.

Как поговаривали, на его позицию повлиял академик Е. Варга, который выступал против участия в «Плане Маршалла», который, по его глубокому убеждению, был направлен на смягчение экономического кризиса в самих США. «Смысл плана Маршалла, — писал он, — следующий. Если уж в интересах самих США нужно отдать за границу американские товары на много миллиардов долларов в кредит ненадежным должникам, то нужно постараться извлечь из этого максимальные политические выгоды».

Думается, Сталин и без Варги понимал, зачем Америке был нужен этот план. И основной причиной его отказа принимать участие в реализации «Плана Маршалла» явилось нежелание вождя позволить Соединенным Штатам влиять на политическую ситуацию в Восточной Европе. Более того, он приказал саботировать англо-французскую инициативу и своим сателлитам. И вот какое послание получил И.Б. Тито от ЦК: «Мы получили сообщение о намерении югославского правительства отказаться от участия в парижском совещании 12 июля, созываемом англичанами и французами. Мы рады, что Вы проявляете твердость в вопросе об американских кредитах. Однако мы думаем, что все же было бы лучше принять Вам участие в совещании и послать туда свою делегацию и дать там бой Америке и ее сателлитам — Англии и Франции с тем, чтобы помешать американцам единодушно провести их план, а потом уйти с совещания и увести с собой возможно больше делегаций от других стран».

Приблизительно то же самое было продиктовано и лидерам Польши, Чехословакии, Румынии, Болгарии, Венгрии, Албании и коммунистам Финляндии. Тем не менее западные страны очень надеялись на участие в совещании Польши и Чехословакии и хотя бы таким образом хоть как-то оторвать их от СССР. И тогда Сталин приказал советским послам в Белграде, Варшаве, Тиране, Хельсинки, Софии, Будапеште и Праге «посоветовать» руководству соответствующих стран «не давать ответ англичанам и французам до 10 июля, так как в некоторых других странах друзья высказываются против участия в совещании 12 июля, поскольку СССР в совещании не будет участвовать».

Сталин колебался. Ему очень хотелось на виду у всего мира сорвать парижское совещание, но он очень опасался, что искушение получить солидную американскую помощь может сыграть с ним плохую шутку и соблазнить правительства Польши, Чехословакии и Финляндии, где коммунисты не имели большинства. Но колебался он недолго, и буквально вдогонку за предыдущим посланием полетело новое. На этот раз уже с приказом отказаться от участия в совещании. Что же касается мотивов, то каждая страна могла предоставить их «по своему усмотрению».

Несмотря на дипломатический язык, это был самый настоящий приказ, что окончательно расставляло акценты в отношениях всех этих стран с Советским Союзом и не обещало им легкой и, что самое печальное, свободной жизни. И стоило только К. Готвальду заикнуться, что он уже дал свое согласие на участие, как Сталин вызвал его в Москву и устроил самый настоящий разнос за проявленную им вольность. Готвальд согласился и по возвращении в Прагу рассказал, что «никогда не видел Сталина таким рассерженным и что у чехословацкого правительства нет другого выхода, кроме как... скорее пересмотреть принятое им решение».

Отказавшись от участия в «Плане Маршалла», Сталин тем самым еще раз заявил о своем нежелании пускать в созданную им в Восточной Европе заповедную зону кого бы то ни было ни при каких условиях. Да и с какой стати в этом столь важном с точки зрения геополитики, стратегии и идеологии регионе должны были распоряжаться какие-то там американцы? К тому же именно здесь решался вопрос об образовании социалистического лагеря, центром которого должна была стать Москва, а владыкой — сам Сталин.

Как это ни удивительно, но от такого расклада выиграли обе стороны. США могли спокойно заниматься оздоровлением Западной Европы, а Сталин укреплять свое и без того уже мощное влияние на «братские» страны. Но в то же время неприятие Сталиным «Плана Маршалла» еще более резко разделило Европу на два уже враждующих между собой лагеря. Так закончилась эпопея с «Планом Маршалла», откровенное саботирование которого Сталиным еще более обострило его отношения с Западом.

Очередное обострение международной обстановки очень быстро сказалось на жизни советского народа. На этот раз оно ударило в первую очередь по евреям. Вообще же, после войны графа о национальности начинала значить очень много, поскольку Сталин взял курс на тот самый великодержавный шовинизм, за который некогда Ленин назвал его держимордой.

Выше уже говорилось о выселении в связи с войной целых народов из Поволжья, Северного Кавказа, Закавказья и о полнейшем разрушении их автономий и национальных культур. Свой счет могли предъявить вождю и народы Прибалтики и абхазцы, которые подвергались насильственной ассимиляции в рамках Грузии.

После того как в 1949 году Берия сочинит миф о наличии в Армении дашнакского подполья и Сталин даст разрешение на выселение десятков тысяч армянских семей из Грузии и Еревана, достанется и армянам. Как и всегда в таких случаях, выселение проводилось войсками НКВД, которые не либеральничали. И сколько страданий выпало на долю несчастных переселенцев на Алтай, знали только они сами.

Да и что удивительного, если Сталин с трибуны Мавзолея назвал русский народ «самой выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза». Что очень быстро выразилось в подмене пролетарского интернационализма государственно-националистическим мировоззрением.

Удивительно, но при Сталине в Москве не было воздвигнуто ни одного памятника ни Марксу с Энгельсом, ни даже самому Ленину. Зато напротив Моссовета появился огромный памятник основателю Москвы — Юрию Долгорукому, тупому и, по словам братьев Медведевых, жестокому князю XII века. И для того чтобы соорудить этого могучего всадника, который как бы обещает покарать своей мощной десницей любого, кто осмелится бросить ему вызов, Сталин приказал разрушить воздвигнутый здесь по предложению Ленина Обелиск свободы.

Понятно, что рано или поздно Сталин должен был обрушиться и на столь нелюбимую им еврейскую нацию. Судя по всему, этого часа он ждал чуть ли не полвека. И как тут не вспомнить высказанное им еще в 1907 году пожелание устроить в партии «еврейский погром». И хотя высказано оно было в шутку, глаза Сталина, по утверждению очевидцев, говорили о другом.

Конечно, отношение Сталина к евреям — дело самого Сталина. Но нельзя забывать, что его основными противниками до революции были именно евреи, из которых состояли меньшевики Закавказья. Да и в годы его борьбы с оппозицией, он, по сути дела, сражался с евреями в лице Троцкого, Зиновьева, Каменева, Радека, Сокольникова и других. Не забыл он и того, как «принимал» существовавшую во времена первых двух революций еврейскую коммунистическую партию (ЕКП), которая всегда являлась автономной. То есть тем, против чего всего так яростно выступал Ленин.

Почему до поры до времени ЕКП не стремилась ни к какому объединению? Только лишь потому, что не желала мешать свои ряды с представителями других национальностей? Или по той простой причине, что имела свои собственные, отличные от других партий цели?

«Называясь еврейской коммунистической, — пишет историк-писатель В. Карпов в книге «Генералиссимус», — эта партия в официальном уставе и программе имела соответствующую фразеологию, но на деле являлась еврейской сионистской организацией, которая ставила четкую задачу: в мутной воде революционной многопартийной неразберихи пробраться к власти и осуществить вековую мечту сионистов — прибрать к рукам Россию с ее бескрайними и природными богатствами.

Так ли это было на самом деле? Кто знает, может быть, и так... Зато точно известно другое: после прихода в октябре 1917 года к власти большевиков ЕКП на какое-то время как бы повисла в воздухе. И вот тогда, как уверяет все тот же Карпов, «кураторы» ЕКП «оттуда» приняли решение о ее слиянии с ВКП(б). Благо, что евреев в ней хватало. И в том, что евреи-большевики, повинуясь зову крови, будут помогать своим собратьям из ЕКП, «там» не сомневались.

«Оттуда» и «там» звучит, конечно, таинственно и даже зловеще, беда только в том, что для истории подобные категории не подходят. Но если мы вспомним историю с возвышением никому не известного Троцкого, которого буквально за уши вытащил на передовые позиции Парвус и К, то ничего странного в высказанном Карповым (да и не только им) предположении нет.

Однако против слияния «братских» партий выступил сам Ленин. Понял ли Ильич истинные цели коммунистов-евреев (если они, конечно же, были) или побоялся усиливать и без того крепкие позиции рвавшегося к власти Троцкого, но всякий раз, когда с ним заговаривали о слиянии, давал резкий отпор. Тем не менее Троцкому, Зиновьеву и Каменеву удалось осуществить задуманное, и без одобрения уже лежавшего на смертном одре Ильича слить ЕКП с большевиками.

Что же касается генсека Сталина, то он был поставлен об этом в известность только... на январском пленуме 1923 года, когда совершенно неожиданно для него Каменев вдруг заявил: «Политбюро считает первым вопросом, вместо отчета товарища Сталина, заслушать сообщение о положении дел в дружественной нам еврейской компартии. Пришло время, товарищи, когда без бюрократических проволочек следует всех членов ЕКП принять в члены нашей большевистской партии».

Сталин слушал и не верил услышанному. Каменев говорил от имени членов Политбюро, в то время как ни о каком членстве ЕКП в партии большевиков там не было и речи! И судя по всему, Троцкий, Каменев и Зиновьев провели свое собственное, тайное от всех совещание, на котором и приняли идущее вразрез с линией Ленина решение. Сталин оказался в двусмысленном положении. Выступить с резкой критикой и сослаться на волю угасавшего вождя было не только не разумно, но опасно. Ленину оставалось жить недолго, и его, Сталина, просто-напросто съели бы все те, кому он отказал бы сейчас от приема в партию. А ссориться с людьми, которых прочили в преемники Ленина, было себе дороже. Молчание же грозило ему серьезным осложнением жизни. Партийные кадры являлись его епархией и разбавлять их кем попало у него не было никакого желания. Да и будут ли так уж безоговорочно ему подчиняться «братья» из ЕКП?

«Я не против приема нескольких тысяч членов еврейской коммунистической партии в российскую коммунистическую партию большевиков, — сказал Сталин после небольшой паузы. — Но прием должен быть без нарушения нашего устава — то есть индивидуальным. Все вновь вступающие, согласно уставу, должны представить рекомендации пяти членов нашей партии с пятилетним стажем. Я говорю об этом потому, что в программе еврейской коммунистической партии записано: евреи — божья нация, призванная руководить всем международным еврейским рабочим движением. В ЕКП принимаются только евреи. Необходимо, чтобы вступающие в нашу партию и вся ЕКП на своем съезде отказались публично от сионистских задач своей программы».

Как тут же выяснилось из резкой реплики крайне недовольного словами Сталина Троцкого, решение «отказаться от сионистской программы и просить о приеме всей партии в состав партии большевиков было принято еще на декабрьском пленуме ЦК ЕКП 1922 года.

— Я думаю, — заявил тогда Троцкий, — нельзя, как рекомендует Сталин, начинать нашу совместную деятельность с недоверия, это будет оскорбительно.

— Исполком Коминтерна, — поспешил ему на помощь Зиновьев, — рассмотрел обращение ЕКП и... принял соответствующее решение.

Зачитав заранее подготовленный документ, Зиновьев взглянул на внимательно слушавшего его Сталина. «Таким образом, — закончил он, — решение Исполкома Коминтерна принято, и оно обязательно для РКП(б). Напрасно товарищ Сталин пытается усложнять этот вопрос».

Прекрасно понимая, какая ему грозит опасность, Сталин все же не смирился и предложил дать задание исполнявшему обязанности председателя партийной контрольной комиссии Куйбышеву «проработать условия приема еврейских партийных организаций в состав РКП(б)». Однако председательствующий на заседании Каменев словно не слышал его реплики и... предложил «заслушать отчет товарища Сталина о работе канцелярии Политбюро». Сталину ничего не оставалось другого, как проглотить обиду. Да, с ним говорили довольно корректно, и тем не менее он получил весьма чувствительную пощечину. Ему в какой уже раз указали на его место «начальника канцелярии» и пусть и в весьма доходчивой форме предупредили не лезть в большую политику, которую его сторонники по «триумвирату» предпочитали решать без него.

9 марта в «Правде» почему-то самым мелким шрифтом было напечатано постановление ЦК о «вхождении ЕКП и ее отдельных членов в состав РКП(б). О чем ярый противник этого вхождения Ленин так никогда и не узнал.

Что же касается жестоко подставленного Сталина, то тогда он спорить не стал, но еще одну зарубку на память сделал. И эта зарубка очень дорого обойдется всем тем, кто посмел не считаться с ним. Хотя ничего странного в поведении Троцкого и компании не было. Решал же сам Сталин с теми же Зиновьевым и Каменевым все наиболее важные вопросы сначала между собой и только потом доводил их до сведения остальных членов Политбюро и ЦК. Обидно, да, но в любом случае предсказуемо...

Чем все это кончилось? Да только тем, что советскую власть в стране стали определять как власть жидовскую, о чем будет в свое время серьезный разговор в Политбюро. И если взглянуть на созданный стараниями Троцкого Военный комиссариат, то из 43 его членов не было ни одного русского, в то время как евреи получили 34 места. Не лучше дело обстояло и в других организациях, включая знаменитую ЧК — ОГПУ.

При этом евреи и не подумали менять свои вымышленные фамилии. Бронштейн остался Троцким, Апфельбаум — Зиновьевым, Розенфельд — Каменевым, Гаухман — Свердловым, Губельман — Ярославским. Да заговори после победы в Гражданской войне газеты о Бронштейне, а не о Троцком, никто в стране и не понял бы, о ком идет речь.

Но... вряд ли все дело было только в известности. И автор «Генералиссимуса» объясняет это в первую очередь тем, что, руководя православной страной, все эти люди не желали подозрительности, особенно при своих не всегда благовидных делах. Поскольку то, что могло сойти с рук русскому, с евреем могло бы и не пройти.

Конечно, ни в коем случае нельзя ставить знак равенства между талантливым еврейским народом и сионистами, как нельзя ставить его между фашизмом и немецким народом. И немец, и еврей есть категории национальные, тогда как понятия «фашист» и «сионист» несут в себе уже вполне определенное политическое содержание.

Другое дело, что слишком часто форма может в значительной степени определяться содержанием, и сионизм со всеми своими идеями о «богоизбранности» еврейского народа и его праве на мировое господство появился далеко не на голом месте.

Что же касается самой России, то идеи сионизма стали проникать в нее еще задолго до октябрьского переворота. И уже тогда во главу угла мировым сионистским центром ставилась грандиозная задача по завоеванию Евразии. Потому и становились агенты сионизма членами практически всех существовавших в то время политических партий.

Ну а если вспомнить таких одиозных личностей, как благодетели Троцкого Парвус и Ганецкий, то даже не при очень большом желании на борьбу Сталина с Троцким можно взглянуть совершенно под иным углом зрения. А на самого Льва Давидовича как на одного из проводников сионистских идей. И не потому ли с такой ненавистью и остервенением именно Троцкий и его присные набрасывались на Русскую Православную Церковь, прекрасно понимая, в чем сила России. Конечно, и Ленин, и Сталин тоже весьма преуспели в ее разгроме и растлении русской православной души. Вся разница только была в том, что они боролись с религией как истинные революционеры, которые несли завоеванному им народу совершенно другую веру — марксистскую. И в отличие от тех же Троцкого и Ленина, ненавидевших и презиравших все русское, Сталин знал и ценил великую русскую культуру...

Но как бы там ни было, Сталин на протяжении многих лет относился к евреям весьма терпимо. По той простой причине, что слишком уж много их проникло во все государственные структуры и начать кампанию против них, означало настроить против себя весь мир. Да и время еще не пришло...

Был еще один фактор, который удерживал Сталина от немедленной расправы с евреями: Гитлер! Именно он преследовал евреев, и, конечно же, Сталин избегал нежелательных для него сравнений с фашистским фюрером. Потому и была создана уже в 1934 году в СССР Еврейская автономная область с центром в Биробиджане, и, хотя после разгрома троцкистско-зиновьевской оппозиции число евреев в Политбюро уменьшилось, никаких преследований евреев в СССР не было.

Еще в 1931 году Сталин говорил, что антисемитизм является крайней формой расового шовинизма и наиболее опасным пережитком капитализма. Но сказать еще не значит принять, и уже во времена террора 1930-х годов он со всей своей хваленой памятью напрочь позабыл об этой самой «крайней форме» и со всей силой ударил по многим еврейским организациям. Были репрессированы почти все руководители Еврейской автономной области. В 1936 году в Белоруссии было организовано дело о еврейской «фашистской организации» и версия о создании бывшими лидерами БУНДа союзной подпольной еврейской организации. Да и во время войны Сталин настоял на ряде мер, ограничивавших права евреев.

В 1942 году начальник Г.Ф. Александров направил в ЦК секретную записку «О подборе кадров в искусстве». В ней он утверждал, что во многих связанных с искусством организациях «оказались нерусские люди» (преимущественно евреи). И оказались они на своих местах «вследствие многолетнего извращения национальной политики партии».

Как этот человек смог сделать подобное заявление и как можно было не заметить «многолетнее извращение» политики партии? Да, Александров занимал весьма ответственный пост, но он не был членом Политбюро и вряд ли бы осмелился на свой страх и риск, что называется, высовываться. И остается предположить, что либо он прекрасно знал о дувших на самом верху ветрах, либо написал записку под диктовку очень влиятельного человека, непосредственно связанного со Сталиным.

С этой записки и начались пока еще негласные чистки, под которые подпадали в первую очередь служащие управленческого аппарата и творческая интеллигенция. В ЦК стали сразу же приходить письма от «обиженных», которые просили у партии защиты от новоявленных антисемитов. И пока шла война и нужно было сохранение монолитности, Сталин (через Жданова) одергивал зарвавшихся шовинистов, пусть не всегда, но одергивал. Именно тогда Жданов по-настоящему столкнулся с Маленковым, поскольку в 1944 году отругал последними словами его протеже Александрова за поддержку группы историков-великодержавников. Тогда же Жданов и выдвинул более либеральную версию советской государственно-патриотической доктрины. Он подготовил для Сталина тезисы по вопросам истории СССР, в которых называл антисемитизм «неотъемлемой принадлежностью великодержавной политики царей».

Ну а в качестве альтернативы между тем самым великорусским шовинизмом, в котором Ленин в свое время обвинял самого Сталина, и местным национализмом Жданов предложил отныне считать, что советский патриотизм, с одной стороны, «вырос на почве интернационализма», а с другой — «не имел ничего общего с безродным и беспочвенным космополитизмом» и основывался на «любви всех советских людей к своему социалистическому Отечеству». 17 ноября 1944 года «Правда» с подачи Жданова дала классическое определение советского патриотизма, которое принадлежало самому Сталину.

Впрочем, была и другая причина, по которой дело так пока и не дошло до массовых гонений на евреев. Вождь имел на них свои виды, и именно через них собирался выбивать у Запада деньги. Как это уже было в 1920-х годах. Тогда мировое еврейство успокоилось за судьбу своих российских собратьев, которым, по его мнению, при советской власти уже не грозили никакие погромы. И именно это благоприятное международное сочувствие облегчало советским правителям получение весьма солидной западной помощи, среди которой выделялась американская.

Но как только текущие с Запада денежные потоки стали мелеть, а «руководящий орган еврейско-американской благотворительности» («Джойнт») прекратил свою работу в Европе, большевики нашли новую приманку. И на этот раз ею стал вопрос о еврейской земельной колонизации.

Надеясь увеличить вместе с западными еврейскими симпатиями и омелевшие денежные реки на благоустройство евреев, большевики заговорили о колонизации 100 тысяч еврейских семей. При этом они отмечали, что «помощь советской власти переходу еврейской бедноты на землю» представляет собой явление огромного международного значения.

Известный большевик, а по совместительству, по словам С. Семанова, и сионист Ю. Ларин (М.А. Лурье) разработал план по переселению в Крым 280 тысяч евреев для создания еврейской автономии. Троцкий, Каменев, Бухарин и Цюрупа поддержали этот проект.

Большевики все рассчитали правильно, и могучий «Джойнт» очень быстро откликнулся на призыв поучаствовать в задуманном ими проекте. «Крым, — писала «Джуиш кроникл» в октябре 1925 года, — предположено сделать заместителем Палестины... Богатая земля Украины открыта для них (для евреев. — Прим. авт.), и плодородные поля Крыма улыбаются страждущему еврею... Москва явится покровительницей русского еврейства и потому может претендовать на моральную поддержку евреев всех стран; к тому же «этот план ей ничего не стоит, потому что американские евреи покрывают расходы».

По разным причинам с Крымом в 1920-х годах так ничего не вышло, однако Сталин и на этот раз решил подоить через все тот же «Джойнт» богатых американских евреев. Для чего и создал в самом начале войны с целью установить отношения с влиятельными международными еврейскими (в том числе и сионистскими) кругами Еврейский антифашистский комитет (ЕАК). Во главе комитета был поставлен известный актер и режиссер С. Михоэлс, правой рукой которого стал еврейский поэт Фефер Ицсиг (Исаак). И если верить Судоплатову, Фефер был давним агентом НКВД, а сам Михоэлс находился в агентурной разработке чекистов уже с 1935 года.

ЕАК развернул бурную деятельность, и советские евреи снова заговорили о возрождении крымского проекта. Отправившийся летом того же года в США Михоэлс получил устное согласие Молотова о намерении советского правительства пойти им навстречу и перевести еврейскую автономию из Биробиджана в Крым.

Надо полагать, что такое согласие дал, конечно же, сам Сталин. Каким бы могущественным человеком ни был Молотов, он вряд ли решился бы делать столь ответственные заявления. В то время как сам Сталин играл, по сути дела, беспроигрышную партию, и в любом случае стрелочником оказался бы Молотов... Думается, что Сталин вряд ли собирался отдавать Крым и, получив деньги на обустройство евреев, а заодно на военные и послевоенные нужды, он нашел бы удобный способ оставить их ни с чем.

Поездка Михоэлса в Америку превзошла все ожидания, идея создания еврейской республики в Крыму получила огромную поддержку и обещала еще невиданную до сей поры финансовую помощь от США. «Этой помощи, — заверял Соломон Михоэлс, — хватит не только на обустройство евреев в Крыму, но и на восстановление пострадавшего во время войны народного хозяйства». Он выступал настолько убедительно, что американские евреи начали оказывать весьма ощутимое давление на правительство с требованием открыть Второй фронт и покупать оружие и продовольствие для Красной Армии.

Ощущая столь мощную поддержку, в феврале 1944 года ЕАК направил Сталину специальный меморандум за подписями Михоэлса, Ферера и Эпштейна, в котором содержалось предложение вернуться к «крымскому проекту» 1920-х годов.

Все было рассчитано правильно: днем раньше Сталин приказал Берии приступить к выселению из Крыма татар. Ну и, конечно, большую роль сыграло и то, что такие влиятельные члены Политбюро, как Молотов, Каганович и Ворошилов, склонялись к крымской идее. За «крымский вариант» выступил и заместитель министра иностранных дел Лозовский. Одним словом, это было время больших надежд...

Однако эйфория оказалась преждевременной: Сталин своего согласия на «крымский проект» не давал. И не только потому, что, пообещав деньги, американские евреи не спешили давать их. Вряд ли, если бы они ему их даже перевели, Сталин отдал (а по сути дела, продал бы) Крым. Слишком уже велико было стратегическое значение полуострова для страны и слишком велика опасность, что в случае войны с Америкой еврейское население Крыма отнесется к противнику СССР с большей симпатией. И не случайно расхожим вопросом в начале 1950-х годов у арестованных евреев был следующий: «Ведь вы против Америки не пойдете? Нет? Значит, вы наши враги!» Просто и ясно...

Сталинскую идею подхватит и Хрущев, который будет постоянно заявлять, что Крым «не должен стать центром еврейской колонизации, так как в случае войны он был бы превращен в плацдарм против Советского Союза». Поэтому, наверное, и подарит спьяну этот самый «плацдарм» Украине. Чтобы России легче было...

Впрочем, если верить Судоплатову, Сталин обсуждал с американскими сенаторами «план создания еврейской республики в Крыму и возрождения Гомельской области, места компактного проживания евреев в Белоруссии». При этом Сталин просил сенаторов «не ограничивать кредиты и техническую помощь этим двум регионам».

Но... обсуждать еще не значит отдать. Сегодня уже никто не скажет, что на самом деле думал по поводу «еврейского Крыма» Сталин. Но, зная вождя, вряд ли можно сомневаться в том, чтобы он не нашел благовидный повод (даже получив деньги) оставить евреев в Сибири или отдать им Поволжье.

Что же касается ЕАК, то, чувствуя мощную поддержку как за рубежом, так и в Политбюро, его лидеры активизировали свою деятельность, которая все больше не нравилась компетентным органам. И уже очень скоро министр госбезопасности Абакумов в своем докладе на имя Сталина обвинил ЕАК в националистической пропаганде и в том, что его лидеры «ставят еврейские интересы выше интересов страны». При этом он умело сыграл на неприязни, которую Сталин испытывал к мужу Светланы — Г. Морозову, еврею по национальности.

Сталин ознакомился с оперативными данными на Михоэлса, который якобы старался войти в доверие Морозова и через Светлану добиваться «улучшения положения еврейского населения и еврейской культуры». Прочитал он и показания одного из арестованных по делу ЕАК, который показал, что, будучи в США, Михоэлс «вступил в контакт с сионистскими кругами, которые проявляли большой интерес к браку Светланы с Григорием Морозовым...» Конечно, вождю это не нравилось, но еще больше ему не нравилось, что созданный для нужд войны ЕАК со своей газетой и издательством стал к этому времени как бы духовным и физическим представительством советских евреев.

Не мудрствуя лукаво, Сталин начал с одной из самых видных фигур ЕАК — Лозовского, который, по словам того же Ферера, являлся «вдохновителем» ЕАК, находился в курсе всей его деятельности и был его фактическим руководителем. Все было сделано в лучших советско-сталинских традициях. В комитет приехала проверочная комиссия из Агитпрома ЦК, которая чуть ли не с порога обвинила его в том, что «аппарат засорен... (в нем) недопустимая концентрация евреев». Что, конечно же, не могло не выглядеть странным. А кто же еще, помимо евреев, должен был работать в еврейском комитете? Китайцы?

Лозовский был снят с поста заместителя министра иностранных дел, а затем уволен из Совинформбюро. Напряжение нарастало, и в сентябре 1946 года очередная проверочная комиссия пришла к выводу, что вместо того, чтобы «вести боевую наступательную идеологическую борьбу с западной, и прежде всего с сионистской деятельностью, пропагандой... ЕАК продолжает линию буржуазных сионистов и бундовцев и по существу... борется за реакционную идею единой еврейской нации».

Было указано и то, что «работа среди еврейского населения Советского Союза не входит в обязанности ЕАК» и все свое внимание комитет «должен был сосредоточить на решительной борьбе против попыток международной реакции и ее сионистских агентов».

Однако к настоящим гонениям на евреев Сталин так пока и не приступил. Сионисты не ладили с англичанами, и не желавший укрепления англичан на Ближнем Востоке Сталин принял сторону первых. И уж, конечно, дело было не в каких-то там его симпатиях к евреям. Речь шла о создании государства Израиль, и в его лице Сталин намеревался получить на Ближнем Востоке сильную опору. И именно он сыграл одну из заглавных ролей в создании независимого еврейского государства, всячески поддерживая евреев через ООН. В мае 1947 года он в течение каких-то двух суток не только признал де-юре независимый Израиль, но и осудил выступивших против него арабов.

«Как бы радикально ни изменилось советское отношение к нам за последующие двадцать пять лет, — писала в своих мемуарах Голда Меир, — я не могу забыть картину, которая представлялась мне тогда. Кто знает, устояли бы, если бы не оружие и боеприпасы, которые мы смогли закупить в Чехословакии?.. Америка объявила эмбарго на отправку оружия на Ближний Восток... Нельзя зачеркивать прошлое от того, что настоящее на него не похоже, и факт остается фактом: несмотря на то, что Советский Союз впоследствии так яростно обратился против нас, советское признание Израиля... имело для нас огромное значение».

Ну а если вспомнить, что говорилось это в 1973 году, можно (и нужно) только поблагодарить Голду Меир за то, что, отдавая дань прошлому, она не опустилась до лжи. «Позиция Советского Союза, — вторил ей в своем научном труде израильский политолог Й. Говрин, — высказанная в решительной форме, оказала определяющее влияние на формирование решения, которое привело к прекращению действия британского мандата на Палестину и провозглашению 15 мая 1947 года государства Изариль...

Советский Союз признал Израиль де-юре 17 мая 1947 года. Он был первой страной, полностью признавшей Израиль... В те судьбоносные дни Советский Союз... действовал как через ООН, где он резко осудил вторжение арабских армий на территорию Израиля и призвал к их немедленному выводу... так и оказывая Израилю через Чехословакию военную помощь, жизненно необходимую для отражения вторгшихся армий. Советский Союз ожидал, что в ответ на политическую и военную помощь Израиль встанет на его сторону в конфронтации между блоками».

Но, увы... этого он так и не дождался, и Израиль встал на сторону США, которые признали его лишь спустя восемь месяцев, когда стало ясно, что Израиль будет ориентироваться на них. Более того, до самого дня провозглашения независимости Израиля Америка желала предоставить Палестине статус особой территории под опекой ООН и управлением генерал-губернатора, назначаемым ООН.

Не ожидал Сталин и того, что советские евреи слишком уж воспрянут духом и призовут ЕАК собирать средства для израильской армии. А наиболее горячие головы потребуют создать специальную еврейскую дивизию и отправить ее на Синайский полуостров. Далеко идущих выводов он пока не делал, но насторожиться, конечно же, насторожился.

К великому неудовольствию Сталина, он проиграл сражение за Израиль, и только одно это уже превращало всех советских евреев в его глазах в «пятую колонну» американского империализма. И именно ЕАК обвиняли теперь в том, что американские евреи не дали ни единого цента на образование «крымской еврейской республики». Хотя причиной отказа США дать обещанные ими 10 миллиардов долларов на восстановление СССР стала «холодная война». Положение евреев в Советском Союзе осложнялось еще и тем, что бежавшие в первые недели войны евреи стали, по выражению Хрущева, слетаться на Украину «как вороны». Их дома уже были заняты местными жителями, и на этой почве возникало множество конфликтов. Дело чуть было не дошло до погромов в Киеве, и, конечно же, Михоэлс и ЕАК защищали своих единоверцев как могли.

Что это означало? Да только то, что эра, по большому счету, вынужденного либерального отношения к евреям заканчивалась, и теперь им предстояло познать на собственном опыте тяжелую ненависть вождя. Ни о каком Крыме не могло уже идти и речи, и ЕАК был обречен. Как и его руководители...

7 января 1948 года Михоэлс вместе с Голубовым отправился в Минск. 12 января их пригласили на еврейскую свадьбу. А на следующий день Сталину доложили о том, что Михоэлс попал под грузовик.

— Ну задавили! — произнес он таким тоном, что у находившихся на другом конце провода людей не осталось никаких сомнений: иных версий нет и быть не может.

«Я отлично помню, — вспоминала Светлана Аллилуева, — эту интонацию, это был не вопрос, а утверждение, ответ. Автомобильная катастрофа была официальной версией, предложенной моим отцом, когда ему доложили об исполнении...

Отцу везде мерещились «сионизм» и «заговоры».

— Сионисты подбросили тебе твоего первого мужа, — часто повторял он мне. — Сионизмом заражено все старшее поколение, а они и молодежь учат.

Спорить было бесполезно. Это было уже патологией, это была мания преследования от опустошения, от одиночества... Он был предельно ожесточен против всего мира».

На самом же деле в Минске произошло следующее. На той самой даче, где якобы должна была состояться свадьба, Михоэлса и его спутника встретили чекисты. Насмерть забив их дубинками, они раздавили их грузовой машиной и выбросили трупы на одной из самых глухих улиц Минска. Операцией руководил первый заместитель Абакумова С.И. Огольцов.

Посвятивший убийству Михоэлса целую книгу писатель А. Борщевский пишет, что когда министр внутренних дел Белоруссии доложил союзному министру о случившемся, тот без особого интереса ответил:

— Поиск преступников продолжайте, но... не особо копайте...

Нетрудно себе представить, что после такого напутствия начальника, следствие, так, по сути дела, и, не начавшись, тут же закончилось.

Был ли Сталин непосредственным инициатором убийства Михоэлса? Ю.В. Емельянов в своей книге «Сталин на вершине власти» так отвечает на этот вопрос: «Трагическая гибель в январе 1948 года спасла его (Михоэлса. — Прим. авт.) от тюрьмы. Но вот кому эта гибель была нужна, это не пустой вопрос. Думаю, Сталин в этом был абсолютно не заинтересован. Скорее всего, опасались живого Михоэлса сионистские круги, которые могли быть засвечены в ходе неизбежного следствия. Тем более что распад брака Светланы и Григория показал бесплодность их усилий. Зато его гибель можно было использовать для очередного запугивания еврейской интеллигенции, подбивая ее к эмиграции».

Весьма спорное утверждение. Хотя бы потому, что для этого «убравшие Михоэлса сионистские круги» должны были, по крайней мере, руководить всей системой государственной безопасности в СССР. И если бы это было на самом деле так, то, надо полагать, в первую очередь полетели бы головы не каких-то там михоэлсов, а голова самого Сталина, стоявшего на пути создания еврейской республики в Крыму. А уж с Молотовым эти самые круги как-нибудь договорились бы.

Что же касается «засвечивания» сионистских кругов в «ходе неизбежного следствия», то весь мир уже давно знал, как добиваются «правдивых» показаний сталинские следователи, и вряд ли бы даже самое неправдоподобное заявление Михоэлса смогло бы удивить кого-нибудь. А если советская контрразведка не знала всех этих отъявленных сионистов в лицо, то мы зря столько лет гордились нашими чекистами.

О том, что инициатива убийства Михоэлса исходила от Сталина, поведал и сам Абакумов. Правда, уже после того, как оказался в наручниках в Лубянских подвалах. Согласно сделанному им на следствии признанию (вот только чего оно стоит), именно он сообщил Сталину о поездке Михоэлса в Минск.

— Там все и сделайте, — якобы приказал тот.

После смерти Сталина Абакумов станет еще откровеннее и прямо скажет: «Сталин дал мне срочное задание быстро организовать работниками Министерства госбезопасности ликвидацию Михоэлса под видом несчастного случая». И оснований не верить этому человеку нет. Да, он верой и правдой служил Сталину, за что, в конце концов, и поплатился. Но именно он был одним из тех немногих, у кого хватило силы духа и мужества достойно вести себя даже в тюрьме. Особенно если вспомнить, что держали его, по сути дела, в кандалах. Но даже в таких страшных условиях Абакумов не лебезил и не заигрывал со своими следователями, одним из которых, кстати сказать, был тот самый Рюмин, который сыграл столь роковую роль в его судьбе. Единственное, о чем он просил бросивших его в тюрьму Маленкова и Берию, так это освободить его жену и маленького ребенка.

Конечно, версий о причинах убийства Михоэлса хватало, и одной из самых распространенных явилась та, согласно которой вождь приказал соответствующим службам во что бы то ни стало найти источник информации о его плохом здоровье для американской прессы.

Несмотря на все свои старания, МГБ так и не смогло установить, кто «сливает» американцам столь болезненные для вождя сведения. Хорошо зная крутой нрав вождя, гэбисты и придумали тот самый вариант, который мог успокоить Сталина. Так появилась версия о том, что все слухи о неважном здоровье Сталина поступали от родственников его жены, которых тут же арестовали. Как эти сведения попадали за границу? Да все через тот же ЕАК, который еще с войны снабжал средства массовой информации всего мира сведениями о жизни в СССР. Ну а для пущей убедительности была составлена оперативная сводка, согласно которой Михоэлс с некоторых пор стал проявлять повышенный интерес к здоровью Сталина.

Последовал арест вхожего в дом Аллилуевых человека, которого часто можно было видеть и в ЕАК. И если верить гэбэшным документам, то именно 10 января Сталину представили доклад о том, как весь мир узнает о состоянии его и на самом деле пошатнувшегося здоровья. И если это было так, остается только пожалеть возглавлявших силовые ведомства людей. Да и каким же надо быть недалеким человеком, чтобы попытаться обмануть Сталина, предлагая ему Михоэлса в качестве козла отпущения за игры американской прессы!

А если бы эти публикации после убийства Михоэлса не только бы не прекратились, а наоборот, усилились? Что тогда? А тогда рассвирепевший вождь приказал бы раздавить всех этих абакумовых и кругловых тем же самым грузовиком, который переехал Михоэлса.

Да и что странного было в сообщениях о плохом здоровье Сталина? Ему было 70 лет, и достаточно было только взглянуть на него, чтобы понять: ни о каком здоровье не могло быть и речи. Помимо всего прочего, в Управлении стратегическими службами работали далеко не самые глупые люди, которые прекрасно понимали, как можно нервировать и без того уже начинавшего впадать в старческий маразм советского вождя. Да и как-то сложно представить, чтобы сионистские круги не интересовались «своим» человеком, который стал зятем всемогущего диктатора.

Что же касается самого Михоэлса, то он, по версии Абакумова, подозревался «в сборе личных сведений о вожде» и проявлял «повышенный интерес к личной жизни главы советского руководства». Да и сам ЕАК, по мнению чекистов, «по заданию американской разведки добывал сведения о жизни И. Сталина и его семьи».

Да, Сталин, если, конечно, он приказал убить Михоэлса, совершил очередное преступление. Но так ли уж был невинен сам знаменитый режиссер? Что бы там ни рассказывали о его прекрасных личных качествах, но он ездил в Америку за деньгами. И вряд ли те люди, с которыми он имел дело, обещали ему эти деньги, и деньги немалые, только за красивые глаза. И уж, конечно, от него потребовали определенных услуг.

Ну а если американская разведка упустила бы столь удобный шанс заполучить своего человека в СССР, то в таком случае работавшие в ней люди зря ели свой хлеб. И вербовка Михоэлса была ее первой задачей сразу же после того, как режиссер вступил на американскую землю. Другое дело, что из этого вышло бы...

Возможно, Сталин и на самом деле был ожесточен против «всего мира», как считала его дочь. Но был ли этот самый мир так уж добр к нему и возглавляемой им стране? Да, ему мерещились заговоры, но и это было, по большому счету, в порядке вещей. И вряд ли было бы для страны лучше, если бы он этих заговоров не видел и отдал бы Крым евреям. Думается, Россия вряд ли бы выиграла от такого подарка.

Тем не менее Михоэлс был похоронен с соответствующими почестями, И. Эренбург в очередной раз поизощрялся на гражданской панихиде в изящной словесности и с великой грустью говорил о «большом советском гражданине» и «большом художнике».


* * *

Что же касается истинных причин расправы сначала с ЕАК и его лидерами, то они видятся все же в другом. В 1948 году обострились отношения между СССР и Западом, в Европе разразился берлинский кризис, который выразился в блокаде Советским Союзом Западного Берлина, а на Ближнем Востоке — в соперничестве СССР с США за влияние на вновь образованное государство Израиль.

И Сталин очень опасался, что именно Михоэлс станет своего рода посредником между советскими евреями и их собратьями во всем мире. А в том, что его подданные не испытывают особой любви ни к нему, ни к созданной им стране, он лишний раз убедился в сентябре 1948 года. Именно тогда в Москву приехала Голда Меир, которую восторженно встретили московские евреи, встретили с превеликим восторгом, и эта встреча стала своего рода апогеем проявления подданными Сталина своих националистических чувств.

«Невиданная толпа в полсотни тысяч человек собралась перед синагогой, куда в еврейский Новый год пришла Голда Меир, — писал об этом далеко не рядовом в жизни московских евреев событии Э. Радзинский. — Тут были солдаты и офицеры, старики, подростки и младенцы, высоко поднятые на руках родителей. «Наша Голда! Шолом, Голделе! Живи и здравствуй! С Новым годом!»

«Такой океан любви обрушился на меня, — вспоминала позже сама Голда Меир, — что мне стало трудно дышать, я была на грани обморока». «Спасибо! — обратилась она к ликовавшей толпе. — Спасибо за то, что вы остались евреями».

Ну а затем случилось то, что еще более отдалило Сталина от Молотова. На приеме в МИДе к Голде подошла Полина Жемчужина и заговорила с ней... на идише.

— Вы еврейка?! — изумленно воскликнула та.

— Я дочь еврейского народа, — скромно, но в то же время с достоинством ответила Полина.

Ну а дальше, понятно, больше. Многие евреи стали подавать заявления на отъезд в Израиль.

Сталину подобные настроения не нравились. Но еще больше не нравилось ему то, что Израиль все теснее сближался с американским еврейством, которое становилось его опорой. В то время как он сам, со своим осуждением арабов, терял их поддержку. И ему не оставалось ничего другого, как только крутануть руль резко в сторону. Не сразу, конечно. Но... напряжение уже чувствовалось, и не случайно редактор польской еврейской газеты «Фольксштим-ме» Гирш Смоляр говорил о «смятении, охватившем после войны советских коммунистов-евреев». Он своими глазами видел огромную кипу писем в кабинете И. Эренбурга, в которых содержались жалобы на антиеврейские настроения в стране.

Однако Эренбург был слишком труслив, чтобы возглавить движение в защиту евреев. И именно он явился автором написанной к приезду Голды Меир заказной статьи для «Правды», которая обдала крещенским холодом не только советских, но и американских евреев. Поскольку ее лейтмотивом была идея, что евреи вообще не имеют нации и обречены на ассимиляцию.

Страх Сталина перед разраставшимся американо-сионистским заговором поставил крест на ждановском либерализме, и он приказал Абакумову нанести удар по якобы действующему на территории СССР еврейскому националистическому подполью и одновременно поручил прощенному им и сменившему Жданова Маленкову начать подготовку в ЦК крупной пропагандистской кампании по разоблачению прозападной интеллектуальной фронды, концентрирующейся прежде всего вокруг антипатриотов с еврейскими фамилиями.

20 ноября 1948 года был закрыт ЕАК, который, как явствовало из постановления Политбюро, являлся «центром антисоветской пропаганды и регулярно поставлял антисоветскую информацию органам иностранной разведки».

Все помещения комитета были опечатаны, документы вывезены на Лубянку, издательство и газеты закрыты. Были арестованы и такие лидеры комитета, как Лозовский, Ферер и Зускин, арест которых долго скрывался от общественности. Что тоже говорило о многом, и прежде всего о том, что Сталин начинал считаться с мировым общественным мнением и старался его без нужды не волновать. И если в печально знаменитых 1930-х годах газеты буквально захлебывались от восторга по поводу разоблачения очередного предателя, то теперь явно не спешили...



ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Преследования евреев, которым Сталин готовил страшную участь, на этом не кончились, но акцент разворачивающихся репрессий снова был перенесен на интеллигенцию.

Ударив по литераторам, Жданов накинулся на Эйзенштейна, Пудовкина, а затем и на Прокофьева с Шостаковичем. Конечно, им всем досталось. И все же по сравнению с 1930-ми годами уже была огромная разница. За редким исключением (Мандельштам и Мейерхольд) Сталин только травил творческую интеллигенцию, но не приговаривал к смерти. Хотя быть изгнанным из Союза писателей или Союза композиторов за поклонение какому-нибудь «формализму» означало творческую гибель.

Очередная атака на интеллигенцию совпала с новым международным кризисом. На этот раз берлинским. Он начался в июне 1948 года, когда три союзные державы решили ввести новую валюту в трех западных зонах Германии. Советская военная администрация объявила о намерении сделать то же самое в своей зоне и... перекрыла наземные и водные пути к Берлину. Кризис затянулся на год с лишним, и в нем причудливо переплелись геополитические, идеологические и психологические факторы.

Блокадой Берлина Сталин намеревался создать такую ситуацию, при которой он мог бы вести переговоры по германской проблеме с позиции силы, поскольку все это время отчаянно боролся за расширение советской сферы влияния и делал все возможное, чтобы не допустить образования западногерманского государства и его включения в западный блок. Блестяще проявив себя в Тегеране, Ялте и Потсдаме, Сталин явно недооценил решимость западных держав создать это государство. Да если бы даже и оценил, то вряд ли бы смог что-нибудь изменить. Атомного оружия у него еще не было и говорить с позиции силы с той же Америкой было пока еще рано.

И тем не менее берлинский кризис ясно показал: несмотря на жаркие дебаты и завуалированные угрозы, никто так и не решился первым начать крупномасштабный военный конфликт. Как это ни печально для Сталина, но после войны ему пришлось конфликтовать не только с Западом. Не успел он отойти от берлинского кризиса, как грянул другой кризис — югославский. И причины для него были...

Именно Тито еще во время войны, в отличие от других лидеров восточноевропейских стран, проявлял известное вольнодумство и умел настаивать на своем. И уж, конечно, ему совсем не хотелось безоговорочно подчиняться Сталину, который весьма неосторожно приравнял Югославию к какой-нибудь Курской области. Это там, в райкомах и парткомах, сидели боявшиеся его как огня «товарищи по партии», которыми он мог помыкать как ему заблагорассудится. Но в Белграде сидел не только уважающий себя человек, но и лидер страны, которая сама сделала очень многое для изгнания со своей земли фашистов и собиралась строить свою собственную политику. И если Тито и видел в Сталине старшего брата, то такого, который не учил бы его как жить и с которого было бы достаточно только родства. И кто знает, возможно, Сталин, в конце концов, и оставил Тито в покое. Если бы не одно «но». Создав восточноевропейский лагерь, Сталин считал себя ответственным за проводимую в каждой из его стран политику. Ну а поскольку эта политика то и дело выходила за начертанные им границы, ему приходилось подправлять ее. А если называть вещи своими именами, то заставлять делать так, как считал нужным он. По той простой причине, что он очень боялся того, что неосторожное поведение его сателлитов может спровоцировать Запад на очередной военный конфликт.

Ему уже стоило огромного труда отговорить Болгарию от притязания на греческую территорию. Ему было совсем не жаль этой самой территории, и он с удовольствием прихватил бы ее. Но... в глазах всего мира Болгария являлась союзницей побежденной в войне фашистской Германии со всеми вытекающими отсюда последствиями. Вместе с теми же югославами он отстаивал их требования на Юлийскую Крайну, но в то же время всячески уговаривал их от каких бы то ни было посягательств на Триест.

После войны он уже не мог так откровенно опираться на свои победоносные армии, ему противостояли мощные западные страны во главе с Соединенными Штатами, которые к тому же обладали ядерным оружием. Да живи Трумэн в Париже, он вряд ли бы сбросил в центре Европы атомную бомбу. Но, увы, он жил за 10 тысяч миль от французской столицы и мог себе позволить все, что угодно.

Ну и, конечно же, сказывалось то, что после разгрома последнего уклона Сталин отвык от какого бы то ни было неповиновения, и любое желание действовать без его одобрения вызывало у него приступ ярости. И когда Тито, несмотря на все его просьбы-приказы не спешить с подписанием мирного договора с Болгарией, не только подписал с Димитровым договор о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи, но и объявил его «бессрочным», он крайне озлобил Сталина.

Преждевременное заключение такого договора не только противоречило международным требованиям к воевавшей на стороне Германии Болгарии и не могло не рассматриваться мировой общественностью первым шагом на пути к объединению двух государств. И еще в 1945 году западные страны весьма болезненно восприняли саму идею образования болгаро-югославской федерации.

12 августа 1947 года Сталин отправил Тито письмо, в котором сообщал ему, что «своей торопливостью оба правительства облегчили дело реакционных англо-американских элементов, дав лишний повод усилить военную интервенцию в греческие и турецкие дела против Югославии и Болгарии».

После этого послания и признания договора между Югославией и Болгарией «агрессивным балканским или славянским блоком» на Западе Тито и Димитров «исправились». Правда, весьма своеобразно, ограничив «бессрочное» поначалу соглашение двадцатью годами. Что не помешало Западу и его расценить как «серьезную угрозу Греции».

Положение осложнилось еще и тем, что Тито стал прорабатывать планы присоединения Албании, и сделать это он собирался в интересах албанцев, которые жили как в самой Албании, так и в Косово-Метохии и других районах Югославии. Так Тито собирался заложить вместе с Болгарией основу «будущей балканской федерации», ядром которой должна была стать Югославия.

Выступившего против председателя Госплана Албании Нако Спиру, которого Тито назвал «агентом империализма», вызвали на заседание политбюро албанской компартии, но он до него не дошел. Предпочел застрелиться. Правда, перед тем как пустить себе пулю в лоб, Спиру написал в советское посольство: «После тяжелых обвинений югославского руководства в мой адрес я вынужден покончить с собой».

Серьезно обеспокоенный Сталин потребовал от Тито прислать к нему «ответственного товарища», который рассказал бы ему о том, что происходит в Албании. Через две недели в Москву прибыл Милован Джилас, которого Сталин встретил словами: «Значит, члены ЦК Албании убивают себя из-за вас! Это очень нехорошо, очень нехорошо!» Выслушав объяснения Джиласа, Сталин заверил его в том, что согласен на объединение Югославии с Албанией и чем скорее это произойдет, тем лучше. «У нас, — сделал он при этом многозначительную оговорку, — нет особых интересов в Албании».

Не успел Сталин поговорить с эмиссаром Тито, как Г. Димитров заявил о желании создать федерацию (или конфедерацию) Балканских и Придунайских государств вместе с... Польшей, Чехословакией и Грецией. И момент для этого был выбран куда как неудачно. В Греции шла война между коммунистами и монархистами, и Запад тут же выступил против «вредоносного советского изобретения».

Сталин резко осудил подобную идею, о чем и написал Димитрову. А уже 4 февраля Молотов открыто обвинил Димитрова в направленной ему телеграмме в срыве советских планов по подготовке нескольких «договоров о взаимной помощи».

Особую ярость Сталина вызвало намерение Тито ввести одну из своих дивизий в Албанию и то, что югославский лидер и не подумал советоваться со своими советскими военными экспертами. Ввести же свои войска Тито намеревался для того, чтобы обезопасить юго-восточные границы Албании от якобы готовившей нападение Греции. О чем он и поставил в известность руководителя Албании — Энвера Ходжу. Тот сообщил об этом Сталину. В своем ответном послании тот заметил, что, как и сам албанский лидер, он не видит особой необходимости в направлении югославской дивизии в район Корча.

29 января Тито в беседе с советским послом в Белграде А.И. Лаврентьевым заявил, что обязательно пошлет свою дивизию в Албанию, поскольку греческие монархисты намерены захватить ее южные районы. Оставив без внимания опасения Москвы относительно «возможных шагов англосаксов», Тито, в конце концов, подчинился требованию Сталина. Но при этом заявил: «Если Греция захватит Южную Албанию, то Югославия вместе с Советским Союзом будет расхлебывать эту кашу».

Сталин отреагировал соответствующим образом и известил Тито о том, что СССР не может согласиться с таким ненормальным для него положением вещей, при котором Югославия будет ставить его перед свершившимся фактом. В телеграмме Молотова на имя Тито говорилось о ряде разногласий и желании как можно быстрее покончить с ними. Югославский лидер признал свою ошибку в вопросе о вводе войск, но в то же время отрицал наличие каких бы то ни было разногласий с Советским Союзом.

Сталина эти объяснения не удовлетворили, и в начале февраля он устроил встречу в Москве, на которую приехали Димитров и Джилас. Сославшийся на плохое здоровье, Тито ехать на поклон к Сталину отказался. Встреча началась на повышенных тонах, и после того как Димитров зачитал параграф о готовности сторон выступить против любой агрессии, Сталин недовольно заметил: «Но ведь это же превентивная война, это самый обычный комсомольский выпад. Это обычная громкая фраза, которая только дает пищу врагу!»

Внимательно взглянув на Димитрова, Сталин разразился гневной тирадой.

— Вы, — гремел он, — зарвались как комсомолец! Вы хотели удивить мир — как будто Вы все еще секретарь Коминтерна. Вы и югославы не сообщаете о своих делах, мы обо всем узнаем на улице. Вы ставите нас перед совершившимися фактами!

— А все, что вы говорите вместе с Тито, — подлил масла в огонь Молотов, — за границей воспринимают как сказанное нами!

После в общем-то односторонней дискуссии Сталин подвел конец встрече.

— Если на Албанию нападут, — заявил он, — то пусть она обращается к нам за помощью...

Но в то же время он не стал осуждать идею образования болгарско-югославской федерации, еще раз повторив, что таковая должна создаваться только с согласия советской стороны.

Да, вроде бы все спорные вопросы были урегулированы, и тем не менее Джилас со своими коллегами покидал Москву в оскорбленных чувствах. При этом он даже не сомневался в том, что, одобряя создание федерации с Болгарией, Сталин играл в свою игру, в результате которой собирался покончить сначала с Тито, а потом и со всем ЦК.


* * *

1 марта один из участников встречи в Москве Э. Кардель выступил на расширенном заседании югославского Политбюро и с несказанным возмущением поведал о грубости Сталина, с какой тот вмешивался в их внутренние и внешние дела. Политбюро поддержало своего члена, и Тито тут же выступил против уже подписанных соглашений о создании советско-югославских акционерных обществ, назвав их «позорными и неравноправными». Высказался он и против немедленного создания объединения с Болгарией, заметив при этом, что мы «не пешки в шахматной игре» и «должны ориентироваться на собственные силы».

Член Политбюро С. Жуйович тут же информировал советского посла о той острейшей критике, какой на совещании была подвергнута политика СССР. И больше всего, по его словам, Москву обвиняли в восстановлении самых худших русских традиций, в которых югославские лидеры увидели ярчайшее проявление «великодержавного шовинизма». Более того, теперь именно Советский Союз представлялся им основным препятствием к «развитию международной революции».

Молотов тепло поблагодарил Жуйовича за его «хорошее дело как для Советского Союза, так и для народа Югославии, разоблачая мнимых друзей Советского Союза из югославского ЦК». Ободренный такой мощной поддержкой Жуйович продолжил творить «добрые дела» и высказал предположения относительно договора Тито с «англо-американцами». Назвав Тито, Ранковича, Карделя и Джиласа «перерожденцами», он заверил Сталина, что Тито и его компания не решатся проявить откровенный антисоветизм перед всей партией. Ну а если это случится, то «отвергнет и его, и их». Это сообщение вряд ли обнадежило Сталина. Ему известно, как добиваются от партийцев согласия. Не вызывал у него особой симпатии и сам Жуйович, вся советская заряженность которого определялась отнюдь не его любовью к СССР и лично к нему, к Сталину, а в первую очередь ненавистью к Тито и стремлением с помощью Сталина занять его место.

Тем временем напряжение нарастало, и после того как югославское правительство прекратило информировать советских специалистов по экономическим вопросам, Сталин 18 марта 1948 года приказал отозвать из Югославии всех советских советников.

А еще через два дня США, Великобритания и Франция выступили за пересмотр мирного договора с Италией на основе передачи этой стране Свободной территории Триест. 21 марта югославский МИД сообщил СССР, что собирается направить ноту протеста в отношении этого предложения. Эту ноту Белград отправил уже на следующий день, не дожидаясь согласования с Москвой, снова нарушив таким образом договор о консультациях и проявив недопустимую, с точки зрения Сталина, самостоятельность в отношениях с Западом. Так Югославия превратилась во врага, а Тито — в главаря кучки бандитов, агента иностранных спецслужб и главную карикатуру в журнале «Крокодил».

Надо ли говорить, что практически во всех компартиях просоветски настроенных стран прошла кампания «выявления» тайных и явных сторонников «югославского главаря», закончившаяся арестами, тюрьмами и невинной кровью. Понятно, что под этим предлогом в «братских» партиях полным ходом шло сведение счетов между политическими противниками, и таким образом «разумная забота о безопасности Советской страны, делает вывод Ю.В. Емельянов в своей книге «Сталин: на вершине власти», перерождалась в необоснованные и жестокие репрессии против видных руководителей стран, ставших новыми союзниками СССР».

Впрочем, иначе и быть не могло. И если мы оглянемся лишь только на советский период истории России, то увидим, что практически любые начинания в ней начинались и заканчивались одним и тем же — репрессиями. Что лишний раз подчеркивает саму природу советской власти и ее непонимание и неумение строить и проводить другую политику...

Кто был, по большому счету, прав во всем том, что происходило вокруг Югославии? Да никто! И Сталин, и Тито были правы, но каждый по-своему. Сталин прежде всего думал о своей стране, и интересы Югославии были для него вторичными. С Тито все было наоборот. Один хотел властвовать, второй не имел никакого желания подчиняться. А все остальное было только следствием...

И не случайно тот же Хрущев объяснял разрыв СССР с Югославией и навешивание на Тито ярлыка главаря банды фашистов в первую очередь самодурством Сталина, его высокомерием и манией величия. Что и проявилось в его надменных словах, якобы сказанных им Хрущеву: «Стоит мне пошевелить пальцем, и Тито больше не будет!»

Приблизительно тем же самым объясняли все случившееся и сами югославы. Так, в своих «Разговорах со Сталиным» Джилас красной нитью проводил мысль о том, что вся «югославская» политика Сталина определялась ярко выраженной грубостью и нежеланием считаться с чужим мнением.

Что произошло на самом деле? Однозначно на вопрос ответить невозможно. Конечно, сказались как характер напрочь отвыкшего от любого неповиновения Сталина, так и характер самого Тито, который уже во время войны заявил о себе как о самостоятельном руководителе самостоятельной страны, которому не нравилось полное подчинение Москве, чего добивался Сталин.

Сказалась и боязнь Сталина спровоцировать ядерную войну и в общем-то далеко не самое блестящее состояние его армии. И вот что говорил по этому поводу встретившийся со Сталиным в январе 1947 года начальник имперского генерального штаба Великобритании Б.Л. Монтгомери: «В целом я пришел к выводу, что Россия не в состоянии принять участие в мировой войне против любой сильной коалиции, и она это понимает. Россия нуждалась в долгом периоде мира, в течение которого ей надо будет восстанавливаться. Я пришел к выводу, что Россия будет внимательно следить за обстановкой и воздерживаться от неосторожных дипломатических шагов, стараясь не «переходить черту», где бы то ни было, чтобы не спровоцировать новую войну, с которой она не сможет справиться...»

Что ж, все правильно, и послевоенная ситуация весьма удивительно напоминала предвоенную, когда Сталин избегал всяческих провокаций. Как и всегда, Россия опять не была готова к войне. Только поэтому после объявления «холодной войны» лишенный атомного оружия Сталин не рисковал говорить с Западом с позиции силы и при каждом удобном случае повторял, что уверен в возможности дружественных отношений между Советским Союзом и Западом и призывал развивать всесторонние отношения между ними. Однако теперь, когда в его ведении находилась вся Восточная Европа, ему приходилось отвечать не только за себя, но и за все те страны, которые входили в его лагерь. И именно поэтому он и не старался без нужды перейти ту самую черту, о которой говорил Монтгомери.

Как-то говоря о причинах поражения Гитлера, Сталин заметил, что фюрера сгубило желание невозможного и вытекавшее из него неумение вовремя остановиться. Что можно отнести не только к Гитлеру, но и к Александру Македонскому, и к Наполеону. Да, теперь он останавливался вовремя, и все же объяснялось это отнюдь не его «желанием невозможного» (до Парижа-то он хотел дойти!), а только тем, что не было у него уже той силы, с помощью которой можно было бы это самое «невозможное» получить...



ГЛАВА ВОСЬМАЯ

После разрыва с Тито Сталин пребывал не в самом лучшем настроении. Душившая вождя злоба требовала выхода, и он расплескал ее в «ленинградском деле». Как и последовавшее за ним «дело врачей», оно явилось результатом непримиримой вражды в сталинском окружении, в котором к 1948 году в руководстве страны сложились две группировки.

Одну из них, по утверждению П. Судоплатова, возглавляли Берия и Маленков, которые были тесно связаны с «экономистами» Первухиным и Сабуровым и симпатизировавшим им Булганиным и Хрущевым. В другую группировку, которую позже назовут «ленинградской», входили первый заместитель предсовмина и глава Госплана Вознесенский, секретарь ЦК Кузнецов, заведовавший кадрами, предсовмина РСФСР Родионов и зампредсовмина по легкой промышленности и финансам Косыгин. Их неформальным лидером считался второй секретарь партии Жданов.

Став вторым после Сталина человеком в партии и оттеснив таким образом Маленкова и Берию, Жданов не только получил огромную власть, но и приобрел могущественных врагов. Не любили его и Каганович с Маленковым, которые долгим трудом заслуживали себе продвижение наверх. И уж, конечно, им не нравилось, что Жданов переводил в Москву своих, «ленинградских», из-за чего страдали их люди.

Борьба между группировками охватила партийное строительство и экономику, но особенно она обострилась после того, как Сталин охладел к Молотову и сделал ставку на первого заместителя председателя Совета министров Н.А. Вознесенского. Вознесенский — великолепный теоретик в области политэкономии, прекрасно разбиравшийся в планировании, руководитель нового типа, вдумчивый и широкообразованный. Сталин ценил его ум и организаторские способности, и он поручал ему наиболее ответственные задания.

Несмотря на свои великолепные деловые качества, Вознесенский не умел скрывать плохого настроения и был очень вспыльчив. Работавший вместе с ним В.В. Колотов писал: «Однажды поздно ночью я получил пакет от Берии на имя Вознесенского. Я, как всегда, вскрыл пакет и извлек из него толстую пачку скрепленных между собой листков бумаги. На первом листе было напечатано: «Список лиц, подлежащих...» В моих руках был список лиц, обреченных на расстрел... В конце списка по диагонали собственноручно расписались Берия, Шкирятов, Маленков. Список был прислан для получения визы Вознесенского...

До этого дня никогда ничего подобного на имя Вознесенского не поступало. Я передал ему обжигавший мне руки список, войдя тут же в кабинет. Вознесенский стал внимательно его читать. Прочтет страницу, другую — остановится, подумает, снова вернется к прочитанной странице и опять продолжает читать. Закончив чтение списка и рассмотрев стоявшие под ним подписи, Николай Алексеевич возмущенно сказал: «Верни этот список с нарочным туда, откуда ты его получил, а по телефону передай кому следует, что подписывать подобные списки никогда не буду. Я не судья и не знаю, надо ли включенных в список людей расстреливать. И чтобы такие списки мне больше не присылали».

А подобные вещи не забывались, особенно такими людьми, как Берия. И если называть вещи своими именами, то, по сути дела, Вознесенский попытался остаться чистым, в то время как практически все Политбюро было замазано кровью... Особенно если учесть, что в последнее время именно Берия чаще других конфликтовал с Вознесенским. И не мудрено! Берия требовал особых привилегий на нужды находившихся под ним наркоматов, а председатель Госплана стоял за равномерное распределение средств.

Вместе с Маленковым, которого угнетало то все большее доверие, которое Хозяин оказывал Вознесенскому, Берия попробовал «наехать» на Вознесенского еще в 1941 году за сделанный им на февральской партконференции доклад. Однако Сталин и ухом не повел. Чем вызвал еще большую ненависть к деятельному и способному Вознесенскому.

А вот в 1947 году, когда Вознесенский опубликовал книгу о военной экономике СССР, он ударил по нему посильнее. Книга была написана очень живо и интересно, в ней был использован совершенно новый для того времени материал. Надо ли говорить, что она стала заметным явлением в экономической жизни страны, и ее стали цитировать если и не больше, то уж, во всяком случае, ничуть не меньше самого Сталина. Что, конечно же, не могло понравиться «лучшему другу всех советских экономистов». И когда труд Вознесенского совершенно неожиданно для него самого и других ученых был объявлен антимарксистским, он с ужасом понял, как просчитался. Его книгу мог запретить только сам Сталин, который, кстати, читал ее в рукописи и дал разрешение на опубликование.

Не взлюбили Вознесенского и Каганович с Микояном, которые были недовольны его недостаточным знанием практики и чрезмерным увлечением теорией. Впрочем, Анастас Иванович обвинял его не только в амбициозности и высокомерии, но и в великодержавном шовинизме, который выражался в нетерпимом отношении Вознесенского к нерусским. Дело дошло до того, что сам названный Лениным «держимордой» Сталин как-то заметил, что Вознесенский — великодержавный шовинист, «для которого не только какие-то там армяне и грузины, но и братья по крови — украинцы — не являлись людьми». Что, впрочем, так и не помешало ему видеть в нем своего преемника на посту председателя Совмина.


* * *

Что же касается партии, то здесь Сталин очень надеялся на переведенного им из Ленинграда секретаря ЦК Кузнецова, считавшегося «человеком Жданова». «Будущие руководители, — заявил он как-то за обедом на Рице, кивая на сидевшего напротив Кузнецова, — должны быть молодыми. И вообще, вот такой человек может когда-нибудь стать моим преемником по руководству партией и ЦК».

Конечно, гости согласились. Но воспринимали ли они все эти заявления всерьез? Они не первый день знали вождя и его мстительный и подозрительный характер. Еще совсем недавно он прочил на свое место Молотова, но только где он теперь был, этот самый «Вячеслав». Да и они не сказали еще своего последнего слова...

В целом же и Вознесенский, и Кузнецов, как, во всяком случае, пишут о них братья Медведевы, были «честные люди, у которых все чаще возникали конфликты с такими деятелями из окружения Сталина, как Берия, Маленков, Ворошилов». Те платили им той же монетой и внимательно следили за всеми их телодвижениями, ожидая той сладкой минуты, когда кто-нибудь из них оступится. Не останавливало их даже и то, что над «ленинградцами» Кузнецовым и Вознесенским возвышалась фигура самого Жданова, который не любил Берию, считал Маленкова безграмотным временщиком и, намекая на его женоподобный облик, не называл его иначе, как «Маланьей».

Существует распространенное мнение, что расправа с «ленинградцами» стала возможной только после смерти Жданова. Тем не менее некоторые историки утверждают, что «ленинградское дело» готовилось еще при его жизни, и, если бы он не умер, то и ему пришлось бы сесть на скамью подсудимых. Причина? Да все та же: охлаждение к нему вождя, который резко отчитал его на одном из заседаний Политбюро, после чего потерял к нему интерес и, как уверяют некоторые исследователи, не знал, что с ним делать. Ведь в случае ареста Жданова, с именем которого были связаны все идеологические акции после войны, пришлось бы пересматривать все партийные постановления.

Думается, это не так. Сталин всегда знал, что делать с тем или иным человеком, особенно если он по каким-то причинам начинал ему мешать. Он так и не тронул по-настоящему ни Молотова, ни Ворошилова. Но при этом не надо забывать, что этих людей он знал еще до революции. И, убрав их, он остался бы совершенно один. Что же касается Жданова, то Сталина не связывали с ним десятилетия совместной работы, и вряд ли его остановили бы какие-то там постановления. При желании он мог уже переписать всю мировую историю, а не только советскую...

Почему Сталин охладел к Жданову, которого делал тамадой за своим столом и просил произносить тосты? Хрущев объясняет перемену в их отношениях так: «Наверху» сложилось такое впечатление, что он вроде бездельника, не рвется к делу. В какой-то степени это все отмечали. На любое заседание ЦК партии он мог прийти спустя два или три часа, а мог и совсем не прийти. Одним словом, он был не такой, как, например, Каганович. Тот всегда найдет себе дело, ему всегда некогда. А этот спокоен: если ему поручат вопрос, он сделает, а не поручат, так и не надо...»

Объяснение, прямо скажем, неубедительное. Скорее всего, Сталин просто устал от него и хотел видеть за своим столом новое лицо. И когда он после очередной попойки попытался было остаться у Сталина, тот холодно заметил, что у него есть своя квартира.

Что же касается вина, то Жданов и на самом деле слыл большим его любителем, и для его больного сердца ночные застолья у Сталина были смерти подобны. И тем не менее он ни разу не отказался принять в них участие. Пока его приглашал Сталин... И если в случае с Молотовым Сталин ударил по его жене, то атака на второго человека в партии началась с нападок на его сына, работавшего в аппарате ЦК. После того как Юрий Андреевич на Всесоюзном семинаре лекторов, обсуждавших вопросы советской биологии, осмелился выступить с критикой против обласканного Сталиным Трофима Лысенко.

Однако неизвестно почему назначенный Сталиным куратором сельскохозяйственного отдела ЦК и председателем Бюро Совета министров по сельскому хозяйству Маленков думал иначе. И дело было даже не в том, что ничего не понимавший в сельском хозяйстве Маленков целиком доверился Лысенко с его более чем фантастическими обещаниями. Сталин верил Лысенко, и этим было все сказано. Помимо всего прочего, он понял, что долгожданный час пришел и наконец-то можно ударить по ненавистному ему человеку изо всей силы. Со стенограммой выступления Жданова-младшего и своими комментариями он поспешил к вождю. Увидев, как потемнело лицо вождя, он ненавязчиво напомнил вождю о том, как совсем еще недавно Жданов-старший предлагал навести порядок в сельскохозяйственной академии. И как-то само собой у Маленкова получилось так, что наведение этого самого порядка главный идеолог страны связывал с отставкой Лысенко, на которого и на самом деле давно уже жаловались многие биологи. Конечно, убеждал он внимательно слушавшего его вождя, отец за сына не ответчик, но... решился бы Юрий на такое в высшей степени безответственное выступление, не чувствуя за собой столь мощной отцовской поддержки. И не мнение ли самого Андрея Андреевича озвучил его сынок...

Оскорбленный в лучших чувствах Сталин (Лысенко он любил и в обиду не давал) вызвал к себе Шепилова и в присутствии членов Политбюро предложил обсудить «неслыханный факт» созыва Агитпромом всесоюзного семинара без ведома ЦК. Ну и, конечно, безответственную критику товарища Лысенко, на котором «держалось все сельское хозяйство».

— Никто не имеет права забывать, — гремел вождь, — что Лысенко сегодня — это наш Мичурин! И я бы очень хотел знать, кто же это разрешил поливать его грязью!

Сталин взглянул на Суслова, и тот только пожал плечами.

— Я ничего об этом не знал, товарищ Сталин...

Сложно сказать почему, но Шепилов не стал «сдавать» Суслова, которого он поставил в известность о работе семинара, и взял вину на себя.

— Ах это вы? — с некоторым, как всем показалось, интересом повернулся к нему Сталин. — И вы, конечно же, не знаете, что именно на Лысенко держится наше сельское хозяйство?

И вот тут-то случилось то, чего не ожидал никто. Вместо того чтобы схватиться за протянутую ему руку, Шепилов горячо и убежденно заговорил о том, что товарища Сталина не совсем точно информируют, что Лысенко не вывел ни одного сорта, что у него нет собственной точки зрения, что настоящие ученые ходят с приклеенными им Лысенко ярлыками «вейсманистов-морганистов» и что он очень просит товарища Сталина разобраться.

Сталин, конечно, разобрался. Только по-своему. Отдав распоряжение наказать не молодого Жданова, а его отца. Ну а заодно с ним и Шепилова. Что же касается «советского Мичурина», то вождь предложил как можно заботливее поддерживать великого ученого, а его противников примерно наказать.

10 июля 1948 года Жданов-старший ушел в отпуск, который на этот раз оказался бессрочным. Курировать же идеологию стал второй секретарь ЦК Маленков, получив таким образом полное прощение за «дело авиаторов». Впрочем, он не только курировал, но и принялся по мере возможности мстить всем, кто помог ему оступиться. И в первую очередь Кузнецову. Благо, что его крови жаждал и сам Берия.

В своей книге «И.В. Сталин» Д.А. Волкогонов так писал о Жданове: «Работая с 1944 года непосредственно в ЦК ВКП(б), Жданов показал себя жестким, безжалостным куратором идеологии и культуры. Догматизм насаждался не просто путем обожествления «теоретического гения вождя», он утверждался в сознании целой системы запретов: что можно и что нельзя показывать кинематографу, театру, сочинять писателям, музыкантам, писать философам и историкам... На каждом шагу были бесчисленные табу. Жданов их умело расставлял, чем оправдывал доверие Сталина. Духовная жизнь после войны также быстро закоченела, не успев оттаять после 1937—1938 годов. В ней появились свои многочисленные мумии догматизма».

Все это в полной мере можно приписать и Маленкову, который с одинаковым успехом мог курировать авиацию, сельское хозяйство и идеологию. По той простой причине, что никогда в них ничего не понимал.

Однако Сталин не был бы Сталиным, если бы сдержал свое слово не трогать Жданова-младшего. Под оказанным на него давлением тот написал покаянное письмо в «Правду», которое не могло не ударить по репутации его отца. И можно себе представить, с каким чувством читал самую правдивую в стране газету сам Александрович, отправленный заботливым вождем в отпуск.

Но самое интересное заключалось в том, что решение куда ему отправляться в этот самый отпуск, принимал не сам Жданов, а... Политбюро. Перебрав несколько мест, его члены остановились на предложенном Сталиным Валдае, хотя для сердечников это было не самое лучшее место. И если верить слухам, то сам Сталин посоветовал лечащим врачам Жданова выводить его почаще на прогулки.


* * *

31 августа 1948 года Жданов скоропостижно скончался, и как это случилось, не знает никто. Через неделю после его кончины повесилась экономка. Затем ушел в небытие доктор, делавший вскрытие тела Жданова, а в 1951 году застрелился комендант дачи, на которой умер столь загадочной смертью бывший первый идеолог Советского Союза, причем так, что череп его оказался прострелен дважды.

Сына же Сталин так и не тронул, и Юрий Жданов не только остался в аппарате ЦК, но и стал его зятем. После чего его карьера стала расти как на дрожжах, к году смерти Сталина он был заведующим отделом естественных и технических наук и высших учебных заведений ЦК и его членом.

Брак со Светланой не сложился, однако конец его карьеры был связан скорее со смертью могущественного тестя. Что же касается советских генетиков, противников Лысенко, то все они были разгромлены в угоду сталинскому фавориту. Да и что можно было ожидать от науки, если в ней был установлен к тому времени единственный научный метод — марксистско-ленинский! И этот самый метод будет гробить ее еще несколько десятков лет...

Трудно сказать, насколько повлияла смерть Жданова на решимость его противников перейти в наступление на «ленинградцев», но уже очень скоро Берия ударил по Вознесенскому, что называется, из всех орудий. После истории с книгой Сталин охладел к Вознесенскому, но никаких выводов не последовало, и теперь Берия решил сыграть на том, что Вознесенский не дал хода записке своего заместителя М.Т. Помазнева. Хотя должен был доложить о ней в ЦК и дать свои комментарии. Эту записку из стола Вознесенского выкрал один из агентов Берии, и тот показал ее Сталину. Как потом рассказывал Микоян, Сталин был настолько поражен, что поначалу даже не хотел верить в то, что Госплан занимается фальсификацией отчетности. А когда все подтвердилось, он в ярости прокричал: «Значит, Вознесенский обманывает Политбюро и нас, как дураков, надувает?»

Надо ли говорить, что уже очень скоро было принято решение вывести Вознесенского из Политбюро и снять с поста председателя Госплана.

«Мотивы, — писал Судоплатов, — заставившие Маленкова, Берию и Хрущева уничтожить ленинградскую группировку, были ясны: усилить свою власть. Они боялись, что молодая ленинградская команда придет на смену Сталину».

Конечно, Сталин прекрасно понимал, кто помог Вознесенскому «пасть», и еще несколько раз приглашал его к себе на обеды. Более того, он постоянно спрашивал Маленкова и Берию (нашел кого!), подобрали ли они Вознесенскому приемлемую для его дарований работу. Те тянули, и, в конце концов, Сталин сам предложил назначить Вознесенского главой Госбанка. Что само по себе кажется странным. Да и как человека, которому, по словам самого Сталина, нельзя доверять, можно было посадить в столь ответственное кресло? Затем он собрался отправить Вознесенского в Среднюю Азию и поставить его там во главе Бюро ЦК. Но потом «опомнился» и предложил послать его ректором Томского университета.

Время шло, Вознесенский находился не удел, звонил Сталину, но тот и не думал принимать его и, в конце концов, вывел его из состава ЦК. Так началось, а вернее продолжилось падение одного из самых талантливых людей в окружении Сталина... Понимая свою обреченность, Вознесенский пребывал в той самой тяжелой депрессии, в какой пребывали до него все оказавшиеся в его положении люди.

Берия и компания напрасно, однако, потирали руки, Сталин санкции на арест Вознесенского пока не давал. На процессе, где судили его заместителей за утерю «секретных бумаг», он отверг предъявленные ему обвинения и попытался доказать провокационность данного процесса. Но все было тщетно. На суде искали не истину, а виноватых. Да, самого Вознесенского пока не тронули, но в том, что это дело времени уже никто не сомневался.

А тот... продолжал взывать к справедливости и писать письма Сталину, ответа на которые он так и не дождался. Тем не менее он начал работать над книгой «Политэкономия коммунизма», закончить которую ему было уже не суждено...

Одновременно шла борьба и на открытом Берией «втором фронте» — партийном. Против другого выскочки — Кузнецова. Как и всегда, все началось со лжи. Люди Берии вдруг обнаружили фальсификацию в выборах на ленинградской партконференции, к которой оказались причастны несколько руководителей райкома и обкома. По странному стечению обстоятельств, именно на ленинградской ярмарке 1949 года оказались загубленными тонны драгоценного продовольствия. Что якобы было скрыто от правительства и Политбюро, а если говорить проще: от Сталина.

Берия и Маленков сумели подать дело так, что во многом оказался виноват Кузнецов. Сталин резко изменил свое отношение к нему и другим партийным деятелям Ленинграда и области. Умело играя на неприязни, которую Сталин всегда питал к ленинградским коммунистам, Берия и Маленков ненавязчиво, но убедительно говорили о необоснованных теоретических претензиях покойного Жданова и Вознесенского и о крайнем «сепаратизме» ленинградской партийной организации. Однако Сталин не решился отдать рычащей своре Кузнецова. Берия и компания мгновенно подготовили для него запасной вариант в виде Дальневосточного бюро ЦК.

Тем временем компроматы на «ленинградскую» группу сыпались со всех сторон, и как теперь выяснялось, Кузнецов и Вознесенский (да и их покровитель Жданов) уже давно противопоставляли Ленинград Москве, а РСФСР — всем остальным республикам. Потому и собирались сделать Ленинград столицей РСФСР и создать отдельную компартию РСФСР. И, как поговаривали, Хрущев вовремя вспомнил, как жалел Жданов несчастную Российскую Федерацию.

А это уже попахивало заговором. И становившийся все более подозрительным Сталин дал «добро» на очередной разгром ленинградской парторганизации, а противники Кузнецова быстро и умело расправились с неугодными им людьми. Маленков «старался» в Ленинграде, Берия взял на себя Москву, где тоже было не все в порядке. В результате репрессиям подверглись тысячи партийных и комсомольских работников, ученых и «винтиков».

В конце сентября 1950 года все арестованные по «ленинградскому делу» (около 200 человек) предстали перед судом. Берия дождался своего часа. И, если верить слухам, он с большим удовольствием наблюдал за теми утонченными пытками, каким подвергались перед казнью Вознесенский, Родионов и Кузнецов.

И из всех, так или иначе замешанных в нем, уцелел лишь Косыгин, хотя и его положение значительно пошатнулось. Ударили «ленинградцы» и по Микояну, сын которого имел несчастье жениться на дочери Кузнецова.

Не забыли Маленков и Берия и о Молотове, которого тоже включили в расстрельный список по «ленинградскому делу». И в проекте врученного в октябре 1949 года Сталину закрытого письма «Об антипартийной группе Кузнецова, Попкова, Родионова и др.» черным по белому было написано, что все замешанные во враждебной деятельности люди весьма близки к Молотову и что, «будучи близким с этими людьми, т. Молотов не может не нести ответственности за их действия».

Однако Сталин и на этот раз по каким-то ведомым только ему причинам пожалел Вячеслава Михайловича. И в связи с этим хочется напомнить вот о чем. Применив санкции по отношению к жене Молотова, Сталин несколько поостыл и в октябре 1946 года назначил Жемчужину начальником Главного управления текстильно-галантерейной промышленности. А вот дела самого Вячеслава Михайловича шли все хуже. И когда в марте 1946 года было создано Бюро Совета министров, в состав которого вошли заместители Сталина, его председателем стал не Молотов, а Берия.

Однако уже в начале следующего года Молотову удалось вернуть утраченные позиции, и он стал первым заместителем председателя Бюро Совмина, которое возглавил сам Сталин. Теперь проводил заседания Молотов, но... ничего не решал.

В марте 1948 года Сталин изгнал его из Бюро «в связи с перегруженностью», и Вячеслав Михайлович постарался полностью сосредоточиться на работе во внешнеполитическом ведомстве. Но Сталин убрал его и оттуда. А в апреле последовал новый удар. Прочитав присланный ему Молотовым «План распределения рыночных фондов муки и продовольствия», Сталин отказался его подписывать. «Возвращаю этот документ, — раздраженно сказал он по телефону одному из секретарей, — так как думаю, что «представлять» его на подпись должны Вознесенский, Берия и Маленков, которые подготавливают проекты постановлений, а не Молотов, который не участвует в работах Бюро Совмина».

Надо ли говорить, в каком моральном состоянии находились все это время сам Молотов и его жена, которую Сталин перевел в резерв Министерства легкой промышленности. Однако ему и этого показалось мало, и в МГБ на нее снова завели дело.

Доклад министра госбезопасности В. Абакумова не заставил себя долго ждать. В нем говорилось, что «Жемчужина П.С. в течение длительного времени поддерживала связь и близкие отношения с еврейскими националистами, не заслуживающими политического доверия и подозреваемыми в шпионаже». Обвинили Полину и в том, что на похоронах Михоэлса она вела провокационные разговоры с еврейским националистом В.Л. Зусиным и тем самым «дала повод враждебным лицам к распространению антисоветских слухов о смерти Михоэлса».

В докладе еще много говорилось о неблаговидном поведении Полины Жемчужиной, в результате чего было предложено исключить ее из партии. Слушания проходили в присутствии Молотова, и только он один мог сказать, чего ему стоило участие в этих заседаниях. И как тут не вспомнить о том, что в детстве Сталин любил наслаждаться агонией раздавленных им птиц. С той поры мало что изменилось. Только вместо каких-нибудь щеглов у него в руках был и Молотов, и его жена, и он точно так же наслаждался их мучениями.

Да и кто знает, не мстил ли Сталин таким образом за свою собственную неудавшуюся личную жизнь. Для него не было секретом, что Вячеслав Михайлович жил со своей Полиной, что называется, «душа в душу», и, уезжая даже на день, брал с собой ее фотографию. И только одна мысль об их страданиях, по всей видимости, доставляла Сталину величайшее наслаждение. Иначе, наверное, и быть не могло. Да и как можно было всерьез воспринимать заверения чекистов о ее политической неблагонадежности на протяжении нескольких лет! Куда же тогда, спрашивается, смотрели эти самые чекисты все эти годы, если под самым их боком (да еще на каких постах!) работал иностранный шпион!

Впрочем, все то, что происходило с Жемчужиной, лишний раз доказывает, как на самом деле работали спецслужбы. Сначала они нашли неопровержимые доказательства ее предательства и представили их самому Сталину. Потом эти же самые доказательства оказались вдруг «непроверенными» и «явно клеветническими», и, в конце концов, снова правдивыми!

Да и как мог руководитель страны держать возле себя человека, который был министром иностранных дел, если его жена подозревалась чуть ли не в шпионаже? И если бы это было так на самом деле, то, надо полагать, не было бы никаких докладов, а был бы трибунал и высшая мера! И Полине, и самому Молотову!

Но у Сталина были другие планы, и, издеваясь над четой Молотовых, он просто-напросто тешил себя. И можно себе представить, что испытал сам Вячеслав Михайлович, когда Сталин, прекрасно зная, какой удар он наносит Молотову, сказал:

— Тебе надо развестись с женой...

Можно обвинить Молотова в малодушии и нерешительности. Но чтобы понять его, надо побывать на его месте. Рядом со Сталиным. Да, возможно, именно в такие моменты и выясняется истинная цена человека, но не надо забывать, что из почти двухсот с лишним миллионов человек, проживавших в Советском Союзе, ни один (!) не выступил против. И единственное, на что оказался способен Молотов, так только воздержаться при голосовании об исключении его жены из партии. Что тоже могло стоить головы.

Впрочем, чему удивляться? Вячеслав Михайлович никогда не был героем, а если кто и повел себя самым достойным образом во всей этой истории, так это сама Полина Жемчужина.

— Раз так надо для партии, — заявила она передавшему ей слова Сталина мужу, — значит, мы разойдемся!

Умная и решительная, она прекрасно понимала, что все ее дела шиты белыми нитками и Сталин за что-то мстит ей. Но даже сейчас она не пожелала ставить мужа в неудобное положение и сослалась не на Сталина, а на партию. Конечно, никто теперь не скажет, о чем они говорили в тот трагический для них обоих и такой радостный для Сталина день. Но в тот же вечер Полина переехала к родственнице.

А Молотов... продолжал катиться вниз и 20 января 1949 года прислал Сталину письмо следующего содержания. «При голосовании в ЦК предложения об исключении из партии П.С. Жемчужиной, — писал он, — я воздержался, что признаю политически ошибочным. Заявляю, что, продумав этот вопрос, я голосую за это решение ЦК, которое отвечает интересам партии и государства и учит правильному пониманию коммунистической партийности. Кроме этого, признаю тяжелую вину, что вовремя не удержал Жемчужину, близкого мне человека, от ложных шагов и связей с антисоветскими еврейскими националистами, вроде Михоэлса».

Трудно сказать, в чем предательство собственной жены отвечало интересам государства и что такое «коммунистическая партийность», но как тут не вспомнить о предавшем своего отца Павлике Морозове и таким достойным образом ставшим примером для подражания. И если мало кому понятная «коммунистическая партийность» учила именно этому, то надо было с ней как можно быстрее кончать. Предательство всегда остается предательством, в какие бы роскошные одежды оно ни рядилось...

Что же касается письма отрекавшегося от любимой им (если он на самом деле любил ее) жены Молотова, то оно явилось отнюдь не криком души обманутого в своих лучших чувствах партийца, а стенаниями униженного и забитого человека.

В конце концов, Полину Жемчужину арестовали, а всем членам ЦК были разосланы материалы из ее дела, и те с удивлением узнали о том, что она не только враг народа, но и осквернительница брачного ложа. Вот уж воистину «если тебе изменила жена, то радуйся, что она изменила тебе, а не Отечеству!» Но Молотову радоваться было нечему. Как теперь выяснялось, жена изменила и ему, и Отечеству.

А вот что поведал уже после ареста Берии один из «сожителей» Жемчужиной: «С первого же дня ареста меня нещадно избивали по три-четыре раза в день и даже в выходные дни. Избивали резиновыми палками, били по половым органам... Прижигали меня горящими папиросами, обливали водой, приводили в чувство и снова били... От меня требовали, чтобы я сознался в том, что я сожительствовал с гражданкой Жемчужиной и что я шпион. Я не мог оклеветать женщину, ибо это ложь, и, кроме того, я импотент с рождения...»

Надо ли говорить, что после таких пыток не способный к детопроизводству мужчина готов был сознаться не только в нарушении седьмой заповеди. И как тут не вспомнить анекдот времен развитого социализма, в котором секретарь партийного комитета говорит одному из своих подчиненных, на неисполнение которым своих супружеских обязанностей ему пожаловалась его жена: «Да, ты импотент, но прежде всего ты коммунист!»

Приблизительно так ответит и сам Молотов на вопрос генерального секретаря компартии Израиля, почему он, не самый последний человек в партии, не боролся за жену.

— Именно потому, что я член Политбюро и был обязан подчиняться партийной дисциплине...

Ничего не скажешь, достойный ответ достойного человека, особенно если учесть, что он был дан... через два года после смерти Сталина. И тем не менее вбитый в Молотова Сталиным страх, по всей видимости, продолжал жить в каждой клеточке его тела. Потому он и ответил именно так, как ответил...

Что он чувствовал на самом деле? Наверное, все же то, что и должен чувствовать любой нормальный человек: ненависть к Сталину и жалость к любимой жене. Но единственное, на что он оказался способен, так это избавить ее от побоев и пыток. Сам он еще продолжал держаться на плаву, и повидавшие виды чекисты не спешили.

Жемчужину обвинили по печально знаменитой «пятьдесят восьмой» и отправили на пять лет в Кустанайскую область. Иногда Берия, явно издеваясь над «Вячеславом», снисходил до того, что, словно раскрывая страшную государственную тайну, шептал ему на ухо: «Полина жива!» И тот только благодарно кивал головой.

Впрочем, кто знает, возможно, он думал уже не о жене, а о том страшном для него дне, когда по воле своего приятеля будет отправлен в товарном вагоне куда-нибудь в Магадан. Дела его шли все хуже, и сталинское окружение, затаив дыхание, ожидало того радостного для многих из них часа, когда покатится голова совсем еще недавно первого претендента на сталинский трон. А она, к удивлению многих, все еще продолжала держаться на его плечах. Даже после того, как в его кабинете был обнаружен весьма странный портрет Сталина. Однако буквально сиявший от счастья Берия радовался недолго. Сделанный в стиле Модильяни потрет вождя был написан каким-то безвестным художником-эмигрантом и подарен им Молотову.

Дело о «странном портрете» было спущено на тормозах, хотя при большом желании можно было обвинить Молотова в хранении карикатуры на товарища Сталина. Но никакого послабления это не означало, и когда в апреле 1950 года Сталин снова реорганизовал Бюро Совмина, Молотова в нем уже не было. Правда, он все еще оставался членом Политбюро и заместителем Сталина в правительстве. Но это ничего не значило. Сталин давно уже перестал его приглашать к себе на обеды, где собирались избранные, и не звонил. Верный заветам иезуитов, он знал, как добивать жертву, и эта неизвестность была для Молотова куда хуже любого приговора. Ведь каждый божий день он ложился спать и вставал только с одной мыслью: «Сегодня возьмут...» И как вспоминал один из его помощников: «В те времена на него было просто жалко смотреть...»

Да и как не жалеть, если Сталин однозначно утвердился в своем мнении, что его теперь уже бывший друг и соратник... американский шпион. И базу для основания своих подозрений он подвел прямо-таки убийственную. По его убеждению, Молотова не могли не завербовать только по той причине, что он, по его же собственным словам, как-то ехал из Нью-Йорка в Вашингтон. «Раз ехал, — рассуждал Сталин, — значит, у него там есть собственный салон-вагон. Как он мог его заиметь? Значит, он американский агент!»

Да что там говорить, здорово! Особенно если учесть, что свои собственные салон-вагоны, а чаще всего и собственные поезда имелись только у советских партийных бонз, а на загнивавшем Западе все было намного скромнее. Но якобы построенный Сталиным в отдельной стране социализм сыграл с вождем злую шутку. И каково же было, наверное, разочарование вождя, когда в ходе расследования спецслужбы никакого салон-вагона у Молотова не обнаружили.

Так что Берия все рассчитал правильно и вместе с Маленковым постарался помочь повисшему на самом краю пропасти Молотову в эту самую пропасть упасть. Но все доносы были напрасными. Сталин не дал арестовать Молотова, который уже считал свои последние часы на свободе. Почему? Вполне возможно, только потому, что арест и суд над вторым человеком в стране и партии мог вызвать законное недоумение во всем мире, и особенно в странах социалистического лагеря.

Хотя верится в подобную версию с трудом. Уж кто-кто, а Сталин мог себе позволить все, что угодно, и хваленая заграница проглотила бы в то время любую пилюлю и не поморщилась бы. Да и кто ей, по большому счету, был какой-то там Молотов!

Что же остается? Да, наверное, только то несказанное удовольствие, которое получал Сталин от страданий людей. А Молотов «страдал» ни много ни мало целых шесть лет, с 1946 по 1953 год. Все больше впадавший в старческий маразм Сталин и не думал оставлять его в покое. И 21 января 1953 года отбывавшая ссылку Полина Жемчужина снова была арестована. Теперь ее обвиняли не только в подготовке к измене Родине, а в самой измене. На ее счастье, Жемчужину все-таки не расстреляли, и после смерти Сталина сразу же привезли в Москву. И в тот такой радостный для Вячеслава Михайловича вечер его первыми поздравили все те, кто совсем еще недавно с нетерпением ожидал его конца.

Свободно вздохнули и Ворошилов с Микояном, которые тоже жили все последние годы в страшном напряжении. Особенно тяжело приходилось числившемуся у Сталина в «турецких шпионах» Микояну, дети которого были брошены в лагеря. Случилось это так. Сын наркома авиационной промышленности А.И. Шахурина не пожелал расставаться с любимой им дочерью посла СССР в Мексике К.А. Уманского и убил сначала ее, а потом и себя.

Сталина мало волновала судьба какого-то сына наркома, и вывод из всей этой любовной истории он сделал весьма удивительный: откуда у кремлевских детей оружие? И не собирались ли они убить его самого?

После такого поворота дело об убийстве дочери посла получило политическую окраску, и им занялся НКГБ. Мгновенно было состряпано дело о «юношеской антисоветской организации», и чтобы другим было неповадно убивать любимых, арестовал целых двадцать восемь молодых людей, которые имели несчастье быть детьми кремлевских небожителей. Среди невинно осужденных оказались оба сына Микояна, а также дети адъютанта Ворошилова генерала Хмельницкого, племянника жены Сталина.

Через несколько лет, когда сыновья Микояна вернулись из ссылки, Сталин вдруг поинтересовался, чем они занимаются. Микоян объяснил, что старший сын учится в Военно-воздушной академии, а младший — в МГИМО.

Сталин помолчал и, недобро усмехнувшись, спросил:

— А как ты считаешь, достойны они учиться в высших учебных заведениях нашей страны?

Перепуганный насмерть Микоян так и не нашел что ответить. Но пал духом и жил в постоянном страхе ареста, вплоть до дня смерти Сталина...



ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Каким образом верный Клим, с которым Сталин познакомился на V съезде РСДРП, проходившем в 1907 году в Лондоне, превратился в английского шпиона, отдельная история.

После знакомства с Ворошиловым Сталин не встречался с ним до тех самых июльских дней 1918 года, когда тот привел под Царицын остатки 5-й и 8-й армий и возглавил созданную на их основе 10-ю армию. Он отличался храбростью, которой компенсировал полное отсутствие военных талантов. И тем не менее после смерти Фрунзе возглавил военное ведомство. Понимал ли Сталин, кого он ставил на один из самых ключевых постов в государстве? Скорее всего, нет. Иначе чем объяснить, что жестоко наказывавший за малейший проступок Сталин держал при себе этого весьма «дубоватого», по словам Тухачевского, человека, единственным достоинством которого было только то, что он быстро и охотно соглашался со всеми. И это при том, что сам первый маршал откровенно заявлял: «Если бы я обладал такими качествами, какие имелись у товарища Фрунзе, мне легко было бы выполнять свои партийные обязанности на той работе, которой я руковожу». А чего стоило его гордое: «Я — рабочий, слесарь по профессии, и не имею специальной военной подготовки...»

Впрочем, Сталин прекрасно знал, что в конце 1920-х — середине 1930-х годов в Наркомате обороны были собраны, возможно, самые лучшие военные кадры в мире, и, вероятно, надеялся на то, что они не дадут Ворошилову «завалить» армию. И если это так, то можно только подивиться его наивности. Каким бы слабым наркомом Ворошилов ни был, но именно он возглавлял военное ведомство со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Даже в 1938 году, когда все армии Европы были модернизированы, он продолжал утверждать, что главной силой Красной Армии является «мощная и победоносная кавалерия». Правда, вместе с тем он заявлял, что «современный фронт, насыщенный до крайности пулеметным огнем, вряд ли может быть пробит без помощи танка»!

И все же главным в назначении Ворошилова на столь ответственный и важный пост явилась его полная лояльность и преданность Сталину, под влияние которого он попал еще в далеком 1918-м. И кто знает, чем могла бы закончиться борьба с оппозициями, будь на месте Фрунзе какой-нибудь талантливый сторонник Троцкого.

С Ворошиловым же все было просто и ясно. В среде профессиональных военных не имевший военного образования слесарь всегда оставался инородным телом, что исключало какой-либо сговор между ними и обеспечивало лояльность армии. Однако способность Ворошилова «легко соглашаться» отнюдь не означала, что он был «божьим одуванчиком». Отнюдь! Как и его Хозяин, он безжалостно преследовал всех тех, кто был не согласен с ним. А согласиться с ним было весьма трудно.

И вот что писал накануне своего ареста в «Красной звезде» по поводу некоторых странных выводов Ворошилова один из известных генералов: «Нам пришлось столкнуться с теорией «особенной» маневренности Красной Армии — теорией, основанной не на изучении и учете нового вооружения,.. а на одних лишь уроках Гражданской войны... Некоторые даже утверждали, что для подготовки атаки бойца Красной Армии можно израсходовать меньше артиллерийских снарядов, чем для подготовки атаки солдата капиталистической армии, объясняя это превосходством духа красноармейца. На самом деле эта самовлюбленность могла бы повлечь напрасные кровавые потери в боях и крупнейшие неудачи». И, надо заметить, повлекла...

Впрочем, Ворошилов не только безжалостно расправлялся с инакомыслящими, но и способствовал разжиганию шпиономании в армии и на флоте. И в том, что с «русской армией», по словам Гитлера, сказанным им накануне войны, «можно не считаться как с военной силой, ибо кровавые репрессии подорвали ее дух, превратили в инертную машину», «заслуги» Ворошилова трудно переоценить.

Первая трещина в отношении Сталина к Ворошилову наметилась в 1937 году, когда первый маршал решился заступиться за одну из своих родственниц, которой грозил арест. Разговор был долгий и, по-видимому, очень тяжелый. И все же Сталин пошел навстречу Ворошилову. О чем он думал, глядя в спину уходившему маршалу? Наверное, уже о том, что пора раз и навсегда расстаться с ним?

Судя по всему, нет. И даже после того, как Ворошилов напрочь провалил финскую кампанию и Сталин с ужасом увидел, какую армию построил ему первый маршал, он его по-настоящему не тронул. Более того, он доверил ему Северо-Западный фронт, где первый маршал в очередной раз доказал свою полную несостоятельность. И это человеку, который во время одной из ссор с вождем бросил ему в глаза: «Это ты виноват в этом, ты истребил кадры военные...»

Тем не менее Сталин дал ему еще одну возможность, послав на Волховский фронт. Как того и следовало ожидать, Ворошилов не справился и там, и вот тогда-то вождь спустил на него всех собак. Особенно отличился в нападках на первого маршала JI. Мехлис, который вспомнил все его проколы и потребовал самого жестокого наказания.

Но... что-то сдерживало вождя, и даже после того как Ворошилов чуть было не сдал Ленинград и терпел одно поражение за другим, он так и не отправил его туда, где уже пребывал весь цвет Красной Армии.

Только после войны Сталин полностью отстранил Ворошилова от военных дел, сделав его руководителем Бюро культуры при Совете министров СССР. Что выглядело еще чуднее. Ну что мог понимать необразованный и напрочь лишенный художественного вкуса человек в кинематографе и живописи! И чего стоит только одно его заявление после беседы с М. Роммом: «Чувствую, что старею и глупею»! Но даже в таком состоянии он умудрялся учить ведущих композиторов страны уму-разму.

А однажды даже пел дуэтом с одним известным на всю страну певцом. Подпевали им Жданов и... сам Сталин, который умудрялся еще и дирижировать хором. Как видно, даже здесь не мог никому доверить управление... Что же касается их личных отношений, то Сталин не только не считался с Ворошиловым, но постоянно выказывал ему пренебрежение и недоверие. Существует даже легенда, согласно которой в 1949 году была предпринята попытка арестовать жену Ворошилова, которая, как и жена Молотова, была еврейкой.

Однако Ворошилов и не подумал подчиняться явившимся к нему чекистам и, выхватив из ножен шашку, выгнал их из дома. А потом долго сидел у окна с пулеметом.

Но... все это сказки, никто не собирался арестовывать жену Ворошилова, а иначе, надо полагать, чекистов вряд ли бы остановила какая-то там шашка. И тем не менее некоторые его родственники оказались по ту сторону колючей проволоки, а сам Климент Ефремович попал в разряд шпионов. Случилось это после того, как на одном из заседаний командующих флотами он выступил с весьма странной, с точки зрения бывшего военного министра, речью. И Сталин с нескрываемым презрением и злостью сказал: «Не понимаю, для чего хочется товарищу Ворошилову ослабить Советский Военно-морской флот».

Как и обычно, после заседания его участники по приглашению Сталина отправились смотреть кино. В просмотровом зале стояли столики с вином и закуской. Столиков не хватало, но ни один из приглашенных не сел к Ворошилову, весь вечер пребывавшему в одиночестве. Когда зажегся свет, Сталин подошел к одиноко стоявшему Ворошилову и положил ему руку на плечо.

— Лаврентий, — взглянул он на главного палача. — Надо нам лучше заботиться о Ворошилове. У нас мало таких старых большевиков, как Клим Ворошилов. Ему нужно создать хорошие условия.

Гости затаили дыхание, ибо всем было прекрасно известно, как «заботился» о старых большевиках Берия. И, надо полагать, многие из них в душе уже попрощались с обреченным маршалом.

Сталин еще больше отдалил от себя Ворошилова и, объявив его английским шпионом, перестал приглашать на заседания Политбюро. Случалось, «английский шпион» сам звонил А. Поскребышеву и униженно просил: «Узнайте, пожалуйста, можно ли мне приехать на заседание Политбюро?»

И тем не менее именно Ворошилов председательствовал на последнем заседании XIX съезда партии и закрывал этот съезд. Более того, он был избран в состав расширенного Президиума ЦК КПСС и в состав Бюро Президума из девяти человек. И именно он оставался вторым после Молотова человеком, который продолжал обращаться к Сталину на «ты».

Конечно, только сам Сталин смог бы ответить на вопрос: чем же ему не угодил Ворошилов. И все же, думается, что, преследуя его, он таким образом срывал зло на самого себя. Поскольку держать в военных министрах столь бездарного человека мудрый правитель вряд ли бы стал. Ну а не тронул он его, видимо, все же из-за сентиментальности. И ничего в этом странного нет, ибо, по утверждению психологов, жестокие люди весьма часто страдают сентиментальностью. Сталин старел, и хотел он того или нет, но Ворошилов напоминал ему о его молодости...

Что ж, все правильно, с некоторых пор Сталин возненавидел старого приятеля точно так же, как он возненавидел Молотова, а теперь еще и Микояна, и тот самый человек, о которым слагали песни и именем которого называли города, оказался на краю глубокой пропасти. Сталинской. И в словах вождя об «английском шпионе» не было ни малейшей иронии. Сталин и на самом деле считал его таковым.

Как и с Молотовым, ему было сложно одним махом расправиться с человеком, который с его же подачи занимал самые высокие кресла. И тогда Сталин, откровенно издеваясь над бывшим наркомом обороны, назначил действующего члена Политбюро... председателем ДОСААФ! Дальше катиться было уже некуда, и следующим пунктом назначения для Ворошилова должен был стать, по всей видимости, архипелаг ГУЛАГ. Однако до этого дело так и не дошло...

Что-же касается Маленкова, то он своего добился, и после расстрела Вознесенского и Кузнецова его влияние в партийном и государственном руководстве страны значительно возросло.

Сталин все дальше отодвигал от себя старую гвардию, и когда в декабре 1949 года «Правда» начала публиковать большие статьи членов Политбюро, посвященные 70-летию Сталина, первой из них была опубликована статья малограмотного Маленкова и только потом — издававшего «Правду» еще в 1912 году (вместе со Сталиным) Молотова.

Что же касается задействованных в «ленинградском деле» Булганина, Хрущева и Берии, то именно они входили в ближайшее окружение Сталина в последние годы его правления. И, если верить Судоплатову, он не только доверял им, но и был ими доволен.

А вот о своих преемниках он уже перестал говорить. Слишком уж все эти люди уступали по своим дарованиям расстрелянным Вознесенскому и Кузнецову. Потому так часто и обращался к своим «слепым котятам» с грустными словами: «Погибните вы без меня...» Возможно, была еще одна причина его молчания. Назвав очередного претендента на трон, он спровоцировал бы таким образом новые разборки среди остальных фаворитов. Был самый разгар «холодной войны», и он очень опасался, что Запад воспользуется этим и постарается ослабить страну. Потому и молчали газеты о «ленинградском деле» и новоявленных врагах Родины.



ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

21 декабря 1949 года в обстановке небывалой пышности было отмечено 70-летие вождя. Снова были овации, речи и славословие. Как всегда. Вот только Сталин был другим. Усталый и не очень хорошо себя чувствовавший, он без всякой радости смотрел на бесновавшихся подданных. И глядя в кадрах кинохроники на его отрешенный вид, создается впечатление, что в эти минуты он находился очень далеко от всей этой суеты.

И, как знать, не вспомнил ли он Эклезиаста и его изречение «мудрый умирает наравне с глупым»? Да и что толку от всего его величия и мудрости, если и он, как все эти радовавшиеся рабы, превратится в прах? И довольно скоро... Но Эклезиаст Эклезиастом, а даже в эти дни и на самом деле уставший от суеты и томления духа Сталин не принадлежал себе и был занят отнявшим у него немало нервов Мао Цзэдуном.

И прежде чем рассказать об их довольно жестоком поединке в Москве, надо напомнить, что в конце 1940-х годов Сталин был настроен по отношению к Китаю точно так же, как он относился к нему в 1920-х и 1930-х годах. То есть отдавал приоритет игравшему в то время в этой стране первую скрипку Гоминьдану и Чан Кайши. Что же касается коммунистов и Мао, то они, по его мнению, должны были, по возможности, приспосабливаться к этим реалиям.

В 1937 году Сталин заключил с Чан Кайши соглашение, в котором он признавал его национальным лидером и сумел обеспечить безопасность своих восточных границ. Ну а поскольку и после победы над Японией ничто не предвещало скорых изменений в Китае, Сталин заключил с Чан Кайши новый договор о дружбе и союзе. Пусть и весьма неохотно, но компартия Китая признала независимость Монголии под протекторатом Москвы, уступила собственность на Маньчжурскую железную дорогу и портовые сооружения в Дайрене и военно-морскую базу в Порт-Артуре.

Однако Сталина мало волновали чувства Мао, и он настаивал на том, чтобы коммунисты возобновили сотрудничество с Чан Кайши времен войны и всячески отговаривал их от идеи превращения Китая или даже его части в коммунистическое государство. Стараясь таким образом, всячески ослабить подозрения американцев и избежать продления сроков пребывания их войск на территории страны.

Однако сам Мао, который куда лучше Сталина знал слабость националистического режима Чан Кайши, считал, что Сталин преувеличивает обязательства американцев и совершенно не понимает той силы, которую представляли коммунисты в Китае. Что, в конце концов, признал и сам Сталин, который в беседе с Джиласом сказал: «Когда закончилась война с Японией, мы пригласили китайских товарищей договориться о том, как нам найти modus vivendi с Чан Кайши. На словах они с нами согласились, но фактически, когда вернулись домой, сделали по-своему. Они отмобилизовали армию и перешли в наступление. События показали, что правы были не мы, а они».

Да, все так, и Сталин действительно не ожидал ни столь крупных успехов коммунистов, ни того, что Вашингтон допустит подобное развитие событий.


* * *

1 октября 1949 года была провозглашена Китайская Народная Республика, и один из самых выдающихся политических деятелей Китая Чан Кайши был вынужден перебраться на Тайвань.

На следующий день «Правда» без особого восторга сообщила о событиях в Китае. Столь замедленная реакция Москвы означала только одно: Сталин не собирался придавать победе китайских коммунистов очень уж важного значения, и в дни подготовки к его юбилею ему совсем не хотелось во весь голос славить еще одного коммунистического лидера. Похоже, в те дни он больше думал не о новой победе коммунистов, а о том, насколько управляемы эти самые коммунисты будут. Китай не Югославия, и считаться с ним придется всем.

Что же касается самого Мао, то, натолкнувшись на откровенное американское неприятие, он сделал окончательный выбор в пользу Советского Союза. Впрочем, ничего другого ему и не оставалось. Именно победивший в войне Советский Союз должен был стать для него на первое время своеобразным щитом, укрывшись которым, он смог бы наконец заняться мирным строительством.

Сталин пригласил Мао на юбилей, и, как говорили, ожидал встречи с китайским лидером с некоторым беспокойством. В свое время он много писал о Китае и его революции, но совершенно не знал ни истории, ни культуры этой восточной страны. И направлявшийся в Москву восточный владыка представлял для него определенную загадку.

Ожидая этой встречи, Сталин не мог не задаваться естественным для него вопросом: кем же он был, этот самый Мао? Развлекавшийся марксизмом оригинал? Если так, то с ним будет трудно. Второй Тито, чья вызывающая непокорность привела к тому, что Югославия оказалась в полной изоляции от коммунистического лагеря и добавила ему головной и душевной боли? Головной — за страну, душевной — за себя самого, давно уже отвыкшего от какого бы то ни было неповиновения.

Если так, то тоже ничего хорошего. Мао являлся вторым по значимости лидером коммунистического мира и одним из немногих, кто пришел к власти без помощи Кремля. А чем это кончалось, Сталин уже успел познать на примере той же Югославии. Помимо всего прочего, Мао испытывал самые отрицательные чувства к учившимся в Советском Союзе китайским студентам. Да и его полнейшее безразличие к своему соседу во время наступления немцев на Москву не могло не вызывать у Сталина известной настороженности к нему.

Вряд ли какие-то особенно дружеские чувства по отношению к советскому вождю испытывал и сам Мао. И по сей день тот не верил в его силу и подписывал договоры с его злейшим врагом. К сожалению, их встречи не протоколировались, и восстановить их можно только по рассказам известного советского китаеведа Н.Т. Федоренко, который выступал в роли переводчика, и кое-каким воспоминаниям принимавших в них участие людей.

Не было и киносъемок, а было бы очень интересно взглянуть, как вели себя эти совершенно разные по своей культуре и менталитету лидеры огромных стран. Особенно если вспомнить, что Мао любил сыпать цитатами из Конфуция, а прекрасно помнивший классику марксизма-ленинизма Сталин предпочитал в то время цитировать только самого себя.

Сталин принял Мао в присутствии членов Политбюро. Он поприветствовал его как «лучшего сына китайского народа» и повторил ту самую фразу, которую совсем недавно говорил Лю Шаоци:

— Теперь вы — победитель, а победитель всегда прав. Так уж повелось...

В ответ Мао поведал древнюю легенду о двух святых, которых Бог послал

на Землю и которые унесли две очень мешавшие людям горы. В современном Китае, продолжал Мао, и сейчас на китайский народ снова давят две горы: феодальная и империалистическая. Сталин едва заметно улыбнулся. Тайную суть иносказаний китайского лидера надо было понимать так, что и теперь для устранения этих самых гор Богом посланы двое святых: он сам и Сталин.

Принимая игру, Сталин заверил Мао, что ничего страшного в этом нет и вместе они справятся с любыми горами.

— Ну а что вам все-таки хотелось бы получить? — поинтересовался он.

— Нечто такое, — ответил после недолгого раздумья Мао, — что не только аппетитно выглядит, но и действительно приятно на вкус...

Когда Федоренко перевел эту фразу, Берия засмеялся. Слегка покачав головой, Сталин спросил Мао:

— И все-таки?

Не желавший раньше времени открывать свои карты, тот ответил цветастой фразой в восточном стиле, которая больше скрывала, нежели приоткрывала.

Сталин не стал настаивать и спросил гостя, имеется ли в Китае собственная метеорологическая служба и не даст ли он разрешение на перевод его трудов в СССР. На самом же деле он прекрасно понимал, какого ответа ждал от него Мао. И, конечно, китайский лидер очень рассчитывал, что Москва аннулирует подписанный с Чан Кайши Договор о советско-китайской дружбе и заключит новый. Уже с ним. Однако Сталин не спешил. И формальные основания у него на сохранение статус-кво были, поскольку договор с Чан Кайши вытекал из достигнутых в Ялте трехсторонних соглашений. Потому без обиняков и сказал, что отказ хотя бы от одного пункта даст США и Великобритании законные основания поставить под вопрос и другие параграфы, в частности те, которые касались советских прав на бывшие владения Японии на Курилах и Южном Сахалине.

Сталин говорил достаточно твердо, как бы сразу же давая Мао понять: если он хочет новых отношений с Москвой, то они будут строиться на его условиях. Тем не менее, подсластил Сталин пилюлю, никто не может помешать правительствам их стран в неформальном рабочем порядке наполнить подписанный документ более современным содержанием.

Мао помрачнел: и здесь с ним говорили с позиции силы. Впрочем, чему удивляться, и не он ли сам сказал после инцидента в Сиани в далеком 1936 году: «Наши отношения со Сталиным — это отношения отца и сына. Или кошки и мышки». И ошибался. Никакой игры с лидером китайских коммунистов

Сталин тогда не вел, он преследовал свои интересы, но его злейшего врага, Чан Кайши, от смерти тем не менее спас.

Случилось же это так. В результате заговора Мао с предавшими Чан Кайши генералами генералиссимус был арестован в Сиани, и Мао ждал, когда заварившие эту кашу генералы сами уберут Чан Кайши. Но... так и не дождался... После ареста Чан Кайши обстановка в стране резко обострилась, и Гоминьдан требовал карательного похода на Сиань. Однако многие трезвомыслящие китайские политики были против. Не был заинтересован в новой вспышке гражданской войны и Сталин, поскольку любая эскалация военных действий неизбежно вела к срыву объединения национальных сил, для которого он уже сделал немало.

В декабре 1936 года «Правда» опубликовала статью, в которой в довольно резкой форме осудила сианьское восстание и призвала к мирному разрешению конфликта. Ну а после того как Коминтерн направил в ЦК КПК прямые директивы прекратить дальнейшее противостояние, китайским коммунистам не оставалось ничего другого, как только дать отбой. В результате всех этих действий Чан Кайши вышел на свободу и в сопровождении одного из предавших его военных отправился в Нанкин.

После освобождения Чан Кайши снова заговорил о создании единого с КПК военного фронта борьбы против Японии. Но выдвинул непременное условие: главнокомандующим и лидером страны должен оставаться он. И, стиснув зубы, Мао был вынужден пойти на это. Вот тогда-то он и произнес свою знаменитую фразу о «кошке с мышкой». Трудно сказать, вспомнил ли он ее после беседы со Сталиным, но «Мышкой» оставаться явно не собирался. К этому времени Мао был уже закаленным политическим бойцом, чтобы так вот сразу сдаваться. Да, от его отношений со Сталиным во многом зависело признание Китая другими странами и его будущее.

И тем не менее он приехал не обижаться, а получать. Получать то, что поможет его стране выстоять. А все остальное было уже не важно. Во всяком случае, пока. И ему надо было разбиться, но заставить этого маленького человека с желтыми кошачьими глазами пойти на уступки! Да и зачем тогда нужна была революция, если Китай и впредь останется подчиненной страной! А одному ему, без поддержки Советского Союза, конечно же, не выплыть...

Сделав вид, что он не совсем понял, о чем речь, Мао снова перешел к иносказаниям, из которых Сталин с удивлением узнал, что уважать Ялтинские соглашения, конечно же, надо и все же следует вызвать в Москву Чжоу Эньлая... для проработки договора. Но уже с ним, лидером китайских коммунистов Мао Цзэдуном...

Сталин был недоволен такой настойчивостью, но точки над «i» ставить не спешил, и следующие две недели Мао провел... на его даче. Предоставленный самому себе, Мао очень напоминал в те дни пленника. По каким-то причинам запланированная на 23 декабря встреча со Сталиным не состоялась, и вот тогда-то Мао впервые за все время нахождения в Москве потерял свое лицо. В ярости стуча кулаком по столу, он кричал навестившим его дипломатам:

— У меня здесь всего три дела: есть, спать и облегчать желудок!

Через два дня Сталин позвонил ему, и на этот раз Мао сам уклонился от встречи под благовидным предлогом. А когда, в конце концов, он позвонил в Кремль, то услышал, что «Иосифа Виссарионовича нет на месте». И кто знает, сколько бы еще времени продлился этот византийский поединок не желавших уступать друг другу владык, если бы западные журналисты не заговорили об... аресте китайского лидера.

Сталин приказал направить к гостю корреспондента ТАСС, и в беседе с ним Мао дал ясно понять, что пробудет в Москве ровно столько, сколько потребуется для достижения соглашения со Сталиным. И... Сталин сдался. 2 января 1950 года Молотов сообщил Мао, что Чжоу Эньлай может выезжать в Москву и что вместо старого договора с Чан Кайши будет подписан новый.

— А как же Ялта? — не скрывая иронии, спросил Мао у Сталина.

— К черту Ялту! — последовал короткий и четкий ответ.

Почему Сталин не выдержал и не укротил, по своему обыкновению, строптивого? Только потому, что он прекрасно понимал ту огромную роль, какую Китай уже очень скоро будет играть на Востоке, и очень опасался, что отвергнутый и обиженный им Мао пойдет на сближение с Западом. И страстное желание той же Великобритании установить с Китаем дипломатические отношения для него уже не было секретом. Да и с перебравшимся на Тайвань Чан Кайши тоже все было ясно. Какие бы он ни выдвигал лозунги, Америка без особого сожаления сдала его, а для Сталина это было пока еще главным...

14 февраля 1950 года Чжоу Эньлай и Вышинский в присутствии Сталина и Мао подписали новый Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи между СССР и КНР. После подписания договора Сталин, против своего обыкновения и всех дипломатических протоколов, отправился на банкет в гостиницу «Метрополь». Служба охраны установила специальную перегородку из пуленепробиваемого стекла, которое, в конце концов, по просьбе Мао убрали.

Что же касается самих переговоров, то они были мучительными, и, по словам Н. Федоренко, комната, где они велись, напоминала «сцену из какого-то демонического спектакля».

Мао настаивал на том, чтобы СССР помог Китаю в случае нападения на него США. Сталин соглашался, но, в свою очередь, требовал включить в этот параграф следующее условие: «В случае объявления сторонами состояния войны». Но больше всего Мао вывело из себя желание Сталина получить привилегии в Синьцзяне и Маньчжурии. Но как бы там ни было, отправившийся домой Мао был доволен: под новое положение Китая в мире подведен прочный фундамент.

Разгадал ли Мао Сталин? Да кто его знает, может, и разгадал, и отныне он стал для него кем-то вроде китайского Емельяна Пугачева. А вот сам Мао жаловался своим ближайшим сподвижникам: «Он не поверил нам. Он решил, что наша революция — фикция».

Вполне возможно, что китайская революция и была для Сталина «фикцией», но то, что новый договор между СССР и Китаем оказал заметное влияние на политический климат и заставил сторонников «холодной войны» задуматься, несомненно...

Что же касается самого договора, то он производил двойственное впечатление. С одной стороны, КНР обязана была помогать СССР в случае незаконного применения против него силы Японией или «любым другим государством, которое, прямо или косвенно, объединится с Японией в актах агрессии». С другой — Китай не получил никакой гарантии советской помощи в случае поддержанного американцами нападения на него Чан Кайши.

Тем не менее и Сталину пришлось пойти на уступки, которые выразились в согласии Москвы передать Пекину советскую часть собственности Маньчжурской железной дороги после заключения мирного договора с Японией не позже 1952 года. То же самое касалось Порт-Артура и Дайрена.

Конечно, Сталин отдавал эти принадлежавшие Российской империи территории и снова отошедшие к СССР после победы над Японией, стиснув зубы. Но за окнами стоял не 1943 год, и даже Сталин начинал понимать, что с Китаем нельзя обходиться так, как он поступил с Югославией. Словно издеваясь над Сталиным, Мао попросил дать ему политического советника, которого он так никогда и не дождался.

Как это ни печально для «великого друга всех китайцев», но Сталин тогда не понял, что именно успехи Мао ослабили такие колониальные страны, как Англия, Франция и Голландия, и что благодаря именно ему они могут распространить свое влияние в Азии.

Во многом это происходило все из-за той же догматической приверженности Марксу и Ленину, и вместе со всем своим далеко не самым умным окружением Сталин весьма скептически относился к коммунистам страны, где не было рабочего класса. Возможно, именно поэтому Сталин до самого последнего момента рассматривал китайскую революцию только как национально-освободительное движение и движение за аграрную реформу и не верил ни в какую революцию. Хотя при желании мог вспомнить слова теперь уже не так им любимого Ленина о том, что «дело не в состоянии экономического и социального развития страны, а в революционном потенциале и революционной ситуации».

И по сей день неизвестно, обсуждал ли Сталин с Мао свои взгляды на коммунистическое будущее Азии. А вот думать об этом, конечно же, думал. Поскольку вряд ли можно поверить в такое совпадение, как признание Москвой 8 января правительства Хо Ши Мина, который тоже был в Москве по случаю великих празднеств.

Тем не менее признавать КНР официально Сталин не спешил. Хотел увидеть, чем закончится Гражданская война в Китае. Добавил ему забот и третий азиатский лидер, который оказался в Москве по случаю юбилея Сталина: глава Северной Кореи — Ким Ир Сен. После войны с Японией дислокация советских и американских войск в Корее предопределила создание в ней двух разных политических структур, и корейская нация была в угоду большим политикам разделена надвое.

Но как только советские и американские войск ушли, Ким Ир Сен принялся вынашивать планы установления своего господства над всей страной.

И корейский лидер воспользовался удобным случаем, чтобы заручиться согласием Сталина на организованное коммунистами восстание в Южной Корее и свержение проамериканского правительства Ли Сын Мана.

Сталин с обещаниями не спешил и попросил Ким Ир Сена еще раз обдумать все «за» и «против» американского вмешательства в корейские дела. Вряд ли горевшему желанием побыстрее начать войну Ким Ир Сену понравилось столь прохладное отношение Сталина к его затее, и он обратился за советом к Мао, заверив его, что вся операция пройдет очень быстро и американцы просто-напросто не успеют вмешаться. Тот обещал помочь. И отнюдь не потому, что горел желанием помочь своим азиатским братьям. В какой-то степени его успокоило сделанное 12 января 1950 года заявление государственного секретаря США Ачесона, исключившего район Тихого океана из сферы американских обязательств. И Мао полагал, что американцы расценят войну как внутренние дела самих корейцев.

В конце концов, Сталин тоже попадется на эту удочку, но пока он весьма сдержанно отнесся к идее Ким Ир Сена, поскольку очень опасался возможного конфликта с американцами. В отличие от того же Мао Цзэдуна, которого совершенно не смущало наличие у США ядерного оружия и для которого эта страна так и осталась «бумажным тигром».

А вообще же, откровенно говоря, создается впечатление, что никто из видных политиков того времени так толком и не понимал, что же происходит в мире и чем может закончиться даже самый небольшой конфликт. Общим же для всех было только одно: их полнейшее нежелание снова воевать... И тем не менее воевать пришлось. 25 июня 1950 года в 4 часа 40 минут утра вооруженные и обученные советскими инструкторами северокорейские войска начали свое победоносное наступление на Сеул. Началась корейская война.

Как поговаривали знающие люди, успокоенный заявлением Ачесона, Сталин все же дал Ким Ир Сену согласие на проведение военной операции с целью объединить полуостров. Правда, через Молотова и с условием прежде всего заручиться поддержкой Мао. «Если ты получишь по зубам, — якобы сказал ему в Москве Сталин, — то я и пальцем не пошевелю!»

Прибывший в конце апреля в Пекин Ким Ир Сен и не подумал ставить своего китайского «друга» в известность. Мао задумался. В случае чего, выручать корейского лидера из беды пришлось бы ему. Он попросил Сталина подтвердить его согласие на открытие военных действий. Москва так и сделала, но в своей ответной телеграмме Сталин подчеркнул: «Окончательное решение этого вопроса должно быть принято корейскими и китайскими товарищами совместно».

Мао попал в сложное положение. Он готовил вторжение на Тайвань и не имел никакого желания распылять свои силы. Но в то же время отказ поддержать Ким Ир Сена сорвал бы все его планы. Да и как он мог ответить отказом, если в Маньчжурии вместе с его бойцами сражалось 100 тысяч корейских солдат...

Тем временем северокорейские войска заняли Сеул. Несмотря на победу, сам Мао никакой эйфории не испытывал: северокорейская армия была очень растянута, а значит, уязвима. И Мао очень опасался, что этим воспользуются американцы, а их возможная победа разогреет их аппетит. Он предупредил о возможной катастрофе Ким Ир Сена. Однако тот, как и сам Сталин, не обратил на его опасения никакого внимания.

Тем не менее 4 августа 1950 года на заседании политбюро Мао впервые поставил вопрос о военной помощи Пхеньяну. Он понимал, что Ким Ир Сена не остановить уже ничем, и снова заговорил о том, что опомнившиеся американцы, в конце концов, возьмутся за дело со всеми нежелательными для Китая последствиями. И опасался он не зря. Утративший свои позиции в Китае Вашингтон не мог допустить поражения еще и на Корейском полуострове и пришел на помощь созданному им режиму. С благословения... Совета Безопасности ООН, данного без участия советских представителей, который они проспали.

15 сентября американские войска высадились в Инчоне и в результате мощного контрнаступления заняли Пхеньян. Перепуганный Ким Ир Сен буквально молил Мао и Сталина о помощи, и советский вождь снова обещал ему помочь, но... только после Мао. Сталину было над чем подумать. Берлинский кризис, победа Мао и, наконец, война в Корее взволновали Запад, который во весь голос заговорил о коммунистической агрессии. И, конечно, он не ожидал такой реакции Америки, которая кинулась защищать Южную Корею.

Верный своей подпольной тактике, он отозвал из Кореи всех советников из СССР, чтобы не дать повода говорить о советском вмешательстве. А когда Хрущев предложил послать на помощь Ким Ир Сену Малиновского, вождь отреагировал «исключительно враждебно».

После того как американцы взяли Пхеньян и в некоторых местах вышли на границу с Китаем, положение еще больше осложнилось. Тем не менее и на этот раз Сталин делал все возможное, чтобы не ввязаться в войну. И как знать, не он ли убедил Чжоу Эньлая, прилетевшего к нему в Сочи после того как американцы продолжили свое наступление к китайской границе вдоль реки Ялу, выступить на стороне окончательно павшего духом Ким Ир Сена. Сегодня уже никто не скажет, о чем они говорили, но Сталину удалось перевести стрелки на Пекин, и корейская война превратилась в жестокое столкновение между США и Китаем, а не Россией.

Таким образом, Сталин сумел исправить свою же ошибку и повернуть всю ярость Вашингтона против Китая, который потерял в боях почти миллион человек. И все же 30 китайских дивизий вместе с северокорейскими войсками не только изгнали захватчиков со своей земли, но и продвинулись на 100 километров южнее 38-й параллели, по которой проходила демаркационная линия.

Как того и следовало ожидать, моральный дух воюющих неизвестно за что американских солдат быстро падал, и летом 1951 года для Сталина наступил самый решительный и в то же время самый опасный момент. Поскольку он очень опасался, что начинавшие уставать от войны американцы пустят в ход ядерное оружие. О чем весьма прозрачно намекнул сам Трумэн. Что оставалось делать? Только одно: не дать американцам проиграть! Целых два года стороны вели упорные и тяжелые переговоры, и все это время на Корейском полуострове продолжала литься кровь.

Причем сферы влияния разделились, и если в воздухе безоговорочное прё-имущество имела американская авиация, то на земле господствовали китайские «добровольцы». Что было закономерным: воевать в джунглях было куда как сложно. И надо отдать Сталину должное, он сделал все возможное, чтобы стороны пришли к достойному для себя компромиссу. Который, в конце концов, и был найден, но уже через несколько месяцев после смерти Сталина.

Как это ни удивительно, но корейская война принесла Сталину два совершенно противоположных результата. Он проиграл на Востоке, где США сблизились с Японией, и выиграл в Европе. И по мере того, как США увязали в войне в Корее, а в самой стране разгоралась антикоммунистическая истерия, западные союзники США начинали относиться к своему заокеанскому партнеру со все более возрастающим недоверием.

На Западе уже начинали понимать, что Вашингтон намерен идти дальше обычного сотрудничества, и очень опасались, что он развяжет третью мировую войну, на этот раз ядерную. И подписавшие Стокгольмское воззвание за запрещение атомного оружия миллионы европейцев считали истинным агрессором не коммунистов, а Америку. В свою очередь, Вашингтон проявлял открытое недовольство своими западными партнерами, которые только критиковали и совсем не помогали в войне.

И Сталин в своих «Экономических проблемах социализма» вряд ли так уж был далек от истины, когда писал, что противоречия и конфликты внутри империалистического блока ничуть не меньше, нежели между капитализмом и социализмом. Использовать же эти противоречия он намеревался при перевооружении Германии.

Несмотря на созданную американцами атомную бомбу, он был все еще силен. И те несколько союзных дивизий, образованных в апреле 1949 года НАТО, вряд ли могли противостоять мощным советским армиям в Центральной и Восточной Европе. И когда на создание ФРГ Сталин ответил образованием ГДР, никто даже не возразил. И тем не менее он дважды предлагал отказаться от Восточной Германии, если разделение страны являлось препятствием на пути ремилитаризации Германии. Выполнил бы он свое обещание или это был очередной маневр, сегодня уже не скажет никто...



ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Убийство Михоэлса, арест ключевых фигур ЕАК и разгон самого комитета были, по существу, лишь первыми ласточками в проводимой Сталиным по отношению к евреям политике. Впрочем, дело было уже не в евреях, а вернее не только в них. Да, Советский Союз в первой арабо-израильской войне занял нейтральную позицию. Что же касается советских евреев, то все они были на стороне своих соплеменников. И не случайно один из видных политиков с восхищением восклицал: «Здорово наши бьют арабов!» А другой не менее видный ученый отдал значительную часть Сталинской премии московской синагоге.

Понятно, что такие проявления еврейского патриотизма, который преподносился как «национализм», не нравились вождю. В его стране патриотизм мог быть только один: советский. «Еврейский национализм» все чаще противоставлялся «советскому патриотизму», и обеспокоенный таким положением дел ЦК принял специальное решение — ограничить число евреев, занятых на руководящих постах.

Многие евреи были переведены на более низкие посты, некоторые уволены, и, в конце концов, идущая полным ходом кампания низкопоклонства перед заграницей переросла в борьбу против «еврейского национализма» под общим громким лозунгом наступления на космополитизм. Да и как не перерасти, если вождь получал письма следующего содержания.

«Товарищ Сталин! — писала Сталину сотрудница «Известий» Анна Бегичева. — В искусстве действуют враги. Жизнью отвечаю за эти слова! Виновники дезориентации театров... группа ведущих критиков, замаскировавшихся космополитов, формалистов, занимающих основные позиции в критике, направляющих мнение недалеких руководителей даже таких газет, как «Советское искусство» и «Известия». Их главари: Юзовский, Мацкин, Гурвич, Малюгин, Бояджиев, Варшавский, Борщаковский, Гозенпуд, Альтман. Эти критики поднимают низкопробные пьесы, пристраивают в театры таких пасквилянтов на нашу действительность, таких ловкачей и дельцов, как Масс, Червинский, братья Тур, Прут, Финн, Ласкин и проч. Космополиты пробрались в искусстве всюду. Они заведуют литературными частями театров, преподают в вузах, возглавляют критические объединения: ВТО, Союза писателей, проникли в «Правду»... «Культуру и жизнь»... в «Известия»...

Эта группа крепко сколочена. Скептицизмом, неверием, презрительным отношением к новому они растлевают театральную молодежь и людей недалеких, прививая им эстетские вкусы, чему, кстати, очень помогают пошлые заграничные фильмы, заливающие экраны (низкопоклончество перед Западом, отрицательное отношение к явлениям нового в нашей жизни).

...Бороться с ними трудно. Они уважаемы и занимают ответственные посты. Людей, осмеливающихся выступать против них, подвергают остракизму через своих приверженцев и ставленников во всех нужных местах, создают вокруг протестующих атмосферу презрения, а их принципиальную борьбу расценивают как склочничество.

Вокруг советских партийных пьес сознательно устраиваются заговоры молчания. На спектакли «Великая сила», «Хлеб наш насущный», «Обида», «Московский характер» эти знатоки не рекомендовали писать рецензии, а в газете слушались их «квалифицированные советы».

...Все эти космополиты-деляги не имеют любви к советскому «мужичьему» (Юзовский о Л. Леонове) искусству. У них нет национальной гордости, нет и идей, и принципов, ими руководит только стремление к личной карьере и к проведению европейско-американских взглядов о том, что советского искусства нет. Эти «тонкие» ценители страшно вредят, тормозят развитие искусства.

...Товарищ Сталин! Личных интересов я уже не имею. Мне — 50 лет. Жизнь прожита, даже мое богатырское здоровье больше не выдерживает той борьбы, которую я честно веду с врагами в искусстве всю свою сознательную жизнь. Лично я ничего не достигла, потому что меня хоть и считали везде талантливой, но отовсюду изгоняли за нетерпимый характер.

Иголкою копаю колодезь, но тем радостнее бывает, когда вдруг брызнет из него животворящая вода, если Ваше око направляется в ту сторону.

Пьесы Ромашова «Великая сила», Сурова — «Обида», Софоронова — «Московский характер», Леонова — «Ленушка» считаю достижением в драматургии, созданием новых путей в советском искусстве. За них боролась открыто, зная, что за мною стоит человек, в чистое ленинской учение которого я верую и исповедую всем сердцем и умом. Это и давало мне убеждение в моей правоте и силу в борьбе. Как я радуюсь, что не ошиблась!»

Как видим, написано на совесть! Прямо-таки крик израненной души! Вот только отнюдь не Бегичевской, а... Александра Александровича Фадеева и тусующейся вокруг него компании.

И дело было не только в художественных достоинствах пьес Сурова и Леонова, а в том, что все эти критики стояли в оппозиции к возглавляемому Фадеевым Союзу советских писателей. Фадеев прекрасно знал, что образовавшимся при ВТО объединением критиков Центральный Комитет интересовался еще в 1946 году. И уже тогда его члены стали задаваться в общем-то закономерным вопросом: почему из 29 критиков всего 6 русских, а все остальные евреи? Тогда их не тронули. А вот в 1949-м о них вспомнили, и в феврале Д.Т. Шепилов, заведующий отделом агитации и пропаганды ЦК, сообщил Маленкову о поведении на одном из собраний критика Я. Варшавского. И выходило так, что антипатриотическая группа критиков пыталась организационно оформиться (а возможно, и оформилась) на идейной платформе, глубоко враждебной советским порядкам и социалистической культуре. «Об особых сборищах антипатриотической группы в «Арагви», — сообщал в конце письма Шепилов, — я сообщил т. Абакумову».

В январе 1949 года ЦК направил в обкомы, крайкомы и ЦК союзных республик секретное письмо. Содержавшееся в нем постановление предупреждало местное руководство об открытии очередной «охоты на ведьм». Ну а о том, кто именно должен был стать этими самыми ведьмами, стране поведала «Правда», опубликовавшая 28 января статью под неброским заголовком «Об одной антипатриотической группе театральных критиков».

И началось! «Задачей этой кампании, — писал автор известной книги «Еврейский вопрос в эпоху Сталина», — было вытеснение представителей еврейской интеллигенции из всех пор советской жизни...»

Подготовивший немало провокаций в своей жизни Сталин знал, что делал. Из всего возможного он, с точностью ворошиловского стрелка, выбрал, наверное, самое уязвимое место советской жизни. Причем душил он не евреев, нет! И в одобренной им статье речь шла не о детях Сиона, а о... «группе театральных критиков», которые и являлись теми самыми «безродными космополитами», против которых разворачивалась борьба по всей стране.

Что и говорить, обвинение страшное! Особенно если учесть, что и сейчас девять из десяти человек вряд ли знают, что это такое. А тогда слово «космополит» значило то же самое, что враг народа. Только меньшего калибра. Потому этих самых «космополитов» не расстреливали и чаще всего даже не сажали, а подвергали публичным экзекуциям в форме осмеяния в печати и изгнания с насиженных рабочих мест. Били в основном евреев. И все же антисемитизм во всех его проявлениях, тайных и явных, не мог представлять собой в тех условиях нечто самодовлеющее. И уж, конечно, ни в коем случае не являлся первопричиной, а был скорее одним из классических признаков ужесточения тоталитарного режима.

Исходным же пунктом всего происходившего в советской империи в конце 1940-х годов был вызванный внешними («холодная война») и внутренними (борьба за власть) факторами очередной приступ сталинской паранойи.

Вот только паранойя ли это была? В Америке Михоэлс и Фефер встречались не только с Ч. Чаплиным, Т. Драйзером и А. Эйнштейном, но с такими сионистскими лидерами, как будущий президент Израиля X. Вайцман, руководитель Всемирного еврейского конгресса Н. Гольдман и глава масонской ложи «Сыны Сиона» С. Вайз.

Встретились они и с Д. Розенбергом, одним из лидеров еврейской благотворительной организации «Джойнт», где обсуждались вопросы создания еврейской автономии в Крыму. И как позже рассказывал Фарер, миллионер был предельно откровенен. «Крым, — сказал он, — интересует нас не только как евреев, но и как американцев, так как Крым — это Черное море, Балканы и Турция».

И как пишет С. Семанов в своей книге «Сталин: уроки жизни и деятельности», «сионисты» из ЕАК стали уже распределять места в будущем правительстве Крыма, и Михоэлс фигурировал у них как «наш президент»! «Из новейших публикаций, — констатирует Семанов, — стало очевидным, что ЕАК, и особенно его глава С. Михоэлс, стали в первые послевоенные годы играть роль нечто вроде государства в государстве.

Они требовали от местных властей, прежде всего на Украине и в Белоруссии, возвращения для вернувшихся из эвакуации евреев погибшего имущества или денежной выплаты вместо него, внеочередного предоставления жилья, устройства на работу и т.п. Это вызывало раздражение у граждан других национальностей, советские органы сообщали о том в Москву. А видный деятель ЕАК И. Фарер был штатным (и давним) агентом НКВД, его «вел» комиссар госбезопасности (генерал) Райхман, а по вопросу создания еврейской республики в Крыму принимал на конспиративной квартире в Москве сам Берия».

Помимо американо-сионистских заговоров, которые повсюду мерещились вождю, была, конечно, и еще одна куда более глубинная причина гонения на евреев, свойственная практически всем революциям, которые по мере своего завершения начинали преследовать инородцев. Да, в разгар любой практически революции участие в ней огромного числа «инородцев» всегда считалось закономерно неизбежным явлением. Но как только начинался откат, как их, зачастую очень много сделавших для революции, начинали вытеснять из общественной жизни представители основного населения страны.

И если взглянуть на составленную известным российским историком В.В. Кожиновым таблицу уменьшения доли евреев на наивысшем уровне власти Политбюро, то можно увидеть, что к концу 1921 года евреи составляли в нем две трети, в 1923-м — две пятых, в начале 1926-го — менее одной трети, а затем доля их участия и вовсе упала до одной десятой.

Что же касается самого Сталина, то очень многие и по сей день считают его ярко выраженным антисемитом. Правда, в то же время почему-то забывают, что при всей своей возможной нелюбви к евреям (а почему, собственно, он их должен был любить?) Сталин был руководителем огромного государства и в первую очередь заботился об интересах этого самого государства. И будь он на самом деле врожденным антисемитом, то, придя к власти, не замедлил бы устроить в партии и стране тот самый «еврейский погром», о котором мечтал на заре своей революционной юности.

Вряд ли просидел бы на самой вершине власти Лазарь Каганович, да и имевшие еврейских родственников Молотов, Маленков, Ворошилов, Хрущев и Андреев удержались бы в своих золоченых креслах. Незавидная участь ждала бы и Берию, чья мать тоже была еврейкой. Ну и, конечно, Сталин не допустил бы, чтобы его дочь путалась сначала с Каплером, а потом вышла замуж за еврея Морозова. Вряд ли бы подпустил он к ней и занимавшихся ее образованием профессоров-евреев И.С. Звавича, Л.И. Зубка и А.С. Ерусалимского. А те же Полина Жемчужина и жена Ворошилова Екатерина (в девичестве Голда Давидовна Горбман)? Первую Сталин только попугал, вторую же не тронул вообще, хотя она была не только еврейкой, но и женой «английского шпиона».

Играла свою роль и западная пропаганда, и стоило только Сталину заменить на посту министра иностранных дел еврея Литвинова (Валаха), как сразу же последовали обвинения в антисемитизме. Ну а то, что сам Литвинов был уже не нужен вождю, никому в голову почему-то не приходило. Да и как должен был поступить в те суровые годы Сталин? Оставить на посту министра иностранных дел раздражавшего Гитлера еврея и мучиться с ним?

Но в то же время послом в США был еврей К.А. Уманский, в Великобритании — И.П. Майский. И тот же снятый «антисемитом» Сталиным Литвинов после начала войны стал заместителем министра иностранных дел и послом в США! Ничего не скажешь, пострадал! Ну а в том, что Литвинов не удержался на своем посту, виноват был лишь он сам, поскольку своими выступлениями постоянно вызывал недовольство американских властей. О чем и было заявлено Сталину. Однако «антисемит» Сталин и не подумал наказывать проколовшегося дипломата и вместо лагеря посадил его в высокое кресло депутата Верховного Совета. Не забыв при этом отвесить полновесную оплеуху Америке, заменив Литвинова на советника посольства А.А. Громыко.

И даже то, что ЕАК Сталин намеревался разогнать сразу же после войны, ни о чем не говорило. В то же время в стране были упразднены такие антифашистские комитеты, как Всеславянский, Советских ученых и Советских женщин. И никто не заговорил о гонении на славян! Как будто так и надо! Ну а то, что за ним постоянно следили... Наивно и смешно. И если с 1943 года прослушивали телефонные разговоры Жукова, Малиновского, Рокоссовского и других военачальников, то что же говорить о Михоэлсе, Фарере и компании? Да было бы удивительно, если бы в обстановке тотальной шпиономании их предоставили самим себе!

Да и что должен был делать Сталин, которому созданный с его помощью Израиль плюнул в лицо? Кланяться евреям в ножки и просить прощения? И очень хотелось бы посмотреть, как бы повели себя американцы по отношению к Израилю, займи он просоветскую позицию.

И здесь возникает другой, гораздо более интересный вопрос: а могли Сталин переломить ситуацию в свою пользу? Ведь не он, а США выступали против создания суверенного Израиля, опасаясь возникновения на Ближнем Востоке прокоммунистически настроенного государства, а начатая в 1946 году кампания против «антиамериканизма» ударила в первую очередь по американским евреям.

Думается, что вряд ли... Да и кто из советских политиков, зная ситуацию с евреями в Америке, мог предсказать именно то развитие событий, по которому они, в конце концов, и пошли? И кому могло прийти в голову, что победившая на выборах в кнессет Палестинская рабочая партия, будучи партией марксистского толка и просоветской направленности, в конечном счете выступит против союза с СССР?

И виноват ли в том, что Советский Союз проморгал Израиль, только один Сталин? В силу своих должностных полномочий этой страной занимались такие киты советской внешней политики, как Молотов, Булганин и тот же Микоян, отвечавший за поставку в Израиль оружия. В Палестине трудились сотни советских агентов, один из них, чекист Израиль Бер, стал даже... начальником оперативного отдела генштаба Израиля.

Да, все трое — Молотов, Булганин и Микоян — сполна получат от Сталина, но... что толку? Поезд уже ушел. И если в чем Сталин и был виноват, то только в том, что окружил себя далеко не самыми способными людьми, которые, в свою очередь, вряд ли могли спокойно работать, постоянно чувствуя над собой занесенную руку вождя.

Что же касается спецслужб... то мы почему-то раз и навсегда решили, что они у нас, как и все советское время, самые лучшие в мире. И по сей день мы то и дело узнаем о том, как эти самые «компетентные органы» прокалываются на каждом шагу. Так, по всей видимости, было и тогда, особенно если учесть, что в конце 1930-х годов Сталин уничтожил практически всю агентурную сеть за границей. А работали в ней профессионалы высшего класса...

Молотов, Булганин и Микоян пережили немало неприятных минут после провала в Израиле, и все же главным виновником за провал в отношении Израиля оказался ЕАК. В этом не было ничего удивительного, если учесть, что комитет создавался при непосредственном участии Берии и каждый третий из его сотрудников был работником спецслужб. Так для чего же, справшивается, он создавался?

Да что там люди, если, по словам столь компетентного человека, как П. Судоплатов, и Фарер, и Михоэлс являлись агентами НКВД и вся эпопея с ними была задумана лишь для того, чтобы выйти «на руководящие круги американской сионистской организации «Джойнт»...» И если это на самом деле так, то ничего неожиданного и уж тем более странного в обрушившихся на ЕАК репрессиях не было. Но, вполне возможно, Сталин до поры до времени был вынужден скрывать свое истинное отношение к евреям. Ну а после того, как все точки в большой политике были расставлены над «i», его прорвало. Особенно если учитывать его обострившуюся к старости и без того болезненную подозрительность. «Любой еврей-националист, — говорил он в декабре 1952 года, — это агент американской разведки. Евреи-националисты считают, что их нацию спасли США».

Но как, с другой стороны, должен был вести себя руководитель государства, который видел в этом самом государстве потенциальную «пятую колонну»? Закрыть на нее глаза? После падения в СССР тоталитарного режима сотни тысяч евреев уехали из страны. И их отъезд, по большому счету, означал только одно: нежелание жить в СССР. Что вряд ли говорило и об их большой любви к созданному большевиками государству. И происходило это не в сталинские времена. Так можно ли предположить, что тогда, в конце 1940-х годов, отцы и деды этих самых евреев пылали любовью к режиму и вскормившей его стране? Сомнительно...

Да, евреи, конечно же, пострадали, но вряд ли их страдания могут перевесить чашу весов, если на нее положить все те страдания, которые вынесли представители других национальностей в СССР. И по сей день остается загадкой, как во времена еврейского террора умудрились стать лауретами Сталинской премии евреи А.Л. Барто, Б.Я. Брайнина, М.О. Вольпин, Б.Л. Горбатов, Е.А. Долматовский, Э.Г. Казакевич, Л.А. Кассиль, П.Л. Рыжей, Л.Д. Тубельский и еще несколько десятков человек?

А кинематограф? Р.Л. Кармен, Л.Д. Луков, Ю.Я. Райзман, Г.Л. Рошаль, А.Б. Столпер, А.М. Файнциммер... Кто были все эти люди? Да все те же преследуемые в стране евреи, получавшие заодно и Сталинскую премию!

Впрочем, были и другие евреи, отнюдь не обласканные вождем. И эти пострадали, как и немногочисленные юноши и девушки из разгромленного в августе 1950 года «Союза борьбы за дело революции». А собирались они ни много ни мало убить Маленкова, который считался в еврейских кругах главным антисемитом. Но пострадал от всех этих воинствующих юнцов отнюдь не Маленков, а... сам Абакумов. Из-за своего либерализма. Ведь именно он не дал серьезного хода делу, посчитав, что все эти мальчики и девочки способны «только на болтовню», а «серьезных террористических намерений у них не было».

Можно подумать, что такие намерения были у Каменева, Зиновьева или Бухарина. И подобное поведение министра госбезопасности могло говорить только об одном: вольном или, скорее всего, невольном смягчении режима. Ведь сложно себе представить подобное поведение того же Ежова в середине 1930-х годов.

Да, потом будут говорить о тех нескольких сотнях тысяч вагонов, в которых евреев должны были отправлять в «места не столь отдаленные». Но... никуда их не отправят. И обижаться на Сталина у них куда меньше оснований, нежели у крымских татар, чеченцев, балкарцев, ингушей и многих других национальностей, которые были изгнаны со своей исторической родины... Впрочем, Сталин бил не только евреев и космополитов, но и своих. В 1951 году он принялся за артиллеристов, и в декабре Совет министров принял постановление «О недостатках 57-мм автоматических зенитных пушек «С-60»».

Надо ли говорить, что были арестованы заместитель министра Вооруженных сил маршал Н.Д. Яковлев и многие имевшие отношение к этим самым пушкам люди. При этом Сталин не собирался останавливаться на достигнутом и в борьбе с врагами пообещал не щадить «ни отца родного, ни самых близких нам людей». Только на этот раз уже без Абакумова, который в июле 1951 года был арестован.

В 1951 году было извлечено из архива уже, казалось бы, раз и навсегда позабытое письмо Тимашук, и именно оно было положено в основу дела об «убийцах-врачах». Началась же эта история еще в августе 1948 года, когда работавшая в Лечебно-санитарном управлении Кремля Л.Ф. Тимашук написала письмо начальнику Главного управления охраны МГБ Н.И. Власику. «Считаю, — писала бдительная докторша, — что консультант и лечащий врач недооценивают безусловно тяжелое состояние А.А. Жданова, разрешая ему подниматься с постели, гулять по парку, посещать кино, что и вызвало повторный приступ и в дальнейшем может привести к роковому исходу».

Это во многом роковое для многих врачей послание было написано за два дня до смерти Жданова. Когда он умер, Тимашук отправила новое письмо, в котором сообщала о предложении Егорова и Виноградова «переделать заключение, не указывая на инфаркт миокарда». То есть скрыть именно то, о чем и предупреждала заведующая кабинетом электрокардиографии, жалуясь на то, что лечащие врачи не обращают должного внимания на показания кардиограммы о наличии у Жданова инфаркта.

Власик приказал создать авторитетную комиссию из известных профессоров под председательством П.И. Егорова, возглавлявшего Лечебно-санитарное управление Кремля. При вскрытии тела Жданова они пришли к выводу, что лечение было правильным, а заявление Тимашук безграмотно. О чем и доложили Политбюро.

Тем не менее до Сталина каким-то таинственным образом дошли сведения о том, что заявление профессоров не соответствует действительности, и Жданов действительно умер от инфаркта. Он приказал Власику не только как следует разобраться в этом запутанном деле, но и подвергнуть всех лечивших Жданова докторов агентурной проверке.

Однако и на этот раз Власик не обнаружил никакого криминала со стороны лечащих врачей, о чем и доложил Сталину. И тогда тот приказал передать «дело врачей» во Второе управление МГБ. Расследование ничего не дало, и письмо Тимашук ушло в архив.

Но есть и другая версия этого запутанного дела, согласно которой, 30 августа министр госбезопасности Абакумов передал заявление Тимашук Сталину. Тот, по словам Судоплатова, презрительно бросил: «Чепуха!» И приказал отправить его в архив. Власик переправил письмо начальнику Тимашук и своему давнему приятелю П.И. Егорову. Реакция последовала незамедлительно, и Тимашук была переведена в филиал больницы.

Почему о письме бдительной докторши вспомнили спустя целых три года? Причин тому было несколько. А начало всей этой истории положил арест в конце 1950 года за антисоветчину известного еврейского врача Я.Г. Этингера. Узнав, что в 1945 году этот врач пользовал секретаря ЦК А.С. Щербакова, следователь по особо важным делам подполковник М.Д. Рюмин обвинил его в убийстве своего высокопоставленного пациента и еще двух известных партийцев.

Конечно, тот «признался», а заодно и поведал, что это было только началом, и они планировали убить Сталина. Однако Абакумов, который лично допросил Этингера, не нашел в его действиях ничего, связанного с террором. И вот здесь-то началось самое интересное. В поисках «истины» следователь обратился к Маленкову, и на свет появилось еще одно письмо. На этот раз самого Рюмина. Против... его собственного шефа! По словам бдительного подполковника, именно Абакумов не дал ему довести до конца раскрытый им, Рюминым, заговор сионистов, одним из самых активных участников которого являлся убивший секретаря ЦК Щербакова врач Этингер. Не забыл Рюмин поведать и о зловещих планах террористов в белых халатах — добраться до самого Сталина. Как это ни прискорбно, заканчивал свое послание Рюмин, но теперь этот самый Этингер потерян для дальнейшего следствия, так как убит по приказу Абакумова в тюрьме.

Маленков прочитал письмо Рюмина и тут же сообщил о нем Берии. Его радости не было границ: то, о чем они только могли мечтать, само пришло им в руки! А все дело было в том, что с некоторых пор им стал очень мешать Абакумов. Заняв, не без содействия Берии, кресло министра МГБ, тот очень скоро позабыл о своем благодетеле и служил Сталину не за страх, а за совесть. Именно это и не нравилось ни Берии, ни Маленкову. Чувствуя над собой уже занесенную руку вождя, они не собирались так просто уходить из жизни.

Однако без помощи столь всесильного министра, который перекрыл все подходы к вождю и бдительно следил за каждым их шагом, об устранении Сталина нечего было и думать. Особенно тревожился Берия. После того как Сталин приказал своей дочери не только покинуть дачу Берии, но и никогда больше там не появляться, будущее ему виделось в довольно мрачных тонах. Если вообще виделось...

Прекрасно понимая, что Абакумов не пойдет с ними ни на какую сделку, друзья по несчастью ломали голову, как им отделаться от могущественного министра. При этом сыграть надо было на чем-то таком, что заставило бы Сталина самого убрать Абакумова, которому он пока еще всецело доверял. Теперь же, имея на руках письмо Рюмина, далеко не сладкая парочка даже не сомневалась, что Сталин клюнет на их уловку. Ведь они били в самое больное место и без того подозрительного вождя: заговору против него.

Когда Маленков вручил Сталину письмо Рюмина и доложил ему о странном поведении министра, Сталин затребовал к себе его личное дело и задумался. И, как говорили знающие его люди, он даже был огорчен. Сказывался возраст и болезни, практически он остался один, и вот теперь вместо преданного ему душой и телом министра МГБ он получил предателя!

Вполне возможно, он и сомневался. Но только до тех пор, пока ему «заботливо» не преподнесли письмо Тимашук, писавшей о врачах-вредителях еще несколько лет назад. Уж очень она вписывалась в сложившуюся политическую ситуацию. Щербаков, Куйбышев, Горький и, наконец, Жданов... Все эти теперь уже выдающиеся люди и истинные сыны партии пали от рук подлых убийц в белых халатах. Ну а раз так, то разобраться с подлыми наймитами империализма и тем, кто их прикрывал, надо было по полной программе.

Ярости Сталина не было предела: призванный им охранять его человек на самом деле оказался предателем! А в том, что это был заговор, Сталин уже не сомневался. В распоряжении Абакумова находились токсилогические лаборатории. А от ядов до врачей был всего один шаг... Он позвонил Абакумову и сообщил ему, что находится под домашним арестом, за которым очень быстро последовал арест настоящий. Взяли и возглавлявшего лабораторию Майрановского, и еще несколько заместителей Абакумова арестовали. Были среди них и евреи.

Одновременно Берия решил разобраться и с помощниками Сталина Поскребышевым и Власиком. И, вполне возможно, дело было не только в личной ненависти, которую испытывали друг к другу эти люди. И если Берия, который чувствовал сгущавшиеся над ним тучи, и на самом деле собирался убить Сталина, то прежде всего ему надлежало прогнать с его двора двух сторожевых псов.

Были у него и личные счеты к Власику. Ведь это он приложил к опале Берии руку и на вопрос вождя, кто повинен в плохой работе госбезопасности, с прямотой римлянина ответил, что за развал работы всю ответственность несут Лаврентий Павлович и его ставленники Меркулов и Кабулов. «В результате этого разговора... — писал в своих воспоминаниях Власик, — Сталин тут же, при мне, позвонил Маленкову и распорядился освободить Берию от руководства МГБ, оставив на руководящей работе в МВД. Этот разговор со Сталиным происходил в присутствии только Поскребышева. Каким-то путем все стало известно Берии».

В 1947 году между временщиками вспыхнула новая ссора. На этот раз из-за дачи Берии, на которой бдительный Власик обнаружил расхищение «государственного имущества». Правда, на самого Лаврентия Павловича он так и не замахнулся, а вот начальника его личной охраны Саркисова потребовал отдать под суд.

Однако Берия не только отстоял Саркисова, но и нанес ответный удар, арестовав коменданта ближней дачи Федосеева, который признался, что его непосредственный начальник Власик имел намерение... отравить Сталина! Обвинение было настолько глупым, что Сталин сам допросил Федосеева, и тот рассказал, как из него выбивали показания резиновыми дубинками. Дело передали Абакумову, а проигравший очередной раунд Берия... продолжил сбор компромата на Абакумова. Только на этот раз вместе с Серовым.

В этой книге мы уже много раз упоминали имя человека, который оставил столь неоднозначный след в истории сталинского времени. И надо сказать несколько слов о том, кем же на самом деле был этот самый Лаврентий Павлович Берия, которого, как поговаривали знающие люди, побаивался сам Сталин. И добавляли: проживи Сталин еще год, и Берию расстрелял бы не маршал Конев, а кто-нибудь из его же бывших подручных.

Лаврентий Берия родился 29 марта 1899 года в селе Мерхеули в Абхазии в семье крестьян. Он отличался прекрасными способностями и тягой к учению, получил специальность архитектора-строителя. В марте 1917 года он вступил в партию большевиков и стал выполнять весьма деликатные задания в... азербайджанской контрразведке. В 1926 году он уже был заместителем председателя Закавказского ЧК. «По характеру, — вспоминал Берию хорошо знавший его Меркулов, — он был очень крутым, жестким, грубым и властным человеком, не любившим делить власть с кем-нибудь». Но в то же время было в нем нечто, что, по словам невестки Микояна, привлекало всех тогда «своей внутренней силой, каким-то неясным магнетизмом, обаянием личности...»

В 1931 году Берия возглавил Закавказское ГПУ, и Серго Орджоникидзе устроил ему встречу со Сталиным. Он стал вторым секретарем Закавказского крайкома, а затем, вопреки желанию местных партийцев, вторым секретарем Заккрайкома. С отдыхом Сталина в Абхазии связана одна из самых таинственных историй в их отношениях. Ведь именно там на Сталина было совершено покушение, и Берия с криком «Защитим вождя!» прикрыл собой Сталина.

И как тут не вспомнить Гиммлера, собственной грудью защищавшего Гитлера во время знаменитого покушения на фюрера в машине, устроенного самим рейхсфюрером.

А вот кто и зачем стрелял в Сталина, так навсегда и осталось тайной, поскольку лежавший на берегу с пулеметом в руках человек был в буквальном смысле этого слова растерзан охранниками. Что само по себе странно. Непонятно, почему стрелявший в Сталина человек не стал отстреливаться (да еще с пулеметом!) и почему его не взяли живым и не привязали к какой-нибудь троцкистско-зиновьевской подпольной организации.

Не известно, поверил ли в это покушение сам Сталин, а вот Берия ему, очевидно, понравился. И вряд ли он приблизил его к себе лишь потому, что тот был грузином. Землячество для Сталина не играло никакой роли. Да и какие могли быть земляки в большой политике, где имелись только цели. И примеры тех же Орджоникидзе и Енукидзе, которых Сталин без особого сожаления отправил в мир иной, лишний раз подтверждают это правило.

И если что и привлекало Сталина в Берии, так это его полнейшая беспринципность и жестокость. Хотя нельзя было отрицать и другие его таланты, прежде всего прекрасные организаторские способности. Ну а его моральные качества и то бытовое разложение, в котором его обвиняли, Сталина мало волновали. Да и и какая у него могла быть мораль...

Сталин не собирался крестить с Берией детей и намеревался использовать его так, как он всегда использовал людей в своих собственных интересах. Тем более что Берия был «человеком со стороны», что должно было внести определенное напряжение в его окружение. И таинственная история с умершим после обеда у Берии главой Абхазии Нестором Лакобой лишний раз доказала Сталину, что он не ошибся.

Лакоба не пожелал покидать родную Абхазию и не откликнулся на предложение одно время симпатизировавшего ему вождя занять кресло Ягоды. Отказываясь от поста главного чекиста страны, он, в сущности, отказывался от великой чести (и великого несчастья) работать с вождем. В чем, возможно, и была истинная причина отказа Лакобы, прекрасно понимавшего, в какое пекло собирался бросить его Сталин. И чего тот, конечно же, не мог забыть.

И как знать, не пошел ли Берия навстречу Сталину, зная его нелюбовь к самостоятельному Нестору, прошептавшему перед смертью: «Отравил меня проклятый Лаврентий...» Хотя вряд ли сам Сталин дал указание покончить с ненавистным ему Лакобой столь средневековым способом. Чего-чего, а средств для отправки человека в мир иной у него хватало. Особенно если учесть, что вовсю шли массовые чистки в партийных организациях Грузии, Азербайджана, Армении, Средней Азии и той же Абхазии. А вот его версию о том, что Лакоба заговорщик и контрреволюционер, поддержал. За что и был расстрелян его сын. Вполне возможно, что Берии удалось убедить вождя в том, что Лакоба замешан в покушении на него. Чего, зная Сталина, было вполне достаточно.

И все же своим возвышением Берия был обязан не только той тайной игре, которую он, конечно же, вел. И если верить возглавлявшему Госплан Н.К. Байбакову, то, по большому счету, завоевать доверие Сталина можно было только делами. А вот как раз эти самые «дела» Берия умел выдавать на гора как никто другой. И не кому-нибудь, а именно Берии Сталин поручил столь деликатное дело, как тайные переговоры с Гитлером осенью 1941 года.

Было ли это так на самом деле? Ведь свидетельствовал об этом только Г.К. Жуков, который якобы слышал, как Сталин давал указания Берии у себя на даче после киевской трагедии выяснить возможность заключения мира с немцами.

Конечно, подобное могло иметь место. Особенно, если вспоминать, в какой прострации Сталин пребывал после начала войны. Да и не впервые мир с немцами мог спасти СССР, и Сталин прекрасно помнил, какие баталии разыгрались в партии весной 1918 года при обсуждении Брестского мира. И каким бы позорным этот мир ни казался, Ленин сумел навязать его партии.

Но, с другой стороны, рассказ Жукова кажется, мягко говоря, странным. По словам маршала, он вошел в комнату Сталина, и тот, не заметив его появления, продолжал говорить с Берией.

Прежде всего не совсем понятно, каким таинственным образом Жуков смог появиться в комнате Сталина (для этого он должен был войти к нему без доклада, чего не могло быть в принципе). Да вряд ли бы Сталин стал говорить о таких судьбоносных для страны решениях по телефону. Хотя, как уверяет П. Судоплатов, он не только получил от Берии (т.е. от Сталина) приказ установить контакты с немцами через болгарского посла, который являлся агентом НКВД, но и беседовал с ним. Правда, дальше разговоров дело так и не пошло.

О том, насколько Сталин ценил Берию, говорит и то, что именно его он направил в тяжелое лето 1942 года на Кавказ, где мучился командовавший

Северо-Кавказским фронтом Буденный. Берия прямо заявил Сталину, что «малограмотный» маршал провалит любое дело, и тот был снят с должности. Но все это будет потом, а пока Сталин снова простил Берию после того, как тот застрелил первого секретаря ЦК Армении А. Ханджяна прямо у него в кабинете. Ну а затем объявил его врагом народа, что повлекло за собой многочисленные аресты в Армении.

Что там говорить, интересная это штука: сталинская справедливость... Даже не поморщившись, он отправил на смерть Вознесенского только за то, что он позабыл про какую-то совершенно никому не нужную бумагу, и в то же время не осудил преступника. Да, да, именно преступника, и какими бы благими намерениями ни руководствовался Берия, права судить ему не давал никто...

О чем думал Сталин, принимая решение перевести Берию в центр? О том, что это был действительно необходимый ему организатор, умный, изворотливый и жестокий? Или о том, что он вводит в свое высшее общество очередное пугало, с помощью которого будет держать в ежовых рукавицах не только страну, но и ближайших соратников?

Но когда он вдруг заговорил с Ежовым о том, что надо бы «подкрепить НКВД» и «порекомендовал» ему взять себе в заместители Берию, тот, видно, уже хорошо зная, с кем ему придется иметь дело, довольно резко ответил, что такой способный человек, как Берия, достоин лучшей участи и справедливее будет сразу же посадить Лаврентия Павловича в его кресло. Сталину не понравился тон Ежова, и, обдав наркома презрительным взглядом, холодно заметил: «В наркомы Берия не годится, а вот зам из него выйдет хороший!»

Впрочем, такое «повышение» не обрадовало и самого Берию. Он стоял во главе огромной партийной организации и желал видеть себя в ЦК (а еще лучше в Политбюро), а не в каком-то там ведомственном наркомате. Да еще в таком сложном, как НКВД. «Мне нечего радоваться, — откровенно сказал он кинувшемуся его поздравлять Хрущеву, — и вообще было бы лучше, если бы я остался в Грузии!» И дело здесь было не только в явном понижении. Вряд ли его обманывало то дружеское расположение, с каким относился к нему тогда Сталин. Он слишком хорошо знал как саму систему, так и то, как легко сломать себе на ней шею.

22 августа 1938 года Лаврентий Берия стал заместителем Ежова, получив звание комиссара государственной безопасности (генерал армии). А еще через три месяца Берия был назначен наркомом и незамедлительно приступил теперь уже к собственной чистке кадров, которая ни к чему хорошему не привела. По разным причинам из госбезопасности ушли около 8 тысяч опытных работников, а их места заняли «преданные» партии и Сталину и ничего не смыслившие в работе коммунисты и комсомольцы. Именно им предстояло теперь учиться настоящему делу, благо, что Сталин официально напомнил им о разрешении пытать арестованных.

«ЦК ВКП(б), — говорилось в специально принятом постановлении, — разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с разрешения ЦК... ЦК ВКП(б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружившихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод».

И новые сотрудники с превеликой радостью применяли этот «совершенно правильный и целесообразный метод». Без чего их работа теряла всякий смысл. Поскольку никаких шпионов и агентов гестапо в СССР просто не было. Впрочем, под эту марку было сделано и то, что давно уже было нужно сделать — выжечь каленым железом преступность в Москве, что Сталин и поручил Берии. И тот довольно быстро сократил ее до минимума, бросив в лагеря 7 тысяч уголовников и расстреляв более 300 профессиональных преступников.

Сталин был доволен Берией, но так, как хозяин бывает доволен своим трудолюбивым и исполнительным работником. И, судя по всему, подобно всем отправленным им в могилу и лагеря наркомам, Лаврентий Павлович был для него очередной пешкой, которой никогда не суждено пройти в ферзи. О чем вождь и сам поведал на одном из кремлевских приемов, где присутствовал советник германского посольства Хильгер. Утомленный русским гостеприимством, он, в конце концов, отказался поднимать бесконечные тосты.

— А вас никто и не может заставить! — пожал плечами Сталин.

— Даже начальник НКВД? — попытался сострить советник.

Сталин внимательно взглянул на советника и без малейшей иронии ответил:

— За этим столом даже шеф НКВД стоит не больше, чем любой другой!

Как показалось многим, в тоне, каким были сказаны эти слова, сквозила

явная брезгливость. И кто знает, не испытывал ли безжалостно расправлявшийся и с врагами, и с друзьями Сталин презрения к человеку, которому сам же поручал самые грязные дела. Тем не менее в самом начале войны Берия был назначен заместителем Сталина в правительстве. На самом же деле, как, во всяком случае, поговаривали, Сталин отстранил его от руководства госбезопасностью.

Именно тогда НКВД был разделен на два самостоятельных наркомата — госбезопасности и внутренних дел. Во главе НКГБ Сталин поставил В.Н. Меркулова. В начале войны наркоматы снова объединили в НКВД под началом Берии. Но уже в 1943 году его снова разделили, и Берии достался ГУЛАГ.

Почему в столь важной для любого государства системе шли бесконечные реорганизации? Видимо, только потому, что Сталин был не очень доволен ее работой и подыскивал Берии замену. Возможно, это была только видимость, и Сталин просто опасался усиления столь решительного и жестокого человека, каким был Берия. К концу войны Берия стал одним из самых влиятельных людей в стране, и именно ему было поручено заняться атомной бомбой.

Работы с ураном начались еще в начале войны, однако Сталин не очень-то верил во все эти эксперименты. И только после того, как американцы сбросили на Хиросиму и Нагасаки атомные бомбы, он забеспокоился всерьез. Одно дело — донесения разведки, к которым он всегда относился более чем сдержанно, и совсем другое — груды развалин на месте цветущих городов.

Наличие атомного оружия у Америки означало еще и то, что она на какое-то время стала сильнее Советского Союза. А этого Сталин уже не мог вынести. 25 января 1946 года в присутствии Молотова и Берии Сталин встретился с академиком Курчатовым и посоветовал ему вести работы «с русским размахом», пообещав всяческую поддержку. Задача была одна: не считаясь ни с какими затратами, как можно быстрее создать ядерную бомбу. Ответственным за эту работу назначил Берию, которого в марте 1946 года сделал членом Политбюро.

Берия оправдал оказанное ему высокое доверие, и 29 августа 1949 года ядер-ная бомба прошла успешное испытание. Расцеловав Курчатова и Харитона, Берия тем не менее сказал: «Было бы большое несчастье, если бы у вас ничего не вышло!» На великих радостях он позвонил Сталину, надеясь на слова благодарности. Однако тот и не подумал поздравлять его. «Я уже знаю», — ответил вождь и опустил трубку на рычаг.

Благодарность Берия получит позже, и выразится она в специальном постановлении ЦК и Совета министров, которым они «за организацию дела по производству атомной энергии и успешное проведение испытания атомного оружия» наградят его орденом Ленина и Сталинской премией первой степени.

В сентябре Берия приехал к Сталину на Юг с докладом о выполнении задания по Первому комитету (атомные разработки) и показал фильм об испытаниях атомной бомбы. Именно эта встреча, по словам бывшего в курсе всех дел Власика, стала переломной в отношениях Сталина к Берии, и после двух лет довольно прохладного отношения к нему, он снова стал относиться к нему с некоторой долей уважения. Более того, он постоянно повторял, что без Берии никакой атомной бомбы у Советского Союза не было бы. И был прав. Не имели бы мы ни бомбы, ни того влияния в мире, какое Советский Союз игран до 90-х годов прошлого столетия.

Как и все достижения в нашей стране, создание ядерного оружия далось нам дорогой ценой. Жесткость Берии не знала границ, и получавшие от него задания люди, независимо от положения, знали: от успешного выполнения работы зависела их жизнь.

Власику новое приближение Берии не понравилось. При их отношениях ничего хорошего от него ему ждать не приходилось. Особенно он начал волноваться после извлечения письма Тимашук из архива. Ведь именно он проводил расследование в 1948 году и ничего серьезного не обнаружил. Потому и решил первым перейти в наступление и доложить Сталину о процветавшем в Грузии взяточничестве. Было проведено расследование, факты подтвердились, и, к великой радости главного охранника СССР, первого секретаря Грузии Чарквиани, сменил люто ненавидевший Берию Мгеладзе.

И он сделал все возможное для того, чтобы в общем-то совершенно обыкновенные уголовные дела о взяточничестве начали перерастать в политические. По той простой причине, что среди обвиняемых было очень много менгрелов, национальности, к которой принадлежал и сам Берия. Власик с Мгеладзе постарались на славу, и обычные взяточники превратились в государственных преступников, якобы контактирующих с зарубежными спецслужбами.

Как и во многих связанных со Сталиным делах, и здесь есть загадка. В то время как Власик утверждал, что Берия сумел после успешного испытания атомной бомбы восстановить сталинское доверие, Судоплатов даже не сомневается в том, что «менгрельское дело» задумал сам Сталин. При этом он ссылался на будто бы произнесенную Сталиным многозначительную фразу, что необходимо найти «главного менгрела».

И если он подразумевал под этим «главным менгрелом» самого Берию, то все рассказы о новом сближении вождя с Берией не стоят и ломаного гроша. Ну а если к этому добавить еще и то, что в последние месяцы жизни Сталин потребовал, если и не взять Берию под колпак, то установить за ним жесткий контроль, то верить надо, видимо, все же Судоплатову. Тем не менее именно Берии было поручено в самый разгар следствия сделать доклад о 34-й годовщине Октябрьской революции.

Очевидно, Берия нисколько не обманывался на этот счет и, чувствуя настороженность вождя, искал удобный случай разделаться с так подставившим его с «менгрелами» Власиком.

Умело играя на принимавшей уже маниакальные размеры подозрительности Сталина, Берии удалось-таки посеять зерна недоверия у вождя. Весной 1952 года эти самые зерна дали хороший урожай, и Сталин приказал создать комиссию для проверки работы Управления охраны во главе с Маленковым. Тот попросил ввести в ее состав Берию, который и стал главным разработчиком по ведомству Власика.

Уже через несколько дней было установлено, что Власик тратил на содержание дачи совершенно фантастические суммы. Трудно сказать, как, но Берии удалось представить неопровержимые документы и вызвать страшный гнев вождя. 29 апреля 1952 года прослуживший верой и правдой своему Хозяину столько лет Власик был уволен, а в декабре арестован. На первом же допросе он произнес свою самую знаменитую фразу: «Без меня не будет и Сталина!»

За Власиком последовал и Поскребышев, имевший неосторожность заговорить на XIX съезде о неудовлетворительной работе правоохранительных органов. И они очень быстро доказали ему: когда надо, работать они умеют. Казалось бы, Берия победил, но на самом деле он проиграл. И не только потому, что очень уж много близких ему людей были замешаны в «деле врачей» и «менгрельском деле».

Вряд ли особенное впечатление произвели на Сталина и выбиваемые из арестованного Абакумова признания о связях Берии с иностранными спецслужбами. Все это было уже скорее следствием, нежели причиной и естественными для Сталина издержками производства. Для этого он, собственно говоря, и брал Берию.

Истинная же причина такого отношения к Берии была в том, что он уже задумал основательные перемены во всех властных структурах. Для чего уже очень скоро введет в них целую группу мало кому известных в партии людей. И, судя по всему, Берии в них уже места не было, как не нашлось его и для уже раз и навсегда отработанного для Сталина материала в лице Молотова и Ворошилова.

Кто возглавил бы государство и партию, проживи Сталин хотя бы еще год? Это так навсегда и останется тайной. Как останется тайной и то, понимал ли

Сталин обреченность страны с такими лидерами, как Маленков и Микоян, или это все же был своеобразный протест уходившего первым и не желавшего с этим мириться вождем. И надо полагать, что только одна мысль о том, что, когда его не станет, страной будут править Молотов и Ворошилов, выводила его из себя.

5 октября 1952 года открылся XIX съезд партии. Зачем он был нужен Сталину, не собиравшему партийные форумы целых тринадцать лет? Да только для принятия некоторых решений. Его решений. Не мешало пополнить и состав ЦК, поскольку за тринадцать лет многие его члены умерли. Теперь даже партийный форум стал личным делом Сталина, и он назначил его открытие на... семь часов вечера. То есть на время, удобное в первую очередь для него.

Президиум был небольшим. Все его члены сжимались на левом фланге. Сам Сталин сидел в гордом одиночестве. Открытие началось с прославления великого учителя и вождя. Вряд ли на Сталина уже действовали все эти льстивые речи, и в перерыве он ушел и долго не появлялся.

Да откровенно говоря, и не были все эти собрания для него уже интересными. Отчетный доклад Г.М. Маленкова, доклады М.З. Сабурова, и Н.С. Хрущева... все это было уже до боли знакомое и не несло в себе ничего неожиданного. Он привык к борьбе, к победам, а здесь... Сталин без особого внимания слушал Маленкова, который с упоением говорил о восстановлении за рекордно короткий срок разрушенного войной хозяйства и сыпал давно известными вождю цифрами.

Гордиться и на самом деле было чем. Советский Союз понес огромные потери, и вряд ли какая-нибудь еще другая страна смогла восстановиться так быстро. И причин этого удивительного во всех отношениях возрождения было несколько. Как и всегда, главной стал традиционный энтузиазм советских людей, густо замешанном на ГУЛАГе. Что же касается чисто экономических факторов, то среди ученых и по сей день нет единого мнения относительно того, насколько решающую роль в восстановлении советского народного хозяйства сыграли репарации.

Да и что они значили по сравнению с теми транспортными средствами и промышленным оборудованием, включая целые заводы, которые были вывезены из Восточной Германии, Венгрии, Румынии и даже из Маньчжурии.

«Каждый день к нам приходят рабочие делегации, — писал в мае 1945 года Г. Димитрову лидер венгерских коммунистов М. Ракоши. — которые, ссылаясь на то, что они месяцами хорошо работали для Красной Армии, просят оставить, по крайней мере, часть фабричного оборудования, чтобы иметь возможность продолжать работу. Демонтирование принимает иногда формы, серьезно угрожающие всем восстановительным работам».

Весной 1947 года тот же Ракоши пожалуется Молотову, что «репарации составляют 50% бюджета Венгрии» и если дело так пойдет и дальше, то «выдержать это будет трудно». «Завод железнодорожных сигналов, — сообщали его руководители в секретариат ЦК Польской рабочей партии, — вывозят в Россию, а рабочие этого завода стоят возле завода и не допускают вывоза. Все металлургические заводы грозят забастовать».

Но... иначе и быть не могло. Сталин воспользовался правом сильного, и не надо думать, что тот же Ракоши, представься ему такая возможность, не вывез бы то же предприятие К. Цейса из Вены, как это сделали его старшие братья. Сыграли свою роль в восстановлении советского народного хозяйства и те половинные пакеты смешанных предприятий и торговых договоров, которые Советский Союз заключил как с оккупированными им странами, так и с теми государствами, которые находились в сфере его влияния.

Тем не менее вся заслуга в послевоенном возрождении страны принадлежит в первую очередь народу. И если в первые два послевоенных года общее промышленное производство сократилось, то уже после 1946 года практически все показатели по выполнению четвертого пятилетнего плана были превышены во всех отраслях народного хозяйства во многом благодаря концентрации капиталовложений в тяжелую промышленность и производство средств производства. Но в то же время производство потребительских товаров и продовольствия, а также жилищное строительство оставались на очень низком уровне. И если называть вещи своими именами, то опять выходило так, что увеличивалось то, что нужно было государству, то же, в чем так нуждались его «винтики», находилось в плачевном состоянии.

Правда, заработная плата рабочих и служащих начала расти уже с 1947 года и к 1952 году увеличилась по сравнению с предвоенными годами на 43%. Но беда в том, что деньги не на что было тратить: товаров по-прежнему производилось мало. И именно с того печального времени в советскую жизнь на 40 с лишним лет прочно вошли очереди. Буквально за всем.

Сталин, конечно же, следил за восстановительным процессом, но уже не так активно, как в 1930-е годы. Да и на Политбюро экономические вопросы обсуждались уже не так глубоко. Причин тому — несколько. Сталин уже не являлся главной движущей силой той самой индустриализации, которая должна была его сделать тем, кем он стал после войны. Он устал, и у него уже не было сил следить за всеми этими инвестициями и перемещениями капитала, в которых порой путались сами экономисты.

Он получил (пусть и не все) репарации, заводское оборудование и сырье, а всем остальным должны были заниматься уже другие люди. И пока они, хорошо зная с кем имеют дело, работали и за совесть, и за страх, без которых в СССР не обходилось уже ни одно начинание. Будь то рытье канала, участие в сборной СССР, от которой требовали только первого места в международных соревнованиях.

Как это ни печально, но Сталин куда больше обращал внимание на вал, нежели на качество. Этим объяснялось не только снижение качества продукции, но и появление в выполнении всевозможных планов приписок, поскольку от этого зависели награды и капиталовложения. Более того, стремление как можно больше выдать продукции на гора вело к омертвению инженерной мысли, поскольку на внедрение нового просто не было времени, да и особого желания. Да и зачем, если и старые производственные мощности и методы работы позволяли держаться на плаву. А вперед в России никогда не смотрели.

Такое отношение к науке неизбежно вело к консерватизму и в конечном счете к застою, последствия которого скажутся много позже. Но иначе и быть не могло, поскольку Сталин приказал до минимума сократить любые контакты с остальным миром. Да и что, по его словам, мог дать Советскому Союзу дышавший на ладан Запад? И если рабочих такое положение вещей в общем-то устраивало, то по творческой технической интеллигенции оно било изо всех сил. Оторванные от передовых мировых технологий, советские инженеры, конструкторы и техники были вынуждены вариться в собственном соку. Конечно, подобная изоляция заставляла их напрягаться, но их изобретения в силу указанных выше причин редко доходили до практики. В результате советская промышленность уже тогда начала заметно отставать в техническом прогрессе.

Огромных затрат стоило появление в СССР собственного ядерного оружия, на создание которого работала практически вся страна. Тяжким грузом на плечи трудящихся легло и создание мощного военно-промышленного комплекса, который являлся атрибутом «холодной войны» и борьбы за новый передел мира.

И все же положение в промышленности ни в какое сравнение не шло с той трагической ситуацией, какая сложилась в сельском хозяйстве. Устав от него в годы коллективизации, Сталин не желал и слышать о бедах сельского хозяйства и, как и в начале 1930-х годов, отказался воспринимать реальностью голод 1946 года. Тем не менее кое-какие сдвиги были сделаны, и приоритет был отдан, с благословения вождя, расширению капиталовложений в сельскохозяйственное производство.

Как все и всегда в нашей стране, все кончилось ложью, и на XIX съезде партии Маленков заверил сидевшего в президиуме Сталина, что с проблемой хлеба в Советском Союзе покончено раз и навсегда. После подобного заявления уже никто не осмеливался заговаривать с вождем об истинном положении дел в сельском хозяйстве, да и вряд ли оно его уже интересовало. В последние месяцы жизни Сталина одолевали совсем другие мысли...

Только после смерти Сталина Хрущев поведает Верховному Совету правду о катастрофическом состоянии сельского хозяйства, которое так пока и не достигло даже довоенного уровня (за исключением производства хлопка). При этом показатели роста поголовья скота застыли на уровне 1916 и 1928 годов.

Одной из главных причин столь мрачной картины Хрущев назвал то потрясающее упрямство Сталина, с каким он отвергал все предложения поднять благосостояние крестьянства и таким образом заручиться их сотрудничеством. Судя по всему, за прошедшие полвека он так и не научился смотреть на крестьян иначе, как на врагов, и все еще полагал единственным средством общения с ними язык приказов и директив. А когда надо, то и угроз.

Так многострадальное российское крестьянство в какой уже раз в истории страны стало своеобразным козлом отпущения, поскольку именно на его плечи Сталин переложил все тяготы послевоенного восстановления страны, не дав при этом никакой доли в производимых благах.

Значительную роль в ухудшении сельского хозяйства сыграла и склонность Сталина слушать таких шарлатанов от науки, как Трофим Лысенко. Чем он привлек в общем-то такого недоверчивого человека, каким был Сталин? Думается, тем же самым, чем страдал и сам вождь, полным игнорированием законов. Но если сам Сталин игнорировал социальные и экономические законы, то Лысенко перещеголял вождя, поскольку наплевал уже на законы природы, утверждая, что человек выше их и может управлять окружавшей его средой с помощью только своей воли. Что, конечно же, не могло не импонировать Сталину.

Да и чем еще можно объяснить его необычайное расположение к Лысенко, который утверждал, что приобретенные свойства человеческого характера передаются по наследству, что в принципе противоречило классической теории наследственности. (Впрочем, кто знает, может быть, именно этого и хотел Сталин, и дети живших в постоянном страхе и унижении отцов должны были стать достойными наследниками своих родителей.)

И хотя к тому времени Сталина вряд ли можно было назвать стопроцентным марксистом, Лысенко удалось увлечь совершенно не знакомого с проблемой Сталина именно тем, что его теория представляет собой материалистическую, «пролетарскую агробиологию», которая в первую очередь била по теории наследственности Менделя, проникнутой, на его далеко не самый просвещенный взгляд, отсталыми буржуазными представлениями.

Сталин поверил (или сделал вид), сделал Лысенко депутатом Верховного Совета и президентом Академии сельскохозяйственных наук имени Ленина и дал Сталинскую премию.

Что же касается великого российского генетика Н.И. Вавилова, то он был исключен из академии и оказался вместе со своими последователями в тюрьме за саботаж нового учения о «наследственной передаче приобретенных признаков». Как и всякого врага народа, его приговорили к расстрелу, до которого он, на свое счастье, не дожил. В январе 1943 года великий ученый скончался от дистрофии.

Он много чего натворил как в науке, так и около нее, этот самый Трофим Лысенко, и политическим итогом триумфа академика от науки стало принятие его программы строительства зеленых полос, что, в свою очередь, являлось главным пунктом «Сталинского плана преобразования природы». Этот фантастический по своему замыслу проект (за 15 лет надлежало создать три гигантские зеленые полосы общей протяженностью более 5 тысяч километров с целью остановить эрозию почв и смягчить воздействие температурных колебаний), принятый в 1948 году, и должен был проводиться в жизнь за счет колхозов.

Сталин подписал четыре правительственных постановления из серии «великих сталинских строек», которые призваны улучшить ирригацию и коммуникации и предусматривали строительство четырех новых каналов и стольких же новых плотин. Это был настоящий размах, это было по-сталински, потому вождь и намеревался воздвигнуть себе в точке соединения Волги с Доном огромный монумент из меди весом 33 тонны. А заниматься какими-то там крестьянами и их приусадебными участками... Нет, не царское это дело...

Имелись ли люди, которые это понимали и хотели исправить положение? Да, конечно, имелись! Только вся их беда заключалась в том, что со всеми своими современными идеями они попадали на Сталина.

На того самого Сталина, который лет пятнадцать назад был новатором и пусть по-своему, но все же пытался генерировать новые идеи. Теперь же он старый и больной человек, уставший от споров и дискуссий. А если к старости добавить и прогрессировавшую не по дням, а по часам ревность и подозрительность, то не оставалось никакой надежды на то, что он сам выпустит джинна из бутылки. История, экономика, наука и искусство ориентировались только на его гениальные указания, и любого желавшего продолжить и усовершенствовать революционные перемены ждало в лучшем случае научное забвение, в худшем — все та же плаха с топором...

На свой последний съезд партии Сталин пришел настолько усталым, что посетил далеко не все заседания, и до последнего дня всех делегатов волновал только один вопрос: будет ли он сам выступать? И когда все уже потеряли надежду услышать вождя, Сталин, к неописуемой радости делегатов, поднялся на трибуну и в последний раз выслушал овации поднявшегося зала после его шестиминутного призыва ко всем коммунистам мира освободить человечество от империализма и войны.

Возвращаясь на место, Сталин окинул взглядом свое окружение.

— Вот, — с каким-то странным выражением лица произнес он, — посмотрите! Я еще могу!

В тоне, каким он произнес эти слова, слышались одновременно торжество и угроза. Торжество того, что даже постаревший и больной он все еще держал страну в своих руках. Ну и, конечно, угроза всем тем, кто желал эту власть у него отнять...

Затем с подачи Сталина съезд принял две резолюции, в соответствии с которыми Всесоюзная коммунистическая партия большевиков стала именоваться Коммунистической партией Советского Союза, а Политбюро превращалось в Президиум. Так партия окончательно потеряла связь со своим ленинским прошлым...

Как и всегда, после съезда состоялся пленум вновь избранного ЦК, численный состав которого удвоился. По каким-то причинам стенограмма пленума не велась, и то, что на нем происходило, стало известно только благодаря рассказам его участников.

Сталин появился перед самым открытием, что было несколько удивительно. Обычно вождь приходил за полчаса и давал указания о снятии и назначении тех или иных лиц. Как только в зал вошли члены Политбюро старого состава, вновь избранные члены ЦК встали, поднялись и принялись аплодировать, чем вызвали неудовольствие Сталина.

— Здесь, — оборвал он их, — никогда этого не делайте!

Когда зал утих и председательствующий не съезде Маленков предоставил слово вождю, тот с некоторым раздражением произнес:

— Многим из вас может показаться, что у нас в партии царит тишь да гладь. Но, увы, никакого единства у нас нет и в помине! Некоторые то и дело выражают несогласие с нашими решениями. Они даже не могут понять, почему нам пришлось расширить состав Центрального Комитета. Как не могут понять той простой вещи, что мы, старики, скоро все перемрем, и именно поэтому мы должны иметь своих преемников... Очень часто нам задают одни и те же вопросы в отношении некоторых видных партийных и государственных деятелей, которых мы освободили от важных постов министров.

Да, мы освободили Молотова, Кагановича, Ворошилова и поставили вместо них новых людей. Почему? На каком основании? Работа министра — это мужицкая работа. Она требует больших сил, конкретных знаний и здоровья. Вот почему мы освободили некоторых заслуженных товарищей от занимаемых постов и назначили на их место новых, более квалифицированных работников. Они, молодые люди, полны сил и энергии. Что касается самых видных политических и государственных деятелей, то они так и остаются видными деятелями. Мы их перевели на работу заместителями председателя Совета министров. Так что я не знаю, сколько у меня теперь заместителей! — с какой-то недоброй улыбкой закончил Сталин.

Сделав небольшую паузу, он снова заговорил тоном, не предвещавшим ничего хорошего:

— И если мы уж заговорили о единстве в наших рядах, то нельзя не коснуться некоторых видных политических деятелей. Я имею в виду товарищей Молотова и Микояна. Молотов — преданный нашему делу человек. Позови, и, не сомневаясь, не колеблясь, он отдаст жизнь за партию. Но нельзя пройти мимо его недостойных поступков. Товарищ Молотов, наш министр иностранных дел, находясь «под шартрезом» на дипломатическом приеме, дал согласие английскому послу издавать в нашей стране буржуазные газеты и журналы. На каком основании? Разве не ясно, что буржуазия — наш классовый враг и распространять буржуазную печать среди советских людей — это, кроме вреда, ничего не принесет? Это первая политическая ошибка товарища Молотова. А чего стоит предложение Молотова передать Крым евреям? Эта грубая ошибка товарища Молотова. На каком основании товарищ Молотов высказал такое предложение? У нас есть еврейская автономия. Разве этого недостаточно? Пусть развивается эта автономия. А товарищу Молотову не следует быть адвокатом незаконных еврейских притязаний на наш Советский Крым. Товарищ Молотов неправильно ведет себя как член Политбюро. Товарищ Молотов так сильно уважает свою супругу, что мы не успеем принять решение Политбюро по тому или иному важному вопросу, как это быстро становится достоянием товарища Жемчужиной. Получается, будто какая-то невидимая нить соединяет Политбюро с супругой Молотова Жемчужиной и ее друзьями. А ее окружают друзья, которым нельзя доверять. Ясно, что такое поведение члена Политбюро недопустимо. Теперь о товарище Микояне. Он, видите ли, возражает против повышения сельхозналога на крестьян. Кто он, наш Анастас Микоян? Что ему тут не ясно? С крестьянами у нас крепкий союз. Мы закрепили за колхозами землю навечно. И они должны отдавать положенный долг государству, поэтому нельзя согласиться с позицией товарища Микояна...

Обвинив Молотова в нарушении линии Политбюро в переговорах со странами Запада и в непозволительных уступках им, Сталин сказал:

— Вообще Молотов и Микоян, оба побывавшие в Америке, вернулись оттуда под большим впечатлением о мощи американской экономики. Я знаю, что Молотов и Микоян — храбрые люди, но они, видимо, здесь испугались подавляющей силы, какую видели в Америке. Факт, что Молотов и Микоян за спиной Политбюро послали директиву нашему послу в Вашингтоне с серьезными уступками американцам в предстоящих переговорах. В этом деле участвовал и Лозовский, который, как известно, разоблачен как предатель и враг народа.

Не дав своим оппонентам опомниться, Сталин обвинил их... в правом уклоне в проведении экономической политики внутри СССР, сравнив их позицию с позицией Рыкова и Фрумкина.

Надо ли говорить о той зловещей тишине, которая повисла в зале для заседаний. Ее нарушил сам Микоян, который бросился к трибуне и принялся оправдываться.

— Хватит! — оборвал его Сталин. — Мы хорошо знаем вас, товарищ Микоян, и не пытайтесь ввести ЦК в заблуждение!

За покинувшим с понурым видом трибуну Микояном на нее поднялся Молотов. Как и Микоян, он признал все свои ошибки и заблуждения и заверил ЦК, что был и остается преданным учеником товарища Сталина.

Однако Сталин только пренебрежительно махнул рукой:

— Чепуха! У меня нет никаких учеников! И все мы ученики великого Ленина!

Затем Сталин предложил избрать руководящие органы партии. По его предложению в Президиум и Секретариат ЦК теперь должны были войти 36 человек.

И надо отдать Сталину должное: многие «новые» по своему образованию и теоретической подготовке были на несколько голов выше «старой гвардии». Более того, Сталин добился выдвижения в ЦК экономистов и философов. А в Комиссию по переработке программы партии наряду с ним, Маленковым, Молотовым, Кагановичем и Берией вошли пять молодых людей, среди которых трое были представителями гуманитарных наук.

В подготовленном Сталиным списке остались все старые члены Политбюро, кроме А.А. Андреева. Был там и лично товарищ Леонид Ильич Брежнев, переведенный вождем в Москву из Молдавии.

— С уважаемым нами товарищем Андреевым все ясно, — сказал Сталин. — Он совсем оглох... пусть лечится... Что же касается меня, то я прошу освободить меня от всех занимаемых мною постов.

После столь странного заявления в зале установилась тишина. Ничего не понимавший Маленков взошел на трибуну и призвал всех присутствующих «просить товарища Сталина, нашего вождя и учителя, быть и впредь генеральным секретарем». Его просили, и чуть ли на коленях.

— Нет, — отмахнулся Сталин. — Я уже стар... Изберите себе другого!

Но куда там... Другого никто не хотел, и в конце устроенной участниками верноподданнической вакханалии, устало и как-то обреченно махнув рукой, Сталин сдался.

Снова раздались овации. Сталин без всякого выражения смотрел в беснующийся зал. Да, все течет, все меняется... Когда-то он испытывал несказанное наслаждение от всего этого лившегося на него славословия, но теперь, слушая сотни раз слышанные им здравицы, он не испытывал ничего, кроме давившей на него огромной усталости.

Затем, уже после пленума, случился небольшой казус. Завидев в составленном им же самим списке фамилию первого маршала, Сталин недоуменно и зло спросил:

— А как сюда попал этот английский шпион?

Все смущенно молчали, и только после того как Хрущев робко заметил, что Ворошилова предложил сам Сталин, тот только покачал головой.

А вот судьба Микояна и Молотова была решена. «Сталин, — писал присутствовавший на пленуме К. Симонов, — бил по представлению о том, что Молотов самый твердый, самый несгибаемый последователь Сталина. Бил предательски и целенаправленно, бил, вышибая из строя своих возможных преемников... Он не желал, чтобы Молотов после него, случись что с ним, остался первой фигурой в государстве и партии. И речь его окончательно исключала такую возможность».

Вряд ли можно так уж безоговорочно принимать все сказанное известным русским писателем и общественным деятелем, который, по его же признанию, не всегда сам оказывался на высоте гражданской и человеческой. Да и почему Сталин должен был радоваться тому, что после него на государстве останется Молотов, который никогда не хватал с неба звезд? Он был хороший исполнитель, но вряд ли был способен руководить такой огромной страной самостоятельно.

Конечно, Сталин прекрасно знал цену окружавшим его людям и не раз говорил им, что без него они пропадут. Но на кого ему было обижаться, кроме самого себя? Он пожинал посеянные плоды. Точно так же не на кого было обижаться и в очередной раз получившему звонкую оплеуху Молотову. Разве он сам не клеймил позором предателей партии Каменева, Зиновьева и Бухарина, прекрасно зная, что никакую партию они не предавали и не были агентами гестапо.

Он играл в опасные игры, и брошенный им самим бумеранг, в конце концов, вернулся к нему. И если вспомнить, на скольких расстрельных списках стояли подписи Молотова, Ворошилова и Микояна, то вряд ли можно испытывать к ним хоть какую-то жалость. Вот уж воистину, за что боролись, на то и напоролись! И что бы там ни говорили об их падении, они очень легко отделались, и все отошли в мир иной в своих постелях...



ЧАСТЬ X 

ПОСЛЕДНЯЯ СХВАТКА



ГЛАВА ПЕРВАЯ

Рассказывая об убийстве Берией Сталина, известный исследователь жизни вождя А. Авторханов наряду со многими другими измышлениями говорит и о крепком здоровье Сталина. И... ошибается! Здоровым человеком Сталин не был никогда. Впрочем, понять Авторханова можно. Болезни Сталина не вписывались в его легенду о заговоре Берии, который должен был убить здорового Сталина и тем самым усугубить свое преступление.

И вот что писал о своем шефе его бывший секретарь В.Г. Бажанов: «Образ жизни ведет чрезвычайно нездоровый, сидячий. Никогда не занимается спортом, какой-нибудь физической работой. Курит трубку, пьет вино, предпочитая кахетинское. Во вторую половину своего дня каждый вечер проводит за столом, за едой и питьем в компании членов своего Политбюро. Как при таком образе жизни он дожил до 73 лет — удивительно».

«К своему здоровью, — вторил ему сотрудник охраны А.Т. Рыбин, — Сталин относился скверно: обедал когда придется, никакой диеты не соблюдал, очень любил яичницу, способствующую возникновению бляшек на сосудах. Специального диетолога или хотя бы личного врача не имел. Правда, во время и после войны его навещали профессора Виноградов, Преображенский и Бакулев. Доктор Кулинич брал кровь из пальца, делал уколы от гипертонии.

Но в последнее время, если одолевала гипертония или очередная ангина, он к врачам не обращался — этого еще не хватало! А брал у Поскребышева, бывшего фельдшера, необходимые таблетки. Штатные врачи обслуживали в основном сотрудников охраны и крайне редко самого Сталина. Так что здоровье было серьезно ослаблено возрастом, сопутствующими хворями».

Ему вторил и генерал Рясной. Он вспоминал, что в последние дни своей жизни Сталин «посылал чекистов в простую аптеку со списком лекарств. Самолечением занимался. Подозревал, что его могут досрочно отправить на тот свет, и не без оснований. Работал по-прежнему много. Вызывает начальника охраны, дает ему список книг».

Да что там последние дни, если уже в конце 1933 — начале 1934 годов Сталин из-за болей в сердце чувствовал себя настолько плохо, что товарищи по партии уже всерьез заговорили о его преемнике. Да, Сталин тогда поправился, но повышенное давление и приступы стенокардии будут беспокоить его все оставшиеся годы.

Постоянное нервное напряжение, в котором он жил много лет, и особенно война, здоровья ему не прибавили, и начиная с 1947 года Сталин стал быстро стареть, о чем в свое время и поведал миру Милован Джилас. Правда, при этом он все же заметил: «Но в одном это был прежний Сталин: он был упрям, резок и недоверчив к тем, чье мнение отличалось от его собственного».

Да и многие другие люди, кто имел счастье (или несчастье) встречаться в то время со Сталиным, отмечали его неуверенную старческую походку и болезненный вид. Но куда хуже было то, что наряду с общим ухудшением здоровья заметно сдала его и без того не очень устойчивая психика. «Наряду с растущим недоверием, — писал Хрущев, — у него стали проявляться другие старческие симптомы, например провалы памяти или растущая склонность связывать последние события с воспоминаниями детства». «Все чаще, — вторил Хрущеву Булганин, — мешали ему провалы памяти и забывчивость, которые обычно приводили его в ярость».

Преследование военных, врачей, евреев и интеллигенции объяснялось не только обострением международной обстановки, но все возраставшей маниакальной идеей Сталина, что его повсюду окружают враги. О чем он, к несказанному удивлению гостившего у него на даче окружения, поведал. Выйдя на крыльцо и ни к кому не обращаясь он вдруг с горечью произнес: «Ну вот, я и себе уже не верю!»

Он перестал доверять своей охране и завел двойника. И если западные спецслужбы сразу же заговорили о «бутафорском Сталине», то в России о нем впервые совсем недавно поведал журнал «Советская молодежь».

Двойником Сталина являлся никому не известный бухгалтер Любицкий, еврей по национальности. Внешне этот самый Любицкий практически ничем не отличался от Сталина, а после соответствующего обучения отличить его от «настоящего» не могли даже стоявшие рядом с ним на трибуне люди. Однако и его ждала незавидная участь. Очевидно только за то, что он осмелился быть пусть и вторым, но все же Сталиным.

В 1952 году вождь отправил его в один из самых страшных сибирских лагерей, откуда несчастный бухгалтер вышел только после смерти диктатора. Перед освобождением с него взяли подписку хранить в секрете все то, что с ним произошло. Хорошо познав, что представляют собой советские тюрьмы, Любицкий поведал о своей истории только перед смертью. Ну а насколько все это соответствует действительности, теперь уже не узнает никто, и всю эту эпопею с двойником можно смело занести в многочисленные загадки Сталина.

Всегда боявшиеся Сталина врачи теперь приближались к диктатору с еще большим страхом и не без основания полагали, что причина упадка его интеллектуальных сил заключается в прогрессирующем склерозе сосудов мозга.

Одним из тревожных признаков творившихся с его головой необратимых процессов явилось его странное отношение к науке. Питавший особое доверие к народной медицине, он со все большей подозрительностью смотрел на «ученых» врачей, и его враждебность к ним росла буквально с каждым днем. Впрочем, это относилось не только к медицине, но и к другим научным сферам.

Как утверждают психологи, жестокие люди всегда трусливы. Не стал исключением и Сталин. Не моргнув глазом, он посылал на гибель миллионы и в то же время панически боялся смерти. Он запретил говорить о ней в его присутствии и, подобно средневековым владыкам, делал все возможное, чтобы найти эликсир, если и не бессмертия, то хотя бы продления жизни. Для чего и финансировал насколько таинственные, настолько и несерьезные эксперименты известного профессора Богомольца по созданию волшебного зелья из костного мозга животных.

И как это ни странно, тот самый Сталин, который косо посматривал даже на самых лучших врачей, не только пользовался изготовленной этим шаманом сывороткой, но и считал втершегося к нему в доверие шарлатана величайшим русским ученым после Ивана Павлова. Однако случилось непредвиденное, и после того как «сталинский Фауст» умер в возрасте всего шестидесяти пяти лет, миф об изобретенном им чудодейственном эликсире развеялся сам собой.

После юбилейных торжеств в 1949 году по случаю 70-летия здоровье Сталина заметно ухудшилось. Все сильнее беспокоило высокое давление, и однажды он даже потерял сознание. Поскребышев с большим трудом привел его в чувство и предложил вызвать врача, однако Сталин лишь презрительно усмехнулся в ответ. На медицинские обследования он соглашался лишь в самых крайних случаях, как это было с ним после инфаркта перед поездкой в Потсдам. Но даже тогда он избегал обращаться в кремлевскую больницу и ездил в собственный госпиталь в Филях.

Впрочем, здесь тоже полной ясности нет, и есть сведения, что Сталин далеко не так презрительно относился к лучшим представителям отечественной медицины. «Когда говорят, — вспоминал разбиравший личные документы врача профессор В.П. Наумов, — что Сталин не заботился о своем здоровье, гнал докторов и лечил его Поскребышев, это не соответствует действительности. Поскребышев отвечал за приглашение врачей. И он первым глотал все таблетки, которые прописывались Сталину!»

Еще в 1926 году Сталина осмотрели четыре известных доктора в Сочи, куда он приехал на отдых. «На консультации, — записал один из них, — Сталин пожаловался на боли в мышцах рук и ног. При объективном исследовании внутренних органов, суставов никаких патологических изменений не найдено. Был рекомендован курс мацестинских ванн».

Выслушав врачей, Сталин спросил:

— Ну а как насчет коньяка?

Врачи ответили, что в субботу можно встряхнуться, в воскресенье — как следует отдохнуть, а в понедельник — выйти на работу с чистой головой. Сталину подобная рекомендация очень понравилась, и он тут же устроил «субботник», который постепенно вылился в обыкновенную попойку.

В 1928 году Сталина, который по-прежнему жаловался на боли в мышцах рук и ног, осмотрел известный невропатолог В.М. Верзилов, прославившийся тем, что он лечил еще Чехова и Толстого. Но никакой патологии не обнаружил.

Однако боли не проходили, Сталин жаловался на утомление и, по возможности, затягивал отпуск на Юге. «Вы спрашиваете меня о моем здоровье, — писал он Кагановичу в середине 1930-х годов. — Общая слабость, настоящее переутомление сказываются только теперь. Я думаю, начинаю поправляться, а на деле выходит, что до поправки еще далеко. Ревматических явлений нет (исчезли куда-то), но общая слабость пока что не отходит».

Практически все 1930-е годы прошли под знаком борьбы многочисленных врачей за здоровье вождя. Особенно отличился А.А. Богданов, который создал Институт переливания крови. Он считал, что постоянными и основательными переливаниями крови можно омолодить и восстановить практически любой организм. Однако доказать так ничего и не успел, погибнув в результате экспериментов на самом себе.

Точно такой же метод практиковал и И.Н. Казаков, который добавлял еще сыворотки и гормоны. И именно он лечил Сталина от псориаза белковыми препаратами. По сути, это был вчерашний день в медицине, тем не менее Сталину лизаты помогли, и в награду Казаков получил собственный Научно-исследовательский институт обмена веществ и эндокринных расстройств. Но... радовался он недолго. Поразившее кожу вождя пятно стало увеличиваться, и новоиспеченный директор был поставлен к стенке.

Зато излечившего его от тяжелой формы ангины И. Валединского Сталин отблагодарил достойно, предоставив ему пятикомнатную квартиру. При этом, правда, он не забыл арестовать его сына. Но стоило только вновь приглашенному к заболевшему вождю доктору поведать о своем несчастье, как тот дал распоряжение «разобраться». Надо ли говорить, что уже через несколько дней Валединский-младший был освобожден. Сталин симпатизировал Валединскому, записки которого лишний раз подтверждают, что уже с середины 1920-х годов Сталин страдал заболеваниями опорно-двигательного аппарата, отчего у него постоянно болели руки и ноги.

Конечно, врачам было трудно со Сталиным. Любое обострение той или иной болезни могло рассматриваться как желание навредить «лучшему другу» всех советских врачей. И они смертельно боялись своего сановного пациента, что очень мешало работе.

А вот что рассказывал терапевт М.Г. Шнейдерович, пользовавший Сталина в середине 1930-х годов в Сочи, куда Сталин приезжал на отдых. Как-то вождь спросил врача, читает ли он газеты, а если читает, то какие. Тот ответил, что постоянно читает центральную прессу.

— А зачем вы ее читаете? — с поразившим врача искренним недоумением спросил Сталин.

И пока перепуганный доктор собирался с мыслями, Сталин сказал:

— Вы умный человек, доктор, и должны понимать, что все эти газеты издаются для дураков, поскольку в них нет ни слова правды...

Сделав столь странное заявление, Сталин внимательно смотрел на потерявшего после всего услышанного способность соображать Шнейдеровича, явно наслаждясь его страхом. К счастью для врача, Сталин больше не стал испытывать его и милостиво отпустил.

Если же говорить о Сталине как о пациенте, то пациентом он был сложным. Тем не менее два раза в год он позволял себя обследовать сначала своему личному врачу Плетневу, а потом профессору Виноградову, которого, в конце концов, он отправит на плаху. А вот результаты анализов и рентгеновские снимки приказывал уничтожать. Конечно, ему прописывали лекарства, но он предпочитал их выбрасывать в ящик стола. Хотя время от времени и принимал их. Поскольку, как и Ленин, был невысокого мнения о советских врачах.

Сложности в интерпретации явных соматических особенностей начинаются уже с его левой руки, которая была на четыре сантиметра короче правой. И хотя сам Сталин объяснял плохую подвижность руки несчастным случаем, Плетнев был склонен считать укорочение и функциональное ограничение каким-то перенесенным Сталиным в детстве инфекционным заболеванием. Вернее всего, по мнению врача, это был полиомиелит. Хотя его дочь позже говорила об ошибке акушерки, из-за чего левая рука Сталина и была такой. В детстве он перенес очень тяжелую форму оспы, да и потом, в юности, ему доставалось. За годы своей бурной революционной деятельности Сталин переболел туберкулезом легких и очень тяжело перенес брюшной тиф, не говоря уже о всевозможных простудах.

При первом же обследовании Сталина Плетнев обнаружил у него заболевание желчного пузыря и «повреждение сердечной мышцы». Точных данных на этот счет нет, тем не менее можно предположить, что у Сталина уже в то время (ему было около пятидесяти лет) появились признаки начинающегося заболевания коронарных сосудов сердца. При таком заболевании нарушается снабжение сердечной мышцы кислородом, что усугубляется курением и гиподинамией. Чего у Сталина было в избытке.

Вполне возможно, что уже тогда Сталин страдал от гипертонии, подтверждением чему служат те самые йодные капли, которые он постоянно принимал и которые служат распространенным народным средством для понижения давления.

А вот первое официальное упоминание о гипертонии появилось в феврале 1945 года. Именно тогда Сталин стал жаловаться на головную боль, шум в ушах, головокружение и тошноту. Что, конечно же, усугублялось теми физическими и психическими перегрузками, которые выпали на его долю на Ялтинской конференции. Из Ялты он вернулся в еще более плохом состоянии, и теперь к его недугам добавились постоянная сильная боль в области сердца и ощущение стянутой груди, что является основным признаком стенокардии. Тогда же рассматривавший вождя профессор Мясников и заговорил о перенесенном Сталиным инфаркте, что и подтвердила кардиограмма.

В мае 1945 года Сталин перенес второй инфаркт, правда, без особых осложнений. Несмотря на советы врачей, курить он так и не бросил, за несколько дней до начала встречи в Потсдаме у него случился третий инфаркт. Его поездка в Германию была связана с определенным риском, и тем не менее он отправился в Потсдам.

Что же касается последних лет его жизни, то у него развивался атеросклероз сосудов головного мозга. По рассказам Хрущева, Сталин все чаще вспоминал свое детство и связывал его с событиями последнего времени, что является характерным симптомом цереброваскулярного заболевания. Именно этим объясняется неспособность запоминать новое и те провалы памяти, на которые Сталин стал жаловаться в пожилом возрасте. Ну и, конечно, та нескладная речь, которой он поразил делегатов XIX съезда партии.

Самым серьезным звонком стал приступ, который случился у Сталина в декабре 1949 года, который, по своей сути, был предвестником инсульта. Однако и тогда Сталин не подумал обращаться к врачам и обошелся опять же народными средствами...

Результаты вскрытия не только подтвердили диагноз кровоизлияния в мозг, но и выявили свежий инфаркт миокарда, причиной которого явилась выраженная гипертрофия стенки левого желудочка сердца на почве многолетней гипертонической болезни. Что и повлекло за собой острый отек левого легкого. Помимо всего прочего, вскрытие выявило сильно выраженные склеротические изменения всех артерий головного мозга, в чем, видимо, и крылась одна из основных причин столь неадекватной оценки Сталиным событий последних лет его жизни.

Но следов отравления, о чем так любят говорить поклонники Сталина, обнаружено не было. Хотя и здесь можно привести весьма показательный в этом отношении пример с Дзержинским, внезапно умершим в перерыве пленума ЦК. Вскрытие производил один из лучших патологоанатомов того времени, который не обнаружил никаких изменений в легких «железного» Феликса. Что само по себе выглядело странным. Особенно если учесть, что Дзержинский страдал туберкулезом, который просто не мог не оставить следов в его легких, а производивший вскрытие врач был еще и лучшим специалистом по легочным болезням.

Возникает вполне закономерный вопрос: каким образом опытный врач не сумел увидеть того, что смог бы разглядеть студент медицинского института. Так что же тогда говорить о Сталине, в чьей смерти была заинтересована чуть ли не вся «старая гвардия» во главе с Берией?

Если же говорить о полной истории болезни вождя, то она не сохранилась. Однако и по отдельным листкам можно судить о том, что Сталин довольно часто простужался и болел ангинами. Но особенно его мучила диарея, да так, что в иные дни он не мог отойти от туалета.

Как это ни покажется удивительным, но среди всех сохранившихся бумаг нет ни одной, в которой бы говорилось о сердечно-сосудистых заболеваниях, в то время как известно, что Сталин страдал высоким давлением. Что было, в общем, закономерно, и академик Петровский, повидавший на своем веку достаточно высокопоставленных пациентов, считал, что именно у политиков, которые испытывали постоянные нервные перегрузки, прежде всего изнашивается артериальная сосудистая система, что и приводит чаще всего к инфарктам и ишемическим отекам мозга.

И, конечно, после столь тяжелой войны и того нервного срыва, который Сталин испытал в ее начале, он быстро старел; он уже не мог работать с полной отдачей и стал проводить на Юге по нескольку месяцев. Но отдых не помогал, сказывалось то страшное напряжение, в котором он прожил столько лет. И самым печальным во всей этой истории было то, что его навязчивый страх увеличивался до масштабов клинической картины мании преследования. Что, конечно же, негативно отражалось на окружавших его людях.

Никто не был застрахован от растущей буквально по часам подозрительности Сталина, которому повсюду мерещились террористы и отравители. Но еще больше он боялся смерти, и этот страх буквально изводил его. «Он забыл все человеческие связи, — вспоминала Светлана Аллилуева. — Его страх в последние годы превратился в настоящую манию преследования. Крепкие нервы, в конце концов, начали отказывать. Но его мания не была плодом больной фантазии: он знал, что его ненавидят, и знал за что».

Да и как не знать? Ведь он выступал практически уже против всех. Цензура ужесточалась с каждым днем, все контакты с Западом были запрещены под нелепейшим предлогом, что Советскому Союзу нечему учиться у загнивающих западных стран.

Неожиданно для всех академик К.М. Быков вдруг оказался в роли этакого строгого прокурора, которому надлежало с подачи вождя «разобраться» и с без того до полусмерти запуганными учеными. И он оправдал оказанное ему высочайшее доверие, единолично творя суд и вынося приговоры.

Все более теряя над собой контроль, Сталин, в конце концов, перестал доверять и своим верным охранникам Власику и Поскребышеву. И ударил сам по себе, поскольку с их устранением разрушил созданную ими практически совершенную систему собственной безопасности. И не случайно посвященный во многие тайны кремлевского двора Власик пророчески заметил, что вместе с ним кончится и сам Сталин.

Отстранив Поскребышева, Сталин мгновенно лишился источника верной и важной информации. Ведь именно он возглавлял «спецотдел», который занимался не столько охраной видных государственных и партийных деятелей, сколько охраной самого вождя от заговоров и покушений. Одновременно Поскребышев возглавлял целую свору тайных информаторов, с помощью которых Сталин знал очень многое из того, что хотели бы скрыть от него даже самые преданные ему люди.


* * *

Удаление преданных и испытанных Поскребышева и Власика не могло не насторожить ближайшее окружение Сталина, которое слишком хорошо знало своего хозяина. «Судя по всему, — говорил на XX съезде партии Хрущев, —

Сталин решил отделаться от старых членов Политбюро. Он часто заявлял, что членов Политбюро следует заменить... и следует предположить, что он планировал уничтожение старых членов Политбюро».

После того как внимательно наблюдавший за политическими процессами в Польше и Чехословакии Сталин убедился, насколько сильно в этих странах влияние Берии, он, по всей вероятности, решил избавиться от своего страшного сообщника. Для чего и приказал добиться от обвиняемых компроматов на Лаврентия Павловича. «То, что он после XIX съезда партии дважды подавал в отставку, — писала дочь Сталина, — связано, скорее всего, с его болезнью».

Да, это было так, сосуды мозга становились все хуже, у Сталина появились галлюцинации и расстройство речи. Что особенно отчетливо проявилось на съезде. Он говорил всего десять минут, и тем не менее было прекрасно видно, с каким трудом дались ему эти минуты.

Но как бы там ни было, в октябре 1952 года Сталин все еще был одним из десяти секретарей ЦК, а его прежние функции перешли к Маленкову, который, в отличие от самого Сталина, стал называться не генеральным, а первым секретарем ЦК.



ГЛАВА ВТОРАЯ

Той осенью Сталин впервые за долгие годы не уехал на Юг. Очевидно, очень опасался, что в его отсутствие в Москве может случиться непоправимое, и он вернется в нее не всесильным владыкой огромной страны, а в лучшем случае пенсионером. Хотя его уже напрочь больное воображение рисовало ему куда более страшные картины. И Маленков, и Молотов, и Берия, как, впрочем, и любой член Политбюро и ЦК, имели весьма веские основания отомстить сполна наиздевавшемуся над ними вождю. Мания преследования достигла своего апогея, и вот что пишет о последних днях жизни Сталина А. Буллок в своей книге «Жизнь великих диктаторов»:

«Состав охраны, выделенной Сталину, постоянно увеличивался. Где бы он ни ночевал, его резиденцию окружали солдаты с собаками. Он никогда не летал самолетом. Когда он отправлялся в отпуск на Юг поездом, все движение по линии останавливалось, вдоль дороги через каждые сто метров стояли солдаты МВД и выделялось два или три отдельных состава, в одном из которых поедет Сталин, как он решит в последний момент. Находясь в самой Москве, он то и дело менял маршрут передвижения на дачу в Кунцево и с дачи.

В этой добровольной изоляции основным развлечением Сталина оставались фильмы, с неизбежными на всю ночь ужинами после них. Полдюжины членов его ближайшего окружения, которых он в данный момент терпел — Молотов, Микоян, Ворошилов были из их числа полностью исключены, — должны были быть готовы бросить все, что делали, и повиноваться приглашению присоединиться к нему. Хотя все готовилось на его кухне, Сталин не притрагивался к еде или питью, пока другие не попробуют, чтобы сначала посмотреть, не подмешан ли яд. Одни и те же анекдоты рассказывались по нескольку раз, но все должны были смеяться, словно слышат их в первый раз в жизни. Сталин получал удовольствие в подпаивании других, пока они не набирались до одурения.

«По каким-то причинам, — пишет Хрущев, — ему нравилось унижать других. Помню, он заставил меня плясать гопак. Пришлось пойти вприсядку, пристукивать каблуками, пытаясь изображать на лице улыбку. Но как я позже сказал Микояну, «когда Сталин говорит, пляши, умный человек пляшет». Главным было занять время Сталина, чтобы он не страдал от одиночества. Одиночество на него плохо действовало, и он боялся его».

Но чувствовать себя непринужденно с ним было невозможно. «Если и было что-нибудь хуже, чем обедать со Сталиным, так это ездить с ним в отпуск... Это была ужасная физическая нагрузка». Дочь Сталина — Светлана, которая после войны снова установила с ним трудные отношения, говорила то же самое. Вспоминая отпуск, который провела с ним на Юге, она писала: «Несколько дней прошло, пока я снова почувствовала себя сама собой... Это стоило мне колоссального количества нервной энергии». В 1951 году, когда она снова провела с ним две недели в Грузии, заметила, как он рассердился, когда стихийно возникла толпа и устроила ему овацию. Она подумала, что к этому времени «он стал настолько одиноким и опустошенным, что больше не верил, что люди вообще могут быть сердечными и искренними».

Во время новой волны арестов в конце 1948 года были посажены обе Светланины тетки. Когда она спросила, за что, он резко ответил: «Они много болтали. Они слишком много знали и слишком много болтали. Этим пользуются наши враги». Он повсюду видел врагов. Дошло до того, что это перешло в патологию, манию преследования, это был результат замкнутости и одиночества.

Так обстояли дела, и это не могло продолжаться бесконечно, что, по-видимому, чувствовал и сам Сталин. В отпуске в Афоне, на Юге в 1951 году, он пригласил Хрущева и Микояна разделить с ним компанию. «Однажды, — передает Хрущев, — мы прогуливались по парку, когда Сталин вышел на крыльцо. Казалось, он нас не замечает. «Я конченный человек, — сказал он, не обращаясь ни к кому специально. — Я никому не доверяю, даже самому себе...»

Что ж, наверное, так и должно было быть. Всю свою жизнь Сталин был один. У него не было ни друзей, с которыми он мог бы поговорить, что называется, по душам, ни любимой женщины, которая согревала бы его жизнь, никого, кто мог бы хоть как-то скрасить его последние дни на земле. Не нашел он счастья и в детях: сыновей не любил, а дочь все дальше отдалялась от него...

Но самым печальным было то, что, несмотря на всю свою, по сути, дела абсолютную власть, он всю жизнь боялся. И точно так же, как теперь, уже перед смертью, боялся одиночества, так всю свою жизнь он боялся выстрела охранника в спину, друзей по партии, Троцкого, Жукова, врачей, агентов гестапо и подосланных к нему террористов, боялся хотя бы на миг снять с себя маску великого человека, которую носил почти два с половиной десятка лет. И в этой связи было бы интересно взглянуть на психограмму Сталина с точки зрения Фрейда и других психоаналитиков.

Как известно, внутренний мир человека существует на двух уровнях — сознания и подсознания. При этом основные черты характера человека передаются не только по наследству, но и приобретаются в ходе его жизни. И на первое место здесь выходит раннее детство. Полученные в нем исходные впечатления не исчезают, а как бы вытесняются в подсознание и, сменяя друг друга, в той или иной степени влияют на поведение и эмоциональный мир уже взрослого человека.

И понять характер и поведение практически любого человека — значит, уделить познанию его подсознательного такое же внимание (а зачастую и большее), как сознательному. И начинать здесь надо с его юношеских переживаний. А если говорить проще, то в детстве как бы закладывается тот фундамент, который и будет чаще всего непроизвольно определять поведение того или иного индивидуума.

Если же мы теперь обратимся к личности Сталина, то нам придется изучить все ступени его духовного становления. И, конечно, слово «духовного» в данном случае не означает «продвинутого», а подразумевает только то, что отложилось в его душе.

С точки зрения психоанализа, в юношеском анамнезе Сталина можно выделить несколько фаз, которые так или иначе оказали решающее влияние на его характер и поведение. И первой фазой будет, конечно же, его раннее детство. По всей видимости, грубые методы воспитания все время пьяного и жестокого Васо навсегда оставили свои следы в душе Сталина. И дело было не только в физической боли, а в том чувстве бессилия и отчаяния, которое временами охватывало мальчика.

Да, подобное насилие выносили и миллионы людей, живших при тоталитарных режимах. Но, как уверяет известный психолог Элис Миллер, между насилием над ребенком и взрослым человеком имеется большая разница. Ребенок не имеет права открыто выразить все то, что он на самом деле чувствовал по отношению к своему родителю, которого он, согласно четвертой заповеди, не имел права ненавидеть. И то, что страдания он принимал от мучителя, которого был обязан любить, могло оказать необратимое влияние на его психику. Став взрослым, он хотел повторить эти переживания, но только на других, и таким образом порабощенный становился поработителем, если для этого имелись возможности. А у Сталина они имелись.

«Тяжкие, незаслуженные избиения мальчика, — писал о Сталине друг его детства Иосиф Иремашвили, — сделали его таким же жестоким и бессердечным, как его отец». Но гораздо хуже было то, что теперь он был уверен: человек, которому должны подчиняться другие, должен быть именно таким, как его отец. И именно поэтому, по словам того же Иремашвили, «в нем выработалась глубокая неприязнь ко всем, кто был выше его по положению». «С детских лет, — писал он, — целью его жизни стала месть, и этой цели он подчинил все».

Неудивительно, что опыт первых ле,т жизни, которые Сталин провел среди отбросов общества: воров и других антисоциальных элементов, когда он и сам, по сути, мало чем отличался от «кинто», как называли грузины уличных босяков, не мог не породить в нем целые психологические комплексы, от которых он так и не смог избавиться до конца жизни. И именно поэтому Сталин был груб, невоспитан и очень тяжел в общении. Потому постоянно и крыл матом, несмотря на свое прекрасное знание русской литературы. Да и в революцию он пришел под влиянием этих самых комплексов, движимый скорее озлоблением против всех и вся и ненавистью к власть имущим, нежели идеалистическими представлениями или преданностью идее.

Не встречая ни в ком сочувствия, Сталин никому не доверял уже с самых ранних лет (да и сам не вызывал доверия) и всегда считал, что лучшим способом решения любых проблем была «хорошая драка». Огромную роль в его последующем отношении к людям играла и мстительность, которая объяснялась далеко не одним его кавказским происхождением. Исключительная память не только на Толстого и Чехова, но и на обиды позволяла ему вынашивать эти самые обиды годами. Что он продемонстрировал уже в школе.

А однажды он поразил своих товарищей, обсуждавших, какой день можно считать удачным, заявив: «Для меня это тот день, когда у меня возникает остроумный замысел виртуозной мести врагу и мне удастся блестяще довести его до конца, прийти домой и спокойно уснуть». И что особенно поражает, так это даже не рассуждения о сладкой мести, а то, что после этого он мог совершенно спокойно уснуть. В свое время сам Ленин будет говорить о его грубости как о «пустяке, который может приобрести решающее значение».

Конечно, с годами Сталин пообтесался, и все же грубость всегда оставалась одной из основных черт его характера. И ему ничего не стоило выплеснуть всю злость на того, кто действовал ему на нервы. При этом он резко, буквально в минуту, мог навсегда изменить свое отношение к тому или иному человеку. Что крайне печально сказывалось на судьбе этого самого человека после того, как Сталин получил абсолютную власть.

Отсутствие должного воспитания и грубость сыграли определенную роль и после того, как он попал в окружение ближайших соратников Ленина, многие из которых провели долгие годы за границей и умели вести себя.

И, конечно, Сталин испытывал известный комплекс неполноценности, общаясь с Троцким, Каменевым, Бухариным, Луначарским, на фоне которых он выглядел диким провинциалом. Особенно если учесть, что все эти люди, и в частности Троцкий, считали его в общем-то «азиатом» и смотрели на него сверху вниз. Да и как можно называть человека, который при всех мог бросить в жену апельсиновой коркой или окурком. Впрочем, трудно требовать от людей, для которых мессией являлся пролетариат, чего-нибудь другого и весьма сложно представить себе, как на званом ужине Лавр Георгиевич Корнилов швыряет в свою супругу куском селедки.

Отсюда шла и та неприязнь, которую сам Сталин, в свою очередь, испытывал ко всем превосходившим его по уровню образования и воспитания людям, к той легкости и непринужденности, с какой они беседовали на самые сложные политические темы и излагали свои мысли на бумаге.

И, как знать, не потому ли с таким желанием и страстью он избавлялся от всех этих «писателей», как он презрительно называл тех, кто долгое время жил в эмиграции. И, конечно, куда лучше чувствовал себя среди таких людей, как Ворошилов, Молотов и тот же Маленков. Он не только чувствовал себя выше их на голову, но и не давал им учиться. Как это было с тем же Ворошиловым, когда Сталин на его вопрос о том, когда же он будет учиться сам, написал ему: «Никогда!»

Безусловно, такое окружение еще скажется как на самом Сталине, так и на стране. Но тогда, в конце 1920-х и в середине 1930-х годов, он вряд ли думал об этом. А вот то чувство недоверия ко всем и вытекавшей из него скрытности, которые Сталин вынес из детства, в конечном счете сыграли на него. С самых ранних лет он научился держать свои замыслы в себе, и те, кто хорошо его знал в 1920-е годы, впоследствии с изумлением, а многие и с испугом поняли, какой образ вынашивала в себе эта «самая выдающаяся посредственность партии», это «серое пятно», как называл его Суханов.

Замечание Ленина о грубости Сталина заставило его измениться (но только внешне), и в ближайшие несколько лет он сдерживал себя и играл роль скромного партийца. Да и потом, верный своему подпольному прошлому, которое тоже наложило на него неизгладимый отпечаток, он предпочитал «не высовываться» и никогда не наносил удар сам, а предпочитал действовать чужими руками.

«Сталин, — уверял А. Буллок, — отличался точным чувством момента и развитой интуицией, что позволяло ему определять сильные и слабые стороны противника. Бесспорно, Сталин был выдающимся организатором и руководителем, но при этом отличался дурным характером и тяжелым нравом. Так, например, удивительная обстоятельность, умение вникнуть во все подробности парадоксально сочетались в нем с инстинктивной подозрительностью — особенно по отношению к собственным сотрудникам и тем, кто пытался доказать ему свою преданность. Хитрость, коварство стали его второй натурой. Если позволяли обстоятельства, он предпочитал действовать тайком, ведя закулисные интриги, избегая открытой конфронтации, вынуждая противника первым обнаружить свои намерения, не спускал с него глаз и, захватив врасплох, находил того, кто был готов вонзить нож в спину ничего не подозревающего врага».

Все правильно, и видно совсем не зря тогда еще Сосо с таким интересом изучал творения Маккиавели, труды которого одно время были его настольными книгами. И не было, наверное, ни одной интриги или приема, которого бы Сталин не «списал» со своего духовного отца.

Наряду с отцом сыграла в его детстве определенную роль и мать. Причем, по всей видимости, двоякую. С одной стороны, она как бы давала молчаливое согласие на избиение сына и превращалась в невольную пособницу отца. Но, с другой — нередко вступала на защиту сына и сделала, наверное, даже больше, чем могла, чтобы устроить его будущее. В то же время она слепо верила в высокое предназначение своего сына (другое дело, какое) и, как могла, внушила эту уверенность ему самому.

Второй фазой становления характера Сталина стало его пребывание в Тифлисской духовной семинарии, где он уже очень быстро убедился, что его учителя точно так же неразборчивы в воспитательных средствах, как и его буйный родитель.

Тотальная слежка, стукачество, постоянная ложь не могли не породить в его душе не только чувство протеста против этой мрачной жизни, но и тяжелой ненависти как ко всем этим людям, так и к породившему их укладу жизни. Его врагами были теперь не только убогие монахи, но и все стоявшие выше их чиновники, и, по собственному признанию Сталина, именно семинария сделала из него революционера.

Что оставалось делать молодому человеку, который попадал в такую затхлую и тяжелую атмосферу? Да только одно: подстраиваться под нее с помощью тех самых средств, которые и лежали в основе жизни в семинарии. То есть с помощью лжи, неверия, подозрительности ко всем. С годами ненависть его становилась все тяжелее, и ничего удивительного в том, что он, в конце концов, с такой страстью ухватился за марксизм, не было. Поскольку именно в нем он увидел средство дать своей ненависти выход.

После исключения Сталина из семинарии началась третья фаза его духовного созревания. И какой она могла быть, можно хорошо себе представить по словам все того же друга детства И. Иремашвили. «Он, — рассказывал Иремашвили позже, — покинул семинарию, исполненный горькой и злобной ненависти к школьному начальству, буржуазии и всему тому, что было в стране воплощением царизма».

И все же самым главным для того периода стало то, что Сталин окончательно определился с идентификацией собственного «я», став профессиональным революционером. Но даже тогда все было далеко не так просто, и именно поэтому, начитавшись книг о благородных разбойниках, Сталин был настроен романтически. Потому и отождествлял себя с тем самым Кобой, о котором мы уже рассказывали в начале книги. Что, конечно же, послужило нарциссическому усилению его еще полностью не сложившейся идентификации.

Современное учение о «нарциссизме» позволяет хорошо понять механизм тех расстройств, которые находят свое видимое проявление в неудачных попытках личности установить нормальные контакты с конкретным и абстрактным миром. И все дело в том, что нарциссическая личность воспринимает только ту данность, которая соответствует ее желаниям, мыслям и чувствам. Поэтому все вещи и лица вне этого эгоцентрического круга не заслуживают внимания, а все, что делают другие люди, оценивается и интерпретируется исключительно относительно собственной личности.

При высокой степени выраженности нарциссических механизмов, которые, как известно, могут достигать мессианских масштабов, постулат собственной непогрешимости и неконтролируемой абсолютной власти может завести столь далеко, что в тот момент, когда малейшая критика или действие ставит под угрозу идеал, созданный собственным воображением, источник такой критики подвергается беспощадным преследованиям вплоть до физического уничтожения.

И вряд ли можно найти лучший пример в этом отношении, нежели Троцкий. Мало того, что Сталин сделал его изгоем и врагом революции, он еще и убил его. Он мог бы простить ему все, что угодно, но только не обвинения в бездарности.

Именно этот двойной стандарт отрицательно сказался на способности Сталина правильно и объективно оценивать действительность. Возможно, что и истинная причина возникновения культа Сталина кроется отнюдь не в заслугах великого вождя (да и какие у него были заслуги в 1929 году), а в его нарциссической мании величия, которую так тонко уловили окружавшие его и, что самое главное, подчиненные ему люди. И Сталин уже тогда слышал не то, что заслуживал, а то, что больше всего хотел слышать...

Посчитав свое изгнание актом дискриминации, Сталин стал полноценным членом того боевого кадрового состава, который Ленин назвал «авангардом рабочего класса». Это приобщение сыграло свою положительную роль, поскольку он не только обрел достойное его дело, но и боевых соратников. И после всех перенесенных им уничижений наконец-то смог почувствовать себя хоть что-то значившим человеком.

Но и здесь не обошлось без Фрейда, поскольку именно такие политические группировки самым что ни на есть естественным образом апеллировали к нарциссическим предрассудкам, которые укрепляли в них солидарность и внутреннюю замкнутость. Само собой понятно, что степень группового нарциссизма соответствует дефициту реальной удовлетворенности своим существованием отдельного индивидуума. И теперь даже несколько снисходительное отношение к нему старших товарищей не действовало на Сталина столь угнетающе, хотя и не нравилось.

Ну и, наконец, четвертой фазой формирования Сталина стали те 16 лет, которые он провел в подполье, тюрьмах и ссылках. И вполне понятно, что все пережитое им за это время еще более усилило его равнодушие к страданиям других, расчетливость и коварство, без которых в подполье нечего было и делать, и, конечно же, подозрительность.

Иначе и не могло быть. В условиях тотальной слежки за революционерами и проникновения в их ряды провокаторов выживал только тот, кто сам становился изощренным игроком. Иначе... тюрьма и каторга... Все это не могло не привести к тому, что заматеревший подпольщик все больше превращался в этакого одинокого волка, который никогда не раскрывал душу даже своим самым близким коллегам. О друзьях здесь речь вообще не идет.

Как это ни печально, но комфортнее всего он чувствовал себя в компании уголовников и других темных личностей, что не могло не отразиться, в свою очередь, на его характере и психике.

Так, Сталин превращался, с одной стороны, в грубого и всегда готового на месть человека, который обладал какой-то гипертрофической чувствительностью даже к самой незначительной обиде или оказанным ему пренебрежением, что также являлось самым типичным признаком нарциссизма.


* * *

Психологи давно уже установили, что те лица, которые подвергались в детстве, да и в молодости, жестоким истязаниям, в той или иной степени были подвержены садизму. И, как доказал Э. Фромм, особое значение для возникновения садизма имеет то чувство бессилия, с каким ребенок или уже даже взрослый человек подвергался в свое время истязаниям. И неважно каким: физическим или моральным. Среди них Фромм выделял так называемые диктаторские наказания: «строгость способна внушить страх, жестко не ограничена и не находится в разумном соотношении с конкретным поступком, а зависит лишь исключительно от садизма наказующего».

Со всем этим Сталин столкнулся и дома, и в семинарии и, конечно же, в тюрьмах и ссылках. И когда говорят о причинах сталинского садизма, то имеют в виду не только столь благоприятные для этого условия, в которых он пребывал чуть ли не всю свою жизнь. Его садизм имел и социальные корни. Советская система с первого дня своего существования отличалась крайне жестоким духом, и работавшие в ней люди так или иначе пропитывались этой самой жестокостью.

Расстрелы и насилие постепенно становились привычными и рассматривались как часть повседневной работы, и с этой точки зрения советская система явилась, наверное, самой благодатной почвой для возникновения садизма. И неудивительно, что Фромм считал Сталина ярчайшим представителем так называемого несексуального садизма. Именно он приказал применять пытки к политическим заключенным, и следователи НКВД прекрасно усвоили эту страшную науку.

Но наибольшее наслаждение Сталин получал от душевных истязаний, которым подвергал своих врагов, когда держал свои жертвы как бы в подвешенном состоянии между выражениями искренней симпатии и неожиданным оглашением смертного приговора.

Достаточно лишь вспомнить его издевательства над Молотовым, Хрущевым, Ворошиловым, Микояном, и особенно Бухариным, чтобы понять, какую радость он испытывал при виде их мучений. И именно здесь ярче всего проявилось то самое явление, которое и лежит в природе всякого садизма: страстное желание обладать абсолютной властью и ничем не ограниченной властью над живым существом. Эта власть позволяла доставлять физические и моральные страдания другим людям и приносила Сталину не только величайшее чувственное наслаждение, но и лишний раз подтверждала ощущение его абсолютного господства.

В свою очередь, осознание этого господства создавало иллюзию, что именно он способен решать проблему существования человека вообще. Такая иллюзия, по уверениям психоаналитиков, является объектом страстного вожделения для людей, напрочь лишенных творческой силы и малейшей искры радости. С этой стороны садизм, по выражению Фромма, является «превращением бессилия во всесилие. Это религия духовных калек».

В случае со Сталиным, как утверждают все те же психоаналитики, у его садизма была еще одна неприглядная сторона — его трусость. Да, он был на фронтах, но, по словам его секретаря Бажанова, «всегда предпочитал командовать на самом безопасном расстоянии». И теперь, когда становится более или менее понятно, под влиянием чего и как может формироваться характер человека, понять некоторые поступки Сталина можно.

Тем не менее любой психоанализ является лишь проекцией воспитания человека на его дальнейшее поведение, и, конечно же, он не претендует на абсолют. Скорее это научное объяснение, почему прошедший ту или иную школу человек ведет себя именно так. При этом не надо забывать, что любой, кто играет в политические игры, так или иначе теряет ту нравственность, которая лежит в основе отношений простых смертных.

В своих лекциях по философии истории Гегель говорил, что роль всемирно-исторических личностей, которые как бы являются орудиями «воли мирового духа», воплощают в жизнь замысел Провидения.

Когда же у него спросили, почему же в таком случае деятельность таких людей очень часто противоречит морали и является причиной несказанных бедствий для многих людей, он ответил: «Ведь всемирная история совершается в более высоких сферах, нежели та, в которой свое место занимает мораль, то есть что носит личный характер, являясь совестью индивидуумов... Нельзя к всемирно-историческим деяниям и к тем, кто их совершает, предъявлять моральные требования, неуместные по отношению к ним. Против них не должно раздаваться случайных жалоб о личных добродетелях — скромности, смирении, любви к людям и сострадательности».

Конечно, можно пуститься в достоевщину и заговорить о том, зачем же нужна такая всемирная история, которая творится в сферах, где нет морали. Но все это будет уже чистой воды лирикой. Мы имеем то, что имеем. А вот то, идут ли в политику совершенно здоровые люди или уже склонные к занятиям ею, это большой и очень интересный вопрос.

При этом я не имею в виду тех чиновников от политиков, которых кто-то выбрал или продвинул. Я говорю о настоящих политиках уровня Кромвеля, Наполеона, Ленина, Ататюрка, Гитлера и того же Сталина, которые шли не в теплую Думу, а в тюрьмы и ссылки и для которых политика являлась не средством устройства собственной сытой жизни, а борьбой за свои идеи и зачастую борьбой не на жизнь, а на смерть...



ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Но даже теперь, когда от Сталина осталась только тень, он все еще хотел, чтобы боялись и ее. 13 января 1953 года газеты сообщили о разоблачении «террористической» группы врачей и аресте «кремлевских врачей-террористов». Сталин требовал провести процесс врачей как можно быстрее, а потом... повесить их. Да, да, именно такой средневековый способ определил он в качестве казни. Своего личного врача Виноградова он приказал заковать в наручники и добиться от него показаний любой ценой. «Если же вы таких признаний не добьетесь, — пригрозил он министру госбезопасности Игнатьеву, — то мы и вас укоротим на голову!»

Огромная страна затихла в ожидании очередной чистки. На то, что эта самая чистка коснется не только «террористов», весьма прозрачно намекнул сам Сталин. «Некоторые наши советские органы и их руководители, — сказал он, — утратили бдительность и заражены невнимательностью. Органы госбезопасности не сумели вовремя вскрыть вредительскую, террористическую организацию среди врачей... Советский народ с гневом и возмущением клеймит позором преступную банду убийц и их заграничных хозяев. Он раздавит презренных наймитов, продавшихся за доллары и фунты стерлингов, как отвратительную гадину. Что же касается вдохновителей этих подлых убийц, то они могут быть уверены, и мы заверяем их в этом со всей серьезностью, что их также настигнет возмездие».

Понятно, что эти откровения прежде всего насторожили не «наймитов» и их «заграничных хозяев», а Берию, Булганина, Маленкова и Хрущева, которые умели слышать то, чего не слышали другие. И прекрасно понимали, если они не остановят Сталина, то он покончит с ними в самое ближайшее время. И именно здесь кроется еще одна загадка последних месяцев жизни Сталина.

Больше всех испугался Хрущев, уже ощутивший совсем недавно ледяное дыхание смерти. В тот вечер он приехал на дачу к Сталину и присел на самый край стола так, что оказался скрытым от вождя кипой лежавших на нем документов. И тогда Сталин сказал:

— Ты что прячешься? Я пока тебя не собираюсь арестовывать. Подвинь бумаги и сядь ближе...

И это «пока» больно резануло слух Хрущева.

Существуют вполне достоверные слухи, что именно эта четверка предприняла попытку переворота, подробности которого не известны и по сей день. Согласно этой версии, Берия и компания предъявили Сталину ультиматум, в котором потребовали от него не только немедленного освобождения ни в чем не повинных врачей, но и отставки со всех постов. Как говорили знающие люди, во многом этот демарш удался только благодаря тому, что к этому времени уже были арестованы Власик и Поскребышев и разбиты неприступные подступы к вождю.

Вполне возможно, что именно эта далеко не самая великолепная «четверка» приложила руку и к аресту кремлевских эскулапов, чтобы лишить Сталина в случае необходимости срочной медицинской помощи. И как вспоминал позже сотрудник Коминтерна Франц Боркенау, аресты Виноградова и начальника лечсанпура Кремля Егорова были инициированы Берией с согласия его друзей.

Одним из главных лиц в этом заговоре стал Игнатьев, который, продолжая исполнять все приказы вождя, тут же информировал о них Берию. И вот что рассказал обо всей этой истории хорошо знавший кремлевскую кухню Илья Эренбург. По его словам, уже после XIX съезда партии стало ясно, что Сталин страдает манией преследования и не сомневается в том, что среди членов Политбюро зреет заговор с целью лишить его жизни. И, желая опередить их, он сам исподволь готовил «крупнейшую кровавую чистку и хотел физически уничтожить ЦК, избранный на XIX съезде».

Более того, существует легенда о состоявшемся в самом конце апреля заседании президиума ЦК, на котором Каганович потребовал от Сталина назначить специальную комиссию для тщательного расследования «дела врачей» и отменить приказ о депортации евреев в отдаленные районы. Кагановича поддержали практически все члены ЦК, за исключением дрогнувшего в самый последний момент Берии.

Рассвирепевший Сталин принялся грозить собравшимся страшными карами, но все было напрасно. Чувствуя поддержку Игнатьева и Жукова, члены ЦК восприняли угрозы Сталина как самую обыкновенную истерику выжившего из ума старика.

Как это было ни печально для диктатора, но то страшное время, когда, по словам Хрущева, «войдя в комнату Сталина, мы никогда не знали, выйдем ли назад живыми», по всей видимости, уже прошло. И, в конце концов, чуть ли не больше всех трепетавший перед Хозяином Микоян якобы заявил вождю: «Если через полчаса мы не выйдем свободными из этой комнаты, армия займет Кремль!» После чего воспрянувший духом Берия присоединился к бунтовщикам, чем окончательно добил Сталина. Ну а после того, как Каганович разорвал удостоверение члена президиума ЦК и швырнул обрывки в лицо диктатора, Сталин потерял сознание.

Все это, безусловно, очень интересно, но только для какого-нибудь фан-таста-сценариста, и, конечно, ничего этого не было. Другое дело, что появление подобных версий неизбежно всегда, когда речь идет о политиках такого масштаба, каким был Сталин. По той простой причине, что очень многие не хотят прозы и по сей день не желают верить в то, что такие люди, как Сталин, могут умереть от какого-то там инсульта. Нет, здесь обязательно должны появиться либо отравители, либо добившие его «друзья»...


* * *

В последние годы жизни Сталин незаметно для себя менял свои привычки. Встав в 11 часов утра, он уже не ехал в Кремль, а вызывал к себе Поскребышева, сосал холодную трубку и подолгу смотрел в окно. В ноябре 1952 года Поскребышева не стало. Его заменил Малин. Однако лучше Сталину не стало. И точно так же, как он не верил в последнее время Поскребышеву, теперь он не верил Малину. Да и имел ли он вообще эту самую веру? Все эти годы жизнь с каким-то странным упорством доказывала ему, что верить нельзя никому, и, в конце концов, он вдруг поймал себя на страшной мысли о том, что не верит уже самому себе...

Да, он прекрасно знал, что Поскребышева и Власика от него убрал Берия. Но никакой благодарности к этому человеку не испытывал. Скорее наоборот, он становился по отношению к нему еще более подозрительным. И в глубине своей так никем и не познанной души, он уже прекрасно знал, чем эта подозрительность, в конце концов, обернется для Берии. Но никакой жалости к нему не испытывал. Жалко ему было только себя...

В декабре Сталин неожиданно для всех попросил принести ему дневники последнего русского царя, которые и были доставлены ему в кабинет Берией. Но особого интереса к записям Николая II не проявил. Бильярд, чтение, прогулки, любовь к жене — вот, собственно, и все, что интересовало этого, с позволения сказать, владыку. Так чего же удивляться, что он так легко отдал власть, а вместе с нею и государство...

Думал ли он в те декабрьские дни, подолгу стоя у окна, о себе? Наверное, думал, как думает о себе каждый человек. А ему было что вспомнить. Революция, Гражданская война, борьба с оппозицией, Ленин, Троцкий, Бухарин, коллективизация и индустриализация, репрессии, война, победа и снова репрессии...

Да, все это было, и все эти события и люди стоили ему нервов и крови. И все же по-настоящему он думал уже не о них, а о той неизбежности, которая поджидала его с беспощадностью подосланного убийцы. Умирать ему не хотелось. Но... увы, смерть была не троцкистом и даже не агентом гестапо, от нее не спрячешься за семью дверями и от нее не спасут день и ночь бдящие чекисты... Все тлен и суета сует... Как у Эклезиаста.

Впрочем, почему это тлен, а созданное им государство? Отдавал ли он себе отчет в том, что и оно было тленом, ибо было создано в суете? Наверное, отдавал, потому и повторял своим сподвижникам, что без него они погибнут. Почему? Да только потому, что он не мог не понимать, что созданным им государством править так же, как правил он, остававшимся после него было уже не под силу. И дело было даже не в отсутствии тех необходимых для этого талантов, а в том, что, хотели они того или нет, наступало новое время, и оно требовало новых песен...

Спросил ли он хоть раз себя, для чего он, будучи еще семинаристом, ввязался в эту оказавшуюся такой для него долгой игрой. Из-за любви к будущей великой России или все же только потому, что другого пути у него в той России не было? Да и что он вообще по-настоящему любил в этой жизни? Маркса? Ленина? Жен и тех любовниц, которые у него были?

Вряд ли... И если быть честным, то по-настоящему он любил в этом мире только власть. Все остальное для него не имело особого значения. Он всегда завидовал тем, у кого была власть. Как сейчас завидовал тем, кто останется после него. Может быть, именно поэтому в нем и рождалась злоба ко всем тем людям, которые переживут его. И в то время как его с превеликими почестями похоронят, они будут точно так же ходить по земле, пить, есть, смеяться и любить...

А вот будут ли они вспоминать о нем? Наверное, будут... Во всяком случае, он сделал все, чтобы в каждой семье навсегда осталась о нем зарубка на память. И неважно, о ком шла речь! Дети кулаков, истинных и мнимых троцкистов, виновных и невиновных генералов, казаков, евреев, чеченцев и балкарцев, врачей и писателей — все они еще долго будут помнить о нем...

Но это все та же суета по сравнению с той памятью, какую он оставил в истории. Великий и беспощадный, он создал на развалинах империи новую империю и победил в самой страшной войне. И что бы там ни говорили, похвастаться подобными достижениями в этом мире могли не многие...

Думал ли он о том, что все его великие достижения — лишь результат насилия, а не эволюции: а сам он был калифом всего на несколько десятилетий. Вряд ли, он жил и правил в России, и этим было сказано все...


* * *

27 февраля Сталин побывал в Большом театре. Давали «Лебединое озеро». До конца балета он оставался один в своей ложе, потом вызвал к себе директора театра и попросил его поблагодарить исполнителей за «филигранную отточенность».

На следующий день он в последний раз в своей жизни приехал в Кремль, где посмотрел кинофильм. Потом пригласил всех членов Политбюро к себе на дачу. Ровно в полночь к нему приехали Берия, Маленков, Хрущев и Булганин.

Против обыкновения в эту ночь гостям подали только виноградный сок. Однако сам Сталин выпил рюмку «Телави», разбавленного по обыкновению водой. Застолье продолжалось до четырех часов утра, в основном говорил только Берия. Чувствуя изменившееся к нему отношение вождя, он старался еще что-то исправить. Прекрасно зная, что сделать это уже невозможно. И тем не менее он, видимо, желая доставить Сталину приятное, говорил и говорил о «деле врачей». И выходило так, что именно они отправили в мир иной Щербакова, Димитрова и Жданова.

Сталин слушал Берию, но думал, видимо, о своем. Теперь-то он мог сознаться, что «дело врачей» началось отнюдь не с какого-то там письма этой неврастенички Тимашук, а с него самого и его профессора Виноградова. Ведь это Виноградов нашел у него во время осмотра весьма заметное ухудшение здоровья и попросил как можно меньше работать и как можно больше отдыхать. Да, тогда он пришел в ярость, как видно, забыв, что Виноградов был не буржуазными средствами массовой информации и должен был говорить только правду.

Был ли Виноградов его личным врагом и агентом гестапо? Сталин настолько уже запутался в этих бесконечных выяснениях, что только махнул рукой. Против его воли у него вырвалось:

— Что Виноградов?

— Слишком болтлив, товарищ Сталин, — поспешил сообщить Берия. — Договорился до того, что у товарища Сталина было несколько гипертонических приступов...

Сталин взглянул на говорившего Берию и поморщился. Да, этот не стал бы предупреждать о возможной гипертонии, которая и на самом деле мучила его все последние годы. Неожиданно его охватила злость против этого сладкоречивого болтуна, против Виноградова, который мог бы его вылечить, имей он к нему больше доверия, и в первую очередь против самого себя, этого доверия к врачу не имевшего.

— Ладно, — оборвал он Берию, — пусть болтает, ему же хуже... А вот Игнатьеву передайте: не добьется признания врачей, станет меньше ростом ровно на голову...

Гости невольно переглянулись, словно на них повеяло от этого старца могильным холодом. Даже сейчас Сталин оставался Сталиным и не собирался отпускать невиновных.

В пятом часу утра Сталин пошел провожать гостей. Ничто не предвещало катастрофы. «Когда выходили в вестибюль, — вспоминал Хрущев, — Сталин, как обычно, пошел проводить нас. Он много шутил, замахнулся, вроде бы пальцем, и ткнул меня в живот, назвав Микитой. Когда он бывал в хорошем расположении духа, то всегда называл меня Микитой. Мы тоже уехали в хорошем настроении, потому что ничего плохого за обедом не случилось, а не всегда обеды кончались в таком добром тоне».

Да, все так и было. Если верить Хрущеву. Но есть и другие воспоминания о последнем в жизни Сталина вечере. И согласно им, Сталин пребывал отнюдь не в добром расположении духа. Наоборот, он все больше раздражался и то и дело нападал на всех, кроме затаившего дыхание Булганина.

Ему очень не нравилось, что очень многие руководители полагали, что будут сидеть в своих теплых креслах и жить старыми заслугами. Ну а поскольку он обращался к тем, кто сидел за его столом, то складывалось впечатление, что он грозит именно им. Впрочем, кто знает, может быть, так оно и было на самом деле...


* * *

Выговорившись, Сталин сухо попрощался и ушел к себе. Больше никто от него не услышал ни слова. И весьма знаменательно, что его последние слова на этой земле были не о душе или смысле жизни, а о том, что кто-то станет на голову короче, а кому-то не сдобровать...

«Успокоенные» таким образом гости потянулись к выходу. Причем Берия с Маленковым сели в одну машину. Что, конечно же, не может не навести на некоторые размышления. Они хорошо знали цену сталинским угрозам и вполне могли обсуждать, как им обезопасить себя от них. Безжалостно убивавших других, им очень не хотелось умирать самим...

Но как бы там ни было, именно это «дружеское» застолье стало последним в жизни Сталина, и на следующий день, 1 марта, он не вышел утром из своей комнаты. Чем, конечно же, встревожил охранников. Однако никто из них не посмел потревожить вождя. В половине седьмого у него в кабинете зажегся свет, и все вздохнули с облегчением. Тем не менее Сталин не подавал никаких признаков жизни и на этот раз.

Охрана снова забеспокоилась, и наконец в одиннадцать часов дежурный сотрудник М. Старостин взял почту и отправился к Сталину. Тот лежал в малой столовой на полу. Рядом валялась «Правда», на столе стояла открытая бутылка минеральной воды. Завидев охранника, Сталин слабым движением руки подозвал его, но сказать так ничего и не смог. В его помутневших глазах стоял смертный ужас.

Перепуганный Старостин позвал остальных охранников, и они положили Сталина на диван. Он попытался что-то сказать, но из него выходили лишь какие-то хриплые звуки, которые еще более пугали и без того находившуюся не в своей тарелке охрану.

Позвонили Игнатьеву. Однако тот приказал сообщить о случившемся Берии и Маленкову. Берию нигде не могли найти, а без него Маленков не ре-шалея что-либо делать. Лежавший на диване вождь оказался заложником созданной им же самим системы, и без разрешения Маленкова и Берии к нему не могли вызвать даже врачей.

Наконец, отыскали Берию у его новой любовницы, и в два часа ночи он вместе с Маленковым приехал на дачу. Берия был заметно навеселе. Они выслушали рассказ охранников, Маленков снял ботинки и, зачем-то зажав их под мышками, осторожно вошел к Сталину. Тот по-прежнему лежал на диване и слабо хрипел.

— Что вы суетитесь? — накинулся Берия на охранников. — Не видите, товарищ Сталин спит? Выйдите все отсюда и не беспокойте нашего вождя! Я еще поговорю с вами!

Те молча вышли. Да и что они могли ответить человеку, который уже на следующий день мог стать властителем страны? Вряд ли среди них были настолько наивные и глупые люди, которые не могли отличить сна от бессознательного состояния. Но в то же время они прекрасно понимали: раз Берии угодно, чтобы «товарищ Сталин спал», то не их дело переубеждать его. Себе дороже.

И как тут не вспомнить Власика и его «не будет меня, не будет и Сталина»? О нем можно было говорить все, что угодно, но можно не сомневаться: он вряд ли бы спутал глубокий обморок со сном и принял бы надлежащие меры. Конечно, Сталина они бы вряд ли спасли, но тем не менее...

Как потом рассказывал Рыбин, у него создалось впечатление, что все шло по сценарию, который прежде всего устраивал Берию. Изгнав из комнаты Сталина всех и запретив звонить кому бы то ни было, Берия с поддакивавшим ему Маленковым уехали, предоставив больного его болезни. Т.е. совершили то, что на языке уголовного кодекса называется преступным бездействием. «Мысль о том, что у него случился удар, — пишет в своей книге «Смерть Сталина» Л. Млечин, — не пришла им в голову». Что, конечно же, кажется невероятным. Человек всю ночь лежит на полу и только хрипит, а им не приходит в голову мысль о том, что он болен. Хотя скорее всего, именно это они и подумали, потому и уехали...



ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

На даче Берия с Маленковым и Хрущевым снова появились только в девять часов утра. Чуть позже туда приехали и другие члены Политбюро. Вместе с ними наконец-то прибыли и врачи во главе с известным кардиологом П.Е. Лукомским.

«В большой зале, где лежал отец, — вспоминала Светлана Аллилуева, — толпилась масса народу. Незнакомые врачи, впервые увидевшие больного, ужасно суетились вокруг. Ставили пиявки на затылок и на шею, делали кардиограммы, делали рентген легких; медсестра беспрестанно делала какие-то уколы, а один из врачей беспрерывно записывал в журнал ход болезни... Все делалось как надо. Все суетились, спасая жизнь, которую нельзя было спасти».

Присутствовал при последних часах жизни своего отца и Василий, который, по словам сестры, был все время сильно пьян, «шумел, оскорблял врачей и орал, что они отравили, убили отца... Он был в отчаянии и твердо убежден в том, что его отец был отравлен».

Больше всех суетился Берия, который то и дело вопрошал и без того перепуганных врачей, гарантируют ли они жизнь товарища Сталина и отдают ли себе отчет в том, какая на них лежит ответственность. Убедившись, что Сталина уже не воскресят, Берия уехал на несколько часов в Кремль, оставив бледных соратников у смертного одра доживавшего последние минуты Хозяина. Зачем? Если принять версию Волкогонова, то только для того, чтобы забрать из сталинского сейфа документы, в которых могли быть распоряжения, касающиеся его.

По всей видимости, он не исключал того, что чувствовавший близкий уход Сталин мог оставить завещание, и оспорить его было бы сложно даже ему. А Берия нисколько не сомневался в том, что его нет и не может быть в числе сталинских преемников, если таковые вообще были.

Теперь уже никто не скажет, что же на самом деле делал Берия в Кремле, но, когда он вернулся, выглядел уже успокоенным. Более того, именно он повел себя так, словно умиравший вождь передал ему свою власть. Он приказал подготовить срочное правительственное сообщение, которое и было напечатано в газетах и передано по радио.

«В ночь на 2 марта, — сообщалось в нем, — у товарища Сталина, когда он находился в Москве в своей квартире, произошло кровоизлияние в мозг, захватившее важные для жизни области мозга. Товарищ Сталин потерял сознание. Развился паралич правой руки и ноги. Наступила потеря речи. Появились тяжелые нарушения деятельности сердца и дыхания... Лечение товарища Сталина проводится под постоянным наблюдением Центрального Комитета КПСС и советского правительства... Тяжелая болезнь товарища Сталина повлечет за собой более или менее длительное неучастие его в руководящей деятельности».

Несмотря на «постоянное наблюдение ЦК» и постоянное нагнетание напряженности Берией, врачи уже не скрывали скорого ухода товарища Сталина. А обстановка и на самом деле была тяжелая. Бегавшие бледные врачи, перепуганные лица членов Политбюро, молчавшая Светлана и периодически появлявшийся в комнате, где лежал умирающий отец, Василий, который каждый раз злобно' выкрикивал: «Сволочи, загубили отца!»

Чуть ли не каждый час Берия подходил к вождю и громко говорил:

— Товарищ Сталин, здесь находятся все члены Политбюро, скажи нам что-нибудь!

Но когда после его очередного заклинания Сталин вдруг приоткрыл один глаз, всех присутствующих охватил настоящий ужас. Они слишком хорошо знали вождя и вряд ли удивились, если бы он как ни в чем не бывало поднялся с дивана и приказал бы их всех арестовать.

Берия в страхе опустился на колени у постели умирающего. Но... это был последний проблеск сознания. Затем наступил конец. «Агония его, — писала Светлана, — была ужасна, она душила его у всех на глазах. В один из таких моментов он неожиданно открыл глаза и обвел взглядом всех присутствующих. Это был страшный взгляд, наполовину безумный, наполовину гневный. В течение доли секунды этот взгляд охватил всех, и тут, невообразимо и ужасно, я до сих пор не могу этого понять, но и забыть не могу, он вдруг поднял левую руку, ту руку, что еще могла двигаться, показал вверх и погрозил всем. Этот жест был непонятен, но угрожающ, и осталось неизвестным, кому или чему он предназначался... В следующий момент душа, сделав последнее усилие, вырвалась из тела».


* * *

Так умер Иосиф Сталин... Кому он грозил? Скорее всего, его угрожающий жест предназначался самому небу, для которого он, несмотря на все свое земное величие, так и остался простым смертным. Чего он не мог простить даже самому Богу...

О смерти Сталина сказано много, но полной ясности нет и по сей день. Ну и, конечно же, существует версия о том, что Сталин умер не своей смертью, а был убит своими соратниками. И ничего неправдоподобного в этой версии нет. Слишком уж велика была вероятность того, что и Берия, и Маленков, и Хрущев, и Каганович отправятся в мир иной куда быстрее, нежели одряхлевший диктатор. И, конечно, этот страх мог придать им так всегда не хватавшей смелости.

«Он, — говорил Хрущев о последних днях Сталина, — не доверял никому, и никто из нас не доверял ему. Он даже не поручал нам работы, с которой не мог справиться сам. Нам было очень трудно с ним. Однажды вечером в субботу он пригласил нас на ужин на загородную дачу. Сталин был в хорошем настроении. Это был веселый вечер, и все мы были довольны. Затем мы поехали домой. По воскресеньям Сталин имел обыкновение звонить каждому из нас, чтобы поговорить о работе, но в это воскресенье он не позвонил, что показалось нам странным. В понедельник он не вернулся в город, а вечером в понедельник нам позвонил начальник его охраны и сказал, что Сталин болен.

Мы все — Берия, Маленков, Булганин и я — поспешили к нему за город. Он был уже без сознания. В результате кровоизлияния были парализованы рука, нога и язык. Мы три дня оставались возле него, но он не приходил в сознание. Потом он на какое-то время пришел в себя, и мы пошли в его комнату. Сестра поила его чаем с ложечки. Он пожал нам руки, слабо улыбнулся и показал здоровой рукой на картинку над кроватью, где маленькая девочка поила с ложечки барашка. Этим жестом он показал нам, что так же беспомощен, как этот барашек. Чуть позже он умер. Я плакал. Мы, в конце концов, все были его учениками и обязаны ему всем».

Однако Авторханов приводит другую версию окончания этого столь приятного во всех отношениях вечера. И, как он утверждает, с дачи Маленков, Хрущев и Булганин отправились отнюдь не по домам, а в Кремль. А вот Берия остался с Хозяином. Поведав Сталину о том, что у него имеются прямо-таки убийственные материалы против Хрущева в связи с «делом врачей», Берия вызвал, по одной версии, своего адъютанта, по другой — одну из своих сотрудниц.

Эта самая сотрудница якобы держала в руках папку с компроматами на Хрущева. Однако вместо того, чтобы открыть папку, женщина плеснула в лицо Сталину какую-то жидкость. По всей видимости, это был эфир. И после того как Сталин потерял сознание, она сделала ему несколько уколов, введя таким образом яд замедленного действия. Вводила она ему этот же яд и позже, только теперь уже в качестве врача.

Эту версию подтверждает и дочь Сталина, которая видела молодую женщину-врача у постели умиравшего отца. «Я вдруг сообразила, — вспоминала Светлана позже, — что вот эту молодую женщину я знаю. Где-то я ее видела?.. Мы кивнули друг другу, но не разговаривали». Позже стало известно, что Светлана знала этого самого «врача» как одну из сотрудниц Берии, но не сразу ее узнала в белом халате.

Конечно, выглядит вся эта история зловеще: раннее утро, зловещий блеск очков Берии и молодая женщина-убийца. Но особой веры она не вызывает. Ну с какой стати давно уже отошедший от дел МГБ Берия стал бы докладывать Сталину о «деле врачей». Особенно если учесть, что им занимались якобы уехавший с дачи Маленков и шеф МГБ Игнатьев. Да и как могла охрана не заметить присутствия на даче этой самой женщины-убийцы? А если вспомнить еще и то, что сам Авторханов узнал об этой страшной истории от каких-то только ему известных «старых большевиков», то это означает только то, что кто-то из них целую ночь оставался на даче незамеченным, а потом, словно человек-невидимка из романа Г. Уэллса, покинул дачу. Чего не могло быть по той простой причине, что не могло быть никогда.

По словам Хрусталева, Сталин сказал ему: «Я ложусь отдыхать. Вызывать вас не буду. И вы можете спасть». Чем несказанно подивил охранника, поскольку никогда не давал подобных распоряжений. Тем не менее вид у Сталина, по словам все того же Хрусталева, был бодрый, что никак не вяжется ни с каким эфиром. После же того как Сталин расстался с Хрусталевым, он переоделся в пижаму, открыл бутылку минеральной воды и даже приготовил газету, чтобы почитать.

Что же касается Светланы, в конце концов, «узнавшей» в «женщине в белом» сотрудницу Берии, то вряд ли и этому можно верить. Берию можно упрекать в чем угодно, но только не в глупости. Да и зачем бы он привел с собой женщину, если бы это было на самом деле так, которую могли опознать как его сотрудницу? И все же и по сей день очень многие из тех, кого принято называть «сталинистами», считают, что Сталина убили. И тот же Авторханов уверен в существовании тщательно организованного заговора под кодовым названием «Моцарт».

Что ж, ничего нового все эти люди не выдумали, да и не их вина. Так их заставляла думать сама советская система, основанная на насилии и постоянной лжи всем, вся и во всем. И кто бы не умер при советской власти: Ленин, Фрунзе, Дзержинский, Горький, Куйбышев, Надежда Аллилуева или Орджоникидзе — в стране сразу же начинали ходить слухи о насильственной смерти.

Почему? Да только потому, что такая была страна, и всех этих людей приучили именно так думать о своих руководителях.

Хотя, конечно же, вряд ли в Политбюро и ЦК не было людей, которые не хотели бы смерти Сталина, поскольку его жизнь означала их смерть. И не только политическую. Поклонники Сталина и по сей день обвиняют того же Берию в том, что он так откровенно радовался смерти диктатора. Гораздо удивительнее было бы, если бы Берия огорчался уходу в небытие того, кто сам готовил для него ту же участь. Конечно, все основания у того для убийства Сталина были. А что в этом удивительного? Каким бы ни был человеком Берия, но в данном случае он думал о собственной жизни, которую у него хотел отнять Сталин. В свое время он сказал: «Если уж Сталин Молотову не доверяет, то нас он в одну минуту расшибет! Одним словом: берегись, Берия!»

И... был прав! Уже много позже Молотов якобы признался поэту Чуеву, что в последнее время Сталин выражал особенно пренебрежительное отношение к Берии лишь только потому, что «убрать хотел!» Тому же Чуеву Молотов и поведал о том, как стоявший рядом с ним 1 мая 1953 года на трибуне Мавзолея Берия сказал ему: «Это я его убрал...» В тот же день, по словам Кагановича, он рассказал некоторым членам Президиума ЦК, что Сталин собирался убить его, не зная о том, что в случае его смерти «чекисты устроили бы восстание».

Насколько все это было правдой? Сейчас уже не скажет никто. И все же, думается, Берия просто-напросто придавал себе вес и запугивал своих будущих «друзей-врагов» от нежелательных по отношению к нему поступков.

Да и, откровенно говоря, была ли большая разница в том, умер Сталин своей смертью или его убил Берия? Все, что ему было предназначено, он сделал, и наступившее после войны время было уже не его временем. А вот невинной крови он еще бы пролил. Да и как можно было управлять страной в том в высшей степени болезненном состоянии, в котором он находился? Он и в лучшие-то годы не отличался особой доверчивостью, то что же было говорить теперь, когда периодические нарушения мозгового кровообращения уже создали множественные мелкие полости (кисты) в мозговой ткани. Поскольку именно такие изменения, по мнению врачей, вызывали нарушения в психике, которую и без того вряд ли можно было назвать здоровой.

И все же, думается, Иосиф Виссарионович Джугашвили умер своей смертью. Семьдесят четыре года — далеко не самый молодой возраст, а если мы вспомним, в каком постоянном напряжении жил он все эти годы и его развившиеся комплексы, то скорее надо удивляться, что он не покинул этот мир намного раньше.

Но как бы там ни было, Сталин, его жизнь и смерть всегда будут возбуждать всеобщий интерес. Потому что он был Сталин, и этим сказано все...


* * *

Поставив в книге последнюю точку, я долго думал, о чем поведать в заключение. Но все, что приходило на ум, было уже десятки раз сказано другими авторами, писавшими о Сталине. И тогда я решил не ответить, а спросить.

Но прежде привести отрывок из уже неоднократно цитировавшейся книги А. Бушкова «Россия, которой не было».

«Сталин был кровав, суров, жесток и ужасен, — пишет Бушков. — Но где вы видели других могучих императоров, великих строителей? В начале любой великой стройки — грязь и кровь. Я хотел бы знать, отыщется ли человек, у которого часто щемит сердце и подступает бессонница, когда он вспоминает о десятках тысячах русских мужиков и пленных шведах, уложенных Петром I в гнилые болота. Я хотел бы видеть человека, у которого до сих пор сжимаются кулаки при воспоминаниях о расстрелянном Бонапартом молодом герцоге Энгиенском. Я хотел бы напомнить, что в той самой «цивилизованной» Британии всего двести пятьдесят лет назад шотландские шахтеры работали в рабских железных ошейниках, а за кражу вешали детей лет 12—14. Всего сто восемьдесят лет назад в центре Лондона регулярные кавалерийские части рубили демонстрантов и сметали пушками «бунтовщиков».

Сталин был жесток и ужасен. Но он, в сущности, всего лишь сделал так, что Россия за пару десятков лет пробежала путь, который благополучные западные демократии преодолели за пару столетий. Он «продолжал дело» не Ленина, а многих и многих европейских монархов.

В той же Англии власть более трехсот лет ломала аналогичную русской деревенскую общину — самыми драконовскими методами. Причина проста и подмечена английскими же историками: свободный владелец участка земли и доли в общинной собственности (выгоны, луга, рыбные ловли, все, как в России) стоял непреодолимой преградой на пути... как ни парадоксально, капитализма.

Все было просто, как мычание. Шерсть давали овцы. Овцам нужны пастбища. Крестьянин-собственник ни за что не отдаст под пастбища свою собственность — у него другие интересы. Вот и началось то, что все мы помним из учебников как «огораживание». У общин любыми неправдами отбирали собственность. И потому XIV—XVI века в истории Англии известны чередой чисто крестьянских восстаний — Тайлера, Кэда, Кета, Джозефа, «Благодатного паломничества», «Маусхолдского сообщества»...

По данным историка Грина, казнены около семи тысяч участников восстания Тайлера (при том, что тогдашнее население Англии примерно равнялось двум с половиной миллионам). А послание Королевского совета, обращенное к бунтовщикам, заканчивалось так: «Отныне ваша рабская зависимость будет несравненно более суровой. Ибо до тех пор, пока мы живы и Божьей милостью правим этой землей, мы не пожалеем ума, сил и здоровья на то, чтобы ужас вашего рабского положения стал примерным для потомков».

В царствование Генриха Восьмого (1509-1547) более 72 тысяч человек (около 2,5% всего населения страны) были казнены за «бродяжничество и воровство». Главным образом эти «бродяги и воры» — согнанные с земли крестьяне... И стратегическая задача была выполнена — созданы огромные поместья «нового типа», где на чужой земле работали наемные батраки. От колхозов это отличается только тем, что новые латифундии принадлежали не государству, а частным лицам. Для батраков особой разницы не было: что пнем по сове, что сову об пень...

Другими словами, жертвы «английской коллективизации» оказались как бы «разложенными по графам», «разнесенными» на десятки репрессивных процессов, на сотни лет, а российские жертвы Великого скачка словно бы «одномоментны». Но я уверен: в процентном отношении к числу населения западноевропейские «винтики» потеряли немногим меньше. Жертвы тамошнего «низшего сословия», быть может, и превосходят числом отечественные...»

Я специально привел именно это высказывание Бушкова, поскольку так думают очень многие. Хотя ничего нового он не сказал и только повторил то, что задолго до него сказали классики о самой кровавой богине истории, собирающей свою кровавую жатву и не только на войне, но и во времена мирного строительства.

И вся беда такого объяснения сталинизма в том, что он возводит в абсолют те неизбежные болезни роста, через которые вместе с другими западными странами прошла и та самая Англия, о творившихся ужасах в которой он нам с таким удовольствием рассказывает.

Да, там было все: и кровь, и пытки, и убийства. Вот только проливали эту самую кровь и убивали не зря! И если бы те страшные жертвы, которые понесла наша страна в годы сталинского правления, были бы оправданны и мы сейчас жили бы точно так же, как живут в той самой доброй и старой Англии (которую так жалеет Бушков), то, наверное, никто бы и не заикался о пролитой Сталиным крови.

И по большому счету, вся наша беда заключается не в том, что Сталин был «кровав, суров, жесток и ужасен», а в том, что создал не могучую экономическую и политическую систему, способную, подобно уже упоминавшимся пирамидам, пережить века, а основанную на подневольном труде экономику политической конъюнктуры. В сущности, это была экономика нескольких пятилеток, которая после ухода самого Сталина неизбежно должна была закончиться именно тем, чем и закончилась, т.е. полным развалом.

Сработанная, по сути дела, рабами система рухнула всего через тридцать лет после смерти своего создателя. И где сейчас эти самые созданные с помощью пулеметов колхозы, о которых с таким душевным трепетом отзывается Бушков. Да, в начале любой великой стройки всегда грязь и кровь. Но у нас, в отличие от других, эта же самая грязь и кровь и в конце этой самой (вот только великой ли) стройки! Да и что же это была за великая стройка, если всего лишь через полвека (для истории не срок) после ее начала мы снова начинаем что-что строить?

То же касается и созданного Сталиным социалистического лагеря, далеко не случайно получившего именно такое традиционное для России название. Не содружество, не союз, а именно лагерь. Но как только державший его в своих ежовых рукавицах Советский Союз дал слабину, этот самый лагерь рассыпался как карточный домик. По той простой причине, что не может стоять подобно египетским пирамидам то, что было создано вопреки всем законам эволюции (за нарушение которой сам Бушков клянет последними словами Петра I и так хвалит Сталина). И нельзя по определению никому и никогда пройти в два десятилетия то, что должно вынашиваться именно столько, сколько это предначертано. Не важно кем: Историей, Богом или Внутренним Содержанием. И заслуга настоящего правителя не в том, что он на какие-то три десятка лет создает мощное (да и то только внешне) за чет неимоверных страданий и жертв своих подданных государство, а в том, что он оставляет после себя. И отнюдь не на двадцать или тридцать лет, а на века.

Да и не оттого ли все наши беды, что мы вместе с Монголией, некогда шагнувшей из феодализма в социализм (!), и по сей день являемся своеобразным историческим выкидышем. Ну а тем, кто думает, что это не так, я советую вспомнить о ценах на лекарства, зарплате учителя и пенсиях, которые меньше стоимости билета на хоккей в Канаде на далеко не самые лучшие места. Конечно, те, кому положено, могут рассказать о том, что все это временно и уже очень скоро... Что ж, все может быть. Вот только кому достанется жить в эту пору прекрасную...

Да, и Кромвель, и Наполеон, и Ататюрк были далеко не ангелами и кровушки на своем веку пролили предостаточно. Но то, ради чего они ее проливали, и по сей день живет и развивается, в то время как от Сталина у нас осталось лишь одно наследие: страх перед властями и духовная несвобода.

Конечно, заслуги Сталина огромны и, говоря откровенно, надо удивляться не тому, чего он не смог сделать, а тому, что он сделал. Разгром оппозиций, превращение страны в могучее индустриальное государство, бесконечные плутания в запутанных лабиринтах западной и восточной политики, победа в самой страшной в истории человечества войне, быстрое восстановление разрушенного войной народного хозяйства и боязнь сталинской империи — все это было и порой удивляешься, как все это оказалось под силу одному человеку.

Но в то же время неизбежно возникает вопрос: зачем был нужен в истории России период сталинского правления? Да и что это было такое, сталинское государство? Предтеча нового, пусть до поры до времени и тоталитарного, но куда более гибкого государственного образования, или нечто такое, что спасло Россию от гибели и явилось, пусть и тяжелым, но все же мостом через правление Хрущева и Брежнева в эпоху Горбачева? Если так, то честь ему и хвала, несмотря ни на что. А если нет? Вопрос чисто риторический, и на него ответит только время, то самое время, которое всегда и все расставляет по своим местам.

И как знать, не скажут ли лет этак через пятьдесят в новой и могучей России, что всем своим благополучием, как это ни покажется сейчас странным, эта самая великая Россия обязана именно Сталину, который не дал ей погибнуть, возможно, на самом крутом повороте ее истории. Если, конечно, такая Россия будет...

Могли ли последователи Сталина построить в созданной им стране достойную жизнь? Вряд ли. И дело было даже не в начале революционной, а потом и в сталинской школе, а в том, что никто из них не был способен на великое созидание. Что так блестяще и доказал Хрущев.

Для строительства великой страны нужны были совсем другие люди, если и не уровня Столыпина и Витте, то хотя бы Вознесенского и Косыгина. Но, увы, именно такие, как показывает наша печальная история, и не приживаются в России...

Есть и еще одна причина, и, возможно, главная. Сама природа тоталитарного государства требует в первую очередь укрепления этого самого государства, но никак не улучшение жизни людей. И до тех пор, пока одни люди будут определять, сколько должны есть, смотреть и думать другие люди, ни о какой нормальной жизни не может быть и речи.

Виноват ли в том, что случилось с нашей страной, только Сталин или в его приходе к власти была какая-то своя и по сей день непонятная многим историческая закономерность? И не издевается ли эта самая история по каким-то ведомым только ей причинам над Россией, которая и в начале третьего тысячелетия все чего-то строит и никак не выстроит? И что было бы с нашей страной, проживи Ленин на двадцать лет дольше или возглавь ее Троцкий или Бухарин?

Как это ни печально, но на эти вопросы не ответит никто и никогда. И какие бы мудреные схемы ни строили экономисты и историки, они, как и сам Сталин, навсегда останутся великими тайнами той самой Истории, которая и по сей день задает их нам...



ЛИТЕРАТУРА

Волкогонов Д. Триумф и трагедия. — М., 1990.

Волкогонов Д. Ленин. — М., 1994.

Буллок А. Гитлер и Сталин. — М., 2000.

Емельянов Ю.В. Сталин. — М., 2003.

Емельянов Ю.В. Троцкий. — М., 2003.

Прудникова Е. Сталин: второе убийство. — М., 2003.

Велилов А. Похождения террориста. — М., 1998.

Веденеев В. Тайны Третьего рейха. — Москва, 2002.

Михальчук Л. Лев Троцкий. — Минск, 1998.

Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. — М., 1990. 

БеладиЛ., Краус Т. Сталин. — М., 1990.

Млечин Л. Смерть Сталина. — М., 2003.

Млечин Л. Русская армия между Троцким и Сталиным. — М., 2002. 

Раух Г. фон, Хилъгер Г. Ленин, Сталин. — Ростов-на-Дону, 1998. 

Ноймар А. Диктаторы в зеркале медицины. — Ростов-на-Дону, 1997. 

Радзинский Э. Сталин: жизнь и смерть. — М., 2003.

Громов Е. Сталин: искусство и власть. — М., 2003.

Косолапое Р. Слово товарищу Сталину. — М., 2002.

Зиновьев А. Сталин — нашей юности полет. — М., 2002.

Никонов Н. Иосиф Грозный. — М., 2003.

Лури Р. Сталин. — М., 2002.

Фельтишинский Ю. Был ли Сталин агентом охранки. — М., 1999. 

Островский А. Кто стоял за спиной Сталина. — М., 2002.

Пятницкий В. Заговор против Сталина. — М., 1998.

Слассер Р. Сталин в 1917 году. — М., 1989.

Роговин В. 1937. — М., 1996.

Карпов В. Генералиссимус. — М., 2002.

Разумихин А.М. Вождь. Хозяин. Диктатор. — М., 1990.

Медведев Р. Они окружали Сталина. — М., 1990.

Медведевы Р. и Ж. К суду истории. — М., 2002.

Гусляров Е.Н. Сталин в жизни. — М., 2003.

Бим-Бад Б.М. Сталин. — М., 2002.

Трифонова О. Единственная. — М., 2002.

Талкер Р. Сталин: путь к власти. — М., 1990.

Семанов С. Сталин: уроки жизни и деятельности. — М., 2002. 

Данилов Е. Тайна русского сфинкса. — М., 2002.

Ивин А.А. Философия истории. — М., 2000.

Шамбаров В. Белогвардейщина. — М., 2004.

Шамбаров В. Государство и революция. — М., 2001.

Кара-Мурза С. Столыпин — отец русской революции. — М., 2002. 

Кара-Мурза С. Советская цивилизация. — М., 2002.

Троцкий Л. Сталинская школа фальсификаций. — М., 2002.

Шульгин В. Годы — Дни — 1920. — М., 1990.

Луначарский А., Радек К., Троцкий Л. Силуэты. — М., 1991. 

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. — М., 2001.

Тепцов Н. В дни «Великого перелома». — М., 2002.

Солженицын А.И. Двести лет вместе. — М., 2002.

Какурин Н.Е., Вацетис И.И. Гражданская война. — С.-П., 2002. 

Кожинов В. Россия. — М., 2002.

Ясперс К. Смысл и назначение истории. — М., 1991.

Мухин Ю. Убийство Сталина и Берии. — М., 2003.

Шорт Ф. Мао Цзэдун. — М., 2001.

Ушаков А. Феномен Ататюрка. — М., 2002.

Ушаков А. Тайны Востока. — М., 2004.

Карр Э. История Советской России. — М., 1990.

Тойнби А.Дж. Постижение истории. — М., 1991.

Бикс Т. Хирохито. — М., 2002.

Гегель Г. Философия истории. — М., 1990.

Фишер Л. Жизнь Ленина. — М., 1997.

Бушков А. Россия, которой не было. — М., 1997.

Шубин А. Вожди и заговорщики. — М., 2004.



ИЛЛЮСТРАЦИИ

Екатерина Джугашвили (Геладзе), мать И. Сталина, целиком посвятила себя сыну. Именно ее неукротимое желание дать Иосифу образование и избавить от нужды дало ему первый шанс, который он использовал.


Виссарион Джугашвили, отец Сталина, работал сапожником в Гори, имел неплохой достаток, но потом запил: с тех пор скандалы и драки прочно вошли в жизнь семьи. Был ли он подлинным отцом Иосифа — до сих пор остается тайной...


Гори, в котором 6 декабря 1878 г. родился Иосиф Джугашвили, был одним из самых красивых городов Закавказья и представлял собой своеобразный образовательный центр: в нем имелись учительская семинария, духовное училище, женская прогимназия и женская школа.


В 1888 г. Иосиф стал учеником Горийского духовного училища. Выбор учебного заведения был обусловлен глубокой религиозностью его матери, мечтавшей, чтобы сын стал священником.


Табель успеваемости Иосифа Джугашвили, считавшегося лучшим учеником не только в классе, но и во всем училище.


В 1894 г. Иосиф поступил в Тифлисскую духовную семинарию. Особого прилежания к занятиям он не проявлял; интересовался в основном светской литературой и общественно-экономическими вопросами.


В августе 1898 года в Тифлисе Сталин вступил в ряды членов Социал-демократической рабочей партии. Сосо превратился в Кобу и именно под этим псевдонимом стал известен в партийной среде.


Миха Цхакая — один из основателей «Месаме-даси» («Третья группа»), первой закавказской Социал-демократической партии, которая в 1898 г. вошла в состав РСДРП.

В 1923—1930 гг. он был одним из председателей ЦИК ЗСФСР, председателем Президиума ЦИК Грузинской ССР.


Партийный лидер Тифлисской организации РСДРП Ф. Махарадзе, впоследствии — председатель Революционного комитета Грузии. Был одним из лидеров грузинской оппозиции, активно выступал за самоопределение Грузии.


Авель Енукидзе. С 1899 г. участвовал в социал-демократическом движении. Репрессирован в 1937 году, несмотря на то, что Сталин знал его без малого 40 лет. Скорее всего, именно это обстоятельство стало причиной его гибели. Сталин всегда с подозрением относился к тем, кто слишком много знал о его революционном прошлом.


Симон Тер-Петросян, земляк Сталина, знаменитый Камо (этот псевдоним придуман Иосифом). Со своей смелостью, склонностью к авантюризму, не знавший жалости и созданный для самых опасных дел, он стал палачом партии — расправлялся с выявленными провокаторами.


Весной 1902 г. в Батуме Сталин был арестован. Свое участие в забастовке и демонстрации он отрицал. Тем не менее арест закончился ссылкой в Сибирь на три года.


После побега из ссылки Коба оказался в Тифлисе, где познакомился с двумя людьми, в жизни которых ему было суждено сыграть роковую роль. Одним из них был его будущий тесть Сергей Яковлевич Аллилуев...


...другим — Лев Борисович Розенфельд, будущий соратник Сталина, а затем «враг народа» Лев Каменев.


Один из соратников Сталина — Степан Шаумян.

С 1918-го — председатель Бакинского СНК и нарком иностранных дел. Расстрелян в числе бакинских комиссаров.


В апреле 1906 года состоялся партийный форум в Стокгольме. Среди участников съезда был тот самый Клим Ворошилов, который, не обладая никакими воинскими талантами, благодаря Сталину превратился в легендарного героя Гражданской войны.


Сурен Спандарян, активный член социал-демократического движения на Кавказе. Находясь в заполярной ссылке в одно время со Сталиным, именно он и его жена на какое-то время стали Кобе самыми близкими людьми.


П.А. Джапаридзе, известный социал-демократ, вместе со Сталиным много сделал для создания подпольной типографии в Тифлисе в 1900 году. А в октябре 1909 года Кобе удалось избежать ареста, только благодаря находчивости Алеши (партийный псевдоним Джапаридзе).


В 1920-х годах Серго Орджоникидзе огнем и мечом утверждал советскую власть в Закавказье. Стараниями Сталина, видевшего в нем своего наместника на Кавказе, он был введен в состав ЦК.


Отбывая ссылку в Вологде, Коба сошелся с несколькими ссыльными и, узнав от них адрес Скрябина (будущего Молотова), завязал переписку с будущей «каменной задницей». А весной 1912 года они познакомились лично и вместе готовили первый номер «Правды».


Ссыльный Лев Бронштейн в селе Усть-Кут Иркутской губернии в 1902 году. 30 апреля 1907 года он оказался на V съезде РСДРП в Лондоне, где впервые встретился со Сталиным, на которого не обратил никакого внимания. Кобе же Троцкий очень не понравился.


Вместе со Свердловым Сталин отбывал ссылку в Туруханском крае, и хотя они жили под одной крышей, Сталин относился к Якову Михайловичу довольно прохладно.


Р. В. Малиновский, являясь членом Русского бюро РСДРП, был секретным сотрудником департамента полиции. Из-за его доноса сорвался побег Сталина и Свердлова из Туруханской ссылки.


Ф.И. Голощекин, палач царской семьи. Был ярым противником оппозиции, ненавидел троцкистов. В свое время отличился тем, что в пылу дискуссии запустил в голову Троцкого увесистым справочником, на что Сталин иронично заметил: «Филипп, я понимаю твои чувства, но это — не аргумент».


5 июля 1915 года в селе Монастырском состоялось собрание политических ссыльных — членов Русского бюро ЦК и большевистской фракции IV Государственной думы, на котором присутствовали члены ЦК Я. Свердлов (1), Ф. Голощекин (2), И. Сталин (3) и другие большевики.


М.К. Муранов, депутат IV Государственной думы, в 1917 году помог Сталину стать полноправным членом Русского бюро и редколлегии «Правды». Вряд ли Сталин испытывал благодарность столько сделавшему для него человеку, но Муранова в годы «большой чистки» он не тронул.


Николай Чхеидзе, меньшевик, председатель Петроградского Совета, считал действия большевиков в 1917 году заговором с целью захвата власти и выступал за их запрещение.


Ираклий Церетели, один из лидеров меньшевизма, несмотря на резко отрицательное отношение к платформе Ленина, считал недопустимым применение к нему насилия. Что лишний раз подчеркивало огромную моральную разницу между большевиками и другими революционерами.


Г. Зиновьев был одним из тех, кто выступал против вооруженного восстания большевиков в 1917 году. Пройдет совсем немного лет, и во время борьбы с оппозицией Сталин напомнит ему о предательстве и о том, как сам Ленин назвал этот поступок «безмерной подлостью» и «жульничеством».


26 июля 1917 года открылся VI съезд партии. На нем были оглашены имена членов ЦК, которые получили наибольшее число голосов. Первую четверку составили Ленин, Зиновьев (1), Каменев (2) и Троцкий (3). Это известие явилось тяжким ударом для Сталина. Он уже мнил себя чуть ли не главой партии, а его буквально у всех на глазах поставили на место. Во второй ряд...


Л. Троцкий (1), Г. Сокольников (2), Л. Каменев (3), А. Иоффе (4) во время заключения Брестского мира 3 марта 1918 г. Для сохранения советской власти Ленин счел необходимым подписать мирный договор между Советской Россией и Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией.


Клим Ворошилов, бывший слесарь, и Семен Буденный, бывший кавалерийский вахмистр, эти «гиганты военной мысли», поощряемые Сталиным, во время Гражданской войны стали признанными лидерами «военной оппозиции» и всячески третировали военных специалистов — бывших офицеров царской армии.


Сталин на Южном фронте. Его деятельность в Царицыне можно разделить на два этапа: до наступления Краснова он занимался поставками продовольствия, но после того, как была перерезана линия Грязи—Царицын, стал активно вмешиваться в работу военных и фактически возглавил оборону города.


Противостояние Троцкого и Сталина в 1918 году на Южном фронте. Лев Давидович именно тогда приобрел в лице Сталина непримиримого врага. Из своей «царицынской одиссеи» Иосиф Виссарионович вынес тяжелую ненависть к Троцкому, которая исчезла только со смертью последнего...


В ночь на 25 декабря 1918 года под напором колчаковских войск красные оставили Пермь. ЦК решил провести расследование. Для выяснения причин сдачи Перми Колчаку на Восточный фронт отправились И. Сталин и Ф. Дзержинский.


«Войну проиграла не политика, а стратегия Юго-Западного фронта, которым командовал получавший приказы от Сталина Егоров» — эти слова Сталин так и не смог простить маршалу Красной Армии М. Тухачевскому, бывшему белому офицеру. Подобное заявление рассматривалось как обвинение в измене.


В 1921 г. вместо «троцкистов» в Секретариат ЦК были введены Молотов, Ярославский (1) и Михайлов, которых уже тогда можно было назвать твердыми сталинцами.


Помог Сталин и еще двум молодым подававшим большие надежды людям: Валериану Куйбышеву (1) и Сергею Кирову (2), которые принимали активное участие в туркестанских и кавказских событиях и стали одними из ключевых фигур в его фракции.


Весной 1922 года состоялся XI съезд партии. А всего через несколько дней после окончания съезда Пленум ЦК партии избрал Сталина генеральным секретарем, и он, будучи одновременно членом Политбюро и Оргбюро, занял три высоких поста в партии и окружил себя большим количеством заместителей. Особым рвением и угодливостью выделялись В. Молотов и Л. Каганович.


Иван Товстуха, помощник Сталина, беспрекословный исполнитель, понимающий его с полуслова. Хозяин ценил его за исключительную самоотверженность в работе и поручал самые щекотливые дела.


Три секретаря Сталина: Мехлис (1), Товстуха (2) и Каннер (3). Они будут еще долго верой и правдой служить своему хозяину. Каннер выполнял самые интимные поручения. Официально он занимался безопасностью, квартирами, отпусками, врачами и всем тем, что входит в понятие «быт».


С начала 1922 года Ленин чувствовал себя все хуже и неделями не выезжал из Горок. Больного вождя ранила та деятельность, которую Сталин развернул за его спиной, и именно тогда началось их противостояние. Но если сражаться со Сталиным у Ленина пока еще хватало сил, то бороться с болезнью он уже не мог.


Вечером 21 января 1924 года у Ленина резко поднялась температура, затем последовал припадок, который сопровождался острыми мышечными спазмами и потерей сознания. В 18 часов 30 минут, так и не придя в сознание, Владимир Ильич Ульянов-Ленин умер.


Николай Бухарин стал в середине двадцатых годов апологетом большевизма, его теории лежали в основе внутренней и внешней политики СССР. И не случайно именно он был главным редактором «Правды» и журнала ЦК «Большевик».


А.И. Рыков, председатель Совнаркома, на XV съезде партии в декабре 1927 г. предлагал несколько увеличить «население тюрем», ссылаясь на то, что «сидят очень мало». Могли он предполагать, что сам окажется в числе подсудимых на показательном процессе 1938 года.


М.В. Фрунзе, назначенный в 1925 году на пост наркомвоенмора, по своему авторитету и влиянию в армии стоял куда выше членов ЦК и Политбюро. Он не участвовал в политических интригах: слишком уж порядочным был Михаил Васильевич для тех игр, в которые играл Сталин и его окружение.


Похороны Фрунзе, 1925 г. Никаких доказательств участия Сталина в удивительно своевременной кончине Фрунзе нет, и тем не менее его смерть и сегодня выглядит странной.


Похороны Дзержинского, 1926 г. «Железный Феликс» никогда не заигрывал со Сталиным и имел свое собственное мнение о происходящем. Сталин не собирался оставлять карательные органы в руках человека, который в его глазах был самым настоящим троцкистом. А вот прибрать к рукам могущественный аппарат ОГПУ при Дзержинском ему вряд ли бы удалось.


В.Р. Менжинский, назначенный в 1926 г. председателем ОГПУ, был настоящим извращенцем. Он писал эротические стихи, и ему очень нравилось приговаривать к смерти женщин. Правда, сам на расстрелы не ходил, предпочитая присутствовать на допросах и проникать в самые интимные подробности их жизни.


Генрих Ягода, заместитель В. Менжинского, занял в мае 1934 г. его место, тогда же Сталин упразднил ОГПУ и назначил его комиссаром внутренних дел. Формально он получил повышение, но, имея в высшей степени амбициозные планы, вряд ли был доволен новым назначением.


Организованная Троцким демонстрация на 10-летие Октябрьской революции была разогнана. В это время Сергей Эйзенштейн монтировал картину «Октябрь», которую собирался показать после торжественного заседания в Большом театре. Ночью в монтажной неожиданно для всех появился Сталин и приказал вырезать все кадры с Троцким. Что и было исполнено... Через неделю «Октябрь» вышел на экраны, но уже без «демона революции».


Видный советский дипломат А.А. Иоффе покончил жизнь самоубийством в ноябре 1927 года. Причиной этого стало исключение из партии Л. Троцкого, решение о котором было принято на совместном заседании ЦК и ЦКК после обсуждения событий 7 ноября на Красной площади.


Троцкому была вручена выписка из протокола особого совещания при коллегии ОГПУ от 18 января 1929 года о его высылке из пределов СССР за организацию нелегальной антисоветской партии, деятельность которой за последнее время была направлена к провоцированию антисоветских выступлений и к подготовке вооруженной борьбы против советской власти.


Украина. Крестьяне начали умирать от голода зимой 1931—1932 гг., но массовый характер смертность приобрела в марте 1933 года. И самое печальное заключалось в том, что причиной этого были не плохие урожаи, а насильственное изъятие зерна. В результате голода умерли более 5 миллионов человек.


Провозгласив, что кадры решают все, Сталин оставался верен своему лозунгу и сразу же после XVII съезда в январе 1934 г. принялся расставлять на ключевые посты тех людей, которым он в то время доверял. Берия (1), Маленков (2), Ежов, Хрущев (3) — вот далеко не полный список этих известных деятелей.


К тому же времени относятся и первые упоминания о «специальном секторе» личного секретариата Сталина, который осуществлял тайные связи вождя с НКВД. И здесь особенно отличился личный секретарь Сталина А. Поскребышев.


Я. Агранов, назначенный тогда же заместителем председателя НКВД, принимал участие в самых грязных комбинациях, многие из которых и по сей день покрыты завесой тайны.


Огромное значение для Сталина имело создание Генеральной прокуратуры, которую возглавил Андрей Вышинский. Он буквально «стелился» под Сталина на «шахтинском» процессе, и вождь обратил на него внимание.


В 1930-е годы Киров, Калинин (1), Орджоникидзе (2), Куйбышев (3), Косиор, Рудзутак составили группу «умеренных». Каждый из них обладал известной самостоятельностью и не особенно считался с симпатиями и мнением вождя. Почти все они ушли из жизни не по своей воле.


С.М. Киров пользовался необычайной популярностью как в партии, так и в народе, и считался хорошим оратором. Что же касается личных отношений с вождем, то холодный и жесткий Сталин тянулся к всегда открытому и жизнерадостному Кирову.


Похороны С. Кирова. В конце ноября 1934 г. Киров в последний раз встретился со Сталиным на Пленуме Центрального Комитета, а 1 декабря был застрелен в коридоре Смольного, всего в нескольких шагах от своего кабинета.


Как и многие другие, в очень непростой ситуации оказался Максим Горький, содержавшийся одно время под домашним арестом. Существует версия, что к заточению Горького приложил руку Г. Ягода. По всей видимости, он использовал международные связи «буревестника революции» в интересах своего ведомства.


Н. Ежов, еще совсем недавно всесильный глава НКВД, не избежал участи многих своих соратников. Во время ареста в 1939 г. он произнес весьма знаменательную фразу: «Как давно я этого ждал!» Уж он-то точно знал, сколько невиновных было осуждено, и предполагал, чем для него может закончиться эта кровавая вакханалия.


Серго Орджоникидзе как никто другой защищал своих людей от нападок НКВД, что, конечно же, не могло понравиться Сталину. По словам Микояна, незадолго до своей смерти в 1937 г. Орджоникидзе грустно сказал: «Я не могу больше жить... Бороться со Сталиным невозможно, а видеть то, что он делает, нет сил...»


Маршал М. Тухачевский давно находился под подозрением. 22 мая 1937 г. он был арестован по сфабрикованному обвинению в измене, а затем вместе с другими высшими чинами Красной Армии расстрелян. Началась чистка в армии, во время которой казнили более 5000 ни в чем не повинных офицеров.


Маршала Блюхера арестовали в октябре 1938 года как японского шпиона. Каждый день его избивали до полусмерти, но он был одним из тех немногих, кто так ничего и не подписал.


Арест Бухарина и Рыкова на Пленуме ЦК, 1937год.

Бухарин, по лубянским меркам, продержался долго: целых три месяца, и сдался только после обещания следователя расправиться с его женой и сыном. Но он так ни разу и не поддался на издевки Вышинского и вместе с Рыковым несколько раз ставил сталинского холуя в неловкое положение.


3 мая 1939 года Сталин снял с поста министра иностранных дел Литвинова (1) и на его место назначил Молотова (2). Это был «тонкий» ход: он снимал не просто министра, а лидера прозападного направления в советской внешней политике, ярого противника какого бы то ни было сближения с Германией.


Пакт Молотова—Риббентропа, заключенный 23 августа 1939 года и установивший разделение «сфер влияния» СССР и Германии, и по сей день вызывает неоднозначное к нему отношение, но именно он позволил СССР получить двухгодичную отсрочку. Беда лишь в том, что именно Германия сумела лучше использовать эту самую отсрочку.


Сталин и Риббентроп во время подписания пакта о ненападении с Германией в августе 1939 года. Пакт с Германией был, скорее всего, вынужденным актом оставшегося в одиночестве Сталина, с которым отказались иметь дело Англия и Франция, в его стремлении создать, как сегодня бы сказали, систему европейской безопасности.


Приезд Молотова в Берлин, ноябрь 1940 г. Гитлер предлагал Сталину выступить против Англии, Франции и Америки. И если бы Молотов сразу же по прибытии в Берлин произнес твердое «да», никакой войны в июне 1941-го не было бы и в помине. Сталин автоматически превращался в союзника Гитлера.


В начале Второй мировой войны Советское правительство, официально заявляя о необходимости «защиты жизни и имущества населения Западной Украины и Западной Белоруссии», отдало приказ войскам перейти границу.

Как и предусматривалось договором, после захвата Германией Польши в руках Сталина оказалась значительная часть польских территорий.


Павел Судоплатов, один из самых знаменитых советских «рыцарей плаща и кинжала», возглавил в 1940 г. группу боевиков для проведения операции по ликвидации Троцкого. Отдав такой приказ, Сталин наконец-то поставил точку в своем многолетнем противостоянии с Троцким.


Лаврентий Берия познакомился со Сталиным в 1931 году. Одна из самых таинственных историй в их отношениях связана с отдыхом Сталина в Абхазии: во время покушения на вождя Берия прикрыл его собой. Неизвестно, поверил ли в это странное покушение сам Сталин, а вот Берия ему понравился.


Яков Джугашвили постоянно вызывал недовольство и даже неприязнь отца, и только поступление в Артиллерийскую академию РККА несколько изменило это отношение: Сталин стал значительно мягче относиться к своему старшему сыну.


Екатерина Сванидзе — мать Якова Джугашвили, первая жена Сталина. 22 ноября 1907г. умерла от тифа на руках мужа. Со смертью Като Сталин потерял свою первую и единственную любовь.


Василий и Светлана — дети Сталина от второго брака.

К Василию отец относился довольно равнодушно. И если испытывал хоть какие-то родительские чувства, то выражались они прежде всего в отношении к Светлане, да и то до определенного времени...


Надежда Аллилуева — мать Василия и Светланы, вторая жена Сталина,

8 ноября 1932 года покончила с собой. Ее смерть и роль в этой трагедии Иосифа по сей день остаются одной из самых страшных загадок его жизни.


Яков Джугашвили, сын Сталина, в составе артиллерийского полка летом 1941 г. оказался в окружении и попал в плен. В ответ на предложение немцев обменять Якова на фельдмаршала Паулюса, Сталин произнес ту знаменитую фразу, перед которой и по сей день преклоняются сталинисты: «Я солдата на маршала не меняю!»


Василий Сталин усиленно рвался на фронт с начала войны, но только в январе 1943 года получил назначение на должность командира авиаполка. Однополчане считали его отличным летчиком-истребителем и прекрасным командиром, который никогда не кичился высоким родством.


В. Абакумов, начальник Главного управления военной контрразведки «Смерш», верой и правдой служил Сталину, за что и поплатился. Но именно он был одним из тех немногих, у кого хватило силы духа и мужества достойно вести себя даже в тюрьме.


На встрече с премьер-министром Великобритании Черчиллем. Сталин в сопровождении генерала Н. Власика, много лет успешно возглавлявшего огромную систему охраны вождя. Как и многих других, главного охранника ожидало бесславное окончание карьеры: в декабре 1952 г. его обвинили в измене Родине!


И. Сталин, У. Черчилль и Ф. Рузвельт на Тегеранской конференции, 1943 г. На конференции «Большой тройки» Сталин продемонстрировал никогда не виданную до этого гибкость, превратив Тегеран в своеобразный дипломатический Сталинград.


Сталин принимает от Черчилля «Меч почета» — дар короля Великобритании Георга VI защитникам Сталинграда.


Встреча Черчилля и Сталина в Москве в октябре 1944 г. проходила в теплой обстановке. Сталин чувствовал себя настолько уверенно, что время от времени даже подтрунивал над Черчиллем.


Сталин не испытывал большого удовольствия от встреч с У. Черчиллем: полученные от него в подарок сигары и виски отдавал военным.


Ялта. Февраль 1945 г. Совершенно спокойный Сталин, экспрессивный Черчилль и постоянно пребывавший в напряжении Рузвельт, который оказался между двух огней. На Ялтинской встрече Сталин в очередной раз доказал всему миру, что основной вклад в дело разгрома нацистской Германии внес Советский Союз.


Потсдам. Июль 1945 г. Как и в Крыму, Сталин оставался центральной фигурой конференции, и именно к нему было приковано внимание мировой общественности. Встреча трех лидеров сразу же превратилась в самый обыкновенный торг, и Сталину очень пригодились его «настойчивость и упорство».


Великая Отечественная война завершилась полным триумфом Советского Союза и самого Сталина, который на какое-то время становился самым влиятельным политиком в мире.


Личная охрана Сталина — 28 офицеров, которые охраняли его на «ближней» даче и в Кремле, сопровождали во всех поездках, заботились о быте вождя.


В.М. Молотов, продолжавший после войны исполнять обязанности министра иностранных дел, все чаще чувствовал, что Сталин начал к нему охладевать. А уж после ареста жены положение его стало катастрофическим: каждый день он ложился спать и вставал только с одной мыслью: «Сегодня возьмут...»


Г.М. Маленков стал в 1948 г. первым заместителем Сталина в партийном аппарате. Бездумный в своем слепом поклонении вождю Маленков с одинаковым успехом мог курировать авиацию, сельское хозяйство и идеологию. По той простой причине, что никогда в них ничего не понимал.


21 декабря 1949 года в обстановке небывалой пышности было отмечено 70-летие вождя. Как всегда, были овации, речи и славословие. Вот только Сталин был другим. Усталый и не очень хорошо себя чувствовавший, он без всякой радости смотрел на подданных.


6 марта 1953 года Иосиф Сталин умер. О его смерти сказано много, но полной ясности нет и по сей день. Существует версия о том, что Сталин умер не своей смертью, а был убит соратниками.

И ничего неправдоподобного в этой версии нет.


На похороны Сталина собралось множество народа, возникла давка. По официальным данным, смерть вождя унесла с собой 1,5 тысячи жизней простых людей, пришедших проводить любимого вождя в последний путь. По неофициальным данным, погибших было гораздо больше.


Ближайшие соратники Сталина несут гроб с телом вождя к Мавзолею.



Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.com: http://royallib.com

Оставить отзыв о книге: http://royallib.com/comment/ushakov_aleksandr/stalin_po_tu_storonu_dobra_i_zla.html

Все книги автора: http://royallib.com/author/ushakov_aleksandr.html



notes


1

Каптенармус — в армиях некоторых стран, в том числе и в русской, должностное лицо младшего командного состава, ведавшее хранением и выдачей снаряжения, продовольствия и т.д. (Прим. ред.).



2

Фритредерство — направление в экономической теории и практике, базирующееся на принципах свободной торговли и невмешательства государства в частнопредпринимательскую деятельность (Прим. ред.).

