Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.com: https://royallib.com

Все книги автора: https://royallib.com/author/vernikov_vladimir.html

Эта же книга в других форматах: https://royallib.com/book/vernikov_vladimir/tropoy_flibusterov.html

Приятного чтения!




Владимир Верников

ТРОПОЙ ФЛИБУСТЬЕРОВ

Очерки







ВЕТРЫ ВРЕМЕНИ

Дорогой друг!

Перед тобой книга о далеких и мало знакомых советским людям островах, разбросанных в Карибском море. Тринидад и Тобаго, Ямайка, Барбадос, Кюрасао… Признайся, что экзотические названия этих островов, которые ты знаешь из учебника географии, всегда волновали твое воображение. А книги, такие, скажем, как «Остров сокровищ» или «Робинзон Крузо», полные романтики и необычных приключений, страстно влекли тебя на просторы неведомого океана.

Когда-то и я мечтал об этом. Не хочу преувеличивать: нет, не ради того, чтобы побывать на этих островах, решил я стать журналистом, хотя, конечно, этой мечты никогда не оставлял. И судьбе, а вернее — времени и интересам газеты «Известия», где я работаю, было угодно так распорядиться мною, что совершенно неожиданно для самого себя я оказался в этих краях. И, честно признаюсь, тут уж во мне вновь заговорила былая страсть…

За несколько лет жизни в Латинской Америке мне не раз доводилось бывать на этих «пиратских» островах, ездить по ним, встречаться и беседовать с самыми разными людьми — от премьер-министров до безработных, — вникать в суть происходящих там перемен. Постепенно мои блокноты распухали от материала, требуя выхода. Так родилась идея этой книги: рассказать о прошлом и настоящем островов Карибского моря, попытаться заглянуть в будущее, исходя из нынешних социальных процессов, которые очень по-разному переживают эти древние земли.

Отсюда и название книги. Пираты и флибустьеры, к сожалению, принадлежат не только прошлому. Но в наш XX век они, отбросив прочь все атрибуты открытого разбоя, орудуют методами экономического террора и закабаления, хорошо отлаженным арсеналом неоколониализма. Однако жизнь не стоит на месте, и еще недавнему господству Великобритании, Франции и Голландии на островах Карибского моря приходит неминуемый конец.

Давайте сделаем небольшое отступление, или, вернее, совершим путешествие в историю, чтобы понять суть нынешних перемен. Тем более, что в последующих главах книги говорится лишь о каждой стране в отдельности, но без общей исторической картины этого района земли, без четкого понимания маневров неоколонизаторов и осмысления постепенного крушения их замыслов трудно представить себе в реальном свете значимость для народов стран Карибского моря завоеванной свободы и их усилий в строительстве новой жизни. В конце концов, история — это ведь не только страницы прошлого, но и тот фундамент, на котором строится нынешнее здание.

Итак, Вест-Индия. Откуда происходит это название? Христофор Колумб, отправившись на своей ставшей впоследствии легендарной каравелле «Санта-Мария» на поиски нового пути — через Запад — в Индию, после долгих месяцев плавания увидел землю. В своем дневнике дрожащим от радости и нетерпения пером он записал: «Проход найден, жизнь свою могу считать оправданной перед богом и королем».

Но великий мореплаватель ошибся — маячившая на горизонте земля была не Индией, а одним из безвестных дотоле островов. Через некоторое время он обнаружил целые неоткрытые архипелаги и еще несколько крупных островов. Весь этот новый для европейцев район, раскинувшийся на голубых просторах Карибского моря и Атлантического океана, был им назван Вест-Индией.

Так это начиналось. Продолжение было обычным для того времени: осваивать вновь открытые земли хлынули колонисты из Испании, Франции, Голландии, Португалии, Англии и даже из Скандинавских стран. На островах они нашли не только богатства аборигенов — индейцев племен араваков и карибов, — но в их лице и баснословно дешевую рабочую силу. Однако свободолюбивые индейцы оказывали завоевателям серьезное сопротивление, из-за чего подвергались варварскому истреблению.

Нехватку рабов колонисты стали восполнять невольниками из Африки. Именно тогда и начался, говоря современным языком, бум работорговли, стимулировавший и расцвет пиратства. Многоязычие нынешней Вест-Индии — прямое следствие колониальных разделов тех далеких веков, когда в британских владениях насаждался английский язык, во французских — французский, в нидерландских — голландский. И по сей день даже в независимых государствах Карибского моря эти языки являются господствующими, официальными, а население в подавляющем большинстве — негритянское, потомки завезенных сюда рабов.

Вест-Индия — это острова. Большие и Малые Антильские, Наветренные и Подветренные. Многие из них до недавнего времени были английскими колониями. В 1956 году Лондон счел более респектабельным сделать каждый из островов полунезависимым. Но лишь для того, чтобы уже в 1958 году объединить их в легко управляемую британским правительством и капиталом Вест-Индскую федерацию.

Это был типичный неоколониалистский трюк: национально-освободительное движение в этом районе набирало силу, и Англия хотела направить его по угодному ей руслу. Федерация с самого начала была обречена на провал, так как в ней объединились (не добровольно, разумеется, а под нажимом Лондона!) страны, чрезвычайно разные по своей экономике, политическому и культурному развитию. А главное — вскоре был понят этот маневр, который не сулил никакого прогресса ни одному из островов.

Первым звеном, выпавшим из этой, казалось, ловко сделанной цепи, была Ямайка. За ней последовали Тринидад и Тобаго, а затем и Барбадос — самые крупные и экономически развитые острова. Все они получили независимость, оставшись членами Британского содружества наций. Другие довольствовались полунезависимым статутом «ассоциированных» с Англией государств, а третьи, как, например, Багамские и Виргинские острова, Монтсеррат и другие, так и остались колониями. Все эти маневры и их результат — наглядное свидетельство прежней хищности колонизаторов, которые в нынешнем XX веке тщетно ищут для себя возможность сохранить все так, как было когда-то.

Но если это не удается сделать путем политических маневров, то экономически, к сожалению, почти все остается по-старому. Английский капитал по-прежнему контролирует многие сферы жизни как бывших, так и нынешних колоний, диктуя нередко свою волю даже независимым странам. В последнее время сюда активно проникают также американские, канадские и японские монополии. Отпор, который дают им молодые самостоятельные государства, не всегда эффективен. Но, безусловно, есть и достижения на этом пути — пути прогресса, в книге вы найдете тому подтверждение.

Капитализм, долгие годы хозяйничавший на островах Карибского моря, не только держал их в экономической узде, но и планомерно импортировал туда свою идеологию, культуру, нравы буржуазного общества. Это был дальний и тонко рассчитанный прицел: расколоть народы этих стран, создать верных слуг из числа «подкармливаемых» политиков, культивировать национальную буржуазию. К сожалению, во многих островных государствах этого района цель была достигнута, что затрудняет и поныне борьбу прогрессивных сил за достижение подлинной свободы и независимости.

Этим в первую очередь и объясняется та легкость, с которой неоколонизаторам удалось навязать многим странам этого района покровительство британской короны (например, Ямайке, Барбадосу и до совсем недавнего времени Тринидаду и Тобаго, оставшимся и после завоевания независимости членами Содружества наций) или статут так называемых «ассоциированных государств». На самом деле за этими весьма безобидными политическими терминами кроется тот же хищный оскал империализма, не желающего расставаться со своими колониями. Полунезависимость или даже полузависимость — вот истинный смысл этих новообразований.

Давайте разберемся конкретнее. Скажем, остров Кюрасао вошел в 1954 году в состав созданной Голландией федерации Нидерландской Вест-Индии вместе с другими островами — Аруба, Бонайре, Сен-Мартен, Саба и Синт-Эстатиус. Формально Кюрасао, как и остальные острова, имеет внутреннюю автономию. Но какие у него есть права? Внешняя политика, торговля, оборона и другие важнейшие инструменты власти находятся в ведении метрополии, не говоря уж о том, что на острове нет своего правительства, нет главы государства — вся фактическая власть находится в руках генерал-губернатора, назначаемого голландской королевой.

Точно так же обстоят дела и с британскими «ассоциированными государствами». Именно этот путь вынуждены были избрать неоколонизаторы, чтобы «спустить пары» народного недовольства и ослабить воздействие дошедших сюда ветров деколонизации. По сути своей это путь затормаживания национально-освободительного движения, консервации отсталости и зависимости бывших колониальных стран. Нужно сказать, что на какое-то время обман народов удался, империализм сумел сохранить свои позиции.

Однако молодые независимые государства Вест-Индии в последние годы все чаще и чаще начинают теснить империалистические монополии, осевшие на их земле. Одним из важных шагов в этом направлении стало создание региональных экономических организаций. Таких, скажем, как Карибский региональный банк развития или Ассоциация свободной торговли Карибского моря («Карифта»), куда вошли и некоторые полунезависимые страны. Цель этих организаций — расширение взаимной торговли, установление разумных таможенных тарифов, предоставление кредитов на выгодных условиях для экономического развития и т. д. Но участникам и этих организаций приходится вести нелегкую борьбу с попытками проникновения иностранного капитала, стремящегося «пристегнуть» эти страны к рынкам США, Канады, Японии, Англии.

Вест-Индия… Манящий и загадочный еще для многих район нашей планеты. Не часто советскому человеку удается побывать на этих овеянных легендами островах. Они во многом похожи географически друг на друга, как трагически одинаковы их судьбы. Но сегодня можно смело говорить и о том, что прежней идиллии для колонизаторов здесь больше нет.

Бурлит Вест-Индия. Народы этих стран всё активнее вступают в борьбу за свое человеческое достоинство, за свободу и независимость. И пираты XX века не в силах остановить этот процесс, как никто не в силах остановить время.

А теперь, дорогой друг, — в путь! Возьми карту, вспомни прочитанные когда-то книги об этих краях и отправляйся в новое путешествие по морским и сухопутным дорогам флибустьеров далекого прошлого. Если оно тебя увлечет и ты обогатишь свои знания об этих странах, я буду считать свой долг перед тобой выполненным. Ведь каждый из нас мечтал когда-то о таком путешествии…

Автор








ТРИНИДАД И ТОБАГО: КОГДА ЦВЕТЕТ ЧАКОНИЯ

Чакония зацветает в августе. И тогда вечнозеленые леса Тринидада начинают полыхать огнем: ярко-красные стреловидные бутоны раскрываются почти одновременно, становясь похожими на небольшие, мастерски разрисованные блюдца. «Дикая пойнсеттия» — таково истинное название цветка, ставшего здесь символом любви и счастья. Он украшает самую изысканную прическу и карнавальное шествие. Его дарят друг другу молодожены и преподносят высоким гостям.

И все же популярность чаконии объясняется совсем другими причинами. Август для жителей Тринидада и Тобаго— особый месяц. В августе 1962 года после долгих лет борьбы прогрессивных сил острова, общая площадь которых пять тысяч квадратных километров, получили независимость. И когда жители островов празднуют эту торжественную дату, пламя августовской чаконии словно напоминает всем о пролитой на этой земле крови многих поколений рабов и борцов за свободу.

Тринидад и Тобаго — два острова, образующие одно государство. Кажется, что они бросили невидимый якорь в Карибском море, на самом юге Малых Антил, словно выплывающих в Атлантику. Открытые в 1498 году Христофором Колумбом, они бурно прожили следующие века. Полагают, что их первыми обитателями, как и других островов этого района, тоже были индейцы — сибонеи, араваки и карибы, чьи примитивные орудия труда и предметы домашнего обихода до сих пор находят при раскопке холмов и захоронений.

Три невысокие горные вершины, будто сторожевые вышки, поднимаются над зеленой равниной острова. Они-то и дали, с легкой руки Колумба, этому клочку суши название, сохранившееся по сей день.

Разумеется, первыми хозяевами Тринидада были испанцы. Лишь в конце XVIII века он перешел во владение Англии.

Тринидад, черный невольничий остров, одно название которого долгие века было синонимом нечеловеческой жестокости и отчаяния, строил благополучие своих хозяев на крови и поте не только африканцев, но и других народов. Страницы истории сохранили точную дату прибытия сюда и первых 228 иммигрантов из Индии — 30 мая 1845 года. С того дня и вплоть до апреля 1917 года свыше 150 тысяч жителей Мадраса и Калькутты переселились на далекий и неведомый им остров в Карибском море. Что влекло их на Тринидад?

Английский ученый Мортон Класс в своей книге «Культурное наследие восточных индийцев на Тринидаде» считает, что было четыре повода для их приезда. Большинство из иммигрантов были обмануты сладкими посулами вербовочных агентов о высоких заработках и легкой работе. Другие приехали в поисках приключений, наслышанные разных небылиц об этом пиратском районе. Абсолютное большинство надеялось получить здесь работу, пусть даже тяжелую, но обеспечивающую нормальную жизнь. И, наконец, были люди, спасавшиеся от преследования закона, иными словами — различные уголовники.

Что же нашли они на неведомой им земле? Работу? Да. Но поистине каторжную. Легкий заработок? Об этом они быстро забыли, получая за каждые девять часов труда на сахарных плантациях под палящим солнцем всего 25 центов. Чтобы просто выжить, легковерные индийцы вынуждены были работать по двенадцать, четырнадцать, а то и шестнадцать часов. Начались болезни, смерть косила людей, не спрашивая мотивов их приезда, а оставшиеся в живых проклинали тот день и час, когда согласились покинуть родину.

Не лучшим было положение иммигрантов из Китая, Ливана и других стран. Их уделом оставался тяжелый, низкооплачиваемый труд в поле — на возделывании тростника, кофе, какао и хлопка, на сахарных заводах и в домах белых плантаторов. Лишь единицам удавалось вырваться из нужды — они становились мелкими фермерами и торговцами, но печать людей «второго сорта» оставалась на них и даже на их детях.

История соседнего Тобаго более бурная, хотя сам он намного меньше своего соседа. Колумб дал ему имя «Консепсьон», что в переводе с испанского означает «согласие». Как уверяют исторические хроники, остров был слишком мал, чтобы заинтересовать великого мореплавателя. К тому же Колумб не искал больше гавани для своих кораблей — он нашел ее на Тринидаде.

В течение целых ста последующих лет о Тобаго ничего не было известно. Испанцы не проявляли к нему никакого интереса — мифическое Эльдорадо влекло их на юг, на большую землю Америки. Никто не знает, почему и когда остров получил свое нынешнее имя. Правда, уже в XVII веке различные варианты его — Тобакко, Табк, Таваго — часто появлялись в европейской печати. Как легко понять, все эти названия так или иначе происходят от испанского варианта слова «табак», плантации которого преобладали тогда на острове.

Тобаго оставался «ничейным» до тех пор, пока путешествующие английские моряки не сообщили своему владыке, королю Джеймсу I, что остров не колонизирован. Они призвали его присоединить Тобаго к английской короне ввиду выгодного географического положения, и в 1628 году сын Джеймса I, король Чарльз I, великодушно отдал его одному из своих приближенных — графу Эрлу Пемброуку. Но к тому времени и у других стран пробудилось желание обладать этим затерявшимся в морских просторах крошечным островком.

И началось! Голландцы, англичане, французы, шведы — кого только не видели берега Тобаго! И не по одному разу возвращались они сюда, пытаясь сломить сопротивление соперников. Каждый из завоевателей провозглашал остров своим владением, объявляя претензии других несостоятельными. Голландцы, к примеру, предприняли шесть отчаянных попыток закрепиться на Тобаго, но всякий раз терпели неудачу. Любопытно, что самыми стойкими воинами во всех этих передрягах были индейцы.

Каждая из стран, хоть короткое время владевшая островом, импортировала туда черных рабов из Африки для выращивания сахарного тростника, хлопка и индиго. Затем здесь появились выходцы из Индии и Китая. Отсюда пестрый состав нынешнего миллионного населения страны. Надсмотрщики менялись так же часто, как и их хозяева. А в то время, как хозяева сражались и убивали друг друга, рабы убегали в глубь Тобаго и присоединялись там к индейцам.

В конце концов в 1704 году все враждовавшие стороны договорились объявить Тобаго… необитаемым островом. Так сказать, ни вам, ни нам: пусть остается индейцам. И это после того, что остров, как разменная монета, тридцать один раз переходил из рук в руки. Но неожиданно объявились новые претенденты на него — пираты.

Особенно расцвело пиратство в этом районе, когда знаменитый в то время флибустьер Генри Морган получил по королевскому декрету пост губернатора Ямайки. «Рыцари удачи» превратили Тобаго в один из своих опорных пунктов на юге Карибского бассейна. Они хозяйничали здесь вплоть до того момента, когда британская экспедиция под командованием капитана Финна в 1721 году в строжайшем секрете вышла с Барбадоса и внезапно атаковала пиратов, разбила их, а главаря (имя его осталось безвестным) захватила в плен и повесила.

На какое-то время наступило спокойствие. Но ненадолго. Шведы воспользовались этой передышкой и под прикрытием внушительной эскадры высадили на Тобаго 25 семей для поселения. На что они рассчитывали, трудно сказать, но факт остается фактом: до 1762 года шведские миссионеры правили индейцами и неграми, и лишь сильный британский флот, войдя в бассейн Карибского моря и захватив Тринидад, Тобаго и другие острова, окончательно утвердил свое господство над ними.

Формально все притязания на Тринидад были урегулированы Парижским соглашением, по которому его получила Англия. Позже она закрепилась и на Тобаго, положив конец напряженному периоду в его истории. И сейчас лишь географические названия напоминают о тех трагических временах: Курляндский залив, Пемброукская деревня, Голландский форт, Кровавый залив, Пиратский залив, форт Джеймса и другие.

Ветры национально-освободительного движения, всколыхнувшие после второй мировой войны и страны Карибского моря, коснулись Тринидада и Тобаго. Правда, тогда, в 1962 году, страна, став формально независимой, осталась членом Британского содружества наций. Это значит, что у нее был свой герб и флаг, свой парламент и свое правительство. Но был также генерал-губернатор, назначавшийся Лондоном, а главой государства по-прежнему считалась английская королева.

Так продолжалось до июня 1975 года, когда премьер-министр страны Э. Уильямс внес на рассмотрение парламента проект новой конституции, одним из основных положений которой было провозглашение республики. Мне довелось присутствовать на этом заседании парламента и стать свидетелем исторических минут в жизни страны. Затем был проведен всенародный референдум по этому вопросу, и в августе 1976 года государство Тринидад и Тобаго было провозглашено республикой.

Три цвета на государственном флаге страны — черный, белый и красный. В здании парламента, под сводами старинного, в стиле Ренессанса, Рэдхауза, я прочитал, что символизирует каждый из них, представляющий элементы Земли, Воды и Огня. Они определяют все прошлое, настоящее и будущее нации, сплачивают ее в одно целое.

Черный цвет — это цвет расового единства и общности людей, населяющих Тринидад и Тобаго. Красный обозначает храбрость, доброту и жизнелюбие его народов, вобравших в себя теплоту и энергию солнца. Белый цвет — это море, окружающее острова, надежда их возрождения.

Надеждой и верой в лучшее будущее живет сегодня эта маленькая страна, испытавшая на протяжении своей многовековой истории столько горя и бед, сколько не испытали иные крупные державы.


«Черное золото» Тринидада

Итак, какой же он сегодня, этот остров, долгие годы остававшийся «терра инкогнита» для советского человека? Чем живет эта «половина страны», являющаяся, по сути, ее сердцем, каков ее экономический и политический пульс? Ответы на все эти вопросы получаешь, находясь в Порт-оф-Спейне, едва начинаешь знакомиться с городом и беседовать с общественными или государственными деятелями.

Если суммировать их, то можно выделить несколько важнейших проблем, волнующих страну: стремление максимально использовать природные богатства в национальных интересах, покончить с безработицей, добиться ускоренного экономического развития на основе сотрудничества с другими государствами, и в первую очередь — с соседними Гайаной и Ямайкой, богатыми бокситами. Конечно, задачи не из легких — ведь независимый Тринидад и Тобаго получил в наследство от колонизаторов отсталое хозяйство, богатство очень узкого круга лиц и ужасающую нищету абсолютного большинства жителей островов, предприятия, полностью принадлежавшие иностранному капиталу, и массовую безработицу.

Еще из окна самолета, когда посреди голубого моря возникают вдруг неясные пока очертания зеленой земли, замечаешь сначала три горные вершины, а затем — лес металлических вышек и сверкающие на солнце установки для крекинга нефти. Затем появляются огромные серебряные нефтехранилища на самой кромке океанского берега и десятки судов неподалеку от них. Да, Тринидад хоть и невелик по размеру, но пейзаж его не спутаешь ни с одним из островов этого района — нефти и газа больше нет ни у кого. 10 миллионов тонн ее добывается здесь ежегодно, а запас газа специалисты оценивают просто астрономической цифрой: в миллиарды кубических метров.

Когда подъезжаешь совсем близко к нефтеперегонным заводам, кажется, что чувствуешь, как гудит земля, из которой круглые сутки выкачивают нефть. И понимаешь, как цепко ухватились за это богатство межнациональные монополии. Ведь одна из них — американская «Тексако» — построила здесь заводы, по своей мощности намного превышающие добычу на самом Тринидаде.

Свыше 250 тысяч баррелей[1 - Баррель — около 159 литров.] сырой нефти в день для переработки доставляют суда из Венесуэлы и из стран Персидского залива в дополнение к 350 тысячам баррелей тринидадской. Иными словами, большая часть из добываемых на острове 10 миллионов тонн попадает к «Тексако», меньшая — на заводы, частично принадлежащие государству. Круглые сутки танкеры с флагами почти всех стран мира уходят отсюда, груженные «черным золотом» Тринидада, пополняя золотые сейфы владельцев компании. Но времена все же меняются.

У меня был долгий и интересный разговор в Порт-оф-Спейне с министром индустрии и внешней торговли страны Эрролом Махабиром. Он один из известных на Тринидаде экономистов, хорошо знающий состояние дел и планы правительства на будущее. Рассказ его был обстоятельным и оптимистичным.

«Политика правительства, — говорил он, — ясна и непреклонна: наша нефть должна служить процветанию нашего народа. Мы уже являемся владельцами значительной части нефтепромыслов и нефтезаводов, на очереди — сложные переговоры с „Тексако“. Отступать от этой политики мы не намерены».

Действительно, в руках государства уже находится немало заводов, которые еще недавно принадлежали иностранным хозяевам. Правда, предприятия небольшие, тягаться с «Тексако» им не под силу. И все же это важная победа молодого государства, теперь оно само распоряжается своим богатством: часть нефти идет на экспорт, а остальная — на нужды страны и на предприятия нефтехимии, где превращается в синтетические волокна, удобрения и многое другое. Это позволило Тринидаду за сравнительно короткий срок заметно поправить свое финансовое положение — ведь на нефть и нефтепродукты приходится 90 процентов национального экспорта.

На предприятия «Тексако» меня, конечно же, не пустили. Но на нефтезаводе, некогда принадлежавшем англо-голландской компании «Шелл», а теперь являющемся собственностью Тринидада и Тобаго, побывать удалось. Называется он «Тринток», его мощность — 100 тысяч баррелей в день.

Директор завода Рой Стивенсон, молодой инженер, тринидадец, работавший здесь и прежде, водил меня от одной установки к другой и подробно объяснял ход превращения нефти в различные продукты — бензин, керосин, мазут. И, как бы между прочим, всякий раз добавлял всего одно слово: «тринидадский». «Тринидадская нефть». «Тринидадский бензин». И так далее.

Вначале столь часто употребляемое слово мне показалось немного навязчивым, но потом я понял, что в нем заключена национальная гордость тринидадцев, долгие годы бессильно наблюдавших, как их обкрадывают. Теперь завод работает на нужды страны. Работает более ритмично, чем раньше, а правительство намеревается в ближайшее время увеличить его мощность.

Решительный курс Тринидада и Тобаго взять под свой контроль природные богатства вызвал резкое недовольство межнациональных монополий. Они поняли, что в этой стране у них уходит почва из-под ног. Вот что, к примеру, писала по этому поводу американская газета «Нэйшн»: «В богатом нефтью Тринидаде Э. Уильямс пошел дальше любого другого карибского лидера в своих требованиях участия правительства в принадлежащих иностранцам предприятиях. В руках государства уже находится целый ряд компаний, в том числе крупнейший отель „Хилтон“, мукомольные мельницы, мясокомбинат, телефонная станция, бензоколонки».

Теперь, спустя некоторое время, этот перечень можно продолжить. Однако и обольщаться не стоит: в экономике страны иностранный капитал по-прежнему очень силен. Даже в таких ведущих отраслях, как сахарная и химическая промышленность, добыча и переработка газа, в сельском хозяйстве. Будущее покажет, как скоро правительству удастся и здесь взять все под свой контроль. Во всяком случае, национализация, которую оно проводит, требует немалых денег, а источники их поступления не увеличиваются.

На Тринидаде заниматься сухими экономическими подсчетами приходится всякий раз, когда знакомишься с той или иной проблемой и путями ее решения. Скажем, та же безработица. Хотя она постепенно снижается, пока все же невероятно велика — около двадцати процентов. Особенно страдает от нее молодежь: каждый третий окончивший среднюю школу (они, кстати, здесь бесплатные и принадлежат государству) остается не у дел. Сколько же это человеческих трагедий и разбитых иллюзий! Единственный путь дать этим сотням тысяч человек работу — строить новые предприятия. Но опять приходится говорить о финансовых возможностях государства…

А ведь Тринидад и Тобаго — богатая страна, ей нельзя пожаловаться на бедность недр. Кроме нефти и газа, она имеет и редчайшие запасы природного асфальта. Тот самый асфальт, который во всем мире вырабатывают на заводах, здесь черпают экскаваторами прямо из огромного озера, что находится в тридцати с небольшим километрах от столицы, в деревушке Ла Бреа.

Я долго смотрел на это чудо природы — почти сто акров земли занимает оно. Черная, слегка колышущаяся у центра поверхность, кое-где пробиваемая газовыми фонтанчиками, рождала ужас — этакий гигантский чертов котел. Временами из бурлящего чрева озера появляются какие-то предметы, оброненные или брошенные когда-то, и вскоре исчезают, затянутые пучиной. Поверхность вновь становится ровной — морщины и складки разглаживаются, чтобы напомнить о себе в другом месте.

А рабочие, занятые на добыче асфальта, не обращают на эти «мелочи» никакого внимания. Они деловито и спокойно укладывают невдалеке от берега широкие лаги — толстые доски, на которые затем въезжают экскаватор и самосвалы. Говорят, что глубина озера — до сорока метров, а запасы асфальта и подсчитать трудно. Хотя добывают его ежегодно почти сто тысяч тонн — в основном на экспорт в Англию и ФРГ, — за многие десятилетия берега озера почти не изменились.

Ученые считают, что когда-то, несколько веков назад, здесь действовал мощный грязевой вулкан. После его извержения в пустой кратер под землей потекла нефть, постепенно заполнив его до краев. С годами выплескиваемая из кратера нефть, из которой испарялись легкие вещества, и образовала это озеро с натуральным асфальтом. Его защитные свойства и способность противостоять даже всесильному в этих краях солнцу познали уже первые завоеватели острова, покрывавшие им днища своих кораблей. Они же стали продавать его в Европу, перевозя в специальных чанах.

Развитие градостроительства дало новую жизнь тринидадскому асфальту. Мадрид был первым городом в мире, где появились асфальтовые мостовые. С тех пор из озера близ Ла Бреа несметное количество этого редкого строительного материала перекочевало в другие страны, но в самой деревушке улицы и по сей день вымощены булыжником, а то и просто засыпаны щебенкой. Вот так-то: сапожник остался без сапог…

Правда, Порт-оф-Спейн, большой и шумный торговый город, многое сохранивший от прошлых веков, может похвастать тем, что в нем почти нет пыли — всюду асфальт. Долгое присутствие английских колонизаторов наложило свой отпечаток на его облик — на архитектуру, традиции. Приметы этого — в уединенных особняках, окольцованных широкой асфальтовой полосой, в тщательно ухоженных на британский манер парках и газонах, в повальном увлечении крикетом и травяным хоккеем и даже в обязательной порции джема на завтрак, который тебе предлагают и в уличном кафе, и в дорогом ресторане.

Мне доводилось много раз бывать на Тринидаде и дважды беседовать с премьер-министром страны Эриком Уильямсом. Несколько его фраз хочется привести здесь для характеристики сложности жизни молодого государства. «Нам приходится туго, — говорил он, — когда мы пытаемся противостоять экономической конкуренции монополий. Национальная психология приучена не потреблять местные продукты только потому, что они местные, и преклоняться перед всем иностранным. А колониальный режим, как правило, производит то, что не потребляет, а потребляет то, что не производит».

В этих словах — ключ к пониманию многих проблем страны. Скажем, изделия легкой промышленности Тринидада, которые мало в чем уступают английским, так как выпускаются на тех же самых фабриках и теми же рабочими, что и прежде, до национализации, практически не имеют спроса: бирка не та. А это значит, что приходится импортировать многое из предметов первой необходимости, которые вполне можно выпускать на самом Тринидаде. Но кто решится, зная заранее, что обречен на финансовый крах, налаживать такое производство?

До сих пор шла речь о промышленности. А как обстоят дела в сельском хозяйстве? Вроде бы и невелик Тринидад, а едешь по нему и удивляешься: сколько прекрасно ухоженной земли, каждый клочок ее зеленеет, радуя глаз. Многочисленные укрытые от океанских ветров долины ценятся особо: здесь на больших площадях традиционно выращиваются богатые урожаи сахарного тростника, риса, какао, кофе, цитрусовых. Страна практически обеспечивает себя круглый год и овощами.

На Тринидаде, в отличие от других стран Латинской Америки, никогда не существовало проблемы латифундий — крупных земельных участков, принадлежащих одному лицу. В деревне, которая во многом сохраняет облик прошлого века, преобладает фермерское хозяйство. Фермеры продают свой урожай оптовым покупателям — крупным дельцам, владельцам магазинов — через посредников. Государство всячески поддерживает этих мелких производителей кредитами на покупку семян, удобрений и техники.

Вместе с тем в сельском хозяйстве, в особенности в сахарной промышленности, сохраняют свои позиции крупные частные компании. Правительство и здесь пытается ограничить их деятельность, покупая часть акций и создавая новые кооперативные хозяйства. Однако монополии всячески тормозят этот процесс, затрудняя сбыт продукции, запугивая малограмотных крестьян и манипулируя ценами. Нередко, к сожалению, они добиваются своего.

Вот почему все еще сильны в стране иностранные банки и компании, оккупировавшие стеклянно-алюминиевые небоскребы в самом центре столицы. Но, вникая в смысл перемен и в планы молодого государства на будущее, веришь, что придут другие времена: народ Тринидада полон оптимизма. И потому, когда на светящийся огнями город опускается влажная тропическая ночь, а вокруг тяжело дышит океан, кажется, что это корабль, идущий сквозь рифы и непогоду к новому берегу.


Экзотика и будни Тобаго

На Тобаго из Тринидада ходит маленький, почти игрушечный самолет с ярко нарисованной на его фюзеляже распластавшейся в полете птичкой колибри — такова эмблема местной авиакомпании. Взлетев ранним утром с аэродрома в Порт-оф-Спейне, через каких-нибудь двадцать минут я уже шел по раскаленной бетонной полосе аэродрома в Скарборо, главном городе острова Тобаго, насчитывающем 35–40 тысяч жителей. Раскинувшись на холмах, он словно сбегает к пенной полосе прибоя своими неказистыми деревянными домами. Внушительный вид имеют лишь серые толстые стены старинных фортов, которые смотрят на бескрайнюю синь моря с нескольких вершин, царствующих над городом.

Несмотря на ранний час, солнце жжет немилосердно, и пешая дорога к отелю, занимающая чуть больше десяти минут, превращается в тяжелое путешествие. Поэтому знакомство с городом откладываю на вечер, когда спадет полуденная жара и оживут улицы, пустынные даже поутру — трудовой люд занят своими каждодневными делами, а многочисленные туристы нежатся в бирюзовых водах прекрасных пляжей.

Беру в руки лежащий в номере последний выпуск туристского путеводителя и с первых же страниц погружаюсь в туманное прошлое, когда шла непрерывная борьба за остров. В водоворот тех бурных событий порой попадали люди совершенно неожиданные, полные страсти не только к обогащению, но и к рискованным переходам через многие моря и океаны. Заголовок одной из статей невольно вызывал улыбку: «Русские уже были здесь!»

Русские! Начинаю читать и удивляюсь еще больше: нет, не русские, а предки нынешних латышей — курляндцы. Однако история и в самом деле любопытная.

Чуть раньше 1639 года герцог (правитель) Курляндии Джеймс, который, как утверждают, был приемным сыном английского короля Джеймса I, снарядил небольшую экспедицию на Тобаго. Путешественники благополучно добрались до острова и, поселившись на нем, вначале жили в мире и согласии с индейцами. Но затем, неизвестно почему, индейцы напали на них и разрушили поселение. Тогда в 1642 году на Тобаго, в то время уже принадлежавший Голландии, отправилась новая экспедиция, которая по прибытии обосновалась на восточном берегу острова.

Спустя восемь лет индейцы, натравленные голландцами, вновь напали на курляндцев. Большинство из них погибло, а оставшиеся в живых бежали на территорию нынешней Гайаны. Но правитель Курляндии оказался упрямым, и через четыре года третья по счету экспедиция — свыше ста семей — отправилась от холодных берегов Балтики к далекому острову в теплом Карибском море. Теперь уже два поселения курляндцев начали укрепляться в разных частях Тобаго, который даже стали называть «Новая Курляндия».

Но голландцы не собирались уступать эту землю никому, и вскоре между ними и незваными пришельцами начались распри, в результате которых курляндцы в 1659 году вынуждены были покинуть остров. Через некоторое время англичане выставили оттуда и голландцев, чем решили воспользоваться неугомонные курляндцы. Их правитель Фердинанд в 1731 году обратился за поддержкой к польскому королю в споре с Англией за право иметь свою колонию на Тобаго, но неожиданно натолкнулся на сопротивление Швеции, тоже имевшей виды на этот остров. Так закончилась последняя попытка курляндцев обосноваться на Тобаго.

«Курляндия была небольшой страной на берегах Балтийского моря, — говорилось далее в статье. — Сейчас это Латвия, часть Советского Союза. Значит, русские уже были здесь…» Железная логика, ничего не скажешь! Но оставим ее на совести безвестного автора, недвусмысленно намекающего на «русскую опасность». Тем более, что дальше приводится не менее интересный факт.

Оказывается, в 1935 году два латвийских рыбака, Микелис Плесумс и Роберт Озолин, переплыли Атлантический океан на надувной лодке под парусом и посетили Тобаго «по зову предков», как они заявили. Жили они на месте разрушенных домов на самом берегу Большого Курляндского залива. «Это название — живой памятник русской оккупации острова», — многозначительно добавляет автор, тщетно пытаясь политизировать историю далекого прошлого.

Здесь, на Тобаго, это прошлое напоминает о себе гораздо чаще, чем на Тринидаде. Когда вечером, знакомясь с городом, я пытался сосчитать количество старых фортов, принадлежавших всем без исключения поочередным владельцам острова, то, право же, едва не сбился со счета. Их около двух десятков — крупных и мелких, но с одинаковой историей.

«Форт короля Джорджа, — гласила позеленевшая бронзовая табличка на одном из них. — Построен в 1777–1779 гг.»

Выгодное положение форта накаляло колониальные страсти. В 1790 году французские войска захватили форт, арестовали офицеров — его защитников, переименовали его в форт Кастри. Англичане вернули форт себе три года спустя, но затем французы вновь завладели им. Англия не успокоилась и с 1803 года в течение целых пятидесяти лет удерживала его как форпост в этом районе Карибского моря.

Сегодня форт выглядит в высшей степени мирно и даже заброшенно. Шесть пороховых орудий с законопаченными стволами смотрят сквозь толстые бойницы на океан. В центре — громоздкая мортира на железном основании. Чуть ниже — остроугольное, тяжелой каменной кладки здание склада пороха под раскидистым саманным деревом; лианы и орхидеи обвили его ветки до такой степени, что сквозь них не видно неба. Офицерское здание, солдатская казарма, чан для хранения питьевой воды, укрытый бамбуковой крышей.

По некогда грозному форту лениво бродят туристы, фотографируются в обнимку с изъеденными ржавчиной стволами. Точно так же, как и в форте Джеймса, что в поселке Плимут. И здесь когда-то шла жестокая борьба между англичанами и французами, не раз переходил он из рук в руки, а сегодня, не будь он обозначен на туристской карте как исторический объект, вряд ли кто стал бы его разыскивать. Честно говоря, сам он впечатления не производит. Но зато великолепное зрелище открывается по вечерам с вершин холмов, на которых стоят эти старые форты, — уходящее в глубину багрового моря огромное желтое солнце.

А обернувшись в другую сторону — на городские постройки, замечаешь в предзакатных лучах почерневшие от времени деревянные дома. Те, что стоят в низине, — на невысоких колоннах, чтобы в сезон дождей, который здесь длится долгих пять месяцев, с сентября по январь, их не заливало и не снесло потоком, мчащимся сверху. В сухое время года под домами хранится различный хозяйский скарб, играют дети, скрываясь от солнца. И еще отчетливо видишь, что все без исключения пальмы на берегу наклонены к морю — океанские ветры согнули их своей силой.

Спустившись с форта короля Джорджа в центр города, оказываешься на главной улице. Ее единственная достопримечательность — двухэтажное каменное здание правительства острова, а в остальном она мало чем отличается от других: те же одноэтажные дома, у дверей которых сидят, отдыхая, хозяева, те же унылые питейные заведения с обязательной рекламой кока-колы и различных сортов виски. В порту, что начинается сразу за главной улицей, рыбаки выгружали из своих лодок дневной улов, с небольших барж докеры перетаскивали на берег мешки с цементом и какие-то металлические конструкции, ящики с продуктами и связки бананов. Пожилой негр, присевший на груду досок передохнуть, сам начал разговор:

— Хоть и вечер, а жарко и влажно.

— Скоро конец, баржа почти пустая…

— Это-то и плохо: сегодня почти ничего не заработал. Вот бы еще одна подошла, до утра бы разгружали.

— А отдыхать когда?

— Сэр, я три месяца отдыхал на бирже труда. И если бы не этот новый отель, который строит какой-то американец, до сих пор торчал бы там.

Он повязал шею махровым полотенцем и, достав из кармана завернутый в бумагу бутерброд, стал есть его. Я не спрашивал у него ни имени, ни фамилии — какое это, в конце концов, имеет значение? Он один из жителей острова, чудом, да и то на неопределенное время, получивший работу. Очень многие ее не имеют вообще, месяцами обивают пороги биржи труда, не имея никакого пособия по безработице.

Серое одноэтажное здание биржи тоже расположено на главной улице. Почти неделю пробыл я на Тобаго и, заприметив в первый же день молодого бородатого парня в пестрой клетчатой кепке, который стоял в самом начале очереди, решился подойти к нему в день отъезда. Он неохотно отошел со мной в сторону и так же неохотно разговаривал.

Чувствовались в нем какая-то озлобленность и отчаяние — ответы были односложные, резкие. Его легко понять: в свои двадцать лет работал всего полтора года где и кем придется. За плечами школа, специальности никакой, родители тоже мыкаются по стране в поисках работы, а он вот остался здесь с женой и маленьким ребенком и уже почти полгода ходит на биржу.

Очень редко удается заработать несколько долларов на какой-нибудь случайной работе. Одно успокаивает его: теперь он один из первых в очереди, так что скоро должно повезти. Но вот когда и насколько, никто не знает. Во всяком случае, он на все согласен, ни от чего не откажется.

Невольно вспомнился старый негр — докер в порту. Уж как, должно быть, он рад своей работе, коль молодые и здоровые парни не могут ее получить! Только теперь я понял отчаянный смысл его последних слов, когда, аккуратно свернув бумагу из-под бутерброда, он сказал с невеселой улыбкой:

«Утром еще пригодится — на один сендвич с сыром сегодня заработал», — и похлопал рукой по карману вытертых парусиновых брюк.

На Тобаго порой трудно определить, какой год на дворе, какой даже век. Рядом с ультрасовременными отелями — деревянные домишки бедняков. На острове нет, по сути дела, ни одного предприятия — лишь две кустарные фабрики по обработке копры. В сельском хозяйстве, которое ведется примитивным способом, заняты выращиванием какао и овощей, но преобладает животноводство — мясо идет на стол туристам, беднякам оно не по карману.

Туризм — вот основной «профиль» острова. Даже жизнь маленького порта полностью зависит от туристского сезона и планов строительства новых отелей. Здесь едва ли не каждый житель с гордостью добровольно расскажет вам, как заправский гид, о старинных фортах и о том, что на острове встречаются 37 видов змей — от огромных боа и анаконды до маленькой коралловой змеи, 24 вида ящериц, включая редчайшую игуану, несколько видов черепах и так далее.

А уж о том, что Тобаго был приютом Робинзона, и говорить нечего: это знает любой местный мальчишка. Но, к сожалению, не из книги Даниеля Дефо, а по десяткам дешевых сувениров для туристов. На некоторых так прямо и написано: «Тобаго — Робинзон Крузо». Впрочем, это не совсем так.

Как известно, сам Робинзон — фигура, не вымышленная писателем. В конце XVII — начале XVIII века, когда воды Карибского моря облюбовали для своего промысла корсары, особой славой пользовался в этих краях человек по имени Уильям Дампьер.

Это была отнюдь не рядовая личность — капитан королевского флота, бросивший пристойную службу и занявшийся непристойным грабежом на морских дорогах. Правда, сам он смотрел на свои походы лишь как на возможность… заняться наукой в недоступных иным путем местах.

И это было сказано не ради красного словца. Смелый и жестокий пират, которого боялись его же дружки, он был в то же время удивительно настойчивым и пытливым натуралистом, готовым пожертвовать жизнью в поисках какой-либо букашки. До нас дошли некоторые его записки с собственноручными рисунками и даже изданные в Англии книги: «Трактат о ветрах — пассатах, бризах, штормах, временах года, приливах, отливах и течениях в теплой зоне всего мира», «Новое путешествие вокруг света», «Дневник Дампьера» и другие.

Ученый пират постоянно вел дневник, в котором содержится много интересного о флоре и фауне посещенных им стран и островов. Он, к примеру, одним из первых зарисовал с натуры ондатру, броненосца, муравьеда, описал повадки черных муравьев, фламинго, морского слона, льва-сивуча, исследовал ветры и течения у берегов Южной Америки. Он же, разграбив со своей ватагой несколько городов на побережье Гондураса и Никарагуа и спасаясь от преследования испанцев, проследовал вдоль берегов Южной Америки далеко на юг, где открыл острова Хуан-Фернандес.

После долгих лет странствований и разбоя Дампьер в 1691 году вернулся в Англию, где и издал уже упоминавшиеся книги. Они произвели сенсацию, а их автор удостоился высокой чести — его портрет был помещен в национальной галерее. Но вскоре королевским указом он назначается командиром брига, который под прикрытием военного корабля «Сент-Джордж» должен был пополнять королевские золотые запасы… грабежом испанских бригов, шедших из Южной Америки в Европу. Фамилия штурмана «Сент-Джорджа» была Селькирк. Александр Селькирк.

Во время одного из походов, когда моряки обоих судов отдыхали на одном из островов Хуан-Фернандес, Дампьер неожиданно поссорился с Селькирком. Дело дошло до драки, и штурман по настоянию Дампьера был брошен на острове. Спустя четыре года «Сент-Джордж» случайно оказался неподалеку от него, и Дампьер предложил капитану посмотреть на кости Селькирка. Каково же было всеобщее удивление, когда штурман, живой и улыбающийся, приветствовал их с берега. Больше того, именно он проложил кораблю обратный путь в Лондон.

История жизни одинокого человека на необитаемом острове быстро стала широко известной в Англии. К тому же незадолго до этого в Лондоне была издана книга морского офицера Джона Пойнтса «Истинный проспект замечательного и плодородного острова Тобаго». Почти наверняка Даниель Дефо, лично знавший Дампьера и слышавший из его уст историю Селькирка, читал эту книгу: описанный им необитаемый остров, на котором оказался Робинзон Крузо, не только очень похож на Тобаго, но и расположен в океане приблизительно в тех же географических координатах, что упоминаются в книге.

Конечно, это только догадка.

Во всяком случае, правда о жизни подлинного Робинзона на острове Хуан-Фернандес и туристская приманка о его скитаниях на Тобаго — вещи абсолютно разные. Но тем не менее даже в аэропорту Скарборо вас приветливо встречает и желает на прощание скорого возвращения на остров деревянная фигура любимого всеми нами Робинзона Крузо.


Карнавал, калипсо и поющие… бочки

Ежевечернюю тишину Порт-оф-Спейна или Скарборо, как только темнеет, взрывают, словно по команде, пульсирующие звуки калипсо. Никто точно не знает, что означает это слово, да и вряд ли кто из тринидадцев когда-нибудь задумывался над этим. Для них калипсо — это калипсо, и всё. Песня, наполненная лирикой или острым политическим содержанием, с весьма безыскусной мелодией, но исполняемая в бешеном африканской ритме.

Правда, существует предположение, что слово «калипсо» происходит от слова «каи-со» — на языке одного из африканских племен так выражают восхищение, это похоже на «браво». Как бы там ни было, вне сомнений главное: истоки калипсо — это затхлые трюмы невольничьих судов, шедших с «живым товаром» на Тринидад.

В свое время знаменитый исполнитель калипсо Гунн Атилла (это, разумеется, звонкий псевдоним певца, чье подлинное имя неизвестно) прославился своим «Англия, почему бы тебе не убраться из Вест-Индии?». Но нередко в песне можно услышать и о любви, и о блистательной победе спортсмена, и о скандале на своей улице, о котором знают многие. Словом, каждодневные дела и заботы, жизнь во всех ее проявлениях — вот темы калипсо.

Популярность же завоевывается мастерством певца, который обычно является автором музыки и текста, и оркестра. Лучшее из калипсо, определяемое строгим жюри и требовательной аудиторией в канун каждого Нового года на специальном конкурсе, становится маршем приближающегося карнавала.

О тринидадский карнавал! Я видел его всего один раз, но уже никогда не смогу забыть. Еще накануне открытия ни спать, ни работать даже на одном из последних этажей отеля «Хилтон» было невозможно. Отовсюду, накладываясь друг на друга, неслись мелодии разных калипсо и грохот оркестров — шли последние репетиции. А потом наступил сам карнавал.

На улицы, затмив краски тропической природы блеском, яркостью и выдумкой поистине фантастических костюмов, выплеснулась людская река. Смеющаяся, танцующая, поющая. Кого и чего здесь только нет! Сказочная птица феникс. Переливающийся под солнцем огромный павлиний веер. Инопланетный пришелец в серебристом скафандре. Страшные морды зверей и милые птичьи головы. Сирены и королевы. Маски реакционных политических деятелей и спортивных кумиров…

Нет, всего не перечесть. Перед трибуной с почетными гостями шествие слегка замедляет свой темп — начинаются выступления групп, заранее подготовленные в строжайшей тайне от других участников. Иногда сразу по двести — триста человек участвуют в таком импровизированном концерте, разыгрывая целые спектакли и скетчи. Тут-то и оцениваются костюмы — работа над ними шла целый год, каждый вносил на их изготовление свой скромный пай из ежемесячного заработка: ничего не поделаешь, такова традиция.

Ну, а при чем же здесь калипсо, напрашивается вопрос. Очень даже «при чем»: оно является полноправным участником карнавала. Под его непрерывный аккомпанемент проходит шествие, без него, собственно, и праздник — не праздник. Сотни барабанов своим неистовым ритмом заражают артистов и зрителей, а в определенный момент «слово» предоставляется певцу. Это — кульминация выступления каждой группы, венчающая ее годовые усилия. Стать королем калипсо — высокая честь на Тринидаде.

Сорок восемь часов продолжается этот безумный, от всего отрешающий карнавал, самый красочный и веселый из всех в бассейне Карибского моря. Сравниться он может только с бразильским. Но в Рио нет прекрасного калипсо, нет этих огненных оркестров стальных барабанов, составляющих гордость Тринидада. И сейчас самое время рассказать о них.

Как-то вечером, выйдя на веранду отеля в Скарборо, я услышал, что где-то неподалеку музыканты как будто настраивают свои инструменты. Голоса их вначале мне не показались странными. Я даже явственно различал смычковые, ударные и щипковые группы. Потом вдруг появились саксофон, альт, виолончель, флейта-пикколо, скрипка. Удивительный оркестр…

И тут зазвучала музыка. Казалось, тугие океанские волны то накатывались на берег, то отступали, шурша галькой. Штиль сменялся грозой, покой — бурей, радость — горем. Четкий ритмический рисунок мелодии подчеркивали по очереди солирующие басы, баритоны, теноры и альты. А темп, темп песни не оставлял никаких сомнений в его «биографии» — родиться он мог только в Африке, а здесь приобрел напевность.

Я бросился к месту, откуда неслась музыка. На невысокой полукруглой эстраде стояли десятка три разновысоких металлических… бочек из-под керосина или бензина, а по их днищам совсем молодые парни с определенной частотой били деревянными палочками, извлекая волшебные звуки. Вот так бочки, ноющие разными голосами, — никогда не поверил бы, не увидев этого!

Музыканты кончили играть, и я подошел к одному из них. Зовут его Актон Скотт. Он охотно согласился рассказать об оркестре, в котором играет два года, и о самих инструментах. Вернее, инструмент-то был один — бочки, но совмещали они в себе множество других. На сцене стояли на специальных подставках-треногах 9 маленьких бочек, 11 — среднего размера и по сторонам — 10 больших. Рядом с ними лежали, отдыхая, ребристые металлические пластины, палочки с деревянными и металлическими набалдашниками.

Вот, собственно, и весь оркестр. Срезанные на разных уровнях, бочки издают звук разного тембра. Самые маленькие — высокий, напоминающий голос флейты или скрипки. Целые — низкий, басовый, мало чем отличающийся от фортепьяно. И так каждая из бочек, входящая в четко сформированную группу. Игру начинают все инструменты вместе, каждый ведет одну и ту же мелодию, исполняя часть музыкальной фразы, а затем по очереди смолкают, чтобы через определенный период вновь вступить в игру.

— Играть на бочках довольно сложно, — говорит, улыбаясь, Актон, — все время находишься в напряжении, чтоб не пропустить момент своего вступления. Этому нигде не учат, все зависит от твоего собственного чувства ритма и мелодии. Но музыка звучит в наших ушах с рождения, она в нас самих…

Актон, как и его товарищи, не профессиональный музыкант. Он работает клерком в судоходной компании, а по вечерам, когда оркестр приглашают в какой-нибудь ночной ресторан на открытом воздухе, играет в нем. Платят, правда, немного, но и эти деньги не лишние, а главное — есть возможность поиграть. Все вещи исполняются по памяти, без нот, в стиле калипсо или рэгге — своеобразного гибрида народной и современной джазовой музыки. Но нередко звучит и классика.

Актон разворачивает одну из бочек. На ее днище замечаю четко выбитые выпуклые сегменты. Их шестнадцать. Удары палочек по ним и дают звук определенного тона. От количества сегментов зависит тон всей бочки. А от мастера, превращающего с помощью пилы и тяжелого молотка обычные бочки в звучащие барабаны, требуется особое искусство и слух: ведь каждый сегмент звучит определенной нотой. Когда инструмент готов, его закаливают на огне.

Однако откуда же пошли эти необычные оркестры? Почему они возникли именно на Тринидаде, а затем уже получили «права гражданства» на других островах Вест-Индии — на Барбадосе, Ямайке, Доминике, Антигуа и Сент-Люсии?

В книге тринидадского музыковеда Антони Джонса «Стальные барабаны», недавно изданной в Порт-оф-Спейне, дан ответ на этот вопрос, который многие журналисты (в том числе в советской печати) пытались трактовать по своему разумению. Объяснения давались разные и неточные, хотя и весьма близкие к истине. Но это не была сама истина.

Оказывается, все началось еще в конце прошлого века, когда на Тринидаде возникли первые оркестры «тамбу-бамбу», инструментами в которых были разной длины и толщины отрезки ствола бамбука. Автор книги считает, что эти оркестры были одной из форм самовыражения отчаявшихся подневольных негров. Со временем развился и утвердился так называемый базовый тон — низкий или высокий, «режущий». А промежутки, образованные этими двумя различными волнами, заполняли звуки бамбука средней толщины.

«Тамбу-бамбу» играли на улицах во время карнавала, на различных праздниках в течение года. Но когда началась вторая мировая война — Тринидад тогда был колонией Англии, и многие его жители воевали в составе британской армии, — карнавалы были запрещены на острове. Смолкли и оркестры. А в день капитуляции фашистской Германии бамбуковые барабаны вновь оказались в руках ликующего народа.

Переполненные радостью люди танцевали и пели прямо на улицах, подыгрывая себе на всем, что оказалось под рукой и что могло греметь и звенеть, — на пустых бутылках и жестяных коробках из-под галет, консервных банках и сковородках, кастрюлях и старых железных бочках. Эта какофония звуков не укрылась от ушей «барабанных экспериментаторов», почувствовавших, что стихию можно укротить и направить в рукотворное русло.

Наиболее приемлемым и податливым материалом оказались именно бочки, которые вначале обрезали до нужной длины, а затем «настраивали». Вскоре появился первый такой оркестр под руководством Уинстона Симона. Правда, назывался он… кастрюльным.

В 1950 году в Порт-оф-Спейне состоялся первый конкурс оркестров стальных барабанов, который дал толчок их повсеместному распространению не только на Тринидаде, но и в других странах. Артистов стали приглашать на различные празднества, показывали они свое искусство и за рубежом, неизменно вызывая восторг публики. У музыки, рожденной стальными барабанами, появились даже броские эпитеты: «расплавленное золото», «раскаленная лава, воплощенная в звуке», «космический электроорган» и так далее.

…В тот вечер на Тобаго я долго еще слушал игру оркестра. Ее трудно передать словами — это было какое-то волшебство, бравшее тебя в сладкий плен богатством и красотой звуков. Казалось, тугие океанские волны накатывались на берег и отступали, шурша галькой. Штиль сменялся грозой, покой — бурей, радость — горем. В музыке была сама жизнь.


«Мы дышим одним воздухом, все вместе мы идем к одной цели» — эти простые, но исполненные глубокого смысла слова венчают герб Республики Тринидад и Тобаго. Одна из самых развитых стран бассейна Карибского моря, она переживает сейчас важный момент своей бурной биографии. Прошлое еще цепко держит ее, но и веяния второй половины XX века уже ощутимо здесь чувствуются. И современным корсарам не под силу сдержать борьбу народов Тринидада и Тобаго за подлинную свободу и зависимость.










ЯМАЙКА: ВЕКА И ГОДЫ

Ямайка, Ямайка…

Была когда-то такая популярная песенка о далеком и прекрасном острове, которую заливисто исполнял подававший большие надежды итальянский мальчишка Робертино Лоретти. Не помню сейчас ее целиком — она быстро «сошла», как и ее исполнитель, так и не ставший большим певцом.

Ямайка, Ямайка… Воображение рисовало сказочно романтическую землю, полную солнца и влажных пугающих джунглей, окруженную невероятно голубым ультрамарином вод, населенную отчаянно храбрыми темнокожими людьми, каждый из которых непременно был морским разбойником. И еще казалось, что этот маленький клочок земли начинен бесценными кладами, оставленными пиратами, но неизвестно почему (взрослым, очевидно, было просто не до них!) до сих пор не найденными. Словом, мне безумно хотелось на Ямайку… И когда я сел в Гаване в самолет «Ил-18», принадлежащий кубинской авиакомпании, чтобы через пятьдесят минут приземлиться в Кингстоне — столице острова, в памяти все время звучала мелодия той незатейливой песенки — «Ямайка, Ямайка…». Я мысленно торопил эту встречу, надеясь после стольких лет ожидания увидеть чудо, так волновавшее меня когда-то.

И вот, скользнув крылатой тенью над цепочкой безымянных мелких островков и бирюзой океана, самолет уже бежит по дорожке аэродрома. Иммиграционный чиновник в здании вокзала деловито берет мой паспорт с четко выведенными золотистыми буквами «СССР» и начинает его долго рассматривать, даже не заглядывая внутрь, где стоит штемпель визы, разрешающий въезд в страну. Будто музейный экспонат, случайно попавший к нему, вертит он паспорт в руках, а потом вдруг очень серьезно спрашивает:

— Сэр, вы действительно из России?

— Да, сэр, действительно из Советской России.

— Надо же, впервые за семнадцать лет службы вижу такой паспорт!

— Надеюсь, не в последний, — пытаюсь отшутиться я, не зная, что намеревается предпринять этот строгий, мрачный полицейский.

У меня уже не раз случались в поездках по странам Латинской Америки досадные недоразумения с иммиграционными властями, хотя всегда была въездная виза. Дважды, несмотря на это, мне так и не позволили выйти за пределы аэропорта, а усаживали в первый же уходивший оттуда самолет и отправляли в другую страну. Объяснения, если так можно назвать короткие ответы полицейских чиновников, сводились, как правило, к фразе: «Мы ничего не знали о вашем приезде», а потому, мол, убирайтесь поскорее отсюда подобру-поздорову.

Трудно сказать, должны были они знать обо мне или не должны. Скорее всего, срабатывал устоявшийся рефлекс: для советских людей многие десятилетия некоторые страны континента были закрыты, а коль так, то зачем рисковать — вдруг виза получена какими-то окольными путями. Лучше отправить подальше во избежание неприятностей. Конечно, это печальное следствие буржуазной пропаганды против нашей страны, которой долгие годы запугивали народы Латинской Америки, рассказывая о нас всякие небылицы, изображая советских людей чуть ли не с рогами.

Вот почему и в аэропорту Кингстона я весь сжался в комок, пытаясь за шуткой скрыть волнение. В самом деле, я почти два года ждал визы на Ямайку, наконец получил ее, и было бы обидно вновь услышать уже знакомое объяснение, а значит, и не увидеть страну. Но полицейский неожиданно улыбнулся:

— Дай бог, чтоб это был не последний советский паспорт. Пожалуйста, сэр, проходите. Хорошего вам отдыха на Ямайке. Уверен, вы останетесь довольны…

И, даже не поискав мою въездную визу, шлепнул штампик о прибытии на первое же свободное место в паспорте. Редкий полицейский! Впрочем, в его действиях была определенная логика: сотни тысяч туристов со всего света приезжают отдыхать на Ямайку, так почему бы не разрешить и советскому? Но как бы там ни было, я тут же сел в первое попавшееся такси и поехал в город.

Сквозь утреннюю пелену тумана над заливом, который пролег между аэропортом и городом, Кингстон просматривался, как постепенно проявляющаяся фотопленка. Силуэты небоскребов создавали впечатление аппликации на фоне голубого до синевы неба и действительно голубых гор. Однако это не был мираж предрассветного часа — горы так и называются Голубыми. Но потом, после нескольких дней жизни в столице, я понял, что ее лучше всего осматривать именно ранним утром, пока жаркое солнце еще не обесцветило краски, не отретушировало мягкие контуры особняков и улиц.

А в тот первый день, когда я ехал в город, мне казалось, что Кингстон похож на столицу Панамы или на Монреаль, где небоскребы сплошь оккупировали набережные. Оказалось, что в Кингстоне их совсем немного, да и появились они сравнительно недавно. Правда, сейчас в новой части столицы возводятся многоэтажные здания отелей и банков, но они не столь уж высоки и не делают город похожим на другие.

Зато чем Кингстон действительно похож на многие города Латинской Америки, так это бьющей в глаза разноликостью его районов. Огромные современные отели «Пегасус» и «Шератон», принадлежащие иностранному капиталу, строящиеся рядом с ними и уже построенные здания из стекла и алюминия, в которых разместились конторы крупнейших международных банков и компаний, роскошные магазины, дипломатические представительства, широкие улицы и тщательно ухоженные газоны составляют новый центр столицы — Нью-Кингстон. Здесь все чисто, чинно и, естественно, безумно дорого. Человеку даже среднего достатка тут просто нечего делать — все рассчитано на туристов с очень тугим кошельком.

Западный район столицы — полная противоположность. Невысокие, в основном одноэтажные деревянные дома на кирпичном фундаменте, редкие деревца за самодельной оградой, где играют дети, грязные улицы, невзрачные магазины и бары — так выглядит этот район пролетариев, бедняков, безработных и тех, кто перебивается случайными заработками. По вечерам здесь не пылает неон реклам, а редкая лампочка освещает дорогу; не швартуются на отдых многометровые, похожие на корабли «кадиллаки» и «шевроле», а стоят, устало уткнувшись носом в ограду, потрепанные микролитражки или еще чаще — мопеды и мотоциклы.

Их владельцы затемно возвращаются в свои дома и засветло покидают их. Одни отправляются в Нью-Кингстон или на близлежащие предприятия, если у них есть работа, другие — на обслугу в самый уютный район столицы, на Биверли-Хиллс, где в своих крепостях, уютно устроившихся на склонах холмов над заливом, живут богатые ямайцы, национальная буржуазия. Их особняки не отличаются изящной архитектурой, но выглядят добротно — в два этажа, с крытыми верандами и с обязательными газонами, с бассейном и дремлющими в тени сторожевыми собаками. У входа в каждый такой дом — непременная табличка: «Private» — «частная собственность».

Я много бродил пешком по Кингстону и видел то, чего никогда бы не смог увидеть, разъезжая в машине. Видел заискивающие приглашения продавцов магазинов в Нью-Кингстоне и откровенно издевательские ухмылки богатых туристов, словно говоривших: «Нам черные надоели у себя в стране, здесь нас интересует только море и экзотика». Видел, как изо всех сил стараются кустари сбыть эту самую экзотику, воплощенную в отлично выполненных изделиях — ритуальных масках из ценного дерева, шляпах из пальмовых листьев, раскрашенных соломенных фигурках индейцев, до блеска отлакированных океанских ракушках и многом другом.

Видел и более безрадостные сюжеты. Нищих, копающихся ранним утром в мусорной бочке. Бездомного парня с перепачканным известкой лицом, который украдкой стелил себе в подъезде дома мешок из-под цемента для ночлега. Темнокожих тоненьких девчонок, ожидавших неподалеку от отелей богатых толстяков, которые приезжают сюда развлечься. Парней, карауливших в темных переулках тех же туристов, чтобы ограбить их.

К сожалению, все эти язвы на теле молодого независимого государства еще остаются. Но я не хочу, чтобы о Кингстоне, а тем более о Ямайке в целом создавалось тяжелое, удручающее представление. Надо понять: лишь в 1962 году страна получила свою независимость после многих веков колониального рабства. За минувшие годы она многого добилась на пути самостоятельного развития, но цепи — экономические цепи зависимости еще не до конца разорваны.

Ощущаются они прежде всего в присутствии на Ямайке крупных межнациональных монополий, грабящих ее природные богатства. В необходимости тратить огромные средства на импорт самых обычных потребительских товаров и продуктов питания, нефти, машин и оборудования. В доставшейся от прошлого большой армии безработных или полубезработных, которым государство пока еще не в состоянии предложить работу. Отсюда и происходят беды, находящие выход в тех мрачных сюжетах, которые могут создать не совсем верное представление о Ямайке.

За время, прожитое в стране, я убедился, что старое уступает свои позиции повсюду и ростки нового упрямо пробивают себе дорогу сквозь нагромождения горя и отчаяния. В них — символ будущих перемен, первые приметы того, что народ Ямайки становится хозяином в собственном доме. Особенно ощутимо это в сельском хозяйстве, развитие которого ведет к улучшению жизни народа, к избавлению от импорта продуктов питания.


Возделанная земля

Свыше трети трудоспособного населения страны занято в сельском хозяйстве. На Ямайке традиционно выращивают сахарный тростник, цитрусовые, кофе, бананы, большая часть которых идет на экспорт. В деревне (это понятие здесь, как и в других странах Вест-Индии, весьма условно) основу составляют мелкие фермеры, каждый из которых владеет максимум четырьмя акрами земли. Однако есть и крупные плантаторы-латифундисты, с поместьями по две тысячи акров.

Чтобы придать исполосованной чересполосицей земле новый облик и объединить усилия фермеров, в последние годы значительно разорившихся, правительство Ямайки ведет целеустремленную кампанию за создание государственных хозяйств. В одном из них мне довелось побывать, и я немало удивился своеобразию их деятельности, учитывающей чисто национальные проблемы.

В самом центре Ямайки, часах в пяти быстрой, почти лихаческой езды от столицы, находится небольшой поселок Кристиана. Вокруг него — десятки таких же поселков, где испокон веков крестьянин ковырялся на своем клочке земли, продавая перекупщику плоды своего труда. Но здесь же, как и в других районах страны, огромные площади пустовали — мелкие фермеры были не в силах их обработать, а латифундисты не были заинтересованы в их окультуривании.

Словом, стояла земля неухоженная, бесполезная, купленная когда-то за гроши расторопным дельцом по фамилии Симсон. Когда около десяти лет назад начал претворяться в жизнь правительственный план создания госхозов, государство выкупило эту землю и ассигновало большие средства на период становления нового дела. Всего в стране было создано пятнадцать таких хозяйств, а первое — здесь, в Кристиане.

Мы стояли с Моррисом Чаннером, одним из руководителей госхоза, на невысокой сопке, а внизу, в просторной долине, точно в огромной ладони, закрытой от океанских ветров, ровными рядами зеленели молодые посадки кофе. Моему собеседнику лет пятьдесят, и большую часть прожитой жизни он провел в этих краях, работая управляющим у того самого мистера Симсона. Когда ему предложили войти в состав руководства создавшегося хозяйства, он согласился не без колебаний — и страшно было, и ответственность пугала.

Вспоминая те годы, Моррис Чаннер с иронией говорит о себе как о ком-то постороннем: неужели таким темным и забитым он тогда был? Вот чудак — мести хозяина страшился… Зато сейчас он хорошо знает, чего хочет, что требует от него нелегкая должность. И потому задачи хозяйства он формулирует четко и кратко: улучшение землепользования, строительство дорог для вывозки с плантаций цитрусовых, кофе, арахиса и бананов, своевременная продажа этих даров земли государству.

Потом мы вместе с ним колесили на вездеходе по хозяйству, и он не переставал рассказывать о каждом из начатых дел. На свиноферме, к примеру, ежегодно выращивают свыше тысячи поросят. Большую часть их продают крестьянам, а деньги используют на расширение производства. На кофейной «школке», специальном участке по выращиванию саженцев, в течение двух месяцев тщательно ухаживают за 150 тысячами пластиковых мешочков, в которых набирает силу будущее деревце. С августа по ноябрь часть их высаживают в грунт на очищенных от сорняков новых плантациях, остальное продают крестьянским кооперативам.

Цель ясна: увеличить посадки кофе по всей стране. Точно так же поступают с банановыми саженцами. И уж совсем удивительно было увидеть опытное… картофельное поле. Оказывается, Ямайка всегда ввозила картофель и только недавно стала сама его выращивать, хотя сладкий картофель — батат — и его другие разновидности здесь давно известны.

Едем дальше. Недавно проложенное гладкое шоссе то взбирается на довольно высокие горки, то падает в долины, окунаясь в зелень полей. Постепенно привыкаешь к этому пейзажу, невольно отмечая лишь ту или иную культуру. Но вот замелькали придорожные эвкалипты — многометровые стройные красавцы с пышной кроной, тропические сосны, сплошь покрытые мелкими шишками, раскидистые сейбы, чем-то напоминающие наш алтайский кедр, и машина останавливается около аккуратных деревянных домиков, полукругом выстроившихся совсем рядом с административным корпусом.

— Такого вы больше не увидите нигде, — заговорщически говорит Чаннер. — Мы первые начали этим заниматься.

Входим в самый крайний домик. За длинными столами сидят девушки, а в центре, на возвышении, пожилая женщина в красном берете что-то объясняет им, ловко переплетая разноцветные полоски какого-то волокнистого растения.

Через несколько минут они превращаются в ее руках в изящную сумочку, на которую она тут же прикрепляет сделанный из того же материала пурпурный цветок.

— Это наша школа народных промыслов, — с довольной улыбкой объясняет Моррис Чаннер. — Мы делаем не только дамские сумочки, которые охотно покупают туристы, но и веера, салфетки, шляпы, игрушки и многое другое. Издавна ямайцы слыли большими мастерами таких изделий, но с годами это искусство забылось, и мы решили его возродить. Кроме того, по мере возможности решаем тем самым и проблему занятости — ведь эти девушки еще недавно были безработными.

Ученицы, которые овладевают здесь мастерством в течение полугода, получают, конечно, немного, но от желающих попасть на эти курсы нет отбоя. Едут даже из отдаленных поселков и из больших городов, зная, что уже строится большой цех по выпуску изделий из сизаля. Их принимают, хотя далеко не всем гарантируют работу в будущем — возможности госхоза, разумеется, не столь уж велики. Но, по мысли руководителей хозяйства, выучившиеся здесь могут создать свой кооператив в любом другом месте, а это уже дает какую-то перспективу людям.

В соседнем домике поражает почти стерильная чистота комнат, тщательно прибранных и вымытых. Народу совсем немного — человек пять, и они тоже внимательно слушают объяснения пожилой солидной матроны с чалмой на седой голове. Здесь обучают тех, кто желает работать прислугой в богатых домах. Что ж, такова жизнь — и этим «искусством» вынуждены овладевать простые крестьянские девушки, мечтающие перебраться в город. Унизительная работа, но все же работа, когда нет никакой другой…

Да, действительно, руководители госхоза — люди думающие, учитывающие специфику жизни на Ямайке. Их усилия в преобразовании земли очевидны: хозяйство уже вернуло государству кредит и сейчас работает «на себя». И забота о том, чтобы дать людям работу, научить их ремеслу, тоже достойна похвалы, хотя и не связана прямо с сельскохозяйственным производством. Но и это знаменательно.


Горская вольница — маруны

Готовясь к своей первой поездке на Ямайку, я составил себе примерный перечень того, что хотел бы увидеть. Конечно, планировал посетить как можно больше мест, чтобы иметь полное представление о стране, ее буднях, заботах и планах. Но и прикидывал: даже если от чего-то из-за нехватки времени и придется отказаться, то только не от посещения людей, о которых сложены легенды, — не от марунов. И потому в первый же день пребывания в Кингстоне я обратился к местным властям с просьбой послать телеграмму в одну из общин.

Ответ полковника пришел довольно быстро: мне разрешалось несколько дней побыть среди марунов в общине Аккомпонг, одной из двух существующих на острове. Свыше тысячи человек живет здесь, высоко в Голубых горах, за двести с лишним километров от Кингстона, по своим строгим, устоявшимся веками законам, следуя давно рожденным традициям. Почти невероятную историю происхождения марунов я слышал не раз и, карабкаясь по узкой гравийной дороге все выше и выше в горы, невольно вновь вспоминал ее.

Маруны — не нация и не племя, а группа людей, ведущих свое летосчисление с далеких веков, когда Ямайка была еще испанской колонией. Примерное значение этого слова — люди, живущие вдали от всех. Собственно, так оно и было. Невольники, привезенные на остров из Восточной Африки, в отчаянии бежали в горы, спасаясь от жестокости и кабалы плантаторов, и там начинали новую, вольную жизнь с последними уцелевшими от истребления индейцами — араваками. Позже, когда разгорелись колониальные страсти между Испанией и Англией за право владеть островом, к марунам присоединились тысячи других беглых рабов, с оружием ушедших в горы.

Так зарождалась горская вольница, существование которой было бельмом на глазу у английской колониальной администрации Ямайки. Со временем появились целые деревни марунов, тщательно ими охранявшиеся, со своим натуральным хозяйством и примитивным товарообменом, с выборными вождями, которых на английский манер называли полковниками, с собственным кодексом чести и укладом жизни. Это были воинственные, храбрые люди, готовые до конца сражаться за обретенную свободу. Тем более, что попыток отобрать ее предпринималось немало.

Но десятки английских карательных экспедиций так и не смогли ни разу подняться высоко в горы: маруны всякий раз останавливали их продвижение, заманивая в хитроумные ловушки. Их союзниками были непроходимая дикая сельва и подлинно партизанская тактика ведения борьбы. Сами же они нередко нападали на плантации колонистов и на армейские казармы, всякий раз напоминая англичанам о том, что лучше было бы их оставить в покое…

Однако война все же вспыхнула. Несколько десятилетий пытались колониальные власти расправиться с марунами, но тщетно. Тогда на помощь был призван британский флот. В 1732 году на рейде Спаниш-Тауна, хорошо укрепленной морской крепости неподалеку от подножия Голубых гор, бросила якорь целая эскадра. Моряки жаждали приключений и рассчитывали на легкую прогулку в горы. Но добраться до них так и не смогли: в одном из боев были почти полностью перебиты марунами, у которых были лишь легкие мушкеты.

Лондон окончательно вышел из себя. В бой были брошены крупные армейские силы и артиллерия, но и их ждало поражение: жители гор даже близко не подпустили их к своим деревням. Тогда-то англичане и вынуждены были пойти на невиданный по тем временам шаг: в январе 1738 года непокорным и непокоренным горцам был предложен… мирный договор. Его подписали вождь марунов легендарный Куджо и губернатор Ямайки, имевший прямое указание от английского короля.

С тех пор — почти за столетие до отмены рабства — в этом всемирном центре работорговли общины марунов получали право на свободу и самостоятельность, а жители наделялись в вечное пользование землями. Ежегодное празднование этого события тех далеких времен происходит и поныне. А некоторые даже называют его «марунским рождеством».

И хотя потом англичане не раз нарушали договор, стремясь подчинить себе марунов, их поселения в горах продолжали существовать даже после провозглашения в 1962 году независимости Ямайки. Часть завоеванных ими когда-то привилегий сохранилась, хотя сейчас маруны — равноправные граждане страны. А вот какие они, маруны, как живут, что их волнует, ответ я должен был получить в этих редко рассыпанных домишках, сбегающих с крутых каменистых склонов, что так неожиданно появились перед глазами.

Полковника Мартина Лютера Райта, вождя марунов общины Аккомпонг, в поселке не оказалось. Он работал в поле, и нам посоветовали пойти в дом к Бените Коули, вдове предыдущего вождя и руководительнице местных женщин. Большой и заметный дом ее, сложенный из дикого, необработанного камня, был совсем рядом.

С металлической крыши шел деревянный желоб к цементному резервуару: дождевая вода в этих краях — на вес золота. В огромной клетке — крупный яркий попугай, картаво переговаривавшийся со своим вольным приятелем с соседнего перечного дерева. Хозяйка дома оказалась немолодой симпатичной женщиной. Без излишних вопросов она впустила нас в дом и предложила отдохнуть с дороги.

— Еду я сейчас приготовлю, — сказала она на несколько странном английском и, крикнув что-то дочери, ушла на кухню и через какое-то время появилась вновь. — Если не возражаете, я зажарю козленка с бананами. Но могу предложить и боа…

От змеиного мяса мы дружно отказались, по крайней мере до следующего обеда — слишком уж много экзотики для одного дня, — и вышли на просторную веранду, где стояли деревянные кресла-качалки. Высокие дикие горы, кое-где выжженные ровными квадратами под поля, наползали со всех сторон. А здесь, почти в долине, повсюду видны были могучие пальмы, эвкалипты и бананы, помидорные, кофейные и хлебные деревья с неправдоподобно большими и круглыми плодами. И птицы. Сотни разноцветных комочков всех калибров создали такой оглушительно стрекочущий оркестр, что, казалось, летит и переливается в звуках все вокруг — и дома, и деревья, и горы.

Но вот возвращается хозяйка и, усевшись в кресло, начинает рассказывать. Ей за шестьдесят, она из этих мест, у нее десять детей. Старшая дочь родилась в 1932 году, младший сын — в 1952-м. Работала в поле всю жизнь, даже когда был жив муж, полковник. Своей семьей они выращивают сахарный тростник, бананы, ньяме и дашин — клубневые растения, похожие на картофель, — перец, кокосовые орехи. Тростник продают соседнему заводу по производству рома. Остальное — для себя и на обмен.

Наша веранда постепенно заполняется гостями. Люди идут «на огонек», не ожидая никаких приглашений. Похоже, это понятие здесь не существует. И, запросто усевшись где и как придется, свободно вступают в разговор.

Ведут себя степенно, как лорды, говорят долго и сосредоточенно, словно решают мировые проблемы. А если хотят дополнить или поправить кого-то, этому предшествует почти парламентский набор словесных реверансов. Так было в самый первый вечер, так было и в последующие дни.

Как-то та же Бенита Коули стала вновь говорить о своих детях — тема эта среди марунов очень популярна. Очевидно, потому, что понятие семьи здесь свято. И, наверное, нет заезжего человека, которому марун первым делом за обязательной рюмкой легкого самодельного напитка не рассказал бы о своих детях. Ревнивые, недоверчивые и амбициозные, маруны живут довольно замкнуто, а семья в их представлении — это мир, покой, любовь и дети. Причем не только свои, но и приемные — от бедных или городских марунов, от умерших родственников или из многодетных семей.

Так вот, прежде чем дополнить рассказ Бениты, один из гостей дольше извинялся за это, чем говорил по существу. Оказывается, в доме у нее воспитывалось 35 детей, из которых лишь 10 были собственными. Все они вышли в люди, стали врачами, учителями, нянями, один служит полицейским.

Днем поселок пустел. Дети уходили в школу — длинное одноэтажное здание барачного типа, внутри разгороженное деревянными перегородками на классы, взрослые — на свои участки. Оставались лишь совсем пожилые и полицейские. Один из них, невысокий, плотный, в белой рубашке и синих шортах 30-летний Эдвард Роу, был моим постоянным собеседником и компаньоном в прогулках. Он закончил школу второй ступени (примерно наша десятилетка) и школу сержантов в столице, что считается у марунов довольно высоким уровнем образованности.

Мистера Роу, казалось, распирали вопросы о нашей стране. В особенности о работе «криминальной полиции», как он говорил. К сожалению, кроме того, что Москва — столица СССР и что есть еще где-то город Одесса, хотя он так и не смог вспомнить, откуда и по какому поводу знает этот город, ничего больше о нас мой собеседник не слышал.

Приходилось отвечать, всякий раз осторожно переводя разговор на жизнь его поселка, которая меня интересовала. О, тут мистер Роу был на высоте: он знал вся и всех, обо всем готов был говорить часами, лишь бы скоротать время до вечера, когда возвращаются с полей люди и заканчивается его дежурство.

Нравилось ему говорить о традициях, которых они придерживаются. Таких традиций множество.

Скажем, и по сей день они бесплатно помогают друг другу строить дома, а на различные сходки, праздники, суд над неправым или похороны созывают сигналом из рога горного козла. День урожая — это «день дождя». А праздничные обеды абсолютно пресные: как напоминание о днях борьбы с англичанами, когда не было времени готовить еду в сельве и ели на ходу, без соли, что придется. При свадьбах всегда поминают и дотошно перечисляют всех умерших предков, а в ночь после похорон поют свои старинные песни.

— Если даже марун нарушил закон, — важно и многозначительно говорил полицейский, — но не совершил убийства, никто не может войти в его дом и арестовать. Сначала надо поговорить с полковником, а уж он позовет к себе провинившегося.

Полковник — самый уважаемый человек в общине. Избранным на этот пост может быть человек старше 18 лет, примерный семьянин, образованный и независимый в материальном отношении от других членов общины, не судимый и не жестокий.

Под вечер мы с мистером Роу чопорно прощались и расходились по домам.

Иногда он заглядывал на веранду к Бените Коули и тихо сидел на ступеньках, как на посту. А в последний раз даже решился дополнить заглянувшего туда полковника Райта, когда тот с сожалением говорил о том, что община уменьшается: маруны уходят в города и там остаются жить — цивилизация потихоньку добирается до этих мест.

— Нет, не иссякнет наша община, — горячо возразил Эдвард Роу. — Вернутся на землю ушедшие. Здесь начиналась свобода всей Ямайки — разве можно забыть об этом?

Провожали нас все, кто был в поселке. Принесли, по традиции, связки бананов и ведра синеватых маленьких яблок, ньяме и кукурузу. И искренне не понимали, почему мы отказались от подарков. Так и остались они лежать на веранде — как напоминание о доброте и сердечности этих действительно последних могикан, для которых нет на свете ничего лучше родных Голубых гор.


Загадка Порт-Ройяла

Первый урок истории любой человек, попадающий на Ямайку, получает уже по дороге из аэропорта в город. Через каких-нибудь десять минут езды справа от шоссе, забитого машинами всевозможных марок, появляются серые, тяжелой кирпичной кладки стены старинного английского форта. Обвитые плющом, они кое-где зияют провалами, сквозь которые видны широкая бухта и море до самого горизонта.

Длинная и узкая, как меч, коса Палисадос, на острие которой расположены аэродром и форт, искони была приспособлена для наблюдения и отражения атак непрошеных пришельцев. А их, как утверждает история, было немало. Поэтому сооружению оборонительных укреплений всегда уделялось большое внимание. Эти бастионы — свидетели бурных событий, которые переживал остров с самого момента его открытия.

5 мая 1494 года каравеллы Христофора Колумба «Нинья», «Сан-Хуан» и «Кардере» после двух дней плавания от берегов Кубы достигли неведомой земли. Увидев ее, великий испанец воскликнул, пораженный красотой голубых в тумане гор: «Похоже, что земля касается неба». Об этой стране кубинские индейцы говорили ему как о сказочно богатой золотом. Колумб назвал вновь открытый остров Сантьяго.

Местные индейцы враждебно отнеслись к непрошеным гостям, направив им навстречу свои пироги с вооруженными бойцами. Пушечные выстрелы с каравелл поколебали решимость индейцев сражаться с белыми, но и Колумб не смог высадить своих людей на берег. Он приказал покинуть негостеприимную бухту и, лавируя между рифами, вскоре причалил в другой бухте, ныне Дискавери-Бей. Встреча с туземцами вновь оказалась нерадостной, и тогда Колумб отправил на берег закованных в тяжелые латы всадников, сопровождаемых вывезенными с Кубы огромными догами.

«Эффект», произведенный на индейцев лошадьми и собаками, которых они до смерти боялись, был достаточным для того, чтобы с ними легко расправиться, — сотни человек остались лежать неподалеку от берега. После этого отношения с аборигенами вошли в обычное для тех времен русло — в обмен на стеклянные безделушки и изделия из металла испанцы получали еду. Но золота, за которым они так охотились, на острове не оказалось, и вскоре Колумб вернулся на Кубу, хотя потом испанцы еще не раз бывали на Ямайке.

Здесь, как и на других островах Вест-Индии, обитали индейцы-араваки. Они выращивали маниоку, сладкий картофель, кукурузу, табак. И были счастливы на своей земле. Горе приходило, лишь когда соседнее племя воинственных карибов нападало на них, истребляя мужчин и увозя женщин в рабство. Но такие набеги были не часты, и араваки мирно возделывали свою землю, никому не угрожая сами.

Подлинное горе пришло на остров с испанцами. За почти полтора века их господства на Ямайке (это индейское название, означающее «земля ручьев», вытеснило данное острову Колумбом) индейцы были полностью истреблены. Завоеватели оставили после себя лишь небольшой поселок Севилья Нуэва на северном побережье, превратив остров в базу снабжения испанских экспедиций на Американском континенте. Позднее, в 1534 году, появилась новая столица — на месте нынешнего города Спаниш-Таун.

На плантациях сахарного тростника, индиго, табака и какао, принадлежавших белым колонистам, работали араваки. Но голод, болезни и каторжный труд косили их тысячами. В результате к началу XVII века в живых остались лишь 74 индейца, но еще раньше, с 1513 года, испанцы начали ввозить сюда рабов из Африки. Со временем к острову пришла мрачная слава одного из крупнейших центров работорговли. Особенно процветать стала работорговля с приходом сюда англичан.

Миллион черных невольников был продан на Ямайке, и большинство из них осело на острове. А после отмены в 1833 году рабства англичане, как и в других своих колониях, нашли новый канал пополнения поредевших рядов своих подневольных — они стали ввозить на остров крестьян-бедняков из Индии и Китая, которым Ямайка обязана культурой разведения риса. Потомки переселенцев с востока до сих пор в основном привязаны к земле, но многие из них в городах занимаются и торговлей.

Захват Ямайки Англией — дело чистого случая. Было это так. Когда в 1652 году британская эскадра под командованием адмирала Уильяма Пенна, посланная Оливером Кромвелем для захвата Санто-Доминго, натолкнулась на активное сопротивление испанцев, адмирал решил взять реванш на Ямайке. Три года спустя он высадил на ее южном побережье огромный десант, и малочисленный испанский гарнизон не смог оказать ему никакого отпора.

А через пять лет Мадридский договор окончательно закрепил права Англии на Ямайку. Вскоре после этого и возник тот самый форт, что первым встречает человека, приехавшего в страну. Возле форта тут же появились новые постройки — закладывался город Порт-Ройял, сыгравший необычную роль в истории острова — роль обители и столицы пиратов.

Был ясный солнечный день, когда мы с известным ямайским писателем Джоном Скоттом приехали в Порт-Ройял. Это совсем рядом со столицей, минут двадцать езды от нее. Мы ходили по развалинам старинного форта на самом берегу моря, вглядывались в позеленевшие от времени стволы некогда грозных орудий, мирно покоящихся у входа в здание, где сейчас разместилось полицейское училище, а затем в небольшой моторной лодке с прозрачным дном вышли по совету бывалых людей в гавань.

— Смотри, — резко толкнул меня Джон и склонился над бортом лодки.

Я стал всматриваться в голубизну моря, но, кроме кораллов и стаек мелких рыб, ничего не видел.

— Видишь? — Джон схватил меня за руку и привлек почти к самой воде. — Вон стена, а вон остатки какого-то дома.

Я не стал обижать Джона, фанатически влюбленного в историю своей страны, и, хотя по-прежнему ничего не видел, молча взирал на место, указанное им. Не знаю, быть может, он и заметил что-то, а быть может, ему просто чудилось то, о чем постоянно твердят туристам здешние гиды. Они рассказывают о Порт-Ройяле увлекательную историю, основанную на дошедших до наших дней фактах его бурной биографии.

Когда город отстроился, его облюбовали и сделали своей базой хозяйничавшие в карибских водах пираты. Нападая на испанские корабли, шедшие с награбленным индейским золотом и серебром в Европу, они делили свою добычу и отдыхали от трудов праведных в Порт-Ройяле. Часть награбленного добра отдавали британской казне, за что пользовались даже благословением официальных властей на свой промысел. В это время наибольшей дерзостью и размахом операций прославился здесь знаменитый пират Генри Морган.

Его одиссея столь же необычна, как и само время. Еще мальчишкой Генри похитили в Англии и продали плантаторам на Барбадосе. Оттуда он бежал на Ямайку и примкнул к пиратам, быстро выделившись даже среди них своей сметливостью, храбростью и жестокостью. Никто точно не знает, сколько времени Морган был рядовым «джентльменом удачи», а затем стал «адмиралом» довольно крупного объединения лихих разбойников. Но зато доподлинно известно, что сам английский губернатор Ямайки Томас Модифорд, приходившийся ему дядей, не раз обращался к Моргану за помощью.

За оказанные услуги ему было великодушно разрешено нападать на испанские суда и перенести свою пиратскую столицу с острова Тортуги в Порт-Ройял. Больше того, через какое-то время Генри Морган, по-прежнему водивший свои корабли под черным пиратским флагом, был назначен командующим британским флотом на Ямайке, а затем стал даже… вице-губернатором Ямайки. Естественно, Порт-Ройял в те годы переживал период своего расцвета — в нем было восемьсот домов и восемь тысяч жителей, из которых полторы тысячи — дружки и сподвижники «адмирала».

Безвестный путешественник того времени оставил потомкам яркие картинки жизни города: «Здесь закаленные солнцем и морскими ветрами, в драгоценных украшениях и великолепных восточных шелках бородатые моряки толпятся у пристаней и играют на золотые монеты, ценность которых никого из них не интересует. Кабаки забиты золотыми и серебряными кубками, драгоценными каменьями, украшениями из полусотни соборов. Любое здание здесь — сокровищница. Даже в ушах простого моряка то и дело видишь тяжелые золотые кольца с драгоценнейшими каменьями. Поножовщина так же распространена здесь, как и простая драка…»

Так жил и веселился Порт-Ройял до 7 июня 1692 года. День этот с утра ничем не отличался от остальных — влажная духота, спокойное море, бурлящие таверны и кабаки, полупьяные пираты. И вдруг в полдень раздался страшный грохот, шедший с моря, и земля заходила ходуном. Третий толчок оказался самым сильным — дома на глазах у ничего не понимавших людей рассыпались, будто игрушечные, во многих местах разверзлась земля, погребая в провалах постройки и жителей, а на уцелевших двинулось море.

За две минуты от роскошного разгульного города остались лишь воспоминания — несколько окраинных улиц.

Почти все погибли в тот день. Уцелели единицы, которые и поведали истории эту страшную быль. Но Генри Морган уже не мог знать об этой трагедии: в 1688 году он, спившись, умер в Лондоне, отбыв наказание в Тауэре, куда был заточен по приказу короля, к которому неизвестно за что впал в немилость.

И вот теперь, спустя двести восемьдесят пять лет после гибели Порт-Ройяла, многие жители Ямайки утверждают, что в ясный день при спокойном море можно наблюдать поглощенный водой город — почти сохранившиеся целиком дома, церкви, мощенные камнем мостовые. Гиды охотно рассказывают об этом туристам, которые, подобно мне и Джону, в надежде увидеть хоть что-то выходят за хорошие деньги в море на лодках с пластмассовым дном. Я так ничего и не высмотрел в морской толще, за что Джон на меня страшно обиделся. «Не желающий увидеть — не увидит», — философски заключил он после некоторого молчания, и я так и не понял, удалось ли ему что-нибудь рассмотреть на дне морском или это был просто розыгрыш, на которые он большой мастер.

Ну, а куда же девались несметные сказочные богатства Порт-Ройяла? Немало искателей сокровищ пытались обнаружить их, но, Увы, безуспешно. Американцам Эдвину и Марион Линк, нашедшим в свое время каравеллу Христофора Колумба «Санта-Мария» у берегов Гаити, удалось кое-что отвоевать у моря: домашнюю утварь из олова и меди, подсвечники, глиняные трубки, пустые бутылки из-под вина и масла, пушки, украшения из черепахи и часы, которые, как доказали специалисты, замерли в 11 часов 43 минуты в день гибели города. Другому американцу, Роберту Морксу, повезло больше: он отыскал сундук с гербом испанского короля Филиппа IV, в котором оказались серебряные монеты 1653–1691 годов.

Но ни одного золотого предмета до сих пор так никто и не обнаружил. Сокровища, возможно, действительно канули в воду, а вот поднял ли их кто-нибудь, неизвестно. Море продолжает хранить свою тайну, время от времени будоража воображение всё новых и новых искателей кладов. Улыбнется ли кому-нибудь из них счастье или драгоценности уже давно похищены, покажет время.


Украденные богатства

Нет, не о тех богатствах, что принадлежали пиратам, пойдет здесь речь. Думаю, что в сравнении с ними богатство Ямайки, открытое в XX веке, куда солиднее. Оно не только не иссякло, но, напротив, продолжает усиленно разрабатываться. И, к сожалению, разграбляться пиратами современными, вооруженными не примитивными ножами и кинжалами, а сложнейшими машинами. Речь о бокситах.

Бедная страна с богатой землей — так с полным правом можно назвать Ямайку. Путешествуя по стране, я не раз задумывался над этим определением. Особенно поражали цифры: экспортируя ежегодно свыше 8 миллионов тонн бокситов (страна занимает одно из первых мест в мире по добыче этого сырья для алюминиевой промышленности), Ямайка получает за них до смешного мало — всего 27 миллионов долларов, то есть десятую часть их стоимости, как компенсацию за эксплуатацию недр.

Большая часть бокситов превращается на заводах, принадлежащих иностранным компаниям, в глинозем — окись алюминия — и тоже вывозится. Так, в 1977 году ими было произведено свыше 7 миллионов тонн глинозема, из которых почти 3 миллиона тонн вывезено в другие страны, главным образом в США, для получения алюминия. Общая стоимость этого полуфабриката — почти 300 миллионов долларов. Но Ямайке опять-таки досталась лишь десятая часть этой суммы.

Грабеж — иначе не назовешь деятельность монополий, фантастически обогащающихся на земле Ямайки. И продолжается это уже два с половиной десятилетия. С того самого дня, когда началась промышленная разработка бокситов, запасы которых в стране оцениваются в 600 миллионов тонн. Однако первые сведения об этом ценнейшем минерале появились еще в 1869 году.

Вспомнили о нем почти случайно лишь в 1942 году. Альфред да Коста, никому не известный владелец небольшого участка земли в районе поселка Лидфорд, что в самом центре страны, никак не мог вырастить капусту и помидоры. Что он ни делал, рассада погибала. Вконец отчаявшись, он отправил в полукилограммовом пакете пробу почвы в одну из лабораторий Монреаля с наивным вопросом: «Почему на этой земле не растут овощи?» Ответ пришел довольно быстро: земля оказалась буквально начиненной бокситами и потому абсолютно не пригодной для земледелия.

Вскоре к мистеру Коста пожаловали представители той самой лаборатории, что изучала пробу его почвы. Они предложили ему за небольшое вознаграждение продать «неудачный» участок для ведения на нем изыскательских работ. Почти разорившийся к тому времени фермер охотно согласился, не подозревая, от какого богатства он отказывается.

В 1942 году первые две с половиной тонны бокситов были отправлены в США, а два года спустя корпорация «Рейнольдс металлз» получила от английского правительства разрешение на добычу бокситов и на приобретение крупных земельных участков в районе их перспективного залегания.

Машина мчится по центральному шоссе Ямайки к самому центру разработки бокситов — в округ Манчестер. По сторонам мелькают плантации сахарного тростника, редкие деревушки из пяти-шести деревянных домишек, молодые посадки кофе, картофельные поля. Дорога круто взбирается в гору, и с ее вершины открывается вид на небольшой, хорошо спланированный город. Это Мандевилль, где живут рабочие и администрация рудника и завода, принадлежащего американо-канадской алюминиевой компании «АЛКАН».

В просторной долине, сплошь изрытой экскаваторами, земля краснела кровоточащей раной. С нее содрали естественный зеленый покров, обнажив живое тело, по которому хищной черной змеей ползли многокилометровые транспортеры. По ним земля доставлялась на глиноземный завод, где в гигантских печах превращалась в серебристо-белесые слитки окиси алюминия. Невзрачные на вид, они тем не менее поистине драгоценны: без алюминия сейчас не обходится ни одно современное производство.

На тридцати с лишним километрах только в этом округе ведется добыча бокситов. Залегают они почти на поверхности, что облегчает и удешевляет их разработку. «АЛКАН» была первой иностранной компанией, внедрившейся на Ямайку. А ее дочернее предприятие — «АЛКАН Джамайка» построила первый в стране глиноземный завод в Кенделе, а затем и второй в Юартоне.

В министерстве информации Ямайки мне показали карту страны с нанесенными на нее месторождениями бокситов. И чиновник, поймав мой взгляд, с сожалением сказал:

— Да, пока все рудники и заводы у нас в стране еще принадлежат иностранцам — американским и канадским компаниям «АЛКОА», «Рейнольдс», «Ривьер», «Кайзер», «АЛКАН» и «Анаконда». Их капиталовложения в нашу алюминиевую промышленность достигают одного миллиарда долларов, но заработали они за минувшие годы во много раз больше.

Мне говорили, что этим компаниям принадлежит до пяти — десяти процентов пригодной для обработки земли, напоминающей теперь безжизненный лунный ландшафт. Особенно пострадали от добычи бокситов естественные пастбища. Главная же проблема заключается в том, что в алюминиевой промышленности занято всего несколько тысяч человек, а в сельском хозяйстве — свыше шестидесяти процентов трудоспособного населения. Иными словами, проблему безработицы, как на то надеялись когда-то власти, решить путем привлечения иностранного капитала не удается.

Требования прогрессивных сил страны покончить с грабежом национальных богатств все громче слышны на Ямайке. Правительство также настроено решительно. Первые шаги в этом направлении уже сделаны: контрольный пакет акций компаний «Рейнольдс» и «Кайзер» теперь принадлежит государству, они национализированы, на очереди — национализация предприятий остальных монополистических спрутов, мертвой хваткой вцепившихся в ведущие отрасли экономики страны: производство сахара и добычу гипса, которым очень богата Ямайка, легкую, металлообрабатывающую и пищевую промышленность.

Премьер-министр Ямайки Майкл Мэнли, с которым мне довелось беседовать, с оптимизмом смотрит в будущее, не скрывая и серьезных сегодняшних проблем. По его мнению, сейчас в стране впервые за ее многовековую историю проводятся серьезные социальные и политические преобразования. Скажем, в сельском хозяйстве процесс передачи земли тем, кто ее обрабатывает, идет довольно успешно, что должно стимулировать развитие производства продуктов питания и отказ от их импорта. В алюминиевой промышленности, где реформа системы налогообложения межнациональных монополий и постепенная национализация добычи бокситов значительно пополняет государственную казну, что позволит создавать новые предприятия и уменьшить безработицу.

Ямайка, безусловно, находится на пороге больших перемен. Прогрессивный курс нынешнего правительства во внутренней и внешней политике направлен на ликвидацию тяжелого положения свободолюбивого и гордого народа этой прекрасной страны, сумевшего первым в Британском содружестве наций добиться политической независимости. Сейчас он упорно трудится и борется за независимость экономическую, завоевание которой остается главной задачей последующих лет.

Об этом не прочтешь, к сожалению, в местных газетах, так как все они принадлежат иностранному капиталу и отражают взгляды неоколонизаторов, которых страшит независимый курс Ямайки. Но на митингах, свидетелем которых я был, слова борьбы звучали страстно и убежденно. С не меньшей силой звучат они в песнях, которые поет простой народ: портовый грузчик, перетаскивая тяжелый ящик с чужеземными тряпками для дорогих магазинов; рабочий рудника, задыхаясь в пыли карьера на благо американского миллионера; безработный, чудом устроившийся на вечер мыть посуду в ресторане…

Жарко и душно. Но циклоны, нередко захватывающие Ямайку, наполняют воздух озоном, а десятки ее чистых горных рек — свежей водой.

Нечто подобное переживает сейчас в своем развитии вся эта двухмиллионная страна, разбуженная временем социального освобождения.










БАРБАДОС: «СМЕЮЩИЙСЯ ОСТРОВ»

Можно ли назвать страну смеющейся? Или даже улыбающейся? Вряд ли. По-моему, это неуважительно по отношению к народу. Но как рекламная фраза-приманка, очевидно, годится вполне. По крайней мере, все до единого туристские проспекты о Барбадосе, которые я видел, начинаются с этой фразы.

Хочу сразу же сказать: барбадосцы действительно веселые, гостеприимные, музыкальные и добрые люди. И все же унизительно ограничивать характер народа одним только словом «смеющийся». Голубое море, длинноногие пальмы, серебристые песчаные пляжи, всевозможные развлечения для туристов и так далее — все это действительно есть на Барбадосе. Но есть и другое.

Барбадос хоть и маленький остров в океане, но подвержен тем же ветрам истории, что и большие континентальные страны. И те же проблемы волнуют его.

Всего 431 квадратный километр площадь острова, население — четверть миллиона человек, но географическое положение его таково, что довелось испытать ему на своем веку немало.

Индейцы-араваки были первыми известными обитателями Барбадоса. Так утверждали испанские конкистадоры, побывавшие на этом самом восточном острове карибской цепочки в начале XVI века. Они не осели там, но, обратив насильственно большую часть индейцев в рабство, вывезли их на соседнее Гаити как дешевую рабочую силу на плантациях сахарного тростника. Кто открыл Барбадос, точно не известно. Во всяком случае, Колумб во время своих путешествий его не заметил. Существует немало версий и по поводу происхождения названия страны. На картах XVI века остров был обозначен сначала как Бернадос, Сан-Бернадо, а затем — Барбудосо.

В декабре 1511 года Барбудосо был внесен в каталог владений испанской короны, а чуть позже, в 1518 году, Карлос V поручил своему мореплавателю Родериго де Фигероа закрепиться на нем. Произошло это или нет, до сих пор неизвестно, но в 1536 году Педрада Кампос, португальский мореплаватель, направляясь в Бразилию, высадился на Барбадосе, посчитав его необитаемым. На всякий случай он оставил там кое-какие вещи, которые могли бы пригодиться потерпевшим кораблекрушение в этих богатых коралловыми рифами водах.

На этом, собственно, кончается испанская часть истории острова. Однако вернемся к происхождению его названия. «Барбадо» в переводе с испанского — «бородатый». Многие склонны считать, что испанские конкистадоры, увидевшие на острове раскидистые кроны фигового дерева со свисающими до земли зелеными «бородами», и дали ему его нынешнее имя. Так это или нет, судить не берусь. Мне, по крайней мере, такое объяснение дала пожилая служительница краеведческого музея в Бриджтауне, столице Барбадоса.


Рождественская вакханалия

Так уж получилось, что приехал я на Барбадос в последние дни декабря. До Нового года оставалось больше недели, и можно было многое успеть сделать — посмотреть, поговорить с нужными людьми. Остров невелик, да и не первая это у меня встреча с ним, времени хватит, думал я, направляясь из здания аэропорта Бриджтауна к ближайшей станции проката автомобилей. С ее владельцем, немолодым подтянутым англичанином, мы познакомились в мой предыдущий приезд и договорились: если доведется еще побывать здесь, я обращусь непременно к нему. За это мне даже была обещана хорошая машина с солидной арендной скидкой. Момент отнюдь немаловажный — транспорт и бензин на Барбадосе весьма и весьма дороги.

— О, нас снова посещают русские коммунисты! — с неестественной радостью и оживлением приветствовал меня хозяин станции. — Что ж, выбирайте… — и широким жестом показал на стоявшие тут же машины — японские, американские, английские и австралийские.

Маленький верткий «дацун» — то, что нужно в этом городе с узкими улицами, вечно запруженными потоком автомобилей и толпами туристов со всего света. К тому же и стоимость его прежде была сравнительно невысока. Один из служащих уже направился было выгнать машину из гаража, когда хозяин назвал мне сумму.

— Сколько? — очевидно, довольно громко переспросил я, и служащий предусмотрительно остановился.

— Да, сэр, не удивляйтесь — рождество, много туристов, расходы…

— А где же обещанная скидка?

— Нет, сэр, в это время ее не бывает, — вежливо, с улыбкой втолковывал он мне. — Рождество, много туристов, расходы. Дешевле вы сейчас нигде не найдете.

Мы холодно распрощались, но четыре слова, повторенные им дважды, запомнились. В гостинице, где я когда-то останавливался, как всегда полно народу, но дежурный клерк тут же протянул листок-анкету: места были. Прежде чем ее заполнить, решил все же поинтересоваться, учитывая только что полученный урок, стоимостью номера. И, как оказалось, не напрасно.

— Вы меня правильно поняли, сэр, — улыбаясь, сказал клерк. — Восемьдесят долларов в сутки. Есть и по сто, если хотите.

— Барбадосских или американских?[2 - Два барбадосских доллара примерно равны одному доллару США.]

— Безусловно, американских, сэр.

И, помолчав, видя мое недоумение, добавил:

— Рождество, сезон, много гостей…

Ну, знаете ли, это уж слишком! У вас какое-то там старозаветное рождество — придуманный церковный праздник, а у меня командировочные. Да и не предусмотрены такие фантастические суммы на гостиницу не только на неведомом нашим финансистам Барбадосе, но и в Париже или Нью-Йорке. И никакой, даже самой гуманной бухгалтерии там, в Москве, я не сумею объяснить этого.

Однако не ночевать же на улице — надо искать. На выручку приходит шофер такси, предлагающий поехать в пригород Бриджтауна — Гастингс. Он оказался прав: отель «Карибы», невысокий, чистенький, приткнувшийся на самом берегу моря, был мне вполне доступен, хотя и здесь цены на злополучное рождество подскочили.

Что же это за наваждение такое — рождество? Во многих странах — время предновогодних отпусков и каникул. Бедняки проводят его обычно дома, в кругу семьи, откладывая все предшествующие месяцы посильные для их бюджета суммы, чтобы иметь возможность хоть как-то отметить приход Нового года. Богатые, состоятельные люди устремляются, как правило, в теплые страны — погреться, покупаться, развлечься. Барбадос, уже триста лет славящийся своими песчаными пляжами, ласковым морем и во многих местах почти нетронутой дикой природой, в это время года — по тропическим понятиям самое прохладное — становится похожим на гудящий улей.

Десятки тысяч туристов с тугим кошельком из Канады, Америки, Англии и других стран мчатся сюда на самолетах и на круизных судах, готовые уплатить любые деньги за неделю пребывания в этом поистине райском уголке Вест-Индии. К их услугам всё: отели, магазины, ночные клубы, рестораны, море, подводная охота. К их услугам вся страна, подчиняющая ритм своей жизни этому «горячему сезону». Потому что оставленные здесь гостями доллары — значительная статья дохода не только государственной казны, но и самих барбадосцев. Летом, в жаркую пору, туристов станет и совсем мало, и многим жителям острова, так или иначе связанным с индустрией туризма, придется либо вообще остаться без работы, либо перебиваться мелкими заработками.

Вот откуда эти безумные цены на все — от отеля до чашки кофе. Не упустить момент, не продешевить — железный закон, который весьма охотно и умело соблюдают буквально на каждом шагу. К тому же владельцы самых крупных гостиниц, магазинов и всего прочего — мощные межнациональные и иностранные компании. Им на откуп отдано на Барбадосе практически все, что связано с туризмом. Конечно, государство получает с них определенный налог, но, судя по всему, зарубежные дельцы не в обиде, коль скоро с каждым годом растут здесь всё новые и новые многоэтажные отели и роскошные особняки. Эти люди не любят проигрывать…

Уже вечерело, когда я отправился в город, «успокоившись» взятым напрокат… мотоциклом. Легкая и простая в управлении японская «хонда» быстро одолела несколько миль от отеля до центра, и на Роуд-стрит меня тут же закружила и понесла взбудораженная, шумная, нагруженная предпраздничными покупками толпа. Здесь особенно чувствовалось, что само рождество хоть еще и не наступило, но уже во весь голос горланило о своем приближении.

Магазины зазывали покупателей, на тротуарах играли маленькие самодеятельные оркестры, и во всех витринах светились разноцветными огнями до безобразия одинаковые капроновые елочки. На них глядели, сгрудившись, принаряженные барбадосцы — взрослые и дети. Они не торопились в магазины — рождественские цены были не для них. Для туристов.

Было суматошно, но не весело. Совсем не так, как бывает дома, в предновогодней Москве.

Одно только радовало: хоть я и на двух колесах, но с утра можно отправляться в путь, можно заниматься делами.


Индейцы-араваки и черные невольники

Однажды, путешествуя по Барбадосу, я обратил внимание на серый обелиск при выезде из городка Хоултаун. Высокий четырехгранный столб без единого слова на нем ни о чем не говорил. Достав подробную карту острова, я стал искать место своего нахождения. И среди десятков достопримечательностей, обозначенных на карте цифрами, которые чуть ниже расшифровывались, вдруг обнаружил, что стою на том самом месте, где высадились… английские пилигримы. Они назвали его Джеймстауном — в честь короля Джеймса I, но позже поселение переименовали в Хоултаун — по названию небольшой речушки Хоул, впадающей здесь в море.

Трудно сказать, почему на девяносто лет все, в том числе и испанцы, забыли об этом коралловом клочке суши. Видно, было не до него. И лишь в начале XVII века вспомнили. Но не испанцы, а англичане. Британия, «владычица морей», решила прибрать его к рукам, отправив экспедицию во главе с капитаном Джоном Пауэллом.

Вряд ли британская корона рассчитывала украсить им свое и без того богатое ожерелье — ничем особым Барбадос не был знаменит. Скорее всего, в ней говорил нездоровый колониалистский аппетит. Тем не менее Пауэлл в 1625 году по пути в Англию из бразильского порта Пернамбуку, не встретив никакого сопротивления, причалил свою шхуну «Олива» у берегов Барбадоса. Ровно два года спустя, 20 февраля 1627 года, он же на судне «Вильям и Джон» привез сюда первых восемьдесят англичан-колонистов.

Оставшиеся на острове араваки научили их сажать и выращивать овощи в условиях тропиков, помогали промышлять в море. Хроники утверждают, что жили они в мире и что между аборигенами и пришельцами было даже заключено устное соглашение сроком на два года. По истечении его индейцам обещали возвращение на землю их предков — в Британскую Гвиану (ныне Республика Гайана) с подарками — с топорами, мотыгами, ножами, зеркалами и бусами, что было для них редкостью по тем временам. Как и следовало ожидать, слова своего англичане не сдержали, а превратили араваков в своих рабов.

Барбадос очень быстро становился процветающей колонией, а табак и хлопок, завезенные колонистами, требовали рабочих рук. В еще большей степени их требовал сахарный тростник. На свою голову, можно сказать, привезли его с собой индейцы. Первые же посадки дали прекрасный урожай. Из сока тростника англичане стали вырабатывать напиток, известный сегодня как ром. Отсюда он распространился во все страны Карибского моря.

Но росли плантации тростника — росла и потребность в рабах. И тогда белые плантаторы обратили свой взор на Африку: вот откуда их можно было заполучить почти в неограниченном количестве! Так на Барбадосе появились черные невольники, привезенные в трюмах кораблей. К 1666 году здесь на 8 тысяч белых уже приходилось 50 тысяч негров.

На много километров тянутся посадки сахарного тростника и поныне. Отъехав от обелиска первым колонистам, притормаживаю свой мотоцикл у группы людей, сидящих на кучках срубленных стеблей. Судя по всему, они обедают. Рядом лежат мачете — широкие и острые, как бритва, ножи для рубки сахарного тростника. Подхожу поближе и становлюсь невольным свидетелем разговора.

Речь идет о… независимости Барбадоса. Минуту-другую на меня никто не обращает внимания — продолжают спорить. Спорщиков в основном трое.

— Вот когда мы сами будем вольны решать все свои дела, тогда и начнется наша независимость, — говорит не молодой уже сухощавый негр.

— Э-э, нет, — перебивает его другой, тоже немолодой негр. — Она начнется, когда мы не будем ни от кого зависеть экономически.

— А по-моему, вы оба несете какую-то чушь: Барбадос уже давно независимый, — с видом знатока кричит им молодой белозубый парень. — Сэр, как вы считаете, я прав?

Это он обращается уже ко мне, заметив незнакомого человека. Но, не желая вступать в их спор, да еще на правах судьи, я, будто не расслышав, спрашиваю, как проехать в Королевский парк. Мне подробно объясняют дорогу, пристально разглядывая, а я невольно начинаю думать над заданным вопросом.


Подарок или победа?

— Барбадос — одна из самых маленьких независимых стран в мире, — говорил мне один из барбадосских министров. — Получили мы свою самостоятельность недавно, в 1966 году, оставшись членом Британского содружества наций. Английская королева по-прежнему глава нашего государства, а интересы ее представляет генерал-губернатор.

Позволю себе небольшое отступление. Очевидно, мой собеседник оговорился, произнеся слово «получили». Нет, вовсе не подарена Барбадосу «доброй» Англией самостоятельность. Да к тому же она пока весьма относительна. Но сейчас речь о другом: о том, каков был путь страны на протяжении нескольких веков к своей нынешней самостоятельности.

К чести барбадосцев, им есть чем гордиться. Спустя лишь четырнадцать лет после прибытия на остров первых колонистов, в 1639 году, здесь был создан парламент — Дом Ассамблей. И хотя он был как две капли воды похож на английский (из истории мы знаем, что это была за «демократия»…), факт остается фактом: второй после метрополии парламент появился на Барбодосе. А затем последовали события, совсем уж из ряда вон выходящие по тем временам…

В 1651 году остров был не просто охвачен волнениями черных рабов (к тому времени абсолютное большинство его населения составляли негры), доведенных до отчаяния белыми плантаторами, но и потребовал независимости. Казалось, быть войне: Англия направила в далекое Карибское море свой флот, Барбадос приготовился к обороне. Двадцать шесть фортов, опоясавших остров, — почти на каждую милю его длины приходился один укрепленный форт — ощетинились.

Однако все решилось отнюдь не военными средствами. Командующий мятежниками полковник Модифорд, подкупленный и запуганный англичанами, ночью увел к королевским войскам всю свою армию — несколько тысяч солдат. С непокорными жестоко расправились, а вознаграждением за предательство был пост наместника британской короны на соседней Ямайке.

Не раз еще переживал Барбадос бурные дни. Познал он и борьбу европейских колонизаторов за право владеть им. Одна только Голландия дважды — в 1651 и 1655 годах — посылала к его берегам свои вооруженные эскадры, но англичане сумели отразить нападения и удержать остров. А еще были испанцы и французы, были бесчисленные пиратские налеты, терзавшие не только Барбадос, но и все остальные острова этого района. Словом, есть что вспомнить…

— История нашей страны, — продолжал министр, — во многом необычна. Скажем, еще в 1838 году у нас было отменено рабство, а через некоторое время создан Административный комитет, означавший первый шаг к министерскому правительству. Мы добились от Англии права иметь собственные политические партии и осуществлять во многих случаях внутреннее самоуправление.

Да, барбадосцы давно зарекомендовали себя в глазах Лондона строптивой нацией. И уступки, сделанные им, были вынужденными — «спускались пары» народного гнева. Для того, чтобы все оставалось, в общем-то, по-прежнему: Англия цепко держала в руках свою колонию, ставшую к концу прошлого века ее основной «сахарницей». Лишь начало крушения мировой системы империализма в послевоенные годы и усилившееся на Барбадосе и в других странах бассейна Карибского моря движение за освобождение от векового гнета заставили Англию сдаться. В ноябре 1966 года пришла победа: фиолетово-желтый флаг с черным трезубцем посередине — флаг независимого Барбадоса — в первый раз был поднят над зданием парламента в самом центре столицы.

— Мы — развивающаяся страна, почти без каких бы то ни было природных ресурсов, — сказал министр. — Это значит, что наше экономическое развитие во многом зависит от других государств, — мы почти всё вынуждены ввозить. Пока у нас по-прежнему главной отраслью остается сельское хозяйство, а в нем — сахарный тростник. Но кое-что уже делается и для промышленного развития. Во всяком случае, мы сами теперь хозяева в собственном доме, и это вселяет в нас уверенность и надежду. Мы начинаем забывать о прошлом и думаем о будущем.


Заседает парламент

Объехать и осмотреть Бриджтаун — «город-мост» — несложно, за час можно вполне управиться. Особых достопримечательностей в нем нет, разве что Трафальгарская площадь с бронзовой скульптурой небезызвестного адмирала Нельсона на высоком постаменте и укрывшееся неподалеку в тени деревьев старинное здание парламента с традиционным для бывших английских колоний микролондонским «Биг Беном». Вот, пожалуй, и все. На этой же стороне залива, разрезающего город пополам, — многочисленные магазины, иностранные банки и конторы различных компаний, прочно обосновавшиеся на центральной Роуд-стрит.

На другой стороне — таможня, портовые склады, узкие улицы, старые одноэтажные дома. Когда-то обе части города соединял легкий бамбуковый мостик, построенный еще индейцами-араваками и давший название городу. Но сейчас его нет, а по современным мостам Чемберлена и Виктории сплошным потоком идут автомобили. Нередко прямо у городских зданий, выходящих на залив, можно увидеть швартующийся бриг «Веселый Роджер» с непременным черным пиратским флагом. Страха он ни у кого не вызывает — туристская приманка, не более…

В тот день, вдоволь побродив по городу, я направлялся в парламент, где условился о встрече с давним знакомым. По раскаленным от полуденного солнца улицам неслись открытые, продуваемые насквозь городские автобусы, обвешанные пассажирами, и машины самых последних марок. Полицейский, чем-то похожий в своей форме на опереточного актера, усиленно жестикулировал, разводя потоки автомобилей на Трафальгарской площади. А совсем рядом, громко и весело переговариваясь, докеры разгружали только что пришедшую откуда-то шхуну. Казалось, она сошла с рисунков из книг о пиратах. Но это уже было не для туристов — шла обычная работа, обычная жизнь порта.

— Вы ждете мистера Адамса? — обратился ко мне полицейский, дежуривший у входа в парламент. — Поднимитесь по лестнице и наверху подождите его. Он к вам сейчас выйдет.

Потертые деревянные ступени были диссонансом внешнему виду этого старинного, добротной каменной кладки здания. Похоже, что все триста лет существования парламента так и пролежали эти пальмовые доски, думал я, поднимаясь. В небольшом холле было шумно и накурено, пререкались какие-то солидные, одетые в строгие костюмы и при галстуках (это в такую-то жару!) люди, сновали официанты с холодной водой и кофе, стучали машинки журналистов, спешивших передать последние новости с сегодняшних прений в парламенте.

Мой знакомый — Том Адамс, тогда еще лидер оппозиционной лейбористской партии, популярный в стране политический деятель, а ныне премьер-министр страны — появился тут же и, протягивая руку, потащил меня за собой:

— Пойдемте в зал. Я договорился со спикером — вам разрешено присутствовать. Сядете на скамьях для прессы и послушаете, а потом поговорим.

Я разглядывал зал заседаний, куда так неожиданно попал, и вслушивался в ход прений. Стены, украшенные портретами английских королей, великолепный резной потолок из дерева, старинные, но ничуть не поблекшие витражи, большой герб Барбадоса, под которым восседает в своем кресле, как на троне, спикер парламента. Он уже без традиционного английского парика и мантии, а в обычной одежде. Иногда раздается звон его колокольчика — призыв к спорящим сторонам соблюдать спокойствие. Справа от него — депутаты правившей тогда демократической партии, слева— оппозиционной лейбористской. Обсуждаются, как можно понять, проблемы образования.

Вот встает мистер Хайндс из лейбористской партии и задает министру образования Э. Сандифорду сразу десять вопросов. Тот уверенным голосом отвечает. Раздаются реплики — министр парирует. Еще реплики. И еще. Да, кажется, его «загоняют в угол». Во всяком случае, он начинает заикаться, судорожно что-то ищет в своих бумагах, но не находит. Со стороны оппозиции раздается громкий смех. Хайндс вскакивает с места и, ни слова не говоря, с видом победителя многозначительно разводит руками. Что-то кричат с другой стороны, но в поднявшемся общем гвалте трудно понять, что именно. Спикер — уже через микрофон — восстанавливает тишину.

Слово получает Том Адамс. Он средних лет, высокий, в простой синей рубашке навыпуск (для контраста?), в темных очках. Юрист, окончивший Оксфорд, Адамс ставит вопросы сухо, но точно. Почему не хватает учителей для школ второй ступени? Почему их зарплата намного ниже, чем у рядовых правительственных чиновников? Когда будет введено в стране музыкальное образование? И еще целый ряд других. Министр отвечает на них, но повторяется недавняя ситуация. Словесная перепалка, кажется, вот-вот перерастет в рукопашную схватку — южноамериканский темперамент дает себя знать. Но вновь звучит колокольчик спикера, на этот раз более решительно. Трехчасовые дебаты прекращаются. Объявляется перерыв. Для разрядки обстановки.

Все выходят из зала. Мистер Адамс приглашает меня в парламентский буфет. Депутаты уже тут. Невольно замечаю, что все, как по команде, садятся за давно обжитые ими столики — демократы за свои, лейбористы, а их всего двое, — за столик в углу. И никаких компромиссов. Хайндс все еще возбужден. Адамс, улыбаясь, советует ему сберечь запал до возобновления дебатов, и он, выпив кофе, быстро уходит.

А я задаю мистеру Адамсу, благо мы остались одни, мучающий меня вопрос: может ли его партия противопоставить программе правительства в области образования свою реальную программу? Или это просто парламентская привычка вести столь горячие споры?

— Начну не с прямого ответа, — говорит он, — а с того, что сфера образования — выигрышное поле для дискуссий: это интересует всех. Дело в том, что в начальных школах занимаются почти все дети страны. У нас самая высокая грамотность населения в районе Вест-Индии. Но не хватает специалистов со средним и высшим образованием, да и обычные школы испытывают трудности. О них мы и говорили сегодня в парламенте. А теперь о том, есть ли у нас своя программа.

Он потянулся к чашечке с кофе и надолго замолчал, но лицо его улыбалось. Потом резко поднял голову и, продолжая улыбаться, сказал:

— Конечно, есть. А вот реальна ли она, выполнима ли сейчас, не уверен. Скорее, нет. Слабые мы еще, денег в казне не хватает, а получить их не так-то просто. Что же касается нашего поведения в парламенте, так не удивляйтесь — мы боремся за власть. А в этом деле, как известно, все средства хороши…

— А на кого вы опираетесь?

— На средние слои — мелких собственников и торговцев, на наемных рабочих и городские слои. Правда, иногда нас поддерживают и весьма состоятельные люди.

— А демократы?

— Конечно, на крупную городскую буржуазию и на владельцев земли. Им легче…

— Есть ли в предвыборных программах разница между вами?

— Честно признаться, большой разницы нет. Одни и те же фразы о развитии национальной экономики, улучшении жизни народа, повышении занятости. А вот каким путем добиться этого, ни они, ни мы тут ничего конкретного предложить не можем. В том лишь разница, что мы ориентируемся на Англию, а они — на США.

Откровенность — редкое качество у политиков. Тем более вот такая, почти обезоруживающая. Я хотел было поблагодарить за нее мистера Адамса, но тут раздался звонок колокольчика — спикер приглашал всех в зал. С портретами английских королей, со старинным резным потолком из дерева и с яркими цветными витражами. Для продолжения дебатов.

Мы попрощались с мистером Адамсом, договорившись еще раз встретиться.

— Я покажу вам остров, — сказал он, — и расскажу еще кое-что.

Полицейский у входа приветствовал меня, как старого знакомого. Мне же все увиденное и услышанное здесь было в диковинку. И, желая подробно записать свои сегодняшние впечатления в блокнот, я отправился в отель.


Музыка для самого себя

— Разрешите?

— Да, пожалуйста, стул свободен.

Он сел, закурил, потеребил свою небольшую бородку и долгим взглядом уставился на море. Был вечер, обычный теплый вечер, когда разомлевшие за день туристы, вволю нажарившись под солнцем, выходят на веранды отелей, обращенные к морю, и молча созерцают закат.

Мой неожиданный сосед, худощавый парень в видавшем виды джинсовом костюме, скинув с плеча серую, из мешковины, раздутую суму, достает из нее бутерброд и заказывает у подошедшего официанта бутылку воды. Вокруг нас — говорливое племя туристов, в основном американцев и канадцев, сидящих тут же, на открытой веранде отеля «Карибы». Легкий бриз приносит вечернюю прохладу, а ромовый пунш со льдом, который без устали разносят официанты, остужает, если так можно выразиться, и изнутри — полный отдых после напряженного, солнцепоклоннического дня, за которым, собственно, эти люди и приехали на Барбадос.

Так было вчера, так сегодня, так будет завтра. Я знаю это и, не в первый раз за время поездок по Антильским островам наблюдая одну и ту же картину, спокойно коротаю вечер.

Как всегда, играет музыка, громкая и визгливая. И, как всегда, никого не стесняясь и чувствуя себя всюду как дома, танцуют у своих столиков, выделывая немыслимые «па», толстые пожилые американцы в пестрых клетчатых шортах и в ярких рубахах навыпуск и такие же американки. У них довольный и сытый вид людей, сполна оплативших и этот вечер, и море, и музыку. И даже смотрят они добродушно-снисходительно. Имеем, мол, право делать, что хотим…

Танцы прекращаются, когда на эстраду выходит певец — молодой стройный негр. Взглянув на оркестр, он подает ему какой-то знак, и веранду заполняет чарующая мелодия популярной песни. Я слышал ее уже много раз, она напевна, лирична и даже по-своему патриотична. С одной только поправкой: не будь она обращена к туристам, все воспринималось бы по-другому. В самом деле, ведь хорошие слова повторяются в рефрене:

		Я вернусь к тебе, Барбадос,
		Я вернусь к тебе обязательно.
		Без твоей белозубой улыбки,
		Без твоей океанской ласки
		Не прожить мне вдали и немного…

Смолкла музыка, ушел оркестр, и мой сосед, извинившись, подхватил свою суму и поспешил к пианино. Он подошел к нему уверенно, как к рабочему месту, положил у ног нехитрое свое имущество, придвинул поближе и поудобнее стул и стал играть. Руки летали, касаясь клавиш, и лицо его стало совсем другим. Не задумчивым и мрачным, каким оно было еще минуту назад, а живым и улыбающимся.

Он играл Бриттена и Гершвина. Играл тонко и почти прозрачно. Без нот, по памяти. И доносившийся сюда легкий шелест моря, набегавшего на прибрежные камни, словно подчеркивал глубину и естественность лившейся потоком музыки. Правда, изредка в нее диссонансом врывались вдруг какие-то неестественно игривые звуки, после которых раздавались редкие ленивые аплодисменты. А затем вновь звучала великая музыка. Звучала вдохновенно и… кощунственно. Под пунш. Под полутрезвый разговор о прелестях барбадосской кухни.

Он кончил играть и вернулся на свое место. Как и вначале, нервно закурил, теребя свою бородку.

— Это ваша работа? — нарушил я молчание.

— К счастью, да. К несчастью — только на рождественские праздники.

— А потом?

— Потом снова сяду за руль такси.

— Такси?

— Да. Вам это странно?

Так началась наша беседа. Его зовут Рич Силвер, ему двадцать шесть лет, здесь, в Бриджтауне, он окончил коммерческий колледж, но неожиданно его потянуло к музыке. Нет, он и раньше немного играл, занимаясь в церкви святого Андреса, где было пианино, но с годами музыка упорно брала в нем верх над всем остальным. Отец, купивший незадолго до этого в кредит несколько такси и создавший свою «флотилию», как говорят барбадосцы, внял его просьбам. И хотя сам он был весь в долгах, как в шелках, отправил все-таки сына учиться в Лондон.

— Великим музыкантом, как видите, я не стал, но кое-чему выучился. В консерватории меня даже хвалили и прочили неплохое будущее. Но в Лондоне я не остался, тянуло домой, на родину. И вот я здесь. А что получил? Устроиться работать по специальности негде — филармонического оркестра нет в стране, а в джаз-бандах играть не хочу: это значило бы не уважать самого себя…

Долго без дела он быть не мог и, научившись водить машину, сел в одно из отцовских такси. То самое, за которое до сих пор не выплачен кредит. Каждый день Рич за рулем — с утра и до позднего вечера, пока не уснет беспокойный Бриджтаун, пока не угомонятся туристы.

— Но раз в году на несколько дней я бросаю свое такси— накануне и в рождественские вечера все-таки находится в каком-нибудь отеле местечко для меня и для моей музыки, — говорит он. — Честно признаться, дело даже не в заработке— он грошовый. И не в аплодисментах — я знаю им цену. Просто удается поиграть для души. Да, я играю больше для себя, чем для них. Подвыпившим туристам все равно, что слушать.

Оркестр, сменивший на эстраде моего собеседника, опять ушел отдыхать. И тут же Рич поднялся с места и направился к пианино. Снова придвинул стул, и снова руки его взлетели над клавиатурой. Звучал Чайковский. Официанты разносили пунш.

Рич Силвер этого не видел — он играл. Для себя. Не для тех, кто платит и заказывает музыку.


По чужому пути

«Мы начинаем забывать о прошлом и думаем о будущем», — говорил мне, как вы помните, барбадосский министр.

Будущее Барбадоса. Каким оно видится тем, кто стоит у руля государства? Какой курс они ему прокладывают, как ведут? Ответить на главный вопрос непросто хотя бы уж потому, что экономическое развитие страны моделируется по капиталистическим образцам. Молодое государство, формально вырвавшись из колониальной петли, осталось по-прежнему крепко привязанным к иностранному, прежде всего к английскому, капиталу. Правда, в последние годы его активно вытесняют американские монополии, чувствующие себя на Барбадосе весьма уютно, но от этого не становится лучше.

Конечно, всему есть объективное объяснение — колониализм действительно оставил независимому Барбадосу тяжелое наследие. И в первую очередь — монокультурное сельское хозяйство, сведенное к выращиванию одного сахарного тростника. О том, что в стране не было собственной промышленности, очевидно, и говорить нет надобности. Именно поэтому ввозится буквально все, что требуется для существования людей. Причем не только станки, машины и оборудование, но и предметы обихода и даже питания. В результате затраты на импорт в два-три раза превышают поступления от экспорта, а это значит, что у страны нет средств на создание новых предприятий, на решение других неотложных задач.

Замкнутый круг, не правда ли? Разорвать его, прямо скажем, непросто такой бедной стране, как Барбадос. Но усилия предпринимаются. Власти намерены оживить экономическую жизнь не только путем привлечения иностранного капитала для строительства заводов и фабрик, но и путем активизации местного, барбадосского. С этой целью несколько лет назад правительство разработало специальную программу, которая активно претворяется в жизнь. Смысл ее таков: больше своих предприятий — больше поступлений в государственный бюджет.

Министр информации и туризма Барбадоса Питер Морган (к слову, сам он владелец нескольких десятков отелей и пансионатов) подробно рассказывает мне об осуществлении этой программы. Государство выделяет или строит помещение и передает его будущему владельцу. Безусловно, это состоятельный человек, обязательно барбадосец, который в строго определенные сроки уже на свои средства налаживает производство — приобретает оборудование и сырье, нанимает рабочих, инженеров и техников. За оказанную услугу владелец такого предприятия полностью выплачивает государству компенсацию, а готовую продукцию реализует по своему усмотрению.

Такова общая схема. Ну, а частности? Их немало.

Понятно, что условия капиталистического предпринимательства в любом случае вынуждают хозяина предприятия изо всех сил бороться за то, чтобы выжить. Отсюда — сокращение рабочих, интенсификация труда, повышение цен на готовую продукцию, различные злоупотребления.

Мне разрешили побывать на нескольких таких предприятиях.

Швейная фабрика, принадлежащая Ульрику Маппу, выпускает мужскую одежду и считается довольно крупной — 150 рабочих. Ткани закупает в Японии, США, Англии, ФРГ и Гонконге. Занимает она небольшое двухэтажное здание в создаваемой правительством так называемой индустриальной зоне. Ежемесячно отчисляет государству за аренду помещения 1400 долларов США.

— Судя по всему, дела ваши идут хорошо, — говорю я хозяину фабрики.

— Да, я не в проигрыше, — улыбается он. — Наши костюмы пользуются спросом.

— А каков средний заработок рабочих?

— Двадцать два с половиной доллара в неделю. Это не так уж плохо…

— Но и не так уж хорошо…

— Конечно, может быть лучше, но больше я платить не могу — все в мире дорожает. Кстати, сам я начинал когда-то с семи одолженных долларов и с двух метров ткани…

И, довольный собой, начинает рассказывать. Было это шестнадцать лет назад, когда он бросил школу и работал где попало. Отец, портной, не видя другого выхода, стал учить сына своему ремеслу. А когда выучил, отдал ему старую швейную машину и кусок ткани. Из нее он сшил брюки и продал их. Потом одолжил у приятеля еще семь долларов и купил материала на несколько пар брюк. Сшил, продал и так далее. Через несколько лет у него уже было трое наемных рабочих и четыре швейные машины. Да и здесь он начинал всего лишь с десяти машин.

— Я каждый пенни своим горбом зарабатывал, — говорит он. — По восемнадцать часов в день шил, голова кружилась, но, вот видите, выкарабкался…

Передо мной стоял преуспевающий и изворотливый бизнесмен, у которого в нужный момент оказались деньги. Теперь их у него наверняка больше. Государство помогло.

И еще одна встреча. На мебельной фабрике, расположенной по соседству и принадлежащей Франку Ротайну. Здесь делают столы, стулья и кушетки, обтянутые пластиком, решетки на окна и прочие поделки из дерева. Обычно на фабрике занято сто двадцать рабочих, но недавно половину из них хозяин сократил — задержались поставки сырья из Канады. Начинал он тоже с небольшой мастерской, в которой ремонтировал мебель. Постепенно сколотил кое-какой капитал и решил взяться за эту фабрику, когда появилась такая возможность. Теперь ворочает крупными суммами.

— Скоро мы переедем в более просторное помещение, — говорит он, — и намерены купить новое оборудование на пятьсот тысяч долларов.

— Сколько будет рабочих?

— Человек триста, не меньше.

— А если вдруг опять придется увольнять?

— Если бы правительство мне помогало, я никого бы и сейчас не увольнял. Откровенно говоря, мне их искренне жаль. Но что я могу поделать? Не вылетать же в трубу оттого, что им негде устроиться, а государство не платит пособий по безработице. Пусть оно об этом думает…

Вот такой состоялся у нас разговор. Позиция моего собеседника понятна. Понятно и желание властей любым путем создать свою национальную промышленность, чтобы хоть как-то снизить безработицу в стране. Сейчас она огромна — до двадцати процентов трудоспособного населения. Вместе с тем, создавая эти предприятия, государство вольно или невольно способствует нарождению национальной барбадосской буржуазии и еще большему классовому расслоению общества. Словом, повторяет уже известный путь.


Пираты земные и морские

Как и обещал, мистер Адамс позвонил мне через несколько дней и предложил совершить поездку по острову. Признаться, к тому времени я его уже объездил вдоль и поперек, но с удовольствием принял приглашение — с таким собеседником всегда интересно. Едва мы тронулись, мой добровольный гид стал неторопливо рассказывать, причем не только о том, что мелькало за окнами машины. Добродушная улыбка покинула его лицо, оно стало серьезным и озабоченным.

— Этот район в обиходе называют Нью-Орлеан, — говорит он. — По аналогии с трущобами американского города. Здесь живет беднота, временно работающие и безработные.

На фоне этих убогих, полуразвалившихся деревянных строений еще резче выделялись выросшие неподалеку новые корпуса одного из филиалов завода «Фиат», английских компаний по производству красок и комбикормов, англо-американской табачной компании, обувной компании США, сверкающие на солнце хранилища нефти небезызвестной «Эссо». Все они стыдливо огорожены высокой стеной, за которую весьма не просто проникнуть. Но об их деятельности нет-нет да и просачиваются сведения и в барбадосской и в европейской печати. Уже ни для кого не секрет, что иностранные предприятия получают здесь огромные прибыли на вложенный капитал благодаря очень дешевой рабочей силе и праву беспошлинного ввоза сырья и оборудования.

— Их становится все больше и больше, — кивком головы мистер Адамс указывает на корпуса, — а рабочих мест по-прежнему не хватает. Почему? Да потому, что предприятия эти современные, высокоавтоматизированные, они только наживаются на нашей бедности.

Брэнден — район городских рабочих, оплот лейбористской партии. Здесь картина более радостная: много новых домов, почти нет развалюх. Мы то и дело останавливаемся, и Адамс, которого все здесь хорошо знают, накоротке беседует с людьми — выслушивает их новости, что-то советует. А когда уже выезжаем на шоссе, он спрашивает:

— Вы слышали, о чем мы говорили? Жалуются на рост цен на землю. Еще бы: сам министр жилищного строительства занимается спекуляцией участками и стройматериалами. Я выступал по этому поводу в парламенте. Разразился скандал, но его быстро замяли. И все продолжается по-старому…

По сторонам дорогу то обступают плантации сахарного тростника, то неожиданно обрываются. И тогда становятся видны широкие долины, засаженные овощами — томатами, картофелем и его местными разновидностями — мьяме и едо, касава, похожей на маниоку. В барбадосской деревне, хотя понятие это весьма условно, традиционно существует фермерская система. Мне уже не раз доводилось читать, что в последние годы правительство старалось активизировать сельскохозяйственный сектор. Много земли выделено крестьянам — по восемь акров каждому желающему заняться выращиванием овощей или технических культур. Цель ясна: уйти от монокультуры, сократить импорт продуктов питания.

— Наша земля способна дать стране все необходимое, — говорит Том, — вот только используется она еще плохо: пустуют огромные площади.

— Но ведь у вас не так уж ее много, пригодной для земледелия…

— В том-то и парадокс: земли, занятой тростником, стало меньше, а переданная крестьянам используется по их усмотрению. У фермера порой просто силенок не хватает всю ее возделать — техника дорожает, гербициды и удобрения дорожают, а где взять денег?

Так разговаривая, мы и не заметили, как достигли восточного берега острова. Дорога стала петлять меж невысоких холмов, то взбираясь узкой лентой вверх, то стремительно падая в долину. Довольно однообразный пейзаж равнины уступил место пастельным цветам сопок с редкими вкраплениями зелени. Это была «барбадосская Шотландия» — гордость и горе страны. Спокойная красота природы, влекущая сонмы туристов, при внимательном знакомстве обнаженно демонстрировала свои раны — следы эрозии почвы.

Говорят, когда-то весь Барбадос был покрыт лесами. Со временем их не стало — вырубили под плантации сахарного тростника. И тогда морские ветры, насыщенные солью, стали «съедать» землю. Нет, пожалуй, ни одного склона, не израненного оврагами. Эрозия, по мнению специалистов, способна принести острову подлинную гибель: он со временем будет разделен на отдельные куски, а затем и размыт океанской стихией. Чтобы этого не случилось, правительство начало осуществлять целый комплекс защитных мероприятий, главное из которых — создание лестничных террас, засаженных деревьями.

Питер Вебстер, молодой, энергичный руководитель исследовательской станции в регионе Сан-Андрю, подробно рассказывает о своих делах. Он здесь уже восемь лет, и за это время кое-что удалось сделать. На восьми гектарах ведутся работы, цель которых — доказать, что лестничные террасы целесообразно укреплять цитрусовыми деревьями — апельсиновыми, грейпфрутовыми, банановыми, лимонными, авокадо. Выгода от этого получается двойная.

— Видите этот зеленый склон? — спрашивает он, показывая на невысокие деревца, взобравшиеся на гору. — Его не узнать: еще три года назад он был весь изрыт оврагами. Сейчас не только остановлена эрозия, но и зреет урожай.

— Но ведь требуется много саженцев, где вы их берете?

— Рассаду выращиваем сами на государственную субсидию. Шесть недель она прорастает на грядках, затем шесть месяцев — в специальных пластиковых мешочках с богато удобренной землей, и лишь после этого переносим ее в грунт. Часть саженцев продаем, чтобы иметь возможность расширять плантацию.

— Это самые обычные цитрусовые?

— Нет, не совсем. Здесь, на станции, ведутся и селекционные работы. Мы улучшаем сорта, создаем новые гибриды. Так, к примеру, мы успешно привили на основу грейпфрута лимон и апельсин, получился довольно необычный плод — крупный, сочный, богатый витаминами.

Питер приглашает в свой «лендровер» — он надежнее в поездке по полям. Плантации цитрусовых и земли, занятые травами и овощами, совсем молодые посадки тропических деревьев и кустарников тянутся вперемежку. Но вот машина начинает карабкаться в гору, и я замечаю, что весь склон — сплошные ступени-террасы, между которыми зреют арбузы и дыни. Вода стекает по специальным канавкам, больше не угрожая земле.

— Жаль, ананасы не растут на этой засоленной почве, — говорит Питер. — Их корневая система здорово бы нам помогла. Зато вот попробовали бахчевые, и они оказались менее капризными. На днях начинаем здесь посадку деревьев.

Эта станция — первая ласточка в осуществлении большого плана. И то, что государство при весьма слабых своих возможностях все же взялось за решение сложной проблемы восстановления земли, говорит о многом. Однако потребуются годы, прежде чем «барбадосская Шотландия» залечит раны, нанесенные ей теми, кто бездумно обращался с природой в угоду своей временной выгоде.

— Это тоже часть нашего колониального наследия, — замечает мистер Адамс, когда мы уже покидаем станцию. — На каждом шагу, за что ни возьмись, видишь его. Впрочем, сейчас мы увидим его в несколько ином варианте. Тоже не очень веселом, но более романтичном.

Вволю попетляв по горной дороге, мы вновь вырываемся на равнинный простор, перетянутый в разных направлениях лентами асфальта. Невесть каким образом находя всякий раз нужную нам дорогу, мой собеседник ведет машину на скорости, от которой начинает рябить в глазах. Я давно уже заметил, что все барбадосцы любят сверхбыструю езду — даже на узких улочках городов, где порой, кажется, не разминуться, то и дело слышишь свист шин и скрип тормозов. В крови, что ли, у них это чувство лихости и какого-то рискового азарта?

«Отель „Замок Сэма Лорда“», — извещает дорожный указатель. И тут же показывается обнесенное добротным забором двухэтажное белое-белое здание, своей архитектурой действительно напоминающее не то замок, не то крепость. Я уже не раз слышал на Барбадосе имя Сэма Лорда, жестокого пирата, орудовавшего со своей ватагой в конце прошлого — начале нынешнего века на обширных просторах Вест-Индии. Теперь предстояло увидеть его, так сказать, резиденцию.

— Интерьер сохранен с тех времен без изменений, — с гордостью объясняет любезный служащий отеля, обращая наше внимание на инкрустированные цветной мозаикой полы, старинную дорогую мебель, деревянные резные потолки, редкие картины известных английских художников, оригинальные хрустальные люстры. — Вы когда-нибудь были в Лондоне в Виндзорском дворце? — спрашивает он. И, получив отрицательный ответ, тут же с улыбкой продолжает: — Теперь считайте, что были — одни и те же мастера работали здесь и там. Оба здания очень похожи по своему оформлению.

Сэм Лорд… Да, он был не последней фигурой в иерархии карибских пиратов. Сызмальства примкнул он к «рыцарям удачи», прославившись даже среди них своей отчаянной дерзостью. В свое время английские власти сулили большие деньги за его голову, но вознаграждения так никто и не получил. Больше того, Сэм Лорд сумел каким-то образом добиться права жительства на Барбадосе, пообещав навсегда оставить свой промысел. К тому же он после смерти брата стал владельцем обширной плантации сахарного тростника (правда, для этого ему пришлось убить прямых наследников — детей покойного брата).

Новоявленный плантатор быстро оценил выгодное расположение своих владений — юго-восточное побережье, которое не могло миновать ни одно судно по пути в порт. Ему достаточно было только кликнуть своих бывших дружков, как план рождался сам собой. Ложные ночные огни увлекали суда, груженные ценностями и продуктами, на смертельные для них острые коралловые рифы, которых было предостаточно у берегов. Остальное, как говорится, было делом техники: люди Сэма на своих лодках налетали на терпящее бедствие судно и брали его приступом. Награбленное добро доставлялось на берег и тщательно укрывалось. Нередко его потом продавали тем, кому оно и предназначалось. Так продолжалось много лет. Казалось, богатств у пирата не счесть…

После смерти Сэма Лорда его наследники были немало удивлены, узнав, что бывший пират — банкрот, не оплативший многочисленные долги. Роскошная жизнь, которую он вел, стоила, очевидно, дороже награбленного. В итоге дворец-крепость купил на торгах один богатый англичанин, и со временем о мрачной славе этого места стали забывать. Но лет пятнадцать назад здание перекупила американская туристская компания и устроила в нем отель. Рядом выросли еще несколько вспомогательных корпусов, выдержанных уже в стиле двадцатого века. Вскоре на рекламных проспектах вновь замелькало имя Сэма Лорда, теперь уже как экзотическая приманка для очень богатых туристов. Наверное, для самых богатых, приезжающих на Барбадос.

— Видите, какие мы богатые? — с улыбкой говорит Том, когда мы садимся в машину. — Все у нас есть — и Шотландия и пираты…

Почти всю обратную дорогу мы молчали. Каждый думал о своем. И лишь у отеля мистер Адамс, словно продолжая начатую мысль, сказал на прощание:

— Но у нас есть и будущее. Простой народ хочет лучшей жизни. Наша политическая независимость — лишь первый шаг на этом нелегком пути.


Лимбо

В один из своих последних на Барбадосе вечеров, когда пойти было просто некуда, я решил, воспользовавшись рождественским приглашением, поужинать за счет управляющего отелем и заодно посмотреть наконец лимбо.

Лимбо…

Нет ни одного туристского проспекта без обязательного цветного фото, сопровождающего рассказ об этом национальном фольклорном танце. «Не увидеть лимбо — значит не увидеть Барбадос».

Что ж, надо «увидеть Барбадос» до конца. И вот — зал, заставленный столиками, и небольшая деревянная эстрада, на которой только что выступал какой-то оркестр. Музыканты убрали свои инструменты, пригасив свет, и гости ресторана тут же развернулись в сторону эстрады, дожевывая традиционный рождественский пирог с яблоками.

Появились двое стройных темнокожих юношей и такая же стройная, неестественно тонкая, словно манекен, темнокожая девушка. Юноши — в необычных костюмах, делающих их чем-то похожими на бабочек, девушка — затянутая тонкой блестящей тканью. Все трое — босые. Они устанавливают две стойки и планку между ними примерно на метровой высоте.

На сцене — новый оркестр, пять стальных барабанов. Зал заполняет оглушительная, в бешеном ритме музыка. Кажется, рушатся горы, извергаются вулканы, ревут перепуганные звери и на земле происходит что-то невообразимое. Артисты начинают свой не похожий ни на один известный в мире танец. Они то прыгают перед планкой, то приседают, почти касаясь своими телами пола. Затем, как подброшенные пружиной, снова взвиваются, примериваясь к высоте планки. Глаза горят, руки выделывают замысловатые пассажи, ноги плетут немыслимую вязь, а гибкие тела, кажется, вот-вот переломятся пополам.

Зал аплодирует. Что-то шаманское есть в этом танце, освещаемом разноцветными огнями. Утверждают, что лимбо восходит к ритуальным танцам любви древних африканских племен, но что он вобрал в себя со временем и латиноамериканские и местные, барбадосские, мотивы. И все же кто они, эти трое? Артисты или спортсмены? Трудно сказать. Скорее, и то и другое. Но безусловно одно: это искусство, высшее мастерство, которое невозможно постигнуть умом, а надо, наверное, родиться на этой земле, быть барбадосцем, чтобы суметь так самозабвенно и неповторимо выразить себя в танце.

Но вот почти смолкает музыка, прекращается игра света, и один из парней, уже спокойный, сосредоточенный и весь мокрый, подходит к планке и поворачивается к ней спиной. Откинувшись туловищем назад почти параллельно полу и выставив вперед колени, он, пританцовывая, легко проходит под ней. Планку опускают ниже, и то же самое проделывает второй юноша.

Планка опущена еще ниже. Наступает очередь девушки. Она стоит лицом к ней. Под планку уходят сначала ноги, а затем и туловище. Ритм движения нетороплив, ступни широко расставленных ног повернуты ребром, и тело, подчиняясь ритму, медленно, сантиметр за сантиметром, оказывается по другую сторону. Снова аплодирует зал, а рейку тем временем опускают еще ниже — сантиметров на сорок от пола, не больше.

Один из юношей и девушка по очереди проносят себя под ней. Невероятно! Некоторые из сидящих в ресторане, не веря собственным глазам, вскакивают из-за столиков и, присев у самой эстрады на корточки, смотрят, не касаются ли артисты пола. Нет, не касаются — ни руками, ни коленями, ни телом. И, покачав в удивлении головой, возвращаются на свои места.

Но что это? Планку устанавливают еще ниже? Да, сантиметрах в тридцати от пола. Теперь уже человек десять бегут к эстраде и почти ложатся возле нее, чтобы лучше видеть. А юноша, улыбаясь, начинает медленно, буквально по миллиметру, продвигаться под планкой, не касаясь ни ее, ни пола. И в доказательство еще покачивает своим телом из стороны в сторону. Что тут творилось! Но никто не знал, что самое главное еще впереди.

Принесли новую планку, установив ее сантиметрах в сорока от пола, и в зале погас свет, смолкла музыка. Планку зажгли, она запылала, как факел, а под ней по очереди прошли все трое, не обжегшись, не коснувшись огня, лишь слегка отдувая его от лица. Но и это еще было не все. Под ту же пылающую рейку поставили три высокие, ярко горящие свечи, и юноши повторили свой невообразимый номер. Аплодисменты, крики и возгласы, взорвавшаяся с грохотом музыка, яркий свет — и три усталых, раскланивающихся человека на эстраде.

Это — лимбо. Барбадосское лимбо. Фольклорное действо и… шоу для туристов. Луис, Руби и Одетта — известные в стране артисты, и потому, безусловно, исполняют они его блестяще. Хотя, если верить все тем же рекламным проспектам, лимбо можно увидеть в любом дорогом ресторане острова почти каждый вечер. Вопрос, очевидно, лишь в действующих лицах. Я же уверен в одном: второго такого лимбо больше не увижу никогда. И проведенные на Барбадосе скучные предновогодние вечера, называемые там рождественскими, запомню на всю жизнь благодаря этому огненному танцу.

И еще несколько слов о том вечере. Когда с эстрады ушли артисты, местный массовик-затейник предложил желающим исполнить танец. Вызвались две девушки и немолодой уже американец с просвечивающей лысиной и в очках, но худощавый, по-спортивному подтянутый. Первую — метровую — высоту одолели все трое. Опущенную чуть ниже планку — двое, в том числе американец. На высоте примерно шестьдесят сантиметров все падали, едва придав своему телу горизонтальное положение. Зал гоготал…

Попробуйте! И тогда, я уверен, поймете, что такое барбадосское лимбо…


…Дорога в аэропорт. Несмотря на ранний час, на узких улицах уже полно людей. Я узнаю и не узнаю город — идут те, кого ни разу не видел днем. Скромно одетые, озабоченные, торопящиеся, идут труженики, нелегко зарабатывающие свой хлеб насущный. Но именно они и творят каждый день праздник для тех, кто еще спит и кто считает Барбадос «смеющимся островом». Но почему-то не видно улыбок на лицах моих встречных.










КЮРАСАО: РОЗА ВЕТРОВ

Говорят, первое впечатление — самое верное. Вот я и решил рассказ о Кюрасао начать со своего самого первого приезда на остров.

А было это, помнится, вот как. Я летел из Лимы в Тринидад и Тобаго и в Виллемстаде, столице Кюрасао, должен был сделать пересадку с одного самолета на другой. По расписанию на эту «стыковку» полагалось три часа. Но неожиданно они растянулись до трех суток: над океаном бушевал циклон.

Еще из окна самолета была отлично видна лазурь воды и узкая береговая кромка, сплошь усеянная людьми и разноцветными зонтиками. Сам остров казался крошечным, был похож на лодчонку среди океанской стихии. А через каких-нибудь полчаса мы уже неслись в автобусе по отличному шоссе в центр города, к отелю «Сан-Марко», где голландская авиакомпания КЛМ, выполнявшая рейс, предложила нам переждать непогоду. Что ж, нет худа без добра — посмотрим город.

Сюда пока еще не дошел циклон — каприз природы, очень частый в этих краях, и воздух, душный и плотный, несмотря на освежающий бриз с океана, кажется, можно пощупать. По узким округлым улочками, словно на треке, мчатся машины всех существующих марок, пугая визгом своих тормозов распаренных пешеходов в купальных костюмах. Слышна английская, голландская и испанская речь, изредка перемежаемая гортанными звуками папиаменто — диалекта, на котором говорят местные жители. Куда ни посмотришь — лавки, машины, кафе. И люди, люди, люди…

Впрочем, чему удивляться? Кюрасао — туристская Мекка, как и другие острова Вест-Индии, хоть и не близкий свет. В любое время года, прельщенные нежным солнцем, морем, белоснежными песчаными пляжами и возможностью вседозволенного времяпрепровождения, катят сюда толпы американцев, англичан, западных немцев, голландцев и жителей стран Латинской Америки. Катят — и ничуть не смущают их не только расстояния, но и суммы, которые предстоит им оставить на Кюрасао.

Помню, еще в детстве, впервые услыхав название острова в связи с проходившим там международным шахматным турниром, я был немало удивлен: откуда такое имя у страны бассейна Карибского моря? Потом я надолго забыл об этом. И вот теперь мне представлялась возможность выяснить наконец, откуда оно «пошло есть» это название. Но ни в одной книге, ни в одном справочнике, как назло, ничего об этом не говорилось. Решение пришло неожиданно: обратиться к одному из многочисленных туристских гидов, коротавших время в ожидании работы у здания своей конторы, — уж он-то должен знать либо истину, либо легенду.

Оказалось, до истины еще никто не докопался, зато легенда, конечно же, есть. Так вот, как говорится, по неподтвержденным данным, первый европейский миссионер, испанец, появившийся на острове, был весьма неласково встречен аборигенами — индейцами: его… поджарили на костре.

На языке индейцев-араваков, обитавших здесь с незапамятных времен, «сао» означает «жарить, поджаривать», а «кюра» — это кюре, священник. И когда на поиски пропавшего миссионера прибыли солдаты его величества испанского короля, местные жители кричали: «Кюра сао!», «Кюра сао!»

Так говорит легенда, довольно незамысловатая по своему содержанию.

Как бы там ни было, с 1449 года, когда один из сподвижников Христофора Колумба, Алонсо де Охеда, ступил на остров со своими людьми, провозгласив его «землей испанской короны», за этим клочком суши в бирюзовом Карибском море закрепилось столь странное название. И ни разу потом, когда здесь хозяйничали голландцы, англичане и французы, не менялось оно, хотя колонизаторы и имели привычку давать своим владениям новые имена.


«Яблоко раздора»

Кюрасао невелик — всего 443 квадратных километра. Однако всегда эта «изюминка» Вест-Индии была лакомым куском.

Испанцы владели им 135 лет — срок довольно большой в те бурные времена, когда европейские морские державы делили и перекраивали по своему усмотрению вновь открытые земли в Южной Америке. Находясь на скрещении важных морских дорог, Кюрасао в начале XVII века притягивал к себе жадные взоры многих стран. В 1634 году голландцы все-таки вытеснили отсюда соперников, решив закрепиться навсегда; началось бурное строительство военных фортов, был заново отстроен Виллемстад. И поныне в городе преобладают массивные, как маленькие крепости, дома в средневековом нидерландском стиле.

Но это было лишь началом схватки, продолжавшейся почти два столетия. Наверное, трудно найти в этих краях другую страну, так часто переходившую из рук в руки. Голландцев в 1800 году заставили уйти с острова англичане — свое слово сказал флот, но через два года голландцы вернулись. В 1807 году здесь вновь стали хозяйничать англичане, которых вскоре сменили французы. Однако «владычица морей» не смирилась с поражением — она вновь отвоевала Кюрасао для себя. А в 1815 году по Парижскому договору Кюрасао вновь стал владением Нидерландов. С тех самых пор голландские купцы прочно обосновались на острове, ставшем их аванпостом в торговом наступлении на Латинскую Америку.

Случались на Кюрасао и бурные дни, когда служил он пристанищем пиратов и флибустьеров. Английские, французские и голландские «рыцари удачи» подкарауливали испанские галеоны и флипперы, возившие награбленное у индейцев Южной и Центральной Америки золото, серебро, украшения из драгоценных камней и другие сокровища, и, взяв их на абордаж, завладевали богатствами. Нередко целые флотилии испанцев не достигали заветных пиренейских берегов, зато богатели королевские дома, откуда были родом иные пираты, — благословение, позволявшее морской разбой, сполна оплачивалось. А Кюрасао был не только «перевалочной базой» для пиратов, но и удобным наблюдательным пунктом и местом, куда все суда заходили на отдых и за пресной водой.

Особенно прославился здесь французский корсар Жак Сорэ.

Друг короля Генриха II, он бороздил в середине XVI века океанские воды с официального разрешения своего владыки на пиратство. Отчаянно храбрый и столь же жестокий, Сорэ не только грабил корабли, но и ходил за сокровищами в города. Его жертвой стали Маргарита в Венесуэле, Сантьяго и Гавана на Кубе, а затем очередь дошла и до Виллемстада.

Голландцы, владевшие тогда островом, были несметно богаты. Сорэ знал это и потому направил однажды свою эскадру прямо на город. Не встретив практически никакого сопротивления — несколько выстрелов с фортов мало его напугали, — он со своей ватагой в течение недели так обобрал местную знать, что корабли, по свидетельству хроник, были загружены по самую ватерлинию.

Позже, вплоть до середины прошлого века, Кюрасао прочно удерживал за собой мрачную славу крупнейшего центра работорговли. Соединенные друг с другом цепями, обручами или оковами, крепившимися вокруг шеи, африканские невольники грузились на шхуны в глубине континента.

В дороге рабы не получали никакой пищи и воды, а в набитых до отказа трюмах к тому же нечем было дышать. Заразные болезни косили их в огромном количестве. И потому нередко к берегам новых колоний работорговые корабли прибывали почти пустыми. Но и за оставшихся в живых торговцы получали такие деньги, что весь их промысел — от покупки раба до его выгрузки — окупался с лихвой.

Очевидно, этим историческим смешением кровей и объясняется нынешний этнический состав населения острова. В основном это потомки тех самых африканских невольников, которые выжили в невероятно сложных условиях и выработали своеобразный язык папиаменто. В нем мирно ужились испанские, английские и голландские слова с африканскими диалектами. Сейчас папиаменто считается одним из узаконенных языков Кюрасао, но говорит на нем лишь коренная часть жителей острова. Всего же здесь проживают люди 52 национальностей, не испытывая друг к другу никакой расовой вражды.

…В Виллемстаде, на развилке нескольких дорог, стоит неброский монумент: шесть белых железобетонных треугольников, опоясанных кольцом с символическими готовыми вот-вот взлететь чайками на их острие. Это монумент Независимости Кюрасао.

Шесть треугольников — это шесть островов голландской Вест-Индии: Кюрасао, Аруба, Бонайре, Сен-Мартен, Саба и Синт-Эстатиус, которым метрополия в декабре 1954 года даровала формальную независимость — свой флаг и автономию во внутренних делах. Фактически же все они остались составной частью Нидерландов, которой управляет назначенный из Амстердама губернатор. Шесть птиц, символически покидающих родное гнездо, так и хочется назвать обманутыми: нет, не только с монумента они не могут взлететь, но и в жизни накрепко привязаны экономически и политически к своим прежним хозяевам.

И когда еще придет день полного освобождения…


Кто здесь хозяин?

По утрам Виллемстад прекрасен. Нежаркое еще солнце, осветив его розовым светом, придает особое очарование узким улочкам, старинным одноэтажным зданиям, многочисленным куполам церквей и соборов. Оно отражается в окнах сплошь стеклянно-алюминиевого отеля-небоскреба «Интерконтиненталь», словно царствующего над всем городом.

Совсем рядом голубеет залив Святой Анны, разделяющий город на две части — Пунду и Отрабанду. Над его бирюзовой водой, будто птица в полете, распластал на 50-метровой высоте свои стальные сегменты новый полуторакилометровый мост. Он пришел на смену старому понтонному мосту, построенному еще в прошлом веке и горделиво называвшемуся «Королева Эмма». Теперь это один из экзотических туристских объектов, не более.

На сегодня у меня запланировано посещение одного из нефтеперерабатывающих заводов компании «Шелл», который находится по ту сторону моста, в Отрабанде. Однако прежде надо получить на это разрешение если не самого губернатора Кюрасао, то, по крайней мере, какого-нибудь крупного административного чиновника. И я с утра отправляюсь в резиденцию губернатора, благо она находится в самом центре города.

Елейно любезный полисмен выслушивает меня, то и дело повторяя «Си, сеньор», а затем уходит в здание звонить. С кем уж он говорил, не знаю, но вскоре вышел пожилой солидный человек, которому я вновь вынужден был изложить свою просьбу.

Он тоже, слушая, частил «Си, сеньор» и лишь в самом конце с улыбкой сказал:

— Но, сеньор.

— Почему, сеньор? — уже из любопытства спросил я.

— Знаете, сеньор, ваша просьба весьма необычна…

— ?

— Да, нам еще не приходилось сталкиваться с журналистами из коммунистических стран. К тому же мы считаем, что это дело самой компании.

Вот тебе раз! Казалось бы, на самоуправляющейся территории, у которой есть не только свой флаг, но и Законодательный и Исполнительный советы, не может быть двух хозяев. Оказывается, может. Но мне ничего не остается, кроме как поблагодарить сеньора за разъяснения и попытаться получить разрешение в управлении компании.

История ее появления на острове вообще-то не отличается оригинальностью — точно так же могущественные нефтяные компании капиталистических стран обосновывались повсюду. Когда в 1915 году, вскоре после открытия знаменитых венесуэльских нефтяных месторождений в Маракайбо, на Кюрасао зачастили представители американской «Стандарт ойл оф Нью-Джерси» и англо-голландской «Ройял Датч-Шелл», никто этому не удивился, Венесуэла находится по соседству, а здесь, на острове, — дешевая рабочая сила и никакой промышленности. Голландские власти даже выдавали за благо начавшееся вскоре строительство нефтеперерабатывающих заводов.

Действительно, они внесли оживление в экономику острова, специализировавшуюся до этого в добыче фосфатов и в производстве знаменитого на весь мир ликера «Кюрасао». Со временем предприимчивая «Шелл», символом которой во всем мире является оранжевая раковина, вытеснила своих конкурентов, став монопольным владельцем всех заводов. Она стала и фактическим хозяином острова, диктуя свою волю и свои условия четвертой части населения, занятого на ее предприятиях. Днем и ночью работают они, перегоняя венесуэльскую нефть. Днем и ночью для заправки топливом швартуются у причалов компании десятки судов, идущих из Атлантического в Тихий океан и курсирующих вдоль побережья.

Вот они, эти огромные серебристые резервуары с нефтью, от которых отражается тысячами бликов уже достигшее зенита солнце. Они, как сторожевые башни вдоль всего берега, видны почти отовсюду, а с высоты нового моста — как на ладони. Рядом — установки для крекинга и бесчисленные бензохранилища, а между ними — трубы, трубы, трубы. Как гигантские змеи.

— Отдыхает теперь старушка, — говорит вдруг шофер такси, молодой разговорчивый мулат, и показывает в сторону старого моста «Королева Эмма». — А раньше, бывало, только и стоишь то на одном, то на другом берегу. Раз по двадцать в день разводили буксиры мост, установленный на крытых лодках, чтобы пропустить суда. Ох, и проклинали же мы тогда все на свете! Теперь по нему только туристы из любопытства бродят — почти по самой воде шлепают…

Управление компании — чистенькое одноэтажное здание современной постройки, приткнувшееся у массивных входных ворот.

Нахожу начальника службы информации — есть здесь и такая — и выкладываю свою просьбу: поговорить с кем-нибудь из администрации и посмотреть завод. Он вежливо (ох уж эта протокольная вежливость!) выслушивает и, извинившись, куда-то уходит. Появляется с кипой коммерческих проспектов и со словами: «К сожалению, сеньор, это невозможно. Не принято это у нас — бизнес есть бизнес. Вот в них все найдете…» — протягивает проспекты и уходит. Разговор закончен.

Зато первый же рабочий, к которому я обратился, ожидая такси, охотно, хоть и весьма коротко, то и дело оглядываясь по сторонам, рассказал мне о себе и о своей работе. Зовут его Малькольм Розиер, он мулат, почти двадцать лет работает оператором на крекинговой установке. Живет неподалеку отсюда вместе с женой и тремя ребятишками в небольшой комнате старого деревянного дома. Заработок? Весьма скромный. По крайней мере, раза в полтора ниже, чем на заводах в Венесуэле. Но выхода нет — пятая часть трудоспособного населения острова вообще не имеет никакой работы, так что приходится мириться…

Нет, не всегда было мирно на заводах «Шелл». До сих пор многие жители острова помнят не столь давние события, когда клокотало недовольство рабочих. Предприниматели, все больше и больше автоматизируя производство, уволили тогда за довольно короткое время 15 тысяч человек. Возмущенные рабочие организовали мощную демонстрацию. Они прошли колоннами от управления компании через весь город и у правительственных зданий устроили сидячую забастовку.

В начале власти пытались не обращать на них внимания, но к вечеру, когда все выходы из зданий оказались блокированными, вмешалась полиция. Завязалась схватка. Несколько человек были убиты, многие ранены. Но своего они добились: губернатор начал переговоры с хозяевами «Шелл», и те отступили. Большинство рабочих были восстановлены.

Малькольм Розиер был тогда вместе со всеми.


Жизнь в двух измерениях

Право же, не знаю, когда спит этот город. Мне, честно говоря, ни разу за три поездки на Кюрасао не удавалось выспаться. Засыпает столица поздно, выплескивая на улицы в прохладные вечерние часы всех своих жителей и гостей. Набережную залива, куда доходит морской ветерок, заполняют толпы прогуливающихся. Часа через два многие из них разойдутся по бесчисленным ресторанам, дансингам, кабаре и ночным клубам, усядутся у зеленого сукна игорных столов. Для этого они сюда приехали — Кюрасао давно уже прочно завоевал легкомысленную славу города развлечений, латиноамериканского Лас-Вегаса.

Но ровно в пять утра, едва розово-желтый диск солнца выныривает из океанских вод, начинают грохотать железные решетки открывающихся магазинов, кафе, баров и сувенирных лавок. У всех у них одна цель: заманить к себе туристов, направляющихся на пляжи. Заманить чем угодно — кухней, рекламой, экзотическим товаром. Здесь, как и в других странах Вест-Индии, туризм — индустрия. И каждый владелец заведения, где хоть что-нибудь продается, включается в эту безудержную гонку за покупателем. Конца ей не видно, как нет конца числу «торговых точек», взявших в плен весь этот торгово-космополитический муравейник.

Все это — в Пунде, левобережной части столицы. Здесь сосредоточены все отели, магазины и злачные места отдыха. Здесь «Интерконтиненталь» вознесся высоко в небо своими этажами-сотами. В противовес отелю «пошли вширь» конторы «Бэнк оф Америка», «Ферст нэйшнл бэнк», голландского и немецкого банков, разместившиеся в самых, пожалуй, примечательных зданиях центра города. Многочисленные церквушки, костелы и синагоги выделяются старинной архитектурой и строгой простотой своих порталов, но существуют они, скорее, не за счет прихожан, а за счет входной платы все тех же вездесущих туристов.

Вот уж действительно, кто «правит бал» и царствует на Кюрасао — так это туристы. Это для них выставлены в самых крупных и дорогих магазинах и в самых захудалых и тесных лавчонках горы товаров со всего света, невесть как сюда попавших. Впечатление такое, будто началось всемирное помешательство потребителей, будто с минуты на минуту грядет потоп, от которого единственное спасение — тряпки, часы, транзисторы, фотоаппараты.

Однако, внимательно присмотревшись, замечаешь, что покрыты давним слоем пыли сложенные штабелями сорочки и бюстгальтеры, преют от влаги ботинки и пеньюары, зеленый налет окислов коснулся часов и транзисторов. Нет, не берут весь этот ширпотреб с такой сумасшедшей готовностью, как того хотели бы торговцы. Турист здесь, как правило, богатый, деньги он… считает. А на поверку оказывается, что и цены-то на Кюрасао, хоть и беспошлинная это страна, совсем не такие уж низкие, и товар не такой уж хороший, как утверждает реклама.

Пожалуй, даже наоборот: то, что залежалось в других странах, что вышло из моды или просто неконкурентоспособно, пытаются сбыть на Кюрасао в надежде на «всеядность» туристов. Конечно, есть и покупатели, их немало. Но в массе своей торговцы разочарованы: гости острова предпочитают магазинам пляжи, теннис и ночные казино, а местные жители и вовсе не в счет. Вот откуда эта отчаянная настойчивость в погоне за покупателем, эта эфемерность галантерейно-трикотажного изобилия. «Общество толстых», говоря словами Максима Горького, отвергает попытку дать обмануть себя своим же соплеменникам.

Прогулка по Пунде — занятие малоинтересное. Магазины — не объект для знакомства со страной, а особых достопримечательностей здесь почти нет. Разве что кто-то из любознательных туристов остановится у двухэтажной восьмиугольной башенки, чем-то напоминающей маленькую обсерваторию. Это одно из исторических зданий города, гордость жителей Кюрасао.

Здесь дважды в годы изгнания со своей родины, Венесуэлы, жил пламенный борец за ее независимость от испанского владычества, национальный герой Латинской Америки Симон Боливар. В Доме Боливара сейчас музей. Здесь же «Общество Боливара» вручает ежегодные премии лучшим ученикам местного колледжа за успехи в изучении испанского языка, организует различные конференции и выставки.

Такова Пунда.

А что интересного можно увидеть по другую сторону залива, в Отрабанде? Не раз я бродил по ее пыльным, кривым и дымным улицам, но почти не видел тех, кто приезжает на Кюрасао развлечься. Им здесь просто нечего делать. Нефтеперерабатывающие заводы, покосившиеся домишки, один из самых крупных в мире сухой док для ремонта судов, рабочие в своих спецовках, усталые докеры, иссушенные солнцем лица рыбаков и уличных торговцев — эка невидаль…

Лишь немногие из туристов приезжают на такси в Отрабанду только с одной целью: побывать в единственном музее Кюрасао. Он весьма невелик, этот музей, созданный в 1823 году, но собранные в нем подлинные реликвии индейцев, их рисунки и изделия из дерева, безусловно, интересны. Старинная мебель из дерева каоба, инкрустированная перламутром, пожалуй, не уступит по мастерству исполнения работе знаменитых французских мастеров времен Людовика XIV.

Вот, пожалуй, и все, что можно рассказать об Отрабанде. Будни обеих частей столицы — как разное время суток. В прямом и переносном смысле. Когда рабочий люд, устав от каждодневных забот о куске хлеба, забывается коротким, тяжелым сном в своих жалких и душных халупах, богатые прожигатели жизни только отправляются в ночные казино, проигрывая там целые состояния.

И так почти круглый год, десятки лет подряд жизнью в двух измерениях живет этот маленький тихий остров бывшей когда-то Голландской Вест-Индии, а ныне — формально независимых Нидерландских Антил.


Неожиданная встреча

Как-то на Кюрасао мы оказались вдвоем с моим давним товарищем, корреспондентом ТАСС в Лиме. Он летел домой в отпуск, но из-за погоды над океаном самолет задержали в Виллемстаде. Вдвоем, тем более в такой дали, всегда веселее. И мы пошли по центральной улице, разговаривая, естественно, по-русски.

Изредка останавливаясь, мы заметили, что все время рядом с нами оказывалась хорошо одетая пожилая женщина. За время работы в Латинской Америке невольно привыкаешь к тому, что кто-то тебя постоянно «сопровождает».

Но здесь, на Кюрасао, где полным-полно людей со всего света и даже не требуется въездная виза, это показалось нам странным. Видно, почувствовав наше недоумение, женщина сама поспешила рассеять его:

— Хлопчики, вы, никак, русские?

Она произнесла это с мягким украинским выговором, который приятно и странно было слышать в этой не близкой от нас стране.

— Давно из России?

Получив ответ, она недоверчиво оглядела нас.

— Та вы шуткуете, хлопчики, со старухой! Из России же никого не выпускают.

— Но мы вот здесь, как же не выпускают?

Как будто бы убедили. По крайней мере, она улыбнулась и сказала, что, услышав русскую речь, ушам своим не поверила. А потому и шла долго за нами, истосковавшись по родному славянскому языку. Как говорится, слово за слово, и мы разговорились прямо там, на улице.

Вернее, говорила она. Зовут ее Лидия Горобец. Следовало бы, конечно, называть ее по имени и отчеству, но она только улыбнулась в ответ на мой вопрос — нет теперь у нее на чужбине отчества. Просто Лидия Горобец. А отца звали Георгием.

Ей около шестидесяти, родом она из-под Львова. В тридцатых годах вместе с родителями покинула родину в поисках лучшей доли. Жила в Канаде и Аргентине, а последние четверть века здесь, на Кюрасао.

Рассказывала она о своей жизни просто так, наверное, только потому, что ее слушали. Говорила легко и непринужденно, с присказками и шутками, как о чем-то будничном и неизменном. Живет весьма скромно, хоть и держит небольшой магазинчик одежды. Но торговля идет плохо, того и гляди, придется с ним расстаться — и годы не те, и мужа нет, все на ее плечах держится. Пока помогают в работе дочь Мария, безработная учительница, и ее сын Эдгар, недавно закончивший Бостонский университет.

— Это они больше из сострадания и благодарности ко мне, а дело их вовсе не интересует, — заключила наша собеседница.

Особенно горевала она о внуке. Столько денег стоила его учеба, парень толковый, а работу по специальности — он экономист — найти не может. Прозябает в магазине, томится, ждет. Чего ждет, никто не знает. Правда, на днях вот должны дать ответ с завода «Шелл», но какой он будет, неизвестно. Не первая это попытка устроиться туда, наверное, и не последняя. А уезжать в другую страну не хочет — мать болеет…

Говорила она все это по-старушечьи быстро, словно боясь, что ее не дослушают. Похвастала, что и читать и писать по-русски еще умеет, хотя много лет прошло. Что с дочкой частенько по-украински говорит, чтоб та родной язык знала. И уж совсем многозначительно и печально негромко пропела она вдруг из какой-то старой народной песни: «Полюби, кума, лучше пьяного, чем глупого. Пьяный проспится, а дурной — никогда…»

Мы стояли на одной из центральных улиц города, слушали эту невеселую исповедь человека без родины, прожившего такую непонятную нам жизнь, а мимо текла безразличная ко всему толпа туристов, с обязательными теннисными ракетками в руках и полной отрешенностью на лицах.

Среди них быстро затерялась и наша неожиданная собеседница.


Экзотика и будни

Кюрасао невелик, и его с полным правом можно назвать городом-страной, как, скажем, Сингапур. Да, Виллемстад, по сути, единственный настоящий город на острове: из 150 тысяч человек населения острова почти 90 процентов живет в столице. Но есть и другие населенные пункты. Нередко, путешествуя по стране, оказываешься в затруднении — так трудно бывает понять, где кончается один город и где начинается другой.

Кажется, только что промелькнули серые и розовые домики Виллемстада, а уже въезжаешь в небольшой поселок городского типа, у которого и названия даже нет. Считается, что это тоже столица, но живет он тем не менее обособленно, чуть в стороне от наезженных туристских дорог. Зато слава у него немалая — здесь производят знаменитый на весь мир ликер «Кюрасао», который является одной из важных статей экспорта страны.

Завод мне показывают весьма охотно. Рассказывают о тысячах декалитров вырабатываемого ежегодно ликера, о том, что вишни — исходное сырье — завозят сюда специально из Европы, что для их транспортировки сконструированы специальные суда-рефрижераторы. Охотно ведут в дегустационный зал — не глухое, полутемное подземелье, заставленное бочками, как у виноделов, а ультрасовременное, отделанное черным деревом здание, где в разноцветных стеклянных сосудах хранятся образцы ликеров начиная с 1913 года.

Пять — десять капель максимальная доза для дегустации. Сопровождающий меня инженер-технолог Хендрик Воокс, много лет работающий здесь после окончания одного из университетов Голландии, со знанием дела объясняет особенности каждого сорта. Но как бы вы ни пытались узнать — из самого безобидного любопытства — процесс приготовления «Кюрасао», слова уступают место улыбке: секрет его производства держится в строжайшей тайне. Лишь немногие из работников завода сами знают его — так велик неписаный закон капиталистической конкуренции.

Именно поэтому туристские проспекты, расписывающие Кюрасао в самых экзотических красках, не зовут гостей острова посетить завод. Они призывают лишь покупать знаменитый напиток, не вдаваясь в технологические тонкости его получения. Зато завод по производству фосфоритов можно рассматривать в тех же проспектах сколько угодно — и в разрезе и схематически. Здесь секретов нет — технология известна.

Однако вряд ли кто станет тратить дорогое (в прямом смысле слова!) время на такую экскурсию.

Но вот многочисленные форты — некогда грозная стража побережья — берутся туристами, что называется, приступом. Особенно достается Амстердамскому форту. Право же, чудо, что его до сих пор не растащили еще по камешку — каждый норовит увезти с собой на память кусочек его стены, дышащей историей. Построенный голландцами в 1634 году, сразу же после завоевания ими острова, он охранял вход в бухту. Со временем форт потерял свое военное значение и сейчас является самым популярным местом у туристов.

Правда, ему не уступает другая достопримечательность Кюрасао — небольшой рынок прямо на берегу залива. Сотни парусиновых тентов образовали сплошной навес над изогнувшейся дугой набережной. Тут же, у воды, стоят причаленные баркасы и мотоботы, из которых выгрузили все, что лежит на прилавках: тропические фрукты, овощи, свежая рыба. Колоритная картина! Однако и здесь покупателей меньше, чем любопытных: то и дело слышны щелчки затворов фотоаппаратов. Продавцы не только не возражают, но даже по-своему позируют, улыбаются. И тут же… требуют дань за это.

Такова жизнь: за все надо платить.

Я разговорился с немолодым хмурым рыбаком, давно не бритым, одетым весьма небрежно. Он с готовностью «подставился» под мой объектив, хотя и не улыбался: мол, снимай меня таким, какой я есть. Оказалось, житель Отрабанды, много лет промышляющий в прибрежных водах на слабой своей моторке с нехитрыми, в основном самодельными снастями. Улов обычно небольшой, но для семьи хватает и кое-что еще остается для продажи.

Перед ним на большом деревянном лотке лежало несколько свежих парго — больших океанских рыбин, нарезанных для удобства покупателей крупными ломтями. На толстой капроновой лесе — кукане — у самого борта моторки в воде неуклюже шевелили своими телами еще штук пять таких же красавиц — утренний улов. Он ушел сегодня в море, едва развиднелось, оставив дома спящими жену и трех дочерей. Здесь, на рынке, он пробудет еще часа два — до конца обеденного времени в магазинах, а затем тронется домой. Заработок? Он усмехнулся: иногда до десяти флоринов, чаще ничего. В общем, подвел он итог, покупатель как рыба: «клюнет» в зависимости от погоды…

Скорее всего, мой мрачный собеседник имел в виду «погоду» туристскую. Для него она — как лотерея: повезет — не повезет, найдется ли любитель-гурман сам себе готовить еду в городе, где в любом ресторане или кафе тебе предложат богатый выбор самых изысканных и экзотических блюд. К примеру, филе из черепахи или бифштекс из змеи боа. И «сдобрен» такой ужин будет мягкой игрой оркестра, исполняющего народную музыку.

Впрочем, эта музыка не идет ни в какое сравнение с той, что исполняют действительно народные, по-нашему — любительские, оркестры. Их я слышал всего один раз — в декабре, когда попал на торжества по случаю очередной годовщины получения островом своей автономии. К этому же событию был, как всегда, приурочен и карнавал.

Подготовка к нему начинается обычно загодя — за пять-шесть месяцев до начала. Первый шаг на этом длинном пути — выборы Принца и его Панчо, помощника во всех делах, которые станут самыми популярными фигурами карнавала. Принца, по традиции, принимает генерал-губернатор и вручает символические ключи от Виллемстада. Он будет хозяином города в дни карнавала.

Затем выбирается король тамбу — лучший исполнитель этого популярного народного танца. А сама тамбу-победительница станет гимном карнавала. Под ее мелодию, а надо сказать, что существуют десятки разновидностей этого танца, пройдут все разукрашенные карросы — специальные тележки, на которых выступят самодеятельные музыкальные ансамбли, и все компарсы — коллективы пеших исполнителей песен и танцев.

Королева карнавала становится известна примерно за две недели до начала праздника. Красота — не самое главное требование для избрания. Гораздо важнее популярность и обаятельность девушки. Выдвигать кандидатуры в королевы может каждый коллектив. А победительница, улыбающаяся, в необыкновенных экзотических одеяниях и украшениях, которые ей готовят заранее, откроет на своей карросе карнавальное шествие.

Нелегко описать это буйство красок и выдумки, захлестнувшее в тот декабрьский день столицу острова. Все девушки были похожи на сказочных фей, все юноши — на принцев. Веселились и стар и млад, забыв о возрасте, одышке и болезнях, — шел карнавал. Казалось, ни одного человека не осталось в домах — все вышли на улицы. Грохот десятков оркестров, песни, карнавальное шествие, в котором участвовали прибывшие со всей страны исполнители, продолжались с утра и до позднего вечера.

Только под утро наступила тишина. Но лишь для того, чтобы дать отдых уставшим людям, — на следующий день все повторилось сначала.

Посмотреть карнавал на Кюрасао приезжают десятки тысяч гостей со всей Латинской Америки. Звучат огневые ритмы тамбу и сеу, мягкие аккорды пластичного «Вальса Кюрасао». Но, глядя на это безудержное — раз в году — всеобщее веселье, право же, трудно понять, то ли это действительно народный праздник по особо торжественному случаю, то ли очередное экзотическое шоу для туристов. Как трудно пока понять розу ветров, наполняющих неокрепшие еще паруса Кюрасао.










СУРИНАМ: ЖЕЛТЫЕ РЕКИ ЗЕЛЕНОЙ ПУСТЫНИ

Ох, не близкий свет эта страна даже для человека, работающего в Латинской Америке. Попасть туда так же трудно, как и выбраться, — всего две авиалинии связывают столицу Парамарибо с внешним миром: одна — через Джорджтаун, столицу соседней Гайаны, другая — через Рио-де-Жанейро. Суринам граничит еще с Французской Гвианой, но никакого транспортного сообщения с ней не имеет. Четвертый сосед — Атлантический океан, жадно прильнувший к земле, которая вволю поит его желтой водой своих бурных рек.

В тот ноябрьский день 1975 года, когда я впервые прилетел в Суринам, местный аэропорт работал с небывалой перегрузкой, словно опровергал свою оторванность от остального мира. Да и весь приземисто-деревянный Парамарибо выглядел весело и празднично. Расцвеченный флагами и транспарантами, не засыпающий даже ночью, он был наполнен музыкой сотен оркестров и бравурными гудками неправдоподобно ярко раскрашенных автобусов и машин. Чем-то город напомнил мне тогда дни безудержного карнавального веселья Порт-оф-Спейна.

Впрочем, повод для таких торжеств был вполне оправдан: после пятивекового колониального рабства Суринам получал независимость от своей метрополии — Голландии. Нет, это была не дарованная независимость, как утверждали бывшие хозяева, а результат многотрудной борьбы всего народа. Страна с населением около 430 тысяч человек, занимающая площадь в 163 тысячи квадратных километров, что почти в пять раз больше территории Голландии, многие годы сражалась за свою свободу если не с оружием в руках, то другими доступными ей средствами — забастовками, стачками, политическими кампаниями.

И потому, когда этот долгожданный день настал, подлинный праздник пришел на древнюю землю Суринама.

Радость переполняла людей, она выплеснулась на улицы городов и поселков карнавальным весельем, массовыми шествиями. Особенно отчетливо это настроение народа чувствовалось, естественно, в столице.

Парамарибо, типичный колониальный город, застроенный в старом нидерландском стиле деревянными одно- или двухэтажными домами с резными балконами, вобрал в себя треть всего населения страны. Желтые, мутные воды реки Суринам, окаймляющей столицу, словно декор, несут на себе тяжелые океанские суда, входящие в самый крупный в стране порт, и сотни утлых каноэ индейцев, приходящих сюда за предметами первой необходимости. Набережная, охраняющая город от водной стихии, опоясывает его плотно утрамбованной невысокой дамбой — никакого камня или гранита, как в других странах, здесь нет, и оттого она кажется глухо провинциальной, почти несерьезной.

В жаркое дневное время, когда температура подскакивает до сорока с лишним градусов, а напоенный влагой воздух с трудом проникает в легкие, набережная пустынна, как покинутый индейцами древний город. Но под вечер, едва приходит с океана первая прохлада, в тени огромных раскидистых фикусов удобно устраиваются сотни продавцов со своими лотками. Ассортимент предлагаемых лакомств невелик и прост: мелкокрошеный лед, политый сиропом, с улыбкой насыпается в бумажный кулек, самодельные сладости причудливых форм, горячая рыба и китайские блюда, готовящиеся тут же на допотопных керосинках и примусах, самодельные прохладительные напитки из кокосового молока.

В эти предвечерние часы буквально весь город приходит на набережную вдохнуть глоток освежающего бриза, сбросить с себя тяжесть дневной жары и духоты. Свободно, чуть даже лениво течет людская река. Течет почти молча — разговоров не слышно, лишь громкие призывные выкрики продавцов нарушают это непонятное европейцу шествие. Так продолжается часа два-три, а потом сразу темнеет, становится прохладно и промозгло, и набережная вмиг пустеет.

Убрав свои лотки, погасив огонь керосинок, последними уходят те, кто пришел сюда первыми в надежде хоть чуть-чуть заработать. Лишь пряный запах еды, смешанный с терпким запахом моря, тяжелым дыханием близких джунглей и расположенного неподалеку рынка, долго еще витает над набережной, напоминая о том, что Суринам — это тропики, это Латинская Америка, вобравшая в себя Азию, Африку и Европу. И не только вобравшая, но и перемешавшая их в раскаленном тигле времени до такой степени, что при всем этническом разнообразии населения с полным правом можно говорить о суринамцах как о единой нации.

О происхождении названия страны точно ничего не известно. Утверждают, что, скорее всего, оно идет от существовавшего когда-то индейского племени суринене. Примерно так же объясняют и название столицы. Кого только не увидишь на ее аккуратных узких улочках — европейцы, японцы, креолы, китайцы, индейцы, негры, индийцы, выходцы из Индонезии. Когда-то эту пестроту колонизаторы использовали в своих интересах, разжигали расовые конфликты, натравливая одну нацию против другой, короче — политика «разделяй и властвуй» проявлялась здесь в своем классическом хрестоматийном виде.

И все-таки этому пришел конец. Бывшая Нидерландская Гвиана, так долго мечтавшая о свободе, добилась ее. Ныне это независимое государство Суринам, делающее первые шаги по новому пути. Но как мало мы знаем об этой стране, как редко доводится бывать на ее земле, почти сплошь покрытой непроходимыми джунглями, рассекаемой бурными бурыми реками — Корантейн, Суринам, Маровейне (или Марони), сказочно богатой бокситами, алмазами, золотом. Нет, не зря за Суринам так цепко держались колонизаторы разных эпох и разных стран…


Воинственный дикий берег

«Дикий берег» — так называли испанцы четыре с половиной века назад Гвиану, когда причаливали свои каравеллы к открытым ими же, но еще мало знакомым берегам. Почему же дикий? Ведь знаменитый Алонсо де Охеда, открыв в 1499 году миру эту землю, присоединил ее к владениям испанской короны и в своих кратких хрониках оставил весьма колоритное описание ландшафта. Этого, однако, оказалось мало: мореплаватель не знал, что страну населяют свыше 200 индейских племен, затерявшихся в дебрях Гвианского нагорья, и что именно они своим отчаянным сопротивлением колонизаторам дадут им повод назвать Гвиану дикой.

Индейцы-араваки, карибы, тупи-гуарани, пианакота, калибите, ояна и многие другие уже тогда владели искусством обработки камня, о чем свидетельствуют найденные в наше время различные керамические изделия и кельты. Эти же племена, занимавшиеся тропическим земледелием, создавали для своих полей террасы на искусственно возведенных возвышениях и каналы для орошения. Основной культурой была маниока — из нее готовили что-то наподобие хлеба в лепешках и гнали хмельной напиток, а кроме того, выращивали сладкий картофель, хлопок, табак, маис. Естественно, для жителей тропических мест немаловажное значение имели охота и рыбная ловля.

И вот на эту землю ступили испанцы. Град стрел с острыми каменными наконечниками встретил непрошеных пришельцев. И никакие мушкеты не помогли им одолеть непокорных дикарей — так и не смогли испанцы колонизовать эту землю. Лишь иногда причаливали они свои корабли у болотистых берегов Гвианы, увозя с собой в трюмах рабов-индейцев и огромные куски красноватых стволов почти железного дерева махагани, устойчивого против влаги и шедшего на строительство новых судов.

А еще увозили они с собой легенды.

Легенды были одна заманчивее другой. О золоте, спрятанном индейскими вождями в глухих и недоступных местах сельвы. О золотых городах, построенных за тысячи верст от берега и священных для каждого индейца. О простых людях, которые жили в них счастливо и мирно и пудрились в дни праздников золотым порошком. О горах, полных изумрудов и других драгоценных камней.

Эти легенды будоражили воображение испанцев, лишали их покоя и сна. Но как до них добраться? Как завладеть этими сказочными богатствами дикарей, для которых нитка бус из пестрых стекляшек была желанней и ценней куска увесистого золота? Молчали, как каменные изваяния, жестоко допрашиваемые дикари, не в силах нарушить священную клятву. Умирали, так и не сказав ни слова.

И испанцы отступились, тем более что к тому времени — концу XVI века — уже были открыты ими Мексика и Перу, не менее богатые, но более доступные для проникновения в глубь территории. А Гвиана почти на целых сто лет так и осталась никем не завоеванной землей.

Но пришел XVII век, и на арену завоевателей вышли Англия, Франция и Голландия, потеснившие своим могуществом испанцев. Они тоже обратили свой взгляд на Вест-Индию. Тем более, что незадолго до этого английский мореплаватель и авантюрист Уолтер Рэли добрался до берегов Гвианы и отправил своему королю восторженное описание ее богатств. Но и «владычице морей» не суждено было закрепиться в этих краях. Это удалось сделать Голландии через свою знаменитую Вест-Индскую торговую компанию.

Но торговля торговлей, а аппетиты и желание быстрого обогащения — разные вещи. И тогда голландцы прибегли к уже испытанному средству — морскому пиратству и разбою. Знаменитый пират в адмиральском чине Пит Хейн, промышлявший у берегов Кубы и Пиноса, организовал слежку за всеми испанскими и португальскими кораблями, шедшими в близлежащих водах из Перу и Бразилии, и легко завладевал ими. Золото, серебро, драгоценные камни быстро перегружались с взятых на абордаж судов и направлялись в Голландию.

Правда, затем для Голландии началась полоса неудач, а к Гвиане уже протягивали руки новые завоеватели — англичане, французы. Лишь в самом конце века голландцы все-таки сумели закрепиться на небольшой части ее территории, основав два торговых поста на реках Корантейн и Суринам. Однако вскоре один из них им пришлось оставить из-за «несговорчивости» все тех же индейцев, а второй был дотла сожжен португальцами. Зато в других частях англичане и французы сумели удержаться, поделив таким образом всю страну на три зоны влияния — английскую, французскую и голландскую.

В историческом музее в Парамарибо я долго бродил от стенда к стенду, следуя хронологии схваток за эту землю. За окнами музея, расположенного в старинном деревянном особняке, шла иная жизнь — шумная, деловая, мирная. И даже не верилось, что когда-то в этих местах охотились за индейцами, как за дикими животными, бряцали кандалы привезенных из Африки рабов, раздавались выкрики торговцев живым товаром.

Не верилось, что те же самые индейцы полностью разрушили поселение, основанное голландцами неподалеку от того самого места, где сейчас стоит столица, хотя историки связывают ее появление в 1652 году с именем английского лорда Виллоуби. Тогда это было небольшое селение из нескольких десятков неказистых домов, занятых в основном под лавки, где торговали грогом — напитком, напоминающим ром. История сохранила малозначительный, но любопытный факт: напиток этот назывался «Убей дьявола».

А потом начались скоротечные англо-голландские войны, в результате которых Суринам вновь стал владением Голландии. В метрополии был даже разработан подробный план колонизации далекой и богатой колонии, но из-за его дороговизны вначале он не был одобрен парламентом. Лишь через несколько лет первые колонисты появились в Суринаме и стали осваивать прибрежную полосу земли.

Вдоль побережья строились дамбы — традиционный в Голландии способ отвоевывания суши у воды пришелся здесь очень кстати, — а на плодородных землях посадили хлопок, табак, маис, индиго. Вначале индейцев заставили работать на этих плантациях, но строптивый дух обитателей джунглей проявился вновь: они убегали от своих хозяев и скрывались в недоступных для белых лесных дебрях. Однако повальное увлечение колонизаторов сахарным тростником заставило их задуматься о даровых рабочих руках. Так появились в Суринаме негры-рабы, привезенные, как и в другие страны этого района, из Африки.

Голландский путешественник, побывавший в конце XVIII века в Суринаме, так описывает потрясшую его воображение нечеловеческую жестокость по отношению к неграм: «Живому негру вспороли бока и в образовавшиеся отверстия всадили железные крючья с цепью, на которой его и подвесили к виселице вниз головой. Несчастный жил три дня, пытаясь ловить языком капли дождя, струившегося по его телу. Другого негра четвертовали, привязав его за руки и за ноги к хвостам четырех лошадей. Чтобы увеличить мучения несчастного, под ногти на руках и на ногах ему загнали гвозди…»

Но запугать негров казнями было невозможно. Они продолжали убегать в леса, присоединяясь там к самым первым беглецам от колонизации, которых к тому времени стали называть лесными неграми. Казалось бы, прошли века, давно забытые страницы истории Суринама должны знать лишь ученые. Однако каково же было мое удивление, когда там же, в музее, я неожиданно увидел совсем недавние фотографии лесных негров.

Значит, они и по сей день существуют? Но где и как к ним добраться? Надо искать…


По реке Коттика…

Солнце еще не встало. Не слышно и многоголосого сводного хора тысяч самых разных птиц, обычно оглашающих своим гомоном столицу. Лишь бодрствующие всю ночь цикады надрывно и монотонно сверлят тишину. Даже здесь, у реки, где нет ни одного дерева поблизости, их свиристение заглушает человеческие голоса, и я с трудом разбираю слова моего нового знакомого, Хендрика, — он по просьбе министерства иностранных дел будет сопровождать меня в поездке.

Хендрик — креол, учившийся в Голландии. Он легко и красиво говорит по-английски, по-голландски и по-французски, а также знает язык одного из африканских племен. Удивляться этому нечего: Хендрик по отцовской линии португалец, по материнской — африканский негр. Уж не знаю, каким образом, но до сих пор он поддерживает какие-то связи со своими африканскими родственниками, живущими в глуши сельвы. Они лесные негры, и к ним мы сейчас отправляемся.

Дюралевые моторки быстро одолевают ширину реки и мягко причаливают к противоположному берегу. Мы выгружаем все наше нехитрое снаряжение и, взвалив его на плечи, идем километра полтора туда, где впадает в широкую горловину залива быстрая и чистая Коттика. Здесь нас уже ждут: в широком и длинном каноэ, сплетенном из толстых стеблей какого-то дерева и укрепленном изнутри вдоль бортов толстой деревянной рейкой, сидят, мягко переваливаясь от набегающей волны с боку на бок, два человека в непонятно из чего сделанных шапочках, надвинутых по самые уши, и курят жутко пахнущие самодельные трубки.

Завидев нас, они выскакивают из лодки и бегут по воде, крича что-то на своем языке. Хендрик останавливается, трогает меня за плечо и показывает, что надо сбросить с себя рюкзаки. Так мы и делаем.

Не поздоровавшись, люди берут их и так же молча идут впереди нас к лодке. Следуем за ними по мокрому песку, едва вытаскивая из него ноги, и, забравшись в каноэ, наконец переводим дух. Лодка тут же скользнула по воде, как по маслу, ускоряя свой бег с каждым новым толчком длинного упругого шеста о дно.

Меня усадили на корму, Хендрика — на носу лодки. Один из ее хозяев устроился посередине, ловко орудуя коротким широким веслом, выдолбленным из дерева, другой стал рядом со мной, вглядываясь в серебрившуюся на солнце воду. А по сторонам, словно в кино, медленно плывут берега, сплошь заросшие тропическим кустарником и невысокими раскидистыми деревьями, увешанными серыми жгутами лиан. Впечатление какой-то ирреальности, придуманности пейзажа и ситуации, и мы еще долго молчим, думая каждый о своем.

Вскоре я замечаю, что мой сосед время от времени резко и сосредоточенно опускает свой шест в воду за кормой и так же резко выдергивает его оттуда. Оборачиваюсь и вижу какие-то круглые коричневые палки метра полтора-два длиной, причудливо изогнутые и удивительно похожие друг на друга. Спрашиваю у Хендрика, что это такое, и он говорит:

— Нью отгоняет водяных змей, чтобы они не уцепились за лодку и не забрались в нее. Здесь их много — привыкай…

Привыкнуть к этим тварям за четыре часа вряд ли можно, и потому я всю дорогу стараюсь не оборачиваться, чтобы их не видеть. За все это время по берегам не встретилось ни одного городка или селения — лишь звенящая тишина джунглей да шелестящий звук нашей лодки напоминают о том, что мы все-таки не на какой-нибудь затерянной планете, а на Земле. Но вот появились еще два каноэ, груженные кокосами и бананами, а вскоре послышался глухой басовитый гудок буксира — мы приближались к небольшому городку Тамарин.

Отсюда наш путь лежал дальше в глубь страны, к ее границе с Французской Гвианой, где на одном из островов реки Маровейне живут лесные негры группы парамаккана. Оставив каноэ и молчаливых, так и не проронивших за всю дорогу ни единого слова индейцев Ньо и Нжа, мы пересели на небольшой колесный пароходик, изо всех сил лупивший своими деревянными лопастями по воде, и вскоре выбрались из уютной Коттики на раздольную ширь Маровейне. Показался город Албина, но времени рассмотреть его у нас не было — надо спешить к условленному месту, чтобы вновь пересесть на каноэ, которое должно доставить нас наконец к лесным неграм.

Забегу немного вперед. И тогда, разглядывая берега и безмолвные лица наших добрых помощников, кстати, не взявших с нас ни единого гульдена, и позже, садясь в каноэ новых сопровождающих, и сейчас, спустя много месяцев, я задавался вопросом: как удалось связаться с ними со всеми и договориться о точном времени встречи? Ведь ни телефона, ни телеграфа у них нет. Голубиная почта? Я сказал в шутку об этом Хендрику, а он улыбнулся в ответ:

— Это очень просто. Мы все — одна семья…

Так и не узнал я, в чем же эта простота.

Каноэ долго продиралось сквозь жесткие прибрежные травы высотой с человеческий рост и неожиданно ткнулось в мягкий болотистый берег. С ужасом замечаю, что метров тридцать, которые нам предстояло пройти по серой жиже босиком и без брюк, кишмя кишат… водяными змеями и крысами. Неожиданно из-за кустов появились несколько рослых полуодетых мужчин, которые с решительным видом направились к нам. И, словно угадав мое состояние, жестами показали мне, что следует влезть на спину любого из них.

Чувствовал я себя в те минуты угнетенно и, стоя уже на берегу, подыскивал слова в свое оправдание, которое должен был перевести Хендрик. Каково же было мое удивление, когда то же самое они проделали и с ним. Лишь значительно позже, когда нам не раз еще приходилось повторять эту операцию, мой сопровождающий объяснил, что это в порядке вещей, что таков обычай гостеприимства у лесных негров, натирающих ноги специальным настоем из листьев и трав, который своим запахом отпугивает обитателей болот.

Деревушка оказалась неподалеку. Это была не туристская приманка для любителей экзотики, приезжающих в Суринам со всего мира, — такие, к сожалению, тоже имеются, — а родовое поселение бывших беглых рабов, которые сквозь века пронесли обычаи и духовную культуру своих далеких предков. Несколько десятков хижин с покатыми островерхими крышами, покрытыми связками плотно сплетенной травы и высушенными пальмовыми листьями. У некоторых хижин были двери, сколоченные из тонких стволов, в другие вход был открытым — легкая ткань прикрывала невысокий и узкий проем. Никаких ритуальных масок или рисунков абстрактного содержания, как утверждали некоторые путешественники, я не видел.

Встретить нас вышло почти все взрослое население деревни. Мужчины были как на подбор — рослые, крепкие, широкоплечие, одетые в ниспадающие ниже колен яркие куски материи или в рубашках ниже колен; курчавые черные волосы, большой лоб. Женщины невысокие, коренастые, с короткими и не всегда вьющимися смоляными волосами, с обязательными двумя-тремя нитками бус на шее, в коротких ярких юбках и легких блузках навыпуск, икры ног перетянуты пестрой лентой, а на бедрах — пышное украшение из крупных разноцветных перьев тропических птиц.

Еще в Парамарибо Хендрик, работающий в этнографическом отделе музея, рассказывал мне при первой встрече о парамакканах, откуда происходит его род. Когда-то они, жили в бассейне реки Коттики, где были рабами голландцев на хлопковых плантациях. Бежав от угнетения, поселились на берегах одного из притоков Маровейне, название которого и взяли себе как имя.

Позже, вновь спасаясь от преследования белых колонизаторов, они переселились на один из островков, затерявшихся среди многочисленных проток этой реки. Здесь они обитают и поныне, возделывая на богатой илом земле острова маниоку, рис, земляной орех, ямс — разновидность картофеля и другие культуры.

У парамаккан, как и у других лесных негров, до сих пор сохраняется родо-племенное деление с заметным влиянием матриархата. Так, например, наследование хозяйства идет через детей сестры, а не через собственных сыновей, в жизни селения заметную роль играют материнские дяди. Самая большая власть принадлежит, естественно, вождю племени, которого почему-то называют капитаном и избирают из среды самых уважаемых и опытных соплеменников. А территориальные группы разных племен возглавляет гран-мен — «большой человек», не пользующийся фактически никакой властью, но решающий с правительством Суринама их общие вопросы, поставленные во время собираемого раз в году гран-курту — «большого собрания».

И вот теперь я с нетерпением ожидал встречи с людьми почти легендарными, о которых в мире известно совсем немного. А потому, когда, опередив всех встречавших нас мужчин, вперед вышел человек в наполеоновской треуголке, разукрашенной значками и белыми кругами, в зеленом плотном кителе с отороченными белой тесьмой бортами и с надраенными металлическими пуговицами, со свистком, болтавшимся на длинной цепочке, в белых полотняных брюках до колен, плотно облегавших верхнюю часть ног, и… босиком, я уже знал, что это капитан. Правда, мне стоило огромного труда сдержать улыбку при виде его одеяния, но положение гостя обязывало, и я с удовольствием отвесил, как и Хендрик, ему поклон.

Потом, сопровождаемые еще тремя стариками в обычной одежде лесных негров, мы пошли по селению. Все дорожки были плотно утрамбованы, а у хижин на каменных плитах тлели костры, и откуда-то долетал нестерпимо сильный мускусный запах, щекотавший ноздри и комком застревавший в горле. Женщины тут же разошлись по своим домам, а дети ворошили головешки в кострах, прыгая вокруг огня и не обращая ни малейшего внимания на нашу странную процессию.

Молча совершив этот обязательный для гостей вождя обход, мы остановились у одной из хижин. От остальных она отличалась тем, что у ее входа стоял огромный тотемный столб, разукрашенный цветной резьбой с непонятными символами и примитивными изображениями диковинных зверей и птиц. Это был дом вождя.

На глиняном полу цвета охры стояли резные деревянные тарелки, полные еды, — жареное мясо и рыба, большие клубни маниоки, влажные горки белоснежного риса. Альбрехт — так звали главу парамакканов — пригласил нас садиться и сам первым сел, поджав под себя ноги. Руками он брал еду и клал ее в рот, то и дело запивая каким-то напитком из большого деревянного ковша.

Мы во всем следовали ему, не нарушая плавного течения праздничного ужина, хотя вначале вкус мяса и напитка показался не очень приятным. Потом только я узнал, что ели мы мясо специально убитого к нашему приезду молодого крокодила, а слегка хмельной напиток был изготовлен из алоэ.

Но главным был разговор. Неторопливый, степенный Альбрехт охотно отвечал на вопросы. Казалось, он знает все. И даже когда Хендрик, переводя мне слова вождя, как-то задумался в поисках нужного английского термина, он тут же подсказал его.

Удивляться не надо было: не секрет, что многие вожди — люди в достаточной степени образованные, учившиеся за границей, и что на этот пост, весьма и весьма прибыльный, они были избраны, когда вернулись на родину именно с этой целью. Оказалось, что Альбрехт закончил один из голландских колледжей и даже два года проучился в университете.

О чем же рассказывал образованный вождь парамакканов Альбрехт Иоруба? Я слушал его обстоятельные ответы и представлял себе жизнь племени на протяжении двух последних веков. Нет, сам он достаточно молод, ему всего 53 года, но история многих поколений передается здесь, как священная летопись, которую вождь обязан знать.

К примеру, семейные отношения. Как и в Западной Африке, откуда были вывезены в Суринам их далекие предки, муж не живет здесь в одной хижине со своей женой до рождения детей. Он строит для нее хижину рядом с материнской, обрабатывает прилегающий к ней участок земли, навещая жену в заранее условленное время в доме ее матери, а вот когда у него появляется первенец, переселяется к жене. Нарушить такой уклад никто не имеет права, и вождь внимательно следит за этим.

Кому поклоняются лесные негры, есть ли у них свой бог? Да, бог есть, но не один, а много. Почему? Да потому, что они язычники, сохраняющие старинные африканские культы, и каждое племя, по традиции, чтит сразу нескольких богов. Высшим божеством считается Ньанкомпон, нечто всесильное и всевидящее, мудрое и доброе, справедливое и бескорыстное. Есть еще добрый и злой змей, добрый и злой крокодил, злой паук, добрый тигр и другие мифологические божества. Характерно, что парамакканы никогда не пугают своих детей злыми духами, никогда не наказывают их.

Едят лесные негры много и практически все, что растет, плавает и ползает, как сказал, улыбаясь, Альбрехт. За века, проведенные в сельве, они привыкли довольствоваться тем немногим, что было когда-то под силу добыть небольшой группе людей, бежавших с плантаций. Они великолепно знают повадки зверей и птиц, способы приготовления съедобной пищи из различных животных, кореньев, трав и листьев. Вождь утверждал даже, что меню его соплеменников гораздо богаче, чем в хорошем европейском ресторане.

Возможно, это шутка, но в том, что лесные негры не испытывают недостатка в витаминах, сомневаться не приходится — все они отличаются завидным здоровьем и практически не болеют. А в случае ранения на охоте или травмы умело используют настои различных трав и листьев. Позже мне даже продемонстрировали целебные свойства сока какого-то дерева: по приказу вождя один из негров сделал себе глубокий порез на пальце и тут же капнул на ранку сок из сорванной ветки. Кровь в мгновение запеклась, образовав небольшой шов, который уже через день должен зажить.

За разговором мы не заметили, как наступил вечер. Стало намного душнее и еще более влажно — лес и болото отдавали дневное тепло. Свет в хижинах не зажигают (хотя в некоторых я видел свечи и керосиновые лампы — одни из немногих свидетельств цивилизации, проникающей и сюда), а собираются обычно у костров подле входа. Там продолжается еще недолгая беседа, но зачастую люди сидят молча, готовя себе еду. А затем селение погружается в сон. Почти все лесные негры спят в самодельных гамаках, подвешенных в хижинах, чем-то напоминая походный лагерь древних воинов, остановившихся передохнуть.

Наутро мы вновь пошли смотреть поселение. Заглядывать в хижины без разрешения не принято, а разрешить это может только хозяин — мужчина. Но никого из них в то время уже не было дома — лесные негры славятся в Суринаме своим умением валить лес и сплавлять его плотами по самым коварным рекам, и потому их охотно берут на такого рода работы.

В поселке остались лишь старики, дети и женщины, а остальные с рассветом отчалили на своих каноэ и возвратятся поздним вечером. В субботу и воскресенье они отдыхают— возятся на участках, играют с детьми, выделывают шкуры.

Женщины сидели, поджав босые ноги, у хижин в своих обычных одеждах. Одни готовили еду, другие трепали о камень какое-то волокнистое растение. Из его нитей они ткут вручную примитивную ткань, которую вымачивают затем для придания ей определенного цвета в соке разных деревьев, настоенном на растертых до пыли цветных минералах. Краски получаются яркие, сочные, не выцветающие ни от частой стирки, ни от солнца.

Каждая семья работает только на себя — излишков не делают. Натурального обмена не существует, но охота и рыбалка — дело коллективное, в нем участвуют все взрослые мужчины. Вот так они и живут годы, века…

Лишь через несколько дней нам разрешили побывать в хижине одного из лесных негров. Она оказалась небольшой, сплошь завешанной гамаками. В самом центре ее стояли дюралевые кастрюли заводского изготовления, такие же тарелки и кружки. Ложек, вилок или ножей для еды негры не употребляют. В углу валялось несколько аккуратно зачищенных от коры кусков какого-то дерева.

Резьба по дереву — вычурная, сложная, тонкая — любимое занятие и мужчин, и женщин, и детей, едва научившихся держать нож в руках. Ею украшены лавки, комоды, посохи стариков, весла. Кустарные изделия — ритуальные маски и различные безделушки из дерева с резным рисунком — лесные негры изготовляют и на продажу. Время от времени в поселке появляется какой-нибудь ловкий перекупщик и за гроши приобретает их, чтобы затем в городе перепродать во много раз дороже, — мастерски исполненные, они пользуются большим спросом у приезжающих в страну туристов.

Так в знакомстве с жизнью и бытом лесных негров незаметно прошли четыре дня. На утро был назначен отъезд, а накануне Альбрехт устроил прощальный ужин. Не буду говорить о еде — она была не менее экзотична, чем обед в день приезда. И еще был импровизированный концерт — бурные эротические ритуальные танцы, глухой рокот тамтамов, тонкий голосок свирелей и мягкие, протяжные старинные песни не были похожи ни на что слышанное раньше. Человеческая радость и горе, голоса птиц и зверей легко угадывались в сложном полифоническом звучании инструментов, сделанных самими жителями поселка.

Провожать нас не пришел никто. Ранним утром мы вышли из хижины, где спал уставший от дневных забот вождь, а на окраине поселка нас уже поджидали старые знакомые и вновь тем же способом доставили в каноэ. Легкий толчок шеста о дно, прощальные взмахи руки — и лодка плавно входит в кустарник, надежно укрывающий островок прошлого от окружающего мира.

Но современность упрямо пробивается и сюда, а освоение сельвы, начатое правительством Суринама, безусловно, коснется этих затерянных в лесах потомков беглых рабов. Чтобы навсегда покончить с их изоляцией, бедностью и отсталостью. Молодое независимое государство полно оптимистических планов включить всех этих людей в строительство новой жизни. Сумеют ли адаптироваться, найти в ней свое место гордые и независимые лесные негры — вот в чем вопрос. А пока знакомство с ними — это путешествие в далекое прошлое. Интересное, но и печальное.


Бокситы и независимость

Возвращение в Парамарибо из джунглей было подобно чуду из сказки про Алису в Стране Чудес. Может быть, столица Суринама и не очень подходит для такого сравнения, в ней все же ощутимо чувствуется пульс жизни нашего времени. В городе возводятся современные дома из стекла и алюминия рядом с ветшающими деревянными виллами, небоскребы иностранных банков и корпораций, роскошные отели для богатых туристов. А в северной части столицы, где еще совсем недавно зеленели плантации кофе и цитрусовых, растет новый жилой район местной буржуазии.

История его появления — характерный штрих на портрете всей страны. Когда-то эта земля на самом берегу реки Суринам — свыше тысячи гектаров — принадлежала голландскому латифундисту, и он стриг солидные купоны с выращиваемого на ней урожая. Но постепенно земля истощалась, урожаи падали. Тогда-то он и решил выгодно распродать ее на участки под строительство домов. Цены оказались по карману лишь весьма и весьма состоятельным суринамцам. И вот теперь, спустя всего несколько лет, около сотни роскошных коттеджей из бетона, отделанных знаменитым деревом махагани, уже стоят на месте недавних плантаций.

Но прежде чем начать здесь строительство, надо было осушить близлежащие болотистые земли, провести дорогостоящие дренажные работы, дороги и коммуникации. Все это делала и проектировала фирма, принадлежащая молодому суринамцу Маршелу Мейеру. Познакомились мы случайно в аэропорту Виллемстада, столицы Кюрасао, ожидая рейс в Парамарибо.

Я заметил у него в руках какой-то проспект, изданный на английском языке в Москве, и мы разговорились. Оказалось, он летит домой из Советского Союза, где был на международном симпозиуме мелиораторов. В самолете Маршел много рассказывал о своей стране, о годах учебы в Голландии, о планах его фирмы на будущее. Вместе с ним побывали мы и в этом новом жилом районе, пока самом крупном его проекте.

— Но в сравнении с новым делом он выглядит довольно скромно, — с гордостью замечает Маршел. — Правительство заключило с нами контракт на подготовку площадки для расширения города Моэнго в районе добычи бокситов на востоке страны. Это будет второй по величине город с населением свыше ста тысяч человек, а то, что этот заказ исходит от правительства, накладывает на нас особую ответственность — мы ведь теперь независимая страна.

В Моэнго мне довелось побывать через несколько дней. Широченная автострада пролегла к нему от столицы через девственные леса, болота и десятки небольших рек. Если отвлечься на миг от окружающей природы и то и дело перебегающих дорогу экзотических животных, впечатление такое, будто едешь по современному автобану где-нибудь в Европе или Америке. Это и не удивительно: строили шоссе американцы и голландцы для транспортировки добытых бокситов в порт Ньив-Амстердам.

Сам Моэнго выгодно отличается даже от столицы своими красиво и необычно расставленными коттеджами, чистыми асфальтированными улицами, зеленью ухоженных газонов и другими благами городской цивилизации. Американская компания «АЛКОА» — полновластная хозяйка бокситных разработок — старалась для себя, обосновываясь здесь прочно и надолго. Но и суринамским рабочим, которых тут всего шесть тысяч, созданы условия намного лучшие, чем на других предприятиях страны. Расчет был простой: показать свою «щедрость» в сравнении с голландцами и избежать социальных конфликтов, заставить рабочих не думать ни о классовой борьбе, ни о национализации.

Когда-то в Гвиану колонизаторов и авантюристов влекло мифическое Эльдорадо. Как известно, надежды их не оправдались. Богатые залежи бокситов, найденные в 1915 году в Суринаме, с лихвой затмили легенды о сказочной стране золота. Их добыча сулила такие барыши, что о золоте забыли вообще, отдав промывку речных песков в руки голландских предпринимателей, не потерявших еще надежды разбогатеть на подневольном труде лесных негров.

Первый завод по добыче бокситов начал действовать в 1922 году, и принадлежал он «Алюминиум Компани оф Америка» («АЛКОА»), но полуфабрикат вывозили в США, где из него выплавляли конечный продукт — алюминий. Разработки в Моэнго ведутся открытым способом — ценнейшие руды залегают почти на поверхности земли, что делает их добычу очень дешевой, принося американской монополии и голландскому концерну «Биллитон» баснословные прибыли. Если еще учесть, что содержание алюминия в руде одно из самых высоких в мире — около 25 процентов, — станет ясно, почему так цепко держатся за свои владения неоколонизаторы.

Суринам почти полностью обеспечивает потребности США в бокситах, занимая первое место в мире по их разведанным запасам (6 миллиардов тонн) и третье — по добыче (около 7 миллионов тонн). Сосредоточена она в руках «Суринам алюминиум» («Суралко»), дочерней компании «АЛКОА», контролирующей две трети добычи, и уже упоминавшейся «Биллитон». Годы хозяйничанья этих спрутов в экономике страны нанесли ей огромный ущерб — за океан уплывали бесценные богатства, а колония не имела права голоса: налоги были смехотворно низкими, но бороться с «АЛКОА» за более справедливое распределение доходов Голландия даже не пыталась.

Но постепенно монополии почувствовали, что их беззастенчивый грабеж вызывает недовольство. К тому же в 1954 году Суринам получил внутреннюю автономию от Голландии и стал пристальнее присматриваться к порядкам в своем доме. Уже четыре года спустя правительство вынудило «АЛКОА» заключить соглашение о дальнейшей разведке месторождений бокситов и о строительстве завода по производству алюминия на территории страны. Для этого компания построила в 1966 году мощную электростанцию на реке Суринам, неподалеку от местечка Афобака, и в том же году были получены первые тысячи тонн суринамского алюминия.

Начавшаяся борьба за политическую независимость Суринама, естественно, коснулась и деятельности иностранных монополий в экономике страны. В 1974 году «АЛКОА» согласилась выплачивать вдвое более высокий, чем раньше, налог за вывозимые бокситы, а чуть позднее правительство заявило, что оно увеличит его еще в четыре раза. Монополии пытались было воспротивиться этому, но дело им уже пришлось иметь с суверенным государством, и они уступили. Уступили потому, что по-прежнему в выигрыше, хотя и не таком, как ранее, фантастическом.

Все это мне невольно вспомнилось, когда в сопровождении одного из служащих «АЛКОА» мы ходили по заводу. Правда, разрешение посетить его хозяева дали с оговоркой: никаких цифр, никаких бесед с рабочими — только внешний осмотр. Но даже столь поверхностное знакомство помогло мне почувствовать, как много теряет страна, вынужденная пока мириться с прочно сидящими на ее земле современными пиратами и эксплуататорами.

На память пришли и с гордостью сказанные слова Маршела Мейера: «Это будет второй по величине город с населением свыше ста тысяч человек, а то, что этот заказ исходит от правительства, накладывает на нас особую ответственность — мы ведь теперь независимая страна». Да, у правительства далеко идущие планы взять под свой контроль добычу природных богатств и направить их на благо всего народа для решения стоящих перед Суринамом острых социальных проблем: массовой безработицы, упадка сельского хозяйства, постоянного недоедания, тяжелых болезней, вымирания коренного населения — индейцев и многих других. Страну предстоит вырвать из тьмы неграмотности, вселить в людей уверенность в том, что завоеванная независимость — не громкая фраза, а новая страница в долгой и пока безрадостной истории.

Беседа с министром экономического развития страны М. Кембриджем была долгой и обстоятельной в его кабинете, увешанном бесчисленным количеством карт, схем, диаграмм и графиков. Сделаны они были недавно и отражали недавно начатый процесс, рассчитанный на многие годы, хотя есть и подробно разработанный пятилетний план. Однако мой собеседник почти не прибегал к их помощи — он все знал наизусть.

— Мы начинаем комплексное преобразование страны, — говорил министр, — но начинаем его в невыгодных для нас условиях экономического застоя, отсутствия средств и кадров, политической глухоты большинства населения. Поэтому на первый план мы выдвинули программу развития общего образования. Одновременно с этим мы стремимся увеличить занятость и вложения в экономику, повысить жизненный уровень населения и добиться на всей нашей территории действенного руководства.

Здесь необходимо сделать небольшое отступление, чтобы были понятны слова министра. Предоставляя Суринаму независимость, Голландия действовала по уже отработанному англичанами неоколониалистскому трафарету: «Уйти, чтобы остаться». Как это выглядело в данном случае? Довольно просто: выдача двухмиллиардного кредита сопровождалась требованием производить в течение многих лет ту продукцию, в которой заинтересована Голландия. Это был диктат, но Суринам, не имеющий необходимого количества своих специалистов и денег, не мог не уступить, чтобы еще больше не ухудшить свое экономическое положение.

Лес — второе по значению богатство страны. Экспорт древесины ценных и редких пород мог бы дать казне значительные средства, но разработка огромных нетронутых лесных массивов затруднена отсутствием дорог и отдаленностью от портов, тяжелыми условиями труда во влажной сельве и гористой местностью. Сейчас правительство намерено стимулировать развитие этой отрасли, привлекая к работе индейцев и лесных негров и приобщая их таким образом к активной деятельности на благо всей страны.

— Начало всегда тяжело дается, — вздыхает М. Кембридж, — а мы к тому же веками были изолированы от остального мира. Буржуазная пропаганда пугала нас коммунизмом, и многие суринамцы боятся одного этого слова, но мы всерьез думаем о сотрудничестве с социалистическими странами, понимая, как важен для нас их опыт и возможности.

Правительство думает о строительстве новых предприятий по переработке риса, кофе, цитрусовых, какао и других культур, которыми богата страна и которые экспортирует. О возведении новых электростанций на своих крупнейших многоводных реках. О привлечении частного капитала в горнодобывающую и деревообрабатывающую промышленность. О прокладке новых дорог к еще не освоенным богатствам железной руды и нефти и о многих других важнейших проектах, которые сразу были бы заметны в намеченной общей программе становления независимого Суринама.

Да, много сложных проблем, пришедших с провозглашением политической самостоятельности, ему предстоит решить. Половина населения страны занята в сельском хозяйстве, но это в основном батраки на плантациях голландских и местных латифундистов или влачащие жалкое существование мелкие семейные фермеры. Поэтому не удивительно, что столь богатая страна, где можно получать по два урожая в год, ввозит абсолютное большинство продуктов питания: растительное масло и консервы, мясо и молоко, зерно, кондитерские изделия и даже фрукты и овощи.

У этого парадокса есть свое объяснение: часть населения, особенно креолы, осевшие в городах, от всех предшествующих поколений унаследовали не просто отвращение, а ненависть к труду на плантациях и к сельскохозяйственному производству вообще. Они считали его рабским, унижающим их человеческое достоинство.

Нищета и отчаяние гнали десятки тысяч обездоленных суринамцев на чужбину, в основном в Голландию, где они надеялись получить хоть какую-нибудь работу. В Парамарибо даже одно время в ходу была весьма грустная шутка: хотелось бы знать, кто будет последним, чтобы выключить свет в городе и аэропорту? Не случайно поэтому премьер-министр Суринама в своем послании к нации в день провозглашения независимости с болью произнес: «Соотечественники в изгнании, возвращайтесь домой, на землю ваших предков, вы нужны ей, теперь она — ваша. Сообща мы можем ее сделать счастливой и быть счастливы сами».

Счастье… Пока оно еще — призрачная синяя птица для абсолютного большинства жителей этой древней и богатейшей страны. И понятие о нем разное у народов, ее населяющих. Счастлив городской креол уж тем хотя бы, что имеет работу и крышу над головой. Счастлив лесной негр, которого освоение сельвы не сорвало с насиженного места в поисках другого царственного уголка. Счастлив местный богач-индиец, наживающийся на труде своих сограждан. Счастлив простой индеец, живущий почти как в первобытные времена…

«Солнце светит для всех одинаково», — гласит популярная суринамская пословица. Одна большая пятиконечная звезда — по числу населяющих страну пяти этнических групп — на бело-красно-зеленом флаге независимого Суринама. Символика, целиком совпадающая с мудростью пословицы. Как хочется, чтобы она стала реальностью! Ведь за это пролито столько крови, которая у всех одного цвета — красного.

В добрый путь, молодой Суринам!










ПИНОС: СОКРОВИЩА РЕВОЛЮЦИИ

Взгляните на карту: между 21-й и 22-й параллелями и 82-м и 83-м меридианами на безбрежной синей глади океана есть небольшая точка. По форме своей этот островок напоминает небольшую рыбку, несущую на своем хребте тяжелый камень. В справочнике можно прочесть, что с севера на юг остров протянулся на 54 километра, а с востока на запад — на 58. Крошка…

Однако какая же громкая и лихая слава у нее, сколько легенд связано с ее именем! Остров Пинос — ныне часть Республики Куба — пережил многовековую историю бурных событий, проносившихся в этих местах подобно тайфуну. Но судьбе было угодно распорядиться так, что именно здесь, на Пиносе, начались преобразования, о которых другие острова Карибского моря пока лишь мечтают. И новая слава, пришедшая к нему, затмила старую, хоть и громкую, но… пустую.

Поднявшись с гаванского аэродрома имени Хосе Марти, самолет — небольшой «ИЛ-14» или «АН-2» — через несколько минут уже летит над морем. Внизу проплывают саблевидные, совсем крохотные и необитаемые островки, купающиеся в густой синеве, а за ними в ультрамарине вод неожиданно появляется более крупный остров. Расстояние скрадывает детали — видны лишь его зеленое ожерелье да серебристые отмели, рыбачьи суда, белостенные длинные здания и белая пена прибоя. Это и есть Пинос — всего двадцать минут лёта от Гаваны.

Ошибки великих мореплавателей нередко приводили к приятным и важным открытиям — история знает немало тому примеров. Точно так же было и с Пиносом. Отправившись во время своей второй заморской экспедиции на поиски земель, относящихся к Индии, Христофор Колумб был уверен, ступив 3 июля 1494 года на живописный клочок суши, что это часть их. Но остров оказался почти необитаем. Присоединив его к бесчисленным по тем временам владениям испанской короны, он назвал его «Сан-Хуан-Эванхелиста».

Как говорится, лиха беда начало. Вскоре другие испанские мореходы переименовали его в остров Святой Марии, а в 1514 году небезызвестный конкистадор Диего Веласкес, проплывая мимо, окрестил его Сантьяго. Но мадридскому двору это не понравилось, ему по душе пришлось более пышное название — Колония королевы Амалии. Затем последовали новые имена: Забытый остров, Остров попугаев, Остров пиратов, Остров сокровищ (утверждают, что Стивенсон со слов бывалых людей описал в своем знаменитом романе именно Пинос), Остров 500 казненных и так далее.

Но обширные хвойные леса, покрывавшие когда-то всю землю острова, дали ему название, которое оказалось самым стойким: Пинос — сосновый остров. Даже «рыцари удачи», сделавшие его на долгие годы своим пристанищем, называли его между собой только Пиносом. Правда, совсем недавно появилось еще одно имя — Остров молодости, отразившее новую эпоху в долгой истории Пиноса.


Остров пиратов

От административного цента острова, города Нуэва-Херона, гладкое, до блеска накатанное новое шоссе идет к заливу Сигуанеа. Мчимся мимо новеньких школьных корпусов, мелькают по сторонам лишь таблички с их названиями, мимо, а вернее — сквозь бесконечные плантации цитрусовых, огибая десятки искусственных водохранилищ, которые дают влагу садам. Невысокие деревца сплошь усеяны золотисто-зелеными плодами — не пришел еще срок сбора урожая, и апельсины и грейпфруты склоняли своей тяжестью ветки до самой земли. Как яблоневые сады у нас на Украине или в Молдавии.

Конечно, сравнение это чисто внешнее — все здесь другое. И земля, и климат, и история.

История Пиноса. Ее не надо искать где-то в тиши библиотечных залов Гаваны, а достаточно зайти в местный музей — здесь же, совсем рядом с плантациями цитрусовых и новыми школами. Уютно устроенный в островерхом здании бывшей лютеранской церкви, это, наверное, самый оригинальный музей в мире. И, глядя на его экспонаты, невольно вспоминаешь о прочитанных когда-то книгах приключений…

Шестнадцатый, семнадцатый, восемнадцатый века. Угрюмые лица «железного» Фрэнсиса Дрейка, Эдварда Мэнсфилда, Генри Моргана, Джона Кука, Эдварда Дэвиса и других знаменитых пиратов. Это они сделали Пинос своим главным «опорным пунктом», говоря современным языком, отсюда совершали свои набеги на суда и города в районе Карибского моря. По узким и длинным рекам, некогда протекавшим здесь, они проникали в глубь острова, чтобы передохнуть, пополнить через буканьерос — торговцев съестным — свои запасы, разделить и припрятать добычу.

Знаменитый кубинский географ и спелеолог Антонио Нуньес Хименес, многие годы отдавший исследованию Пиноса, отмечает в своих записках: «На острове всё — от устного фольклора и до названий маленьких селений и бухт — связано с пиратами. Когда старый житель острова — истинный пинейро — начинает свой рассказ, вы тут же услышите о громадных сокровищах, спрятанных пиратами и кем-то из его давних знакомых частично найденных, и о попугаях, которые ведут разговоры даже на философские темы. Но мало кто знает, сколько отчаянно бесстрашных искателей приключений, корсаров и пиратов навсегда остались в бесчисленных пещерах, в лесах и болотах, а то и просто на побережье. Я-то видел их кости…»

Тот же Хименес считает, что самая западная точка острова — Французский мыс своим названием обязан французскому пирату Франсуа Леклерку. Небольшой заливчик Джаль явно связан с именем не менее известного пирата Корнелиса Джальса. Мыс Пепе, безусловно, напоминает о пребывании легендарного Пепе с острова Мальорка, известного больше как Мальоркиец. Есть еще здесь русло Корсаров, названия, указывающие на Фрэнсиса Дрейка и погибшего на Пиносе французского флибустьера О Нао.

О ратных «подвигах» многих из них хорошо известно. Как правило, все им сходило с рук. И лишь однажды дело чуть не дошло до крупного скандала. Когда в 1822 году уже упоминавшийся Мальоркиец со своей ватагой атаковал и разграбил английский торговый корабль, Лондон пригрозил испанским властям оккупировать Пинос, если они не изгонят оттуда пиратов. Мадриду пришлось отступить: вскоре на острове высадился подполковник артиллерии дон Клименте Дельгадо с 14 солдатами и 12 каторжниками. Морской разбой в этих краях к тому времени и без того шел на убыль, а тут еще начались фортификационные работы, делавшие Пинос неприступным. Словом, стало спокойнее.

Историки не раз высказывали предположение, что колонизация острова была прямо связана с пиратами и контрабандистами, хозяйничавшими здесь и вершившими свое правосудие. Так, к концу XVIII века на изрезанном невысокими горными цепями Пиносе, площадь которого 2199 квадратных километров, постоянно жило всего 86 человек — 14 рабов и 72 вольных поселенца. Три семейства, «сильные мира сего», — Дуарте, Салавери и Сайас — были хозяевами всего скота. Снабжая мясом пиратов, они жестоко эксплуатировали немногочисленное население.

Лишь в 1830 году, с образованием Нуэва-Хероны и завершением строительства военных укреплений, число жителей начинает увеличиваться. Однако все старания испанских властей принудительно заселить остров кончаются неудачей — слишком уж дурная слава была за ним, да и климат оставлял желать лучшего. Даже к концу века на Пиносе было всего 3199 жителей, из которых 1916 человек не имели работы.

Зато в это время к острову приходит иная, не менее мрачная слава: он становится местом ссылки противников испанского господства на Кубе. Многие участники освободительных войн 1868 и 1895 годов томились здесь в ужасающих условиях. Здесь же провел в заточении многие годы национальный герой Кубы Хосе Марти — домик, в котором он жил со своей семьей и писал страстные революционные стихи, сохранился, сейчас в нем создан музей.

Но вернемся еще ненадолго в музей пиратов. Вглядимся в черный флаг с непременным изображением черепа со скрещенными под ним костями — он украшал грот-мачту, в резную статую неизвестного святого на носу шхуны, в тупо ощетинившиеся пушки вдоль борта и в карту, висящую на стене. Да, это Пинос. Весьма и весьма подробное изображение его, немало помогавшее пиратам.

Оказывается, в 1792 году в их лапы после налета на очередное судно случайно попал секретарь испанского вице-короля в Лиме дон Дионисио Франко, плывший из Картахены на Кубу. Корсары тут же сообразили, какую неоценимую пользу он может им принести, и отправили его на Пинос, пригрозив самыми страшными пытками, если он не удовлетворит их требование. За полтора месяца плена дон Дионисио и составил эту карту, присовокупив к ней весьма и весьма любопытный рассказ обо всех своих приключениях.

Он же был первым, кто утверждал, что у берегов Пиноса лежат затопленными три испанских судна: «Санта-Паула», погибшая 12 августа 1679 года, «Дон Карлос», разбившийся о рифы 19 июня 1698 года, и «Сан-Доминго», потонувшее 21 апреля 1715 года. Все эти три судна везли из Перу награбленное у индейцев золото и серебро. Пятнадцать миллионов долларов — так оценивают и поныне не унимающиеся кладоискатели сокровища, лежащие якобы в морских глубинах совсем неподалеку от Пиноса. Но ни одна из попыток найти их до сих пор не увенчалась успехом.

Правда, несколько лет назад кубинские рыбаки случайно обнаружили небольшую бригантину, и аквалангисты достали из ее чрева солидное число золотых монет. Поднять ее саму на поверхность не удалось, так и лежит она, полуразвалившаяся, на рифах юго-восточной части острова. И неизвестно, о ней ли говорил дон Дионисио, или это совсем другое судно.

А о том, насколько легко было здесь заблудиться и наскочить на рифы, говорит история со знаменитым путешественником и естествоиспытателем Александром Гумбольдтом. Сбившись с пути, он в течение многих дней безуспешно искал среди множества крохотных островков путь к «единственному острову, чья площадь в четыре раза превосходит площадь острова Мартиника и где строгие, выжженные солнцем горы увенчаны величественными соснами». Гумбольдт искал Пинос. И было это уже в нашем XX веке.

И тогда, в начале нашего века, еще не перевелись сорвиголовы, мечтавшие о славе Моргана и Дрейка, страстно желавшие быстро разбогатеть. Некто Андухар Гомес, по прозвищу «Красавчик», со своей братвой целых двадцать лет — с 1910 по 1930 год — наводил ужас на малые суда, бороздившие Карибское море. Какой из бесчисленных необитаемых островков неподалеку от Пиноса он сделал своей базой, и поныне неизвестно. Зато точно известны его пиратские приемы, позаимствованные у предшественников.

На подводных рифах вывешивались сигнальные фонари, и суда шли на них, как на маяк. Естественно, они разбивались о камни, команда в панике покидала их, и тут подоспевали на лодках люди Красавчика. Перегрузив к себе добро, они, заметая следы, взрывали корабль. Но однажды удачливого корсара выследили и поймали. Свою непутевую жизнь он закончил в «образцово-показательной тюрьме» Пресидио-Модело, которую к тому времени построили на Пиносе по указанию кубинского диктатора Херардо Мачадо. Предназначалась она для политических противников режима, но нашлось в ней место и Красавчику…

Мрачная романтика прошлого смотрит со стен музея. Забытое, давнее время. Новый мир с победой кубинской революции в январе 1959 года полновластным хозяином пришел на Пинос, преобразив его.

Однако до того, как наступил этот день, были еще десятилетия мрака и самоотверженной борьбы. За нынешнюю жизнь и за сам Пинос.


Остров-тюрьма

Чуть в стороне от главных дорог острова, почти на самой окраине Нуэва-Хероны, где уже начинаются поля и бахчи и где находится знаменитый пляж из мельчайшего черного песка, уныло возвышаются над одноэтажными домами пять гигантских железобетонных цилиндров. Издали они напоминают элеватор. Но это не элеватор.

Это бывшая тюрьма. Печально знаменитая на всю Латинскую Америку Пресидио-Модело — «образцовая тюрьма» в переводе с испанского. Куда до нее царской Петропавловке — русским жандармам явно не хватало воображения…

А здесь оно налицо. И хотя сорваны двери у входа и решетки с клеток, легко представить себе, как все это было. В центре — круглая башня с будкой и гнездами для пулеметных стволов; это сохранилось и поныне. В ней, несколько напоминая заключенного, сидел охранник. А перед ним как на ладони — весь корпус. На всякий случай вход в башню был проложен по подземному тоннелю.

Вдоль стен в пять этажей находились камеры-клетки: 465 одиночек. Как в зверинце — часовому виден каждый шаг, каждое движение заключенного. Днем железные постели подымались и пристегивались замком к стенке. Оставалось пространство в пять квадратных метров — два на два с половиной. Нередко в камере оказывалось двое. Но разговаривать не разрешалось — акустика была прекрасная. Как в оперном театре. За малейшее нарушение грозил подъем на шестой этаж — в камеры строгого режима, где властвовало вечно палящее солнце Пиноса. Точно так же и в других блоках.

Лучшие кубинские инженеры-строители и консультанты из США возводили эту чудо-тюрьму. Из Гаваны на баржах возили железобетон. Три года. Почти миллион долларов. Зато на торжественном открытии ее в 1929 году присутствовали сам президент-диктатор Мачадо, министры, депутаты парламента и, конечно, почетные гости из США, большие знатоки по части тюремной архитектуры.

Ясно, что столь «трогательная забота» была проявлена диктатором не о воришках, не они заставляли Мачадо дрожать от страха за свою жизнь и за пост — рабочее движение, направляемое созданной в 1925 году Коммунистической партией Кубы, набирало силу. Требования демократических свобод, улучшения условий жизни и труда, независимости Кубы от североамериканского соседа — вот лозунги сотен демонстраций и забастовок, сотрясавших страну.

Нет, это не то, что хотелось бы слышать диктатору. А раз так, значит, надо упрятать подальше и понадежнее этих коммунистических смутьянов. Пинос — самое лучшее место для этого. К тому же в споре за право владеть островом не раз раздавались голоса о том, что он мало населен и плохо освоен. Будет населен…

Что же это за спор о Пиносе, откуда он взялся? В свое время к конституции США была принята поправка, названная именем предложившего ее сенатора, — «поправка Платта». В одной из ее статей было сказано: «Остров Пинос выходит за рамки Кубы, и его принадлежность подлежит будущему упорядочению». Следует вспомнить, что после неудачных войн за свою независимость от испанского гнета Куба вынуждена была согласиться с условиями Парижского договора 1898 года: Испания отказывалась от своих владений в Карибском море в пользу США. Так что американцы вправе были делить и множить свои новые земли.

Казалось бы, на Кубу надели смирительную рубашку — «поправку Платта». Тут же в США начинается шумная пропагандистская кампания — чисто по-американски — с призывом создать на Пиносе мощное ядро новых поселенцев и «закрепиться навеки». Но неожиданно колокола громкого боя — широкие требования всех слоев населения Кубы — притормаживают вторичную колонизацию Пиноса. Создается Антиимпериалистический комитет, который возглавил один из руководителей Компартии Кубы — Хулио Антонио Мелья, требовавший возврата острова его истинному владельцу.

Четыре года шла эта борьба. Несколько раз США отвергали законные претензии Кубы, отказываясь ратифицировать новый договор о статусе Пиноса. И лишь в 1925 году они вынуждены были отступить перед лицом всенародного возмущения: по договору Хэй-Кесада остров вновь стал частью территории Кубы. Вот тогда-то Херардо Мачадо и принялся его «осваивать» и заселять на свой, диктаторский манер.

Узниками Пресидио были многие поколения борцов с диктатурой и коммунистические лидеры: Пабло де ла Торриенте Брау, известный кубинский поэт Хуан Маринельо, нынешний министр иностранных дел Кубы Рауль Роа и многие другие. Сотни истинных патриотов и революционеров познали ужасы «самой образцовой тюрьмы в Латинской Америке». О них с жестокой правдой рассказывает в своей книге «Остров 500 казненных» Пабло де ла Торриенте Брау.

Полтора года провел здесь Фидель Кастро и многие его сподвижники по штурму казарм Монкада, осужденные на десять лет. С тюремным номером 4914 на серой робе 18 октября 1953 года он шагнул за зловещие ворота. «Государственный преступник номер один», как называла его официальная печать, был опасен, по мнению диктатора Фульхенсио Батисты, даже в Пресидио. Поэтому его упрятали отдельно от всех, в одном из служебных зданий, под особо суровый надзор. Тут же, на общей территории, но в изоляции.

Сейчас в этой комнате, заставленной его книгами, как и во всей тюрьме, — музей. Музей-напоминание. О том, как расправлялись различные диктаторы с борцами за нынешнюю свободную Кубу, о перенесенных ими невзгодах и выстраданной правде, о несгибаемом мужестве. Многие из них так и остались лежать в земле Пиноса. А те, кого освободила волна всенародного протеста, продолжили борьбу. Фидель Кастро и его боевые соратники, вырвавшись на свободу, вынуждены были уехать в Мексику и там готовиться к последней схватке с прогнившим режимом.

Много лет спустя, когда мне довелось беседовать с товарищем Фиделем Кастро, он, вспоминая те годы, сказал:

«Условия, в которых мы жили на Пиносе, были не из легких. Но мы не пали духом: наладили политучебу, много занимались самообразованием. Большинство из участников штурма Монкады были слабо подготовлены теоретически к серьезной политической борьбе, поэтому, не теряя времени, мы восполняли этот пробел. Уже тогда все мои товарищи твердо решили посвятить себя целиком делу освобождения нашего угнетенного народа, делу революции. И в этом смысле наше заточение в одной из самых зловещих тюрем континента, изолированность от нормальной жизни во многом обернулись для диктатуры самым неожиданным образом: мы окрепли морально и идеологически, нас спаяла нерушимая дружба и готовность идти до конца по избранному пути».

А Пинос жил тем временем уготованной ему судьбой: новый диктатор решил по-новому «осваивать» и населять остров, не отказываясь, конечно, и от известного уже пути. Декрет о превращении Пиноса в «свободную зону» — все ввозимые из-за рубежа товары освобождались от обложения пошлиной — вызвал такой ажиотаж, что трудно себе даже представить. В Гаване, где то же самое стоило в два-три раза дороже, просто паника. Надо что-то делать…

Да что там Гавана! «Легкие деньги» привлекли к скалистым берегам Пиноса дельцов и контрабандистов со всей Латинской Америки. У этих хватка, пожалуй, посильней, чем у пиратов. И размах, и возможности, и аппетиты побольше. Правительство потирает руки: десятки самых невероятных прожектов, сулящих приток тысяч туристов и торгашей, уже начали осуществляться. Но…

Грянула революция. И не зря говорят, что смешное всегда рядом с великим. В тот самый момент, когда победоносные колонны Че Гевары и Камило Сьенфуэгоса были на подходе к Гаване, а диктатор Батиста, прихватив с собой деньги из государственной казны и знаменитый золотой телефон, подаренный ему за верную службу американской телефонной компанией ИТТ, спешил к самолету, на берегу залива Сигуанеа торжественно открывался единственный из завершенных объектов — блестящий современный отель «Колони». Строила его американская мафия и дельцы игорного бизнеса — в «Колони» было оборудовано архимодерновое казино.

Было это 31 декабря 1958 года. 1 января 1959 года мир узнал о победе повстанцев Фиделя Кастро. Был сметен старый строй со всеми его пороками. Новая жизнь пришла на Кубу, а значит, и на Пинос. С этого дня закрылись все его мрачные страницы истории. Молодежи, приехавшей сюда вскоре по призыву Революционного правительства, было не до поисков сокровищ, оставленных пиратами. Она решила создать новые сокровища Пиноса, вписать в его бурную жизнь новые, радостные страницы.


Остров молодости

С чего же начать рассказ? Наверное, с того, что пронесшийся над Кубой в 1963 году ураган с красивым именем «Флора» оставил свой опустошительный автограф и на Пиносе. Вода затопила пастбища, ветер разрушил и без того немногочисленные дома, погибли люди. А многие из оставшихся в живых твердо решили навсегда покинуть эти места. «Исла чикита» — «Маленький остров», как кубинцы называют Пинос, оказался в весьма трудном положении.

И просто нереальным показался тогда многим перспективный план возрождения его к жизни, который обнародовало вскоре Революционное правительство. Фидель Кастро, побывав после урагана на Пиносе, предложил превратить его в остров-сад, заняв цитрусовыми 45 тысяч гектаров государственных земель — почти половину всей его площади, пригодной для обработки. Конечно, это была лишь часть плана, его конечный результат — ведь осуществление такого грандиозного дела требовало огромных усилий и на других участках.

Так, предстояло построить сорок пять водохранилищ, проложить сотни километров дорог, возвести за сравнительно короткий срок множество жилых домов, больниц, школ, кинотеатров, клубов. А главное, почти заново создать сельскохозяйственную базу — не везти же продукты с «большого острова»! И — вопрос вопросов: где взять людей?

Вот тогда-то и обратилась народная власть к молодежи Кубы с призывом ехать на Пинос. Ехать действительно осваивать его. Союз молодых коммунистов — кубинский комсомол — объявил призыв добровольцев: «Лучшие — на Пинос!» Первые 1200 энтузиастов прибыли туда через две недели. Жили в поставленных ими же палатках, спали на набитых травой матрасах, делили питьевую воду по граммам, воевали с москитами, не уступающими по своей кровожадности знаменитой сибирской мошке, и — работали.

Взрывали неподатливую, каменистую землю, долбили ее кирками, засыпая нередко лунки привезенной с другой части острова землей, ведрами и в железных бочках таскали из речушки воду, чтобы напоить первые ростки. Скептики ехидно улыбались: мол, посмотрим, что из этого выйдет и на сколько хватит их энтузиазма. Но пример первых позвал в дорогу новые отряды. И они, едва высадившись с паромов на длинный дощатый пирс Нуэва-Хероны, тут же принимались за дело. Через несколько месяцев комсомол рапортовал: «Есть первая тысяча кабальерий[3 - Кабальерия — мера площади; равна 13,4 гектара.] цитрусовых посадок!»

Сейчас, слушая рассказы тех, что были тогда первыми, невольно вспоминаешь нашу целину. Тот же порыв, та же решимость, то же мужество и та же высокая гражданская сознательность. Впрочем, многие кубинцы, знающие историю нашей страны, тоже называют себя целинниками. Заслуженно называют — имеют право.

Лайда Адан — сейчас она секретарь регионального комитета Коммунистической партии Пиноса — тогда была совсем юной, семнадцати лет. Вместе со своими подругами с текстильной фабрики под Гаваной она одной из первых приехала на Пинос в составе батальона «Стальные девушки» — ничего не поделаешь, любили в те годы хлесткие названия! Поручили им выхаживать саженцы: хрупкий зеленый росток, едва проклюнувшийся из семени, набирал силу в специальном пластиковом пакете с хорошо обогащенной землей.

Миллионы таких пакетов были на их попечении, и в каждом — робкая еще жизнь. Значит, проследи, чтоб вездесущий сорняк не забил будущее дерево, полей его, убери от жгучего солнца, обрежь боковые побеги, мешающие росту, аккуратно взрыхли землю. Дня не всегда хватало — на тропической жаре особенно не побегаешь, поэтому нередко оставались в поле до позднего вечера. А потом, наскоро перекусив, мчались в школу, благо она была неподалеку, в соседних палатках.

Так они жили. И радовались, как дети, когда их саженцы из питомника переносили в грунт. Радовались делу и дружбе, сплотившей их. Учились, несмотря ни на что. Лайда заочно окончила агрономический факультет Гаванского университета и вскоре была назначена командиром их «девчоночьего батальона». А когда его как выполнившего свой долг расформировали, пригласили работать в провинциальный комитет партии. Теперь она одна из его руководителей.

Как и прежде, одета в куртку и брюки защитного цвета — очень ее костюм напоминает форму наших студенческих строительных отрядов. Темноволосая, с большими черными глазами и правильными чертами лица, она и поныне порывиста в движениях, категорична в словах. «Думали девушки тогда о маникюре?»— «Нет. О том, чтобы выспаться думали». — «А свадьбы были?» — «Нет. Ребята и девушки жили и работали вначале в разных местах. Потом исправили эту глупость». И все в таком же духе…

Кабинет Лайды скромен: полки с книгами, на тумбочке — газеты и журналы, радиоприемник, на стене — портрет Че Гевары. Часто звонит телефон, открываются двери, а она, увлекшись рассказом о тех памятных днях, словно не замечает ничего этого. И лишь в самом конце, желая убедить окончательно в величии сделанного, сыплет цифрами: до революции на Пиносе было всего 11 тысяч жителей, а сейчас — свыше 42 тысяч, обрабатывалось всего два процента земель, сейчас — почти половина, было 60 километров дорог, стало около 800, раньше четыре врача приходилось на всех, теперь построены три госпиталя, около десятка поликлиник, станция «Скорой помощи», «банк крови» для чрезвычайных случаев и многое другое.

— В общем, мы свое дело сделали, — улыбаясь, говорит Лайда. — Конечно, не только мы, но и те, кто возводил дома и плотины, строил заводы и фабрики, школы и больницы.

Да, остров зазеленел сплошным садом. Но посадить — это еще не значит вырастить: деревья требуют ухода. Не будет его — самоотверженные усилия тысяч людей погибнут под напором сорняков и стихии. Так вновь возникла потребность в рабочих руках. И это естественно, потому что созидание — как цепная реакция.

Выход был подсказан самой жизнью: начать строительство школ-интернатов для старшеклассников, которые совмещали бы учебу с ежедневным трех-четырехчасовым трудом в поле. В просторечии их называют «секундариа» — школа второй ступени. Глубинный смысл этой идеи — не только помощь молодого поколения развивающемуся сельскому хозяйству страны (кстати, такие школы строятся по всей Кубе), но и стремление соединить теорию с практикой, привить чувство хозяина своей земли, украшенной садами.

Но школы не вырастают в чистом поле сами собой — нужна строительная индустрия, нужны люди, а для них — жилье и все остальное, необходимое для нормальной жизни. В Нуэва-Хероне, насчитывавшей тогда всего пять с половиной тысяч человек, ничего этого не было. Действительно, цепная реакция…

Завод железобетонных конструкций — ныне одно из крупнейших предприятий острова. Средний возраст его рабочих и инженеров — двадцать три года. Большинство из них приехало сюда после службы в армии, чтобы помочь возрождению острова. Они сами строили свой завод, он и выпускает те самые панели для школ и жилых домов, без которых был бы невозможен нынешний облик Пиноса.

А директор завода Феликс Бель — он ненамного старше остальных — недоволен: медленно отстраивается город, невысока еще производительность труда на самом предприятии и на стройках. Выход он видит в организации строительного техникума, где молодые рабочие могли бы повысить свою квалификацию, и в улучшении механизации и автоматизации завода. И тут же добавляет:

— Я понимаю: не всё сразу. Но знали бы вы, какие это хорошие ребята — башковитые, хваткие, работящие! Им бы опыта и знаний побольше — цены бы таким ребятам не было.

По-моему, им уже сейчас нет цены — новый город тому свидетельство. На острове, где еще недавно было всего 192 пригодных для жилья домика, их руками построено около трех тысяч современных жилых домов со всеми удобствами. В Нуэва-Хероне поднялись целые кварталы, не уступающие по своей красоте и столичным. Появились десятки детских садов и яслей, кафе, парикмахерских, филиал Академии наук Кубы, метеорологическая станция, телебашня. И конечно же, совершенно новые заводы и школы.

Когда едешь все по той же дороге к заливу Сигуаней и к отелю «Колони», не перестаешь вертеть головой по сторонам — то тут, то там мелькают таблички с названиями школ. Как правило, их имена выбирают сами учащиеся, и соображения при этом высказываются самые неожиданные. Помню, я долго пытался узнать у ребят, почему их школа носит имя Николая Коперника. Чего только мне не говорили! «Коперник выше Колумба, — утверждала девятиклассница Нильда Перес. — Он своей теорией перевернул представление о мире, а испанец был малограмотный путешественник, который случайно открыл Америку. Мы тоже хотим дать миру новые открытия и потому выбрали его имя — как стимул».

Около тридцати белостенных школ уже «вписались» в зеленое кружево Пиноса. Построены все они по типовому проекту, и занимается в каждой по 500 человек. Но до чего же разумный этот проект! Учтены особенности тропического климата: школы стоят на возвышенностях и ветер с моря всегда в душный день принесет желанную прохладу — стоит лишь открыть жалюзи на окнах. Прохладно — закрой их.

В одном из корпусов идут только занятия. В соседнем, одноэтажном, — столовая. За ней — два общежития: для ребят и для девочек отдельно. И повсюду цветы. За ними следят особенно тщательно — между школами идет постоянное соревнование за право называться самой красивой и уютной. Тут уж никто не побежит на клумбу, не сорвет своей подруге розу или гладиолус, как бы ему этого ни хотелось. А чтобы мяч случайно не сломал цветок, спортивные площадки отнесены подальше.

Вокруг каждого школьного городка, как на вечерней поверке, ровными рядами выстроились поднявшиеся до самого горизонта цитрусовые деревья. В основном апельсиновые и грейпфрутовые; их кубинцы называют торонхой. Свыше тысячи гектаров плантаций, за которыми ухаживают ученики в те четыре рабочих часа, что отводятся ежедневно расписанием, полностью на их попечении. Большая часть этих садов уже плодоносит, а с Пиноса отправляются во многие страны мира десятки тысяч тонн даров этой возрожденной земли.

Через несколько лет на острове будет 80 таких школ — 40 тысяч учащихся. И тружеников одновременно. Появятся, естественно, и новые водохранилища, и дороги, и кварталы жилых домов. Решено также открыть здесь филиал агрономического факультета Гаванского университета.

Словом, решается проблема не только рабочих рук, но и трудовой закалки тысяч молодых людей, становления характера нового человека. А опыт самостоятельной работы — лучшая школа воспитания. Сегодняшний Пинос — это поистине новое сокровище, открытое революцией. Реальное сокровище, которое служит людям. А о тех призрачных богатствах, оставленных здесь когда-то пиратами, нынешние молодые хозяева острова вспоминают разве что в минуты отдыха на причудливых его берегах.

Да, быстро летит время. Часто, оглядываясь на пройденные годы, мы произносим эти слова. Но, право же, не часто задумываемся над тем, что скорость времени задают люди. Скорость XX века, исходящую из наших замечательных планов. И на Пиносе это быстротекущее время напоминает о себе в полный голос.

Представление о «кубинской целине» только как о главной цитрусовой зоне страны уже нуждается в некоторой коррекции. В четко выполненный макет учебного пособия по садоводству — так выглядит Пинос с воздуха, из иллюминатора самолета — повсюду вкраплены трубы промышленных предприятий, выросших за весьма короткое время. Это не какие-нибудь кустарные цеха, а солидные заводы, работающие на нужды всей страны и даже поставляющие свою продукцию на экспорт.

Скажем, для переработки тех же цитрусовых построен современный консервный завод и крупнейший на Кубе холодильник. В ближайшие годы появятся еще несколько таких же предприятий, которые будут выпускать не только соки, но и различное варенье и компоты из мандаринов, апельсинов, грейпфрутов и тамаринго. Большая часть этой продукции предусмотрена для продажи в другие страны, в том числе в Советский Союз, который станет основным покупателем кубинских цитрусовых.

На рыбном комбинате, уютно расположившемся на берегу одной из речушек, объяснения мне давал начальник цеха по обработке лангустов Апелио Гонсалес. Он молод, совсем недавно вернулся из армии и, как бывший военный, говорит лаконично и четко, но со знанием дела. Когда-то вместе с отцом он сам промышлял лангусту в рыболовецком кооперативе неподалеку от города Матансас, там же работал в цехе по их разделке. Так что не впервые он здесь столкнулся с этими редкими обитателями теплых морей, которые за год вырастают всего на пять-шесть сантиметров, хотя к пяти-шести годам вес их достигает полукилограмма.

— Вот этих усатых великанов, — с улыбкой говорит Апелио, показывая на еще живых лангустов, плавающих в огромном железобетонном бассейне, — привезли сегодня. Сегодня же мы готовы будем отправить их во Францию, Испанию, Италию, Японию или Канаду.

Завод этот совсем новый, производство полностью механизировано и автоматизировано. По четыре — шесть тонн лангустов или креветок в день способны выпускать его цеха и принимать холодильники. Но есть еще и рыбный цех, продукция которого идет для нужд страны. Чиерна, агуха — рыба-игла, бонито — полосатый тунец, вьяхайба и другие экзотические породы рыб тропических морей здесь консервируются, вялятся, жарятся и отправляются на «большой остров».

…Недавно проложенное широкое шоссе к заводу по обработке каолина идет мимо все тех же бесконечных плантаций грейпфрутов и молодых посадок манговых деревьев. Легкий бриз не дает прохлады — духота плотной массой висит в воздухе, а безмолвно-величавое море напоминает огромное зеркало, отражающее солнце. Тишина, покой — почти идиллия. И лишь желтый дымок из труб завода возвращает к реальности — живая действительность предстает перед глазами во всей своей полноте.

А за воротами завода и вовсе окунаешься в рабочие будни, на какое-то время забывая о красоте возделанной земли. Здесь привычный шум, грохот оборудования, беспрерывный поток тяжелых грузовиков, груженных каолином — фарфоровой землей. Пройдя сложный процесс переработки, она примет свой привычный светло-стальной цвет и станет исходным сырьем для многих предприятий Кубы, выпускающих кафель и фаянс, огнеупорные и парфюмерные изделия, бумагу, шину, керамику и многое другое.

— Наш завод существует около пятнадцати лет, — рассказывает его директор Рафаэль Маитин. — Построен он по предложению легендарного Эрнесто Че Гевары в его бытность министром экономики. Тогда нам планировалось производство 24 тонн каолина в сутки, и это поначалу было нелегким делом. Сейчас мы даем в среднем 75 тонн в сутки и не считаем это пределом возможного.

Рост в три с лишним раза — заметный рост. Конечно, опыт и мастерство рабочих, инженеров и техников сыграли свою роль, но есть и еще более веские основания — новое технологическое оборудование чехословацкого производства. Не первый год поступает оно сюда, вытесняя старое, а планы расширения завода рождают все новые потребности. На заводе ждут очередную партию машин из Советского Союза, которые еще больше увеличат мощность предприятия.

— Да и рудник нам близ Демахагуа трудно узнать, — вступает в разговор главный инженер завода Мельикадес Акоста. — Сейчас там столько техники — экскаваторов, бульдозеров и самосвалов, — сколько было, наверное, еще недавно на всем Пиносе. Они отлично трудятся в условиях тропиков, и проблемы нехватки сырья у нас ни разу не возникало.

Каолин — одно из богатств Кубы, открытое советскими геологами. Разработка каолина позволила не только отказаться от импорта этого столь необходимого и дорогостоящего сырья, но и поставлять его во многие страны.

Однако суда, отправляющиеся с Пиноса, увозят еще один минерал, составляющий гордость острова, — редкой красоты белый и розовый мрамор. Запасы его и по сей день огромны, хотя разработка ведется уже несколько десятилетий. Но только после победы революции добыча мрамора была поставлена на промышленную основу и возросла в восемь раз.

Карьер начинается сразу же за городскими домами, у подножия невысоких лысоватых гор Сьерра-де-Касас. Скрежет тросов, которыми режут скалы, грохот отбойных молотков слышны далеко окрест, а вблизи их говорить и вовсе невозможно. Альфредо Сото, руководитель одной из бригад, стараясь перекрыть шум, кричит мне в самое ухо:

— Наш мрамор не хуже знаменитого каррарского в Италии, а может, в чем-то и лучше — в нем нет железа, и он не окисляется с годами от влажности. Скоро и шум этот кончится — мы получили советские дисковые фрезы, которые и производительнее и работают намного тише.

Неподалеку от нас рабочие перфораторами пробивают отверстия для закладки динамита — взрыв должен отделить кусок скалы от монолита. До революции это был поистине каторжный труд: в тело горы вручную вгоняли стальные штыри и громадными кувалдами откалывали куски породы. Сейчас длинная стальная нить, которая приводится в движение электромотором, обтягивает вокруг отдельный кариатид и распиливает его на равные квадраты, пригодные для транспортировки. Затем уже в Гаване их «нарежут» тонкими плитами и отшлифуют на специальных машинах — мрамор для облицовки готов, он красив и долговечен.

Признаться, я даже не поверил вначале, когда Альфредо сказал, что за час работы удается распилить всего полтора сантиметра, а на отсечение большой плиты от куска скалы уходит месяц-полтора. Но чуть позже на небольшом заводе неподалеку от карьера, где распиливают на узкие и тонкие плитки сравнительно маленькие блоки, мне вновь назвали те же полтора сантиметра. И с надеждой на резкое ускорение процесса добычи и обработки мрамора говорили о новых машинах, поступивших из Советского Союза.

И вновь бежит гладко уложенная лента шоссе, а духота рождает миражи, которые при приближении тут же исчезают. Сады обступают дорогу, берут ее в плен и выпускают у самого города, где бьется напряженный пульс рождающейся индустрии. Это новое, промышленное обличье еще недавно пустынного острова ему тоже к лицу. Так что коррекция, которую внесло время, весьма существенная.

Такой он сегодня, бывший пиратский Пинос. Я люблю бывать на нем и невольно всякий раз сравниваю с другими островами Карибского моря, чья история очень похожа на его прошлое. Но какая же разница в их настоящем! Социализм, который строит братская Куба, действительно преобразил Пинос. И вновь на память приходят слова, сказанные мне в одном из интервью товарищем Фиделем Кастро:

«Очень редко удается увидеть, как большие мечты воплощаются в жизнь. Нам здорово повезло: мы с абсолютной уверенностью можем сказать, что Пинос, который в недалеком будущем получит имя Острова молодости, является для нашей революции мечтой, ставшей действительностью».

До новой встречи, романтический остров в бирюзовой оправе вод, плывущий в прекрасное завтра. До новой встречи…






Фотоиллюстрации


Величественные католические соборы Порт-оф-Спейна, столицы Тринидада и Тобаго.


Улицы, бульвары Порт-оф-Спейна.


Этих красавцев павлинов можно встретить на самых оживленных улицах столицы Тринидада и Тобаго.


Остров Тобаго, где почти каждый дом — гостиница для туристов.


Центральная улица Бриджтауна, столицы Барбадоса, целиком оккупирована магазинами и конторами банков.


Порт Бриджтауна находится в самом центре города, рядом с мостом, соединяющим обе части города.


Уличные музыканты и ряженые — частое зрелище на Барбадосе.


Продавец сувениров. Их можно встретить повсюду.


Первая обитель католических священников и миссионеров, осваивавших Кюрасао.


Улица Виллемстада.


Деревянные дома — отличительная черта Парамарибо, столицы Суринама.


Старая торговка.


Раскидистые кроны деревьев — единственное спасение в жаркий день в Парамарибо.


Кингстон. Ямайка.


Отель в курортной зоне Ямайки.


Продавец рыбы.


Ямайский крестьянин.


Девочка с острова Ямайка.


На острове Пинос, где еще недавно не было ни одной школы, сейчас уже действует филиал Академии наук Кубы.


Ее зовут Эсперанса. Она учительница в одной из новых школ.


Остров Пинос, школа-интернат. Здесь ученики старших классов каждый день по четыре часа работают на плантациях цитрусовых.



Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.com: https://royallib.com

Оставить отзыв о книге: https://royallib.com/comment/vernikov_vladimir/tropoy_flibusterov.html

Все книги автора: https://royallib.com/author/vernikov_vladimir.html



notes

Примечания



1

Баррель — около 159 литров.



2

Два барбадосских доллара примерно равны одному доллару США.



3

Кабальерия — мера площади; равна 13,4 гектара.

