Вечернее купание

    В Одессе, родном городе Ивана Лазаревича, любили каверзные вопросы: «А ты хочешь стать лёдчиком?» – представители этой профессии развозили лёд на тележке, но её название звучало на слух весьма представительно.

    Ваня хотел быть летчиком, как папа, и не только, еще моряком, танкистом и даже каким-нибудь животным, китом, например, или морским змеем, почему нет. Наверное, с тех пор, как отец, в 70-е испытывавший экранолет ВВА-14, познакомил маленького Ваню Лазаревича с Робертом Бартини.  Роберт Людвигович мог быть авиаконструктором только в стране мечтателей, в СССР. У себя на старой  родине, в Италии, он, скорее всего, трудился бы фокусником в цирке. Неизвестно, получил ли он вообще инженерное образование, по крайней мере, сам чертежи не делал, однако был техновизионером высокого уровня. А еще был он создателем гипотетического «мира Бартини», в котором помимо трех пространственных координат, имеются еще три временные. 

    Ване Лазаревичу было лишь семь, когда папа случайно встретил Бартини на Французском бульваре. Конечно, запомнилось то, что у Роберта Людвиговича очень странный взгляд. Это потому что не сужаются зрачки, затем объяснил папа. А Ваня тогда подумал – как у морского змея. Отложились в памяти и другие слова змея-конструктора, хотя никакого особого значения мальчишка им тогда не придал…

    «Мы можем быть кем-то еще, – говорил Бартини, обращаясь, конечно, не к  Ване, а к своему другу Аркадию, но поглядывая и на мальчика пронзительным змеиным взглядом. – Кем-то, с другой судьбой. Каждую секунду мы выбираем новый путь, но и старый путь не исчезает насовсем. И мы можем вернуться на него снова, в какой-то точке, в некий момент. Даже если мы сошли с него сто миллионов лет назад. Этим и объясняется, что любая тварь несет набор генов, большинство из которых будто не надобно, а на самом деле – это запаска для другого варианта пути...»

    «А-а, гены… У меня Генка есть приятель, надо будет ему рассказать, пока он в крокодила не превратился», – отозвался Ваня, вызвав ржание взрослых.

    «Роберт, мы тебя заждались», – окликнули приятные дамы, которыми змей-конструктор всегда был окружен.

    «Ну, будь здоров, Аркадий. Еще полетаем».

    Бартини пожал руку Ваниному отцу, поцеловал Ваню в макушку – впечатлительному мальчику показалось в этот момент, что у него по позвоночнику проползла змейка – и пошел по бульвару, прямая спина, гордый профиль, ноль-внимания на щебет дам.

    Собственно и без всякого Роберта Людвиговича Ваня Лазаревич обладал очень неплохим воображением.  Однако змеиный взгляд Бартини что-то изменил.  Ваня мог представить себя, к примеру, пилотом, сорвавшимся в штопор и сжимать ложку, как ручку управления самолетом, а потом, «выйдя из штопора», утирать настоящий пот со лба. Или китом. Будто завис он в синей толще воды, которая доносит до него звуки далеких товарищей по мокрому царству, которых он никогда не увидит, принося шепоты и звуки всего могучего тела океана, от его ложа, скрытого в давящем мраке, до бурной поверхности.  Или вообще чудищем – тем самым морским змеем. Что, не такая уж мерзкая тварь, а как он орудует хвостом, виртуоз, покруче чем Ойстрах смычком. Погружение в выдумку длится минут пять-семь, а потом…

    «Алё, товарищ лейтенант, пора на ужин».

    И что видит лейтенант морской пехоты, что он чувствует своей кожей, перенесясь из прохладных океанских глубин на свое место? Что он в Африке, выполняет, как говорят, интернациональный долг. А если без высоких слов, то защищает свою страну на дальних подступах. Лучше это, чем то, что пришлось отцам и дедам – под Ленинградом, Москвой и Одессой.

    Температура, как в закупоренной кухне, где на газе стоит еще кастрюля с супом и кофейник, теплую воду шибко могучий дизель-генератор дает раз в сутки на полчаса и вдобавок скучно.

    Так, отчет дописан, журнал заполнен, ужин съеден, до отбоя далеко. Можно, конечно, перечитать подборку  «Вокруг света» – так ведь уже всю запомнил – или просуммировать интересные идеи из «Техники-Молодежи» за этот год. Дирижабль там из алмазной пленки с тринадцатью пропеллерами. Подводный город, где живут граждане с искусственными жабрами. Экраноплан с футбольное поле, такой, что и до Америки гостинцы довезет. Но дирижабль постепенно превращается в какой-то дурижопль,  потом в  Анастасию Федоровну, которая лечила ему болезнь немытых рук как раз в тот год, когда он поступил в военное училище. Она была докторшей со светло-рыжим «хвостиком» и, по совместительству, первой неразделенной любовью Лазаревича (может, если бы хворь оказалась другой, то и любовь была бы разделена, а как можно полюбить человека, у которого анализ кала нехороший?).

    Вообще, если на дворе минус тридцать или даже минус двадцать – то побегал по морозцу и фантазия будет рисовать, как бы попить чайку тепленького, с сахаром. А здесь ты сидишь на одном месте, на дворе духота вообще невыносимая и потому начинаешь прорисовывать своим воображением что-то совсем ненужное. Будто докторша Настя наклоняется к тебе, чтобы послушать стетоскопом; ты чувствуешь, как её дыхание встречается с твоей кожей, а на своем лице ощущаешь прядь ее волос да так отчетливо – фиалками пахнут; ты еще говоришь «доктор, я в коме» и она делает тебе искусственное дыхание  «рот-в-рот»…

    Почему, зачем у него такое яркое выпуклое воображение?  Долой, баста! До отбоя еще час, всякая мыслимая и немыслимая работа закончена, как и подготовка личного состава,  подчиненные тихо-мирно играют в шашки-шахматы или стоят на КПП, читать все равно нечего. 

    Зафиксировав отсутствие  старших офицеров, Лазаревич подхватил маску и ласты, пустился к морскому берегу через известную немногим дырку в заборе. И единственной пока неприятностью стало то, что на береговом склоне разок поскользнулся и преодолел пару десятков метров на салазках типа задница. Хорошо, хоть «хабэ» не порваны, значит, прямо на себе их и простирнет.

    Лейтенант почти с разбега  в Атлантику сиганул, только успел кеды на ласты поменять. Здорово, мать вашу, солнышко садится, вода полна ультрамарина, небеса – торжественно-синие  с фиолетовыми полосами. Вода же ласковая-ласковая, как ручки докторши Насти.

    Лазаревич отплыл метров на двадцать от берега, а глубина тут нарастает быстро, нырнул за морскими диковинами – у него с собой широкий такой ножик, почти мачете – подкопать там коралл или раковинку отрыть. Надеялся, между прочим, жемчужинку для будущей невесты найти; кто знает, может докторша Настя со своим кабаном разведется. Да и вообще, в коллекции явно не хватает ежика-спондилюса  и звездочки-ангарии… А потом почувствовал – кто-то над ним. Кто?

    Я из Одессы – здрасьте.  Детишки, вы не перепутали песочницу? Если нет, то это диверсанты.

    Но воздуха у него в легких немного  осталось – едва ли еще минуту под водой продержится. Как-то укрылся за напластованием роговых кораллов, но тут повезло. Один из визитеров проплыл над ним, пара метров расстояние: на вид боевой пловец, здоровый лось, точнее тюлень, американец или юаровец, изолирующий дыхательный аппарат, резиновые мешки – должно быть, с оружием и взрывчаткой; однако в руках ничего похожего на советский АПС[1], только пятиствольный HK P11. В области подводного огнестрела враги пока отсталые. 

    Что ж, товарищ подполковник, я вам потом расскажу, как всё было, если сумею.  Морская пехота дрейфить не имеет права, иначе какая ж она черная смерть для супостата?  

    Лазаревич на политинформациях обычно клевал носом, но результаты работы западных спецслужб в Анголе и Мозамбике видел воочию: куча людей от мала до велика – без рук, без ног. А еще он запомнил фотку из книжки про вымирающих животных, да как у него это обычно происходило, ярко и выпукло – пирамиду смерти из бизоньих черепов. Это янки настреляли, чтобы индейчикам жратвы не осталось, и чтоб они вслед за бизонами – на тот свет. И голубку странствующую из той же книжки, которую те же янки истребляли сотнями миллионами вообще ни за что ни про что.

    А вот тебе за голубку сизокрылую и черную девчонку без ножки. Лазаревич нанес «торпедный» удар: резко толкнулся в сторону ближайшего диверсанта, сорвал ему легочный автомат вместе с маской и одним ударом, ножом в горло, отправил  к русалкам.  Если точнее, поставил на якорь под пластину роговых кораллов, чтобы сразу своих не перепугал. А сам начал всплывать.

    Это он, похоже, последнего из вражеской диверсионной группы оприходовал – впереди как раз замаячили  четыре резиновые головы,  саламандры с виду. Сейчас на бережок пошлепают. Похоже, именно такие «саламандры» уже устроили вечеринку в порту Намиб с поджогом складов горючки и подрывом наших судов, «Капитана Чиркова» и «Капитана Вислобокова».

    Что ж, супостаты любят счета выписывать, а вот и мы им квитанцию пришлем. Лазаревич поднырнул и одну «саламандру» снизу за ногу уцепил. Долго вражеский боец не мучился и шепнуть ничего по «Аквакому» не успел, лейтенант ему мигом лезвие под лопатку сунул. А передний диверсант уже урез воды пересек и сразу стал доставать из резинового мешка оружие.  Когда он в бесшумный «Грендел»  обойму ставил, Лазаревич опередил на выходе из волн морских двух остальных диверсантов.  И при том руки как следует расправил. Одному попал по горлу лезвием, другому ребром ладони по шее.  И кубарем вперед. 

    Ухватив переднего диверсанта за щиколотки, опрокинул на землю. Тот резво, как подброшенный пружинкой, вскочил на ноги, вот чёрт нерусский, но ствол его «Грендела» уже был в руках у лейтенанта. Потом случился выстрел, похожий на пшиканье – и брызнув кровью, незваный гость улегся окончательно; сам виноват, зачем давить на курок, если можно в себя попасть?  А Лазаревича атаковал последний диверс – видимо, отдышавшись после пропущенного тычка в горло. Прыгнул, как водится у крутых парней, ногой вперед,  Чак Норрис этакий, я-а! Но Лазаревич пропустил его над собой, заодно резанув лезвием по паху, и отключил двумя хорошими ударами в череп тем самым «Гренделом». Говно нестойкое, а не оружие – разлетелся на куски. Это вам не киношку про Рэмбо снимать, где достаточно пластмассовых стрелялок и картонных русских.

    Оглянувшись на воду, лейтенант увидел несколько пузырьков – похоже, от погружения тела. Значит, был еще один и сейчас он отваливает. Недолго думая, Лазаревич двинулся вдогонку. «Не долго думая» – эти ключевые слова часто подходили к его деяниям, в том числе по мнению старших офицеров.

    Не отстает поначалу лейтенант, потому что здесь еще неглубоко и диверсанта он видит. Но метров через пятьдесят теряет  «заднюю полусферу» врага из виду, и пузырьков от того нет – ребризер их не дает.  У преследователя только дыхательная трубка и маска, несколько раз Лазаревич ныряет, но видимость при заходе солнца не очень, и он как будто насовсем распрощался с целью.

    К югу от главного фарватера лежал на дне затонувший сейнер, его топ-мачта из-под воды торчала словно нога утопленника – типа привет от подводного царства.