Юрий ВИННИЧУК

ХИ-ХИ-И!

    Было мне, лапочка, лет пятнадцать, а брату Максу шесть, когда наш папаня выиграл в вечное пользование деревянную усадебку, единственным неудобством которой было то, что в ней можно было только лежать и находилась она на глубине двух метров под землей. А устроил он себе путешествие в лучший мир таким образом, что упал в подпитии с мостка в ручей, где и воды-то было лягушке по колено. Так удачно сковырнуться с мостка, может, папке кто-то и помог, но нам про это ничего не известно.

    Правда, в тот вечер матушка велела нам с братиком перетянуть мостик веревочкой и чуть-чуть подпилить перильца. Но не объяснила, для чего, так что я до сих пор теряюсь в догадках. Когда же поутру нашли труп, то веревочки, понятно, уже не было.

    Матушка сразу в плач:

    — Ой горе же мне! Ой горе-горемычное! На кого же ты нас оставил?

    Да грех было роптать, потому что оставил он нашу маменьку в нехилых руках ее кавалеров, которые еще при жизни папаши вытоптали к нам стежку-дорожку и платили неплохие денежки, отдавая должное маменькиным прелестям.

    На это время мамка нас выгоняла из хаты, но и мы были не пальцем деланы и, подкравшись к окошку, самым лучшим образом наблюдали. Младшенького я подымал на руки, чтобы и он поглядел, как там у нашей мамани гопки идут с дядькой в постели.

    Всех ее гостей мы хорошо знали на вид и всегда учтиво с ними здоровались, очень их любили и уважали, они же приносили нам конфетки, да и другие сладости.

    Одного только вертопраха мы терпеть не могли. Это был такой пузатый кабанище, что еле в хату втискивался. Так он, чтобы не повредить нашу мамашу, не на нее влазил, а клал ее сверху. Так что, бывало, бедная наша маманя скачут да скачут, уже сплошным потом покрылись, а он лежит, как колода, да и сопит только.

    Ах ты гадина, вот ты как! Надо бы нам и тебя поскакать! Перед самым его приходом взяли да и перцу щедро посыпали в постель под простынку. А сами притаились под окном и ждем.

    Приходит наш голубчик и сейчас же с матушкой пораздевались да и бух в постельку. Вот мамка начала свою работу, а он — хочешь не хочешь — ну и тернет задком, а перец ему туда. Эх, как стал он кидаться да подбрасываться, так что мамуля наши, как воробушек, взлетали то вверх, то стремительно вниз гопкались. Так что мы уж забоялись, как бы не гопнулась она на пол! Но Бог миловал. Зато же наш кабанчик после той скачки беспрерывно сахарницу свою чесал. И одевается уже, чертова задница, а все чухается!

    А то как-то наш дедуня под окном нас застукали, да как рявкнут:

    — Это чего вы тут, архаровцы, делаете, га?

    Мы же ему:

    — Цыцьте, дедушка! Клиента вспугнете!

    — Какого, к черту, клиента?

    — А идите-ка только гляньте!

    И с тех пор и дедуня наш зачастили под окна. Все, бывало, нам наказывают:

    — Смотрите не забудьте и меня покликать, когда там эти… А то возьму лом да ноги поперешибаю! Ишь, лоботрясы!

    Не минуло и году после батиной смерти, а наша мамуля съездилась вконец. Куда и кавалеры попропадали — как ветром сдуло.

    Как назло, еще и с дедом приключение. Дедуня, слышь, занимались тем, что проверяли соседские курятники. Они во всем любили порядок.

    — Я, — говорит, — чужого не беру, а беру лишнее. Вот как начну курей считать, вижу — непарный расчет, то и говорю себе: не будет пары — съедят татары. И забираю одну курку. А как насчитаю парное число, то уже одну возьмешь — пару разобьешь. Беру две.

    В один несчастный день зацапали было нашего дедуню в курятнике, именно когда они парной курочке головоньку скручивали. Дедуня, конечно, пробовали объяснить, что его деятельность направлена исключительно на пользу государства, но палки на эти апелляции не прореагировали и исправно пересчитали парность дедовых ребер. Так что ни у кого уже сомнений не осталось, что дед лишнего ребра не имел.

    После этих хлопот покойник с кровати уже не вставали. А нам же было хорошо известно, что порода наша живучее кошачьей и дедуне бог знает сколько еще лет валяться в кровати, пока надумают богу душу отдать. А так как это было нам и не совсем кстати, то и не очень-то и жалели, когда как-то ночью дедуня задохнулись под периной, которой накрылись с головой.

    А чтобы та перина не сползла и наши дедунечка, не дай боже, не застудились, мы с мамулькой сели сверху.

    Покойник и кашлянуть не сумел — наша матушка была уже на ту пору дебеленькой дамочкой, и, хоть имела гузно в добрых два обхвата, всё равно, должно быть, ей порядком дедунина головка натерла, а особенно его длинный с горбинкой нос.

    И вот как дедуня, царство им небесное, гекнулись, то остались мы на бобах. Патент на бесшумное проникновенье в курятники утратил свою актуальность с того времени, как его авторство стало известно всем, кого он обслуживал. То и не странно, что наша матушка как-то и говорит:

    — Ну, вы уже повырастали, пора и за дело браться. Не собираюсь я дармоедов держать.

    А что это пресвятая правдушка, мы уже по дедуне убедились, и чтобы обеспечить себя от разных неожиданностей, на которые наша мама была очень прыткая, занялись мы совершенно пристойным делом: где что не так или же не там, где след, лежало, сразу волокли в хату.

    Маленький Макс был на удивление собразительным мальчиком, но уж слишком крикливым. Как-то меня это его верещанье так допекло, что я не стерпел:

    — Цыц, — говорю, — а то ухо отрежу!

    Куда там, не перестает. Я своего братика очень любил, но обещанку держать надо. Вот беру я ножик, чик-чирик — и уха нет.

    Макс мигом замолк, куда и слезы подевались. То лилось, как из трубы, а то как корова слизала. Смотрит на меня, глаза выпучил, рот раззявил, а из уха тихо-тихонько дзюрр да дзюрр…

    — Дурак, — не выдержал я, — хоть бы рукой прикрыл!

    А он ни гу-гу. Стоит как вкопанный. Долго бы это тянулось, но тут выходит мама и спрашивает:

    — Что это такое случилось, чего он не плачет? То визжал, как недорезанный, а то замолчал — и ни звука. Что ты ему сделал?

    — Да ничего. Вот только ухо отчекрыжил, чересчур уж он заходился.

    — А ты хоть помыл ему ухо-то перед тем, как отчекрыжить?

    — Нет. А что?

    — А то, что мог инфекцию занести. Господи, что мне с вами делать? Никогда у старших не спросят, все сами решают. Иди, Макс, в хату. Залеплю тебе рану тестом. Да ты смотри, как оно сочит! Хоть бы рукой прикрыл, что ли, а то вылупил зенки, как жаба!

    То ухо я спрятал в спичечный коробочек, выложив его ватой, и Макс уж с ним не расставался. Его ухо не на шутку стало предметом зависти всех уличных проказников, даже из пригорода приходила детвора хоть одним глазком глянуть. А Макс с гордостью показывал свое ухо и объяснял:

    — Это Володька меня отрезал, когда я кричал, как недорезанный.

    И тогда все обращали на меня свои взоры, полные почтения и зависти: вот это брательник — первый класс!

    По счастью, я сразу сориентировался, что на демонстрации отнятого органа можно неплохо заработать, и начал брать с каждого зрителя пятачок. И только в самых редких случаях, когда зритель был слишком маленьким, чтобы владеть собственным финансовым депозитом, плата заменялась какими-нибудь ценными предметами. Это могли быть цветные стеклышки, пуговички, дохлая мышь, какой-нибудь чудесный жучок или даже конфетка.

    Мама не могла нами нарадоваться:

    — Я всегда говорила: в вас играет моя кровь.

    Про кровь нашего папочки она никогда не вспоминала, поскольку и сама хорошенько не знала, кто из множества ее кавалеров мог быть нашим папой.

    Но всему приходит конец. Когда иссякли охотники любоваться отрезанным ухом, наш гешефт заглох. Бедолага Макс не мог этого пережить. Он со слезами на глазах умолял меня, чтобы я отрезал ему другое ухо, но я хорошо понимал, что это едва ли по второму разу кого-нибудь заинтересует.

    И тогда мы начали думать, что бы такое у Макса еще отрезать. Долго мы думали, пока наконец Макс не сообщил с таинственным видом, что у него есть одна странная штучка, которая ему совсем не нужна, и он бы с радостью ее лишился. Но когда он показал эту штучку, то я не захотел брать на себя тяжкого греха.

    — Макс, — сказал я, — ты еще слишком мал и не можешь правильно оценить стоимость этой штучки. Но когда подрастешь, она тебе когда-нибудь будет очень нужна.

    Словом, хочешь не хочешь, а пришлось нам искать другой заработок.

    В ту самую пору забрел на наш двор пьяница и уснул, а наша свинья подкралась и перекусила ему горло. А так как она, как редко какая свинья, скупой не была, то еще и кабанчика позвала и давай себе лакомиться.

    Услышав слишком громкое хрюканье и чавканье, выбежали мы с матушкой и отогнали шалунов. Но было слишком поздно, пьянчужка отошел в лучший мир. И тут седую головоньку нашей мамочки посетила смелая мысль: чтобы добро не пропадало и пока еще мясцо не завонялось, напечь из останков этого пьяницы шницелей.

    Недолго думая, затащили мы его в подвал и живо раскроили от сиськи до письки. Поскольку кожа уже была попорчена, мы ее закопали, а мясо, отделив от костей, пропустили через мясорубку.

    На следующий день над дверью нашего дома красовалась вывеска:

    Несравненной Лолитой, конечно, была наша мама. Она обзавелась черным кудрявым париком и совсем неплохо выглядела, хоть ее формы уже не могли сдержать никакие резинки и корсеты.

    Таким образом, наша работа состояла в том, чтобы кормить ночующих самыми разнообразными мясными деликатесами, щедро приправленными цикутой. Когда гости расходились по отведенным комнатам, то сразу интересовались несравненной Лолитой. Каково же было их смятение, когда оказывалось, что это наша мама. Но другого выхода не было — несравненная Лолита заходила в каждую комнату по очереди и вынуждала совокупляться, совмещая приятное с полезным.

    На рассвете ни один из клиентов уже не дышал, и тогда для нас с Максом начиналась настоящая работа. Хотя и часто заходили посетители «Под зеленую собаку», но все же мяса оставалось столько, что приходилось вывозить его на рынок. А тут еще и костей до фига накопилось, весь подвал был ими загажен. И я предложил маме варить из них мыло. Тут работы навалило столько, что мы совсем ухайдокались.

    Однажды вечером мы после долгого совещания решили, что Макс следит за огородом (весь огород мы засеяли цикутой и беленой, чтобы была приправа к мясу), а также за котлами, в которых вывариваются кости и жир. На меня легла вся работа по разделке, а на маму — кухня и роль несравненной Лолиты.

    Но мы все равно не справлялись, и тогда мама предложила привлечь к компании своего брата, а моего дядьку.

    Дядька жил за городом на хуторе, и было у него три подсвинка: мой ровесник Бодя и близнецы — Милька и Филька. Про дочку расскажу позже. Дядька занимался тоже неплохим гешефтом: ловил котов да собак и вываривал мыло, которое, конечно, не могло конкурировать с нашим. Тетка шила из кошачьих и собачьих шкурок норковые и лисьи меха, так что их хозяева очень ругались на то, что за ними по улице всегда бегает с десяток котов и собак, должно быть, близких родственников лисьего меха.

    Итак, меня отрядили идти на переговоры. На всякий случай я прихватил с собой топор и спрятал его за пояс под курткой.

    На хуторе было тихо. Осенний ветер развлекался несчастными листьями. Тетка сидела на пороге и толкла масло. Вряд ли оно было коровьим.